Александр Гордон

Историки железного века

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, —

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

Ф.И.Тютчев

© С.Я. Левит, автор проекта «Humanitas», составитель серии, 2018

© А.В. Гордон, 2018

© Центр гуманитарных инициатив, 2018

Введение

Известно издавна: скоро сказка сказывается – не скоро дело делается. Сложилось за полгода, копилось десятилетиями: 60 лет тому назад я учился на историческом факультете Ленинградского университета у С.Н. Валка и Я.М. Захера, полвека тому назад в аспирантуре Института истории моими учителями стали В.М. Далин, А.З. Манфред, Б.Ф. Поршнев, а старшими товарищами В.С. Алексеев-Попов, С.Л. Сытин, А.В. Адо. Еще рубеж – 40 лет назад. 1977 год – первая монография, первая крестьяноведческая статья и смерть отца. Обращение к крестьяноведению[1] вывело к исторической антропологии, порушив идеологические тиски классово-формационной парадигмы. Освобождение реализовалось, однако, лишь спустя 12 лет[2].

А непосредственным было воздействие монографии, посвященной глашатаю Третьего мира Францу Фанону[3], в ней преодолевался груз «теории отражения» и позитивистской школы историописания. Книга была хорошо встречена. Довелось слышать: «Я вас не знаю, но я знаю вашего Фанона». Отказался я от классового коррелята, к которому обыкновенно сводился анализ творчества мыслителей. Удалось выйти к личности: запомнилось, как в Издательстве восточной литературы, где книга «проходила» и где ей очень симпатизировали, говорили: «У вас Фанон – человек».

Сформулировал эпистемологический принцип «понять Фанона из Фанона», остаюсь ему верным и в книге об историках. Для этого требовалось перейти прежде всего на язык Фанона и понять, например, что «национальное сознание», о котором он пишет, вовсе не «национализм», набивший оскомину в тогдашних сочинениях на идеологическую тему. Да и Третий мир, от лица которого он выступал, вовсе не сводится к обиходным формулам «освободившиеся», «развивающиеся» или «неприсоединившиеся» страны. Следовало думать о новом историческом субъекте в его отношении к «Европе», как определил Фанон цивилизационный ареал, преобразованный эпохой Нового времени.

Следующим шагом явилось осознание «диалога культур». Хорошо известна тенденция культурологического агностицизма, догмат которого – непроницаемость чужой культуры для исследователя. Сталкивался с ней многократно и по различным поводам: Восток– Запад, город – деревня, интеллигенция – народ… Ведет сия почтенная традиция в конечном счете к абсолютизации «вавилонского столпотворения», а также к обывательскому «чужая душа – потемки», за которым фобия перед непонятным, нежелание понимать.

Профессионально чаще историк встречается с другой тенденцией – модернизацией, когда людям других эпох навязывают стереотипы сегодняшней жизни. Фактически такой подход закрывает путь к углубленному пониманию прошлого, поскольку исторические исследования без духовной сферы лишают историю присутствия человека. Можно сколько угодно заниматься структурами, учреждениями, производительными силами и производственными отношениями – это полезно и необходимо; однако без проникновения в сознание людей эпохи мы будем описывать лишь клетку, а не то существо, которое в ней находится и из которой стремится выбраться.

Поскольку историк существует сразу в двух временных измерениях, возникает проблема коммуникации, перевода норм и категорий бытия прошлого на язык современности. Даже если это проблема связи самых близких времен. В сущности стремлюсь в нижеследующих главах к восстановлению связи времен, ослабленной и отчасти утраченной при крутом общественном повороте, случившемся в стране на рубеже 80–90-х годов прошлого века.

Исследование носит личностный характер. Историю не только творят люди, но и пишут. История историоописателей, история историков заслуживает не меньшего внимания, чем история событий, которые они описывали, и тех, что они переживали. История историков формируется на пересечении двух исследовательских направлений – биографического и историографического, создавая новый жанр, уже получивший в литературе название «историографического портрета»[4].

Речь идет о создании портрета ученого в триединстве его жизненного пути, творчества и среды. В моем случае «историографические портреты» служат естественным и, считаю, необходимым дополнением к монографии о динамике советского знания Французской революции[5].

Я рассматривал давление идеологического канона, формирование «культуры партийности», особенности и эволюцию историознания в этих условиях. Стремился показать позитив – то, что внесла советская историческая наука в мировую историографию. Естественно, тема индивидуального вклада ее представителей оставалась на втором плане. А вместе с ней роль личностного фактора. Конечно, идеологический режим менялся: 20-е годы несопоставимы с тридцатыми-сороковыми, Оттепель с застоем. При том идеологическое давление оставалось константой. Еще, пожалуй, серьезнее была индоктринация. Разработанная идеологическим аппаратом схема исторического процесса входила в сознание и подсознание. Ученые не просто подстраивались под установки директивных органов, установки становились исследовательскими и жизненными ориентирами.

Многое значил дух корпоративной солидарности, «культура партийности» требовала «равнения в строю» прежде всего в ближайшем окружении. Порой корпоративное единство становилось единственным допустимым способом самосохранения и даже сохранения нишы для творчества, однако издержки такой коллективной самозащиты тоже оказывались серьезными, тормозя творческий порыв. Мне прекрасно известно значение дефицита профессионального общения в творческих судьбах историков из провинции В.С. Алексеева-Попова и С.Л. Сытина, которым посвящены соответствующие главы. И все же в центре творческого процесса остается личность. Не случайно широко практиковавшиеся в советское время масштабные коллективные издания в советское же время снискали прозвище «братских могил».

Для полноценного вовлечения индивидуальности ученого в историографическое исследование совершенно необходимо широкое привлечение источников личного происхождения. Этому требованию и отвечает выбор персонажей книги. В своем большинстве это люди, которых я близко знал, с которыми многократно беседовал, переписывался. Поэтому на первый план выходят личные воспоминания и документы личного архива.

Моим первоначальным намерением было ограничиться кругом непосредственного общения, которое, в свою очередь, ограничено временем моего профессионального бытия, начавшегося в конце 50-х годов. Два обстоятельства изменили начальный замысел. Случай или судьба свели меня с родственниками и друзьями Г.С. Фридлянда и Я.В. Старосельского. Воспоминания, семейное предание, даже художественная литература приблизили ко мне облик двух ярких представителей раннего советского историознания.

Заставило задуматься и другое обстоятельство. А можем ли мы понять советскую историографию, исключив ее ранний период? Задолго до нынешней, постсоветской поры приходилось сталкиваться с неким, почти непреходящим (за исключением краткого периода Оттепели) критицизмом. Дескать, господствовала в двадцатые «школа Покровского», ее осудили; историческое образование, а с ним историческая наука вернулись в нормальное русло.

Да вот что за нормы «нормальности» утвердились? Ведь наряду с позитивистским каноном историописания восторжествовал идеологический канон советского, можно сказать – «партийного марксизма». Не стал бы я безоглядно славить возрождение привычного нарратива. Его историческое величество Нарратив неизменно служил политическим целям, в данном случае конкретно – установке на стабилизацию Режима.

В истории Французской революции «нормализация» выявилась ощутимо и зримо. На смену творческим поискам и спорам 20-х пришел монолит 30-х в виде юбилейного коллективного и пространного компендиума[6]. В нем широко использовались достижения предшественников, их работы. Без упоминания имен! В обстоятельной историографической части творчество историков 20-х годов заменяли Ленин со Сталиным.

При Оттепели люди были реабилитированы, их имена стали достоянием гласности, оставшиеся в живых (Я.М. Захер, С.А. Лотте, В.М. Далин) возобновили работу. Началось переиздание трудов, трехтомника Н.М. Лукина, биографий Марата и Дантона Г.С. Фридлянда. Однако замечались заодно чувство превосходства и некая снисходительность. Представлялось, что работы Захера, Фридлянда, Старосельского устарели или не ко времени, «немоде́» – по колоритному выражению лидера историков-франковедов 1960– 1970-х годов А.З. Манфреда.

Представляя основной труд Фридлянда о Марате на суд советских читателей времен Оттепели, Альберт Захарович озаботился «предуведомить» этого читателя, что терминология Фридлянда может «дезориентировать», основные положения книги спорны и ошибочны и вообще «не разделяются современной советской исторической наукой»[7].

Разумеется, историческая наука не стояла на месте, советская в том числе, и были основания считать те или иные трактовки 20-х пройденным этапом. Но можно ли полноценно понять «якобино-центризм» самого Манфреда, отстаиваемую им концецию «революционно-демократической диктатуры» или «плебейский якобинизм» в трактовке Алексеева-Попова без обращения к 20-м? Далин создавал свою бабувистику в полемике с П.П. Щеголевым, работы Захера 60-х годов были прямым продолжением его же работ 20-х. Сытин в последний период жизни черпал вдохновение в ранней советской историографии. А в системосозидательстве Поршнева его проницательные оппоненты по справедливости почувствовали дух ранней поры революционного марксизма.

Актуальна задача воссоздания всей истории отечественного знания о Французской революции от école russe, прославленной старой «русской школы» до «новой русской школы», как называют современных исследователей[8]. Уверен, не получится континуитет в воспроизведении причудливой траектории отечественного историознания, если будут выпадать отдельные этапы, как и случилось в советское время с творчеством Владимира Ивановича Герье.

В последнее время много сделано для восстановления значения Герье как основоположника école russe, начиная с первого университетского курса по Французской революции (1868). И, подобно тому как коллеги добивались инкорпорирования основоположника отечественной историографии Французской революции, я с тем же чувством историографической справедливости ратую за «возвращение в строй» историков 20-х годов. И надеюсь, главами о Фридлянде, Старосельском, Захере вношу свой вклад в решение поставленной историографической задачи.

Именно в характеристике 20-х особенно явственно через человеческие судьбы проступает Время. Через творчество выдающихся предшественников воссоздаются и широкая панорама, и суровая драматургия советского историознания. Приходится, понятно, только гадать, как бы развивалась советская историческая наука, если бы не политические репрессии, исковерковавшие жизнь многих ее достойных представителей, наложившие тяжкий отпечаток на коллективную психологию всего профессионального сообщества и самую способность людей науки к творчеству.

Железный век сталинщины в изучении Французской революции обернулся почти тотальными репрессиями, фактически подверглось разгрому все поколение историков 20-х. Был расстрелян Фридлянд, по два десятилетия провели в заключении Старосельский, Далин, Захер. Тарле и Манфреду довелось испытать арест, следствие, ссылку. Естественно ставить вопрос о человеческих утратах, а в социетарном масштабе – о чудовищной растрате интеллектуального капитала общества и порочности режима, не пожелавшего найти достойное применение этому бесценному капиталу.

Моим принципом в отношении советской историографии было и остается фокусирование на позитиве, на том, что замысливалось и делалось. Далеко не всё осуществилось в полной мере, нереализованными остались возможности многих ученых. И, конечно, масштаб свершенного различен, различается и место, которое они заняли в исторической науке. Однако, как заповедывал Жюль Мишле, каждый имеет право на историю[9]. В личностном плане главное, что мои персонажи – самобытные и яркие люди науки.

Воссоздание полноты отечественного историознания Французской революции есть не простая историографическая задача, более того – это не просто историографическая задача. Знание событий и деятелей той французской эпохи вошло в отечественную культуру, представляет устойчивую национальную традицию[10]. «Есть истинно духовные задачи, а мистика есть признак неудачи», – молвил поэт. Воссоздание полноты указанной традиции и ее глубокой целостности есть, как я убежден, истинно духовная задача, а привнесение идеологических критериев отбора отдает не мистикой, конечно, но схоластикой. Грешна была этим советская историография, не хотелось бы повторения пройденного.

Понятно, следует выйти за рамки идеологических оценок; однако это отнюдь не означает их отбросить. Идеология была тем воздухом, которым дышали мои персонажи. Основным ее содержанием оказалась революционная традиция. В советское время она явилась в облике государственного социализма. И в постсоветское время стало принятым отождествлять крах такой разновидности социализма с искоренением революционной традиции. Очевидно, смотреть надо шире. Во-первых, Французская революция имела сугубо косвенное и опосредованное отношение к коммунизму. Во-вторых, и в Российской революции, как стало ясно к 1991 г., с доктринальным социализмом не получилось. Между тем реализовался ценой огромных человеческих жертв и с большими социальными и политическими искажениями (если брать за ориентир Декларацию прав человека и гражданина 1789 г.) модернизационный проект (урбанизация, индустриализация, культурная революция).

Революционная традиция многообразна и динамична. Самое интересное для историографического исследования именно ее трансформация. Мифологема «революции – праздника угнетенных» подверглась серьезной эрозии уже в 20-х годах, в 30-х революционная традиция свелась к апологии террора и террористической диктатуры. Возродившись в годы великой войны с фашизмом в идеологеме «войны за свободу народов», она в послевоенный период с восстаниями в различных частях социалистической, точнее советской системы стала приобретать антисоветские и антисоциалистические черты, завершившись свержением советского режима в 1991 г.

А это между прочим доказывает, что революционная традиция не сводилась к «культуре партийности». Даже могущественному партийному аппарату не по силам оказалось ее обуздать. Стоит об этом поразмыслить и сейчас. «Управление памятью» сделалось злободневным вопросом во Франции, как и в России – вопросом, в разрешении которого подвизаются и власти, и СМИ, и профессиональные сообщества. И все же, полагаю, никто не сможет предсказать, вокруг каких событий и деятелей прошлого закипят общественные страсти.

В культуре ничего не исчезает навсегда и полностью. Былинный культ царя-батюшки пережил и Рюриковичей, и Романовых, всех генсеков и вождей. Трудно предположить, что его антитеза, или бинарная оппозиция (по Б.Ф. Поршневу) революционная традиция, вобравшая в себя древнюю народную стратегию уклонения или прямого неповиновения власти, равно как эсхатологические мотивы великого очищения и устроения абсолютно нового порядка вещей, рассеется по решению государственных органов или по рекомендации историков.

Можно в какой-то мере согласиться с французским академиком Элен Каррер д’Анкосс, что новые поколения россиян не воспринимают Революцию 1917 г. как «факт биографии». Тем более важна задача понять революционную традицию, носителями которой были в той или иной форме и степени все персонажи книги. И стремился я понять и объяснить, чем была для них эта традиция. Если коротко – Вера! Вера в то, что возможен новый, лучший мир, где «владыкой мира будет труд», а род людской обретет, наконец, свое единство.

Есть сугубо профессиональный аспект. Традиция, восходящая к Революции 1789 г., остается фактом историографическим. Как любил повторять Анатолий Васильевич Адо, ей посвящены целые библиотеки. И новым поколениям авторов и читателей в России неизбежно приходится самоопределиться по отношению к такому грандиозному интеллектуальному арсеналу.

Кроме идеологии, современную историческую науку отделяют от прошлого знания эпистемологические установки. Слабостью познания Французской революции в СССР оставался почти до самого конца дефицит источниковой базы из-за недоступности французских архивов. На этот недостаток накладывалось, особенно на первых порах, стремление к самоутверждению, пылкое желание сказать «свое марксистское слово». Политическая потребность в последнем была исключительной, а вера в марксистский метод – абсолютной. Издержками подобного уверования можно назвать нараставшую ограниченность теоретического поиска, все более тяготевшего к схоластическому спору о категориях, к тому или иному толкованию цитат классиков.

Вместе с тем влияние марксизма нельзя видеть лишь в негативном свете. Интенсивным сделалось обращение к социальным проблемам, включая социальные предпосылки террора и экономической регламентации («максимума»), системный характер приобрело изучение народных движений (начиная с «бешеных» и кончая крестьянскими выступлениями), многозначащим и весьма новаторским явлением стала типология якобинской диктатуры с раскрытием ее исторических предпосылок и значения.

Якобинская диктатура оказалась в центре советских исследований Французской революции. Канонизация диктатуры 1917 г. отражалась апологией диктатуры 1793 г., и эта апология нашла заметное место в советской исторической литературе. Однако даже в этой апологетике власть отнюдь не самодовлела, диктатура рассматривалась инструментально, как средство преобразования общества. По параметрам эффективности, демократизма и особенно классовости существовала и другая сторона – критика ограниченности якобинизма. Апология не исключала детального анализа. И это выявилось уже в 20-х годах.

«Стоило ли, вообще, огород городить с теорией классовой диктатуры у якобинцев?», – спрашивали коллеги у Старосельского. Отвечая, тот проделал за несколько отпущенных ему лет на свободе заметную эволюцию. Начал с апологии террора и перешел к диктатуре как его замещению. Затем стал искать идейно-теоретические предпосылки у Руссо в целях установления соотношения диктатуры и демократии. Так он вышел к идеологеме «демократической диктатуры», которая в слегка измененном виде (заимствованном в работах Ленина) как «революционно-демократическая диктатура» сопровождала все бытие советской историографии.

Между тем для самого Старосельского вопрос о демократизме «классовой» диктатуры не был решенным ни в отношении якобинской, ни в отношении большевистской диктатуры. Поэтому его последнее исследование оказалось посвященным «борьбе за народоправство». «Тест на подлинность» якобинского демократизма не исчезал в советской историографии, ярко проявляясь в изучении отношения якобинцев к народным движениям, прежде всего «бешеных» (Захер, Фрейберг, Сытин).

Не стоит преувеличивать слабость источниковой базы. В тех же исследованиях, например, «бешеных» она была на мировом уровне. И эти примеры можно умножить вплоть до монографий Далина по Бабёфу и Адо по крестьянству. Удовлетворительную оценку источникам и их обработке у наиболее видных историков 20-х годов дал Николай Иванович Кареев[11]. Замечу, классик école russe подчеркивал, что историки-марксисты восполнили лакуну, занявшись непосредственно историей революции, тогда как у его коллег в центре внимания пребывал предреволюционный период.

Еще в конце советского времени справедливой критике был подвергнут «якобиноцентризм» советской историографии. В постсоветских работах этот недостаток интенсивно преодолевался исследованиями Учредительного собрания (С.Ф. Блуменау, В.Ю. Салимон, В.Ю. Сергиенко) и термидорианского Конвента (Д.Ю. Бовыкин, В.А. Погосян), монархистского движения и контрреволюционных выступлений (Е.М. Мягкова). Конечно, с накопленным в обществе политическим опытом, на новой источниковой базе и с новыми эпистемологическими ресурсами многое еще остается сделать и прежде всего для переосмысления кульминационого периода Революции, который запечатлелся в характере всей великой эпохи.

Можно по-разному относиться к Робеспьеру, лично у меня, как и у моего учителя Якова Михайловича Захера, вождь якобинцев не вызывал симпатии. Однако, как великолепно выразился в разгар «деякобинизации» потомок одного из аристократических родов, Французская революция без Робеспьера что, «Гамлет» без принца Датского.

Хотелось бы развеять бытующее предубеждение. Вопреки литературе – советской, а затем и постсоветской – подчеркивавшей с одобрением в первом случае и с осуждением во втором конфронтационный момент в отношениях историков-марксистов и дореволюционной школы, отношения эти в 20-х годах предполагали, скорее, сосуществование, где, по оценке исследователя, «до определенного момента грань между борьбой и сотрудничеством не всегда была отчетливой»[12].

Реальным воплощением сотрудничества был Институт истории РАНИОН, директором которого и одновременно руководителем секции Средних веков был Д.М. Петрушевский, секции истории России – М.М. Богословский, а новой истории – академик Комакадемии (тогда) В.П. Волгин. М.К. Любавский, А.Н. Савин, А.А. Кизиветтер были сотрудниками, наряду с Н.М. Лукиным и А.Д. Удальцовым. То же самое сосуществование в ленинградском отделении: директор – А.Е. Пресняков, секретарь – Я.М. Захер.

В составе руководства был также, наряду с соратниками Покровского, Тарле, который к тому же возглавлял секцию всеобщей истории, игравшей ведущую роль.

Углубленного понимания требует отношение историков-марксистов к дореволюционной традиции. С одной стороны, самоутверждение направления влекло за собой размежевание с этой традицией, с другой – у ведущих историков-марксистов были учителя из дореволюционной профессуры, новое направление не собиралось начинать с «нуля». Характерна установка, сформулированная одним из лидеров Общества историков-марксистов Фридляндом: «считаться с богатейшим наследием прошлого» (прежде всего с достижениями «русской школы» за 40–50 лет ее существования) и двигаться вперед, «прорабатывая и усваивая» это наследие[13].

Фридлянд был избран членом МКИН (Международного комитета исторических наук), организовывавшего всемирные конгрессы историков, на которых, кроме него, участвовали и некоторые другие советские ученые. Так что представление об изолированности советской исторической науки требует уточнения, дифференцирования форм и степени такой изолированности в зависимости от этапов советского бытия.

Замечательная глава в бытии советской исторической науки 1920-х годов – возникшее в условиях временной разрядки сотрудничество между советскими и французскими историками из круга Альбера Матьеза. Трагически прерванная на рубеже 20 и 30-х, эта глава получила продолжение во второй половине 50-х, когда в условиях Оттепели установились тесные связи советских историков с французскими историками-марксистами во главе с Альбером Собулем, и круг этих международных связей постепенно расширялся за пределы марксистского направления.

У книги есть примечательная предыстория, уходящая в «лихие», как принято говорить, девяностые. «Смена вех», идейно-теоретических ориентиров материализовалась в новой истории Франции и прежде всего в ее особо развитой части – истории Революции 1789 г. сменой поколений отечественных исследователей. Ушло предвоенное поколение – пришла научная молодежь. Возник разрыв в 30 лет – целая поколенческая дистанция!

К счастью, молодежь проявила чувство историзма и подлинную гражданскую зрелость. Потребность узнать предшественников породила встречное движение, расцвел жанр мемуаристики. Сама молодежь обращалась к ветеранам, чтобы услышать о том, какими были их учителя. Образцовую работу по сбору воспоминаний об Адо проделал его последний аспирант Дмитрий Юрьевич Бовыкин.

Андрей Владимирович Гладышев воссоздал на основе собранных им воспоминаний творческий путь Кучеренко. Ирина Львовна Зубова из Ульяновска по собственным впечатлениям и обстоятельным беседам создала историографический портрет Сытина.

Из мемуаров ветеранов наиболее содержательные принадлежат перу С.В. Оболенской. Стремление к увековечиванию памяти близких ей историков подвигло Светлану Валериановну к воспоминаниям, в которых она дала проницательные характеристики личности и творчества Манфреда, Поршнева, Далина.

Особо следует отметить кропотливую и многогранную деятельность Варужана Арамаздовича Погосяна, ученика Далина, знавшего и других выдающихся историков советского времени. Сосредоточившись на связях советских и французских историков, он собрал и опубликовал значительный корпус архивных материалов по этой тематике[14].

Школу Кареева как филиацию école russe много лет изучают в Сыктывкаре под руководством Василия Павловича Золотарева, источниковедческим усилиям и перу которого историография обязана первым творческим портретом Захера.

Историографические портреты Тарле, Захера, Поршнева, Дали-на, Манфреда, Кучеренко вошли в серию «портреты историков», инициированную в журнале «Новая и новейшая история» академиком Г.Н. Севостьяновым.

Последовательная работа по восполнению историографического разрыва между поколениями была проделана во «Французском ежегоднике». Долгом памяти сделалось собственно восстановление этого славного издания, символично, что первый выпуск возрожденного под руководством главного редактора Александра Викторовича Чудинова «Ежегодника» состоялся в 2000-м году. Возрождение ознаменовалось тематическими выпусками франковедческого альманаха, посвященными Далину, Поршневу, Манфреду. Мемуаристика ветеранов была в них достойно представлена. Нашлось место в «Ежегоднике» и для моих воспоминаний, в дополненном и переработанном виде они вошли в книгу. Если память о персонажах книги одушевляла мою работу, восприятие ее молодыми коллегами служило моральной поддержкой.

Именно в связи с кончиной отца меня одолевали размышления о человеческом бессмертии, а в связи с этим о профессиональном долге или призвании историка. Через много лет я нашел подтверждение им в идее «воскрешения (résurrection)» Мишле[15]: «Историю можно воссоздать, лишь… пережив ее в себе». Историю историков – тоже!

Глава 1

Революционный марксизм: Г.С. Фридлянд

После 1917 г. отечественные исследования Французской революции оформились в специальную историческую дисциплину. Это стало заметным нововведением, поскольку предметом научных исследований в дореволюционной России после В.И. Герье был прежде всего период, предшествовавший 1789 г. Закрепилась, получив новое развитие, тенденция, выявившаяся в начале ХХ века в труде П.А. Кропоткина, в обращении Н.И. Кареева к изучению парижских секций, в работах его учеников. Представляя «неотъемлемую часть международной историографии», советская наука о Революции имела, между тем, по оценке А.В. Адо, «свою судьбу» и задавала Французской революции «свои вопросы»[16].

Становление советской историографии напрямую связано с утверждением марксизма как методологии научных исследований и в первый период, в 20-х годах почти исключительно – с одним направлением, представители которого именовали себя «историками-марксистами». Уже в 1918 г. была учреждена Коммунистическая академия[17]. На общественных началах, вначале как «кружок»[18] возникло творческое объединение – Общество историков-марксистов (ОИМ). Важнейшим центром подготовки кадров сделался Институт красной профессуры (ИКП), главным печатным органом – журнал «Историк-марксист».

Новым явлением в организации отечественной науки стало формирование отраслевых исследовательских институтов – истории, философии, экономики, права (первоначально – советского строительства и права), мирового хозяйства и мировой политики, которые поныне представляют организационную основу Секции социальных и гуманитарных наук РАН. 2 октября 1918 г. декретом ВЦИК при Социалистической академии была создана Библиотека с крупнейшим в стране книгохранилищем по общественным наукам (ФБОН), на базе которой в 1969 г. образован Институт научной информации по общественным наукам.

В Комакадемии быстро сложилась административная иерархия. В силу своего положения в госаппарате, мощной поддержки высшего руководства и лично Сталина вперед вышел возглавивший Академию Михаил Николаевич Покровский (1868–1932). У истоков влияния «красного академика» видится импонировавшая неофитам историознания яростная энергетика ниспровергателя традиций. Не последним по значению был, разумеется, подлинный талант ученого крупного масштаба. По его имени все направление «марксистов-ленинцев» получило впоследствии одиозное, вброшенное в историографию партруководством на очередном политическом повороте название «школы Покровского»[19]. На самом деле, «школы» в академическом смысле слова у Покровского не было, и самое общее, что объединяет представителей этого направления – их тотальное преследование в период культа личности и трагическая во многих случаях судьба[20].

Известным противовесом большевистской ретивости Покровского был Давид Борисович Рязанов (1870–1938). Ему, собственно в наибольшей мере и принадлежит честь основания Коммунистической академии, при этом, опираясь на свой моральный авторитет среди партийцев-ленинцев, он вел себя до поры до времени довольно независимо, держа курс на сотрудничество Комакадемии со старой Академией наук и историков-марксистов с немарксистами. В критический момент, предшествовавший «делу академиков», он противостоял курсу на разгром, что и было отмечено последними[21]. Красноречиво также свидетельство С.Ф. Платонова в разгар «красного террора» (лето 1918 г.): «Рязанов очень хороший, но тяжелый человек. В эти дни он показал себя с превосходной стороны и утер много слез и освободил десятки лиц»[22].

В изучении истории стран Запада ведущую роль играл Николай Михайлович Лукин (1885–1940), из семинара которого в ИКП вышел ряд видных историков революции, включая Н.П. Фрейберг, С.М. Моносова В.М. Далина, А.З. Манфреда. Лукин стал и первым директором Института истории (сначала Комакадемии, а после объединения двух академий – АН СССР). Одним из лидеров нового направления был Григорий Самойлович[23] Фридлянд (1897–1937), первый декан возрожденного истфака МГУ.

По словам Г.И. Серебряковой, близко его знавшей в 30-х годах, это был очень страстный человек бойцовского темперамента, исследователь и ученый, всю жизнь остававшийся «борцом в каждом трудном деле, за которое брался», «острым полемистом и хорошим лектором, смело отстаивавшим свои взгляды и научные теории»[24].

Историки этого направления считали себя призванными «провозгласить свое революционно-марксистское слово в деле изучения революции (курсив мой. – А.Г)» и потому не хотели, чтобы новая «советская школа», как заявлял Фридлянд, «датировала свое начало» от работ старой «русской школы». То был период самоутверждения «советской школы». Тем не менее ее представители отнюдь не начинали с «нуля». Собственно, и Фридлянд подчеркивал необходимость «считаться с богатейшим наследием прошлого» (прежде всего с достижениями «русской школы» за 40–50 лет ее существования) и двигаться вперед, «прорабатывая и усваивая» это наследие[25].

В определенной мере можно говорить о преемственности отечественной научной традиции, выразившейся в передаче профессиональных навыков преподавания и исследования. Одни советские историки первого поколения, как Я.М. Захер или П.П. Щеголев, непосредственно вышли из школы Кареева. Другие, преимущественно москвичи, тяготели к Комакадемии, были выпускниками ИКП, получили подготовку в семинарах В.П. Волгина и Н.М. Лукина. Между тем эти ученые-академики (с 1929 г. «большой» Академии), в свою очередь, учились у Роберта Юрьевича Виппера и других видных профессоров императорского Московского университета.

Фридлянд в 1914–1917 гг. обучался на юридическом факультете Петроградского психоневрологического института (с 1925 г. имени его основателя В.М. Бехтерева). Учреждение было новаторским и демократическим, по слову В.М. Далина – «вольная академия»[26]. Организованный преимущественно на частные пожертвования, Институт хотя и подчинялся Министерству народного просвещения, пользовался известной самостоятельностью: в него принимались лица обоих полов и любого вероисповедания, а также окончившие не только классические гимназии, но и коммерческие и реальные училища (по свидетельству Далина, Фридлянд на родине в Минске закончил гимназию). Это, а также невысокая оплата обучения (25 р.) открывали доступ выходцам из несостоятельных слоев общества.

Замечательной особенностью Института сделался Основной факультет, двухгодичное обучение на котором было обязательным для поступивших на любой факультет. Создавая Основной факультет, В.М. Бехтерев исходил из идеи, что для будущей научной и практической деятельности врача, педагога или юриста необходимо общее образование, которое позволило бы будущему специалисту «понимать взаимные связи и зависимости между отдельными научными дисциплинами».

Идея восстановления традиции universitas, универсального знания привлекла в Институт крупных ученых. Так, курс социологии читали М.М. Ковалевский и Е.В. Де Роберти, общую психологию – А.Ф. Лазурский, биологические основы сравнительной психологии В.А. Вагнер, психологию мифа и первобытных верований Д.Н. Овсянико-Куликовский, анатомию – П.Ф. Лесгафт, всеобщую историю – Е.В. Тарле, историю русской литературы – В.М. Истрин, церковно-славянский – И.А. Бодуэн де Куртенэ[27].

В автобиографии 1929 г. Фридлянд выделял два имени: «По истории работал в семинарии у проф. Кареева и Бутенко»[28]. Особо стоит сказать о близком Карееву его ученике Вадиме Аполлоновиче Бутенко. В годы учебы Фридлянда он был деканом Основного факультета и читал первокурсникам всеобщую историю. Кроме того, вел семинарий по новой истории и просеминарий по «памятникам эпохи Реформации в Германии»[29].

В.А. Бутенко, следуя традиции школы Кареева и установкам передовой научной мысли российских университетов, стремился к соединению преподавания истории с ее научным изучением и прививал ученикам не только навыки источниковедения, но и целостное понимание исторических процессов во всемирно-исторической перспективе[30].

При поступлении в ИКП, как говорится в той же анкете, Фридлянд работал под руководством А.Н. Савина. В анкете он вообще не упоминает ИКП, а про Психоневрологический институт отмечает, что получал в нем высшее образование в 1914–1917 гг. В графе «время окончания» прочерк, так что скорее всего диплома об окончании Фридлянд не получил[31].

Из всего вышесказанного можно сделать два вывода. Во-первых, он должен был получить хорошую профессиональную подготовку и, во-вторых, дорожил тем багажом знаний и умений, что достался от профессоров старой университетской школы. В изданиях широкого пользования указывается, что Фридлянд был учеником Покровского. Действительно, Фридлянд высоко ценил основателя Комакадемии. Хотя в автобиографии для системы Комакадемии он даже не упоминает находившегося в апогее административной силы и научного влияния руководителя, в частных беседах после смерти Покровского Фридлянд говорил, что тот «совмещал умище и знания колоссальные» и что ему удалось «много перенять для науки у Ленина»[32].

Были у Фридлянда и другие научные влияния, другие учителя. Даже после драматических перипетий «Академического дела» у него сохранялись, по свидетельству Г.И. Серебряковой, на квартире которой проходили встречи двух историков, взаимоуважительные отношения с Тарле. Академик старой школы проявлял неподдельный интерес к мыслям яркого представителя новой формации Переходившие в научный диспут эти встречи обнаружили значительные различия во взглядах на исторический процесс: роли выдающихся личностей, которую выделял Тарле, Фридлянд противопоставлял силу освободительных идей.

Многое и объединяло, например отношение к жанру исторического романа. Оба историка положительно оценивали значение художественной литературы для науки в освещении исторических сюжетов, сходились в высокой оценке романов Вальтера Скотта для развития исторического знания, применительно к эпохе Французской революции солидарно на первое место ставили «Боги жаждут» Анатоля Франса и «Девяносто третий год» Гюго. Оба они, говорил Фридлянд, «сумели изобразить героику эпохи в строго индивидуальных образах». Подчеркивая политико-идеологическое значение жанра, он вместе с тем обращал внимание на то, что историческая тематика в художественной литературе позволяет осветить «все затаенные углы человеческой психики»[33].

Несомненно, в своей научной деятельности Фридлянд обращал внимание на обоснованность выводов, хотя те нередко в ту пору выглядели идеологическими установками. А обоснованность, в свою очередь, связывал с документированностью. И во всяком случае мог оценить последнюю, даже если концепция ему не нравилась. Так, отвергнув концепцию Я.М. Захера, он отметил по достоинству источниковую базу монографии о «бешеных»[34].

Любопытно в автобиографии и другое. Свою революционную деятельность он расценивает как перерыв в занятиях наукой. И эту деятельность (в 1917 г. при Петроградском Совете, затем членом ЦИК Литовско-Белорусской республики) скромно именует «партийной работой»[35]. Напрашивается вывод – Фридлянд воспринимал себя прежде всего ученым. Вскоре, однако, кредо ученого подверглось тяжелому испытанию других обязательств, давлению «культуры партийности», которой он был привержен, посвятив жизнь и творчество служению идее революционного преобразования мира. И оставаясь преданным партийному долгу, долгу перед организацией, взявшей на себя эту миссию.

У большинства представителей «советской школы», подобно их предшественникам и современникам из «старой школы», отмечалась общая тяга к знаниям, настойчивость в овладении профессиональным мастерством, а недостаток систематического образования восполнялся самообразованием. Нередко они оказывались подлинными трудоголиками. Дочь Фридлянда Ида Григорьевна рассказывала мне[36] (ей было 17 лет, когда арестовали отца), что в ее памяти осталась широкая спина отца: она видела его постоянно сидевшим за письменным столом – утром и вечером, в будни и выходные.

Галина Серебрякова, знавшая Фридлянда в 30-х годах, вспоминала фанатичную страсть Григория Самойловича к книгам. Он посещал все магазины и букинистические лавки, привозил книги из своих заграничных поездок, в результате чего собрал отличную специализированную библиотеку, а его рабочий кабинет превратился в обширное книгохранилище.

«В маленькой его комнате в старинном каменном неуютном доме[37] негде было повернуться. Книги вытеснили человека, они, не умещаясь на полках до потолка, лежали на столах, диване и просто на полу. Только их хозяин мог разобраться в этом нагромождении запечатленных в печати мыслей, описаний, великих или никчемных дерзаний. Но Фридлянд, взъерошенный, близорукий, большой, коренастый, чувствовал себя отлично в этом немом и блестящем окружении. Он то влезал на лесенку за каким-либо манускриптом, пригибаясь, чтобы не разбить очки о потолок, то опускался на колени, открывая какое-либо сокровище»[38].

Исключительную роль в творческом становлении этого первого советского поколения сыграла идейно-политическая обстановка «мирного сосуществования» в условиях нэпа, деловое по преимуществу сотрудничество со старой профессурой (отличным примером, как отмечалось во Введении, был РАНИОН), наконец, временное открытие советского общества миру во второй половине 20-х годов.

В этом кратком интервале между Гражданской войной и «железным занавесом» 30–50-х годов ведущим исследователям представилась возможность серьезно поработать во французских библиотеках, завязать связи с зарубежными коллегами. В загранкомандировках складывались, как правило, деловые, а то и дружественные контакты советских ученых с французскими историками левого направления.

У Фридлянда особо доверительные, взаимоуважительные отношения сложились с самим лидером этого направления Альбером Матьезом. Фридлянд способствовал изданию ряда книг выдающегося французского историка, которого он называл «самым близким к нам исследователем революции»[39]. Причем последняя – «Термидорианская реакция» вышла в свет уже после разрыва отношений[40]. Григорию Самойловичу, единственному из советских ученых, предъявивших ему тогда политические обвинения, Матьез написал личное письмо (см. дальше).

Хотя Фридлянд не занимал никаких административных постов в системе Комакадемии, он, очевидно в силу научного авторитета, наряду с академиками Лукиным, Волгиным, как и Тарле, делегировался на международные конгрессы историков, в 1928 г. стал членом Международного комитета исторических наук (МКИН), деятельность которого по организации таких форумов продолжается до сих пор. Будучи одним из учредителей журнала «Историк-марксист», Фридлянд с самого начала видел его предназначение в развитии международных связей, о чем красноречиво свидетельствует протокол одного из заседаний ОИМ: «Тов. Фридлянд предлагает обратиться к западноевропейским историческим обществам и отдельным историкам с товарищеским письмом для установления постоянной связи с ними. Считает необходимым помещать в “Историке-марксисте” переводы наиболее ценных работ иностранных исследователей… Русские марксисты должны завоевать себе место среди историков» мира[41].

Марксистская историческая наука в СССР охотно открывалась международному профессиональному сообществу, и ничего, казалось бы, не предвещало той изоляции, в которую она впала уже в начале 30-х годов. И хотя сам Фридлянд своей полемикой с Матьезом поспособствовал изоляционистскому повороту, очевидно, то не было его личным выбором, как и не было выбором для большинства его коллег и товарищей.

Оттепель 20-х годов ознаменовалась существенным и серьезным по ряду направлений восполнением документальной базы изучения революции XVIII века в СССР. Именно тогда усилиями главным образом директора Института Маркса-Энгельса Рязанова отечественные хранилища пополнились коллекцией революционных газет, публицистическими изданиями, фондами Бабёфа и других деятелей революции, которые стали базой для дальнейших исследований.

И в середине 20-х годов положительные сдвиги были ощутимы, что подтверждает квалифицированное и заинтересованное мнение Николая Ивановича Кареева (1930). Классик «école russe» четко зафиксировал важнейшее отличие «новой школы» – существование для «историков-марксистов» определенной «догмы», или «канона», вместе с тем он отметил, что в рамках последнего существует значительное различие мнений и, наполняя «канон» конкретным содержанием, некоторые приходят к «еретическому» толкованию[42]. В качестве примера Кареев сослался на мнение Фридлянда о «реакционности» и «утопичности» якобинской идеологии как предпосылках переворота 9 термидора.

Кроме Захера и Щеголева, в которых Николай Иванович увидел прямых преемников «старой школы», доброжелательную оценку получили также Фридлянд, Моносов, Добролюбский, Завитневич, Авербух, причем Кареев положительно в общем оценил источниковую базу их работ. Признал он закономерным, в том числе методологически, и перенос внимания «новой школы» на собственно революционный период, поскольку к изучению революций «в наибольшей степени приложима теория исторического материализма о борьбе классов»[43].

Историки «советской школы» были прежде всего людьми своего времени, гражданами Советской страны, свою судьбу они связывали с судьбой революции, благодаря которой многие из них стали профессиональными учеными. «Первое пятилетие после Октября, – признавал Фридлянд, – было для нас … не столько годами изучения революции конца XVIII в., сколько годами борьбы за идеалы великой пролетарской революции ХХ в.»[44].

Жизнь страны по окончании Гражданской войны, известно, мало походила на «триумфальное шествие Советской власти». Революция, а затем и постреволюционный режим испытывали большие потрясения и сложные пертурбации, которые кровно задевали судьбы ученых, преломляясь в их сознании. Вероятно, несколько упрощая, можно сказать, что ведущим импульсом в становлении советской историографии Французской революции стала потребность в политико-идеологическом обеспечении, а затем и научно-теоретическом обосновании победы Октябрьской революции, в утверждении записанных ею на своих знаменах идеалов.

Советские историки особенно в раннюю пору выступали горячими приверженцами парадигмы исторического прогресса, поступательного развития человечества во всех основных направлениях. И периоды всемирной истории выстраивались у них в некую лестницу, в которой последующая ступень была выше предыдущей.

Такое восхождение получало соответствующую методологическую оценку. «С исторической точки зрения, – писал Фридлянд, – революционная демократия XVIII века является передовой по сравнению с демократией, скажем, XVI века, эпохи крестьянских войн, и отсталой по сравнению с пролетарской демократией ХIХ – ХХ веков»[45].

Прогрессизм, утвердившийся в XIX веке в историческом знании, приобретал у историков-марксистов выраженную телеологичность, которую советская историография не смогла изжить до самого конца. Важнейшим, фундаментальным элементом убежденности советских историков, основанием их мировоззренческой позиции были картина исторического процесса, восходящего к Октябрьской революции как его вершине, и абсолютное превосходство такого мировидения в историческом анализе.

При популяризации исторических знаний происходил переход к идеологическому обоснованию политики правящей партии, а затем и ее руководящего положения в обществе; но – подчеркну – настоящий «культ власти» в виде культа известной личности стал основным содержанием уже следующего этапа советской историографии – 30-х годов.

Замечу еще, что в политизации исторического знания историки-марксисты 20-х годов отнюдь при том не были исключением. Целенаправленная актуализация исторического «материала» в идеологических целях, исторические аллюзии сделались обыкновением и для их оппонентов, в первую очередь внутри страны, со стороны старой профессорско-академической среды, отношение которой к Октябрьской революции было далеко не благожелательным. Историки России обратились к «Смутному времени», находя в торжестве союза самодержавия и народа над этим «национальным недугом» пример и урок для современности[46]. А Кареев и Тарле не случайно, конечно, в разгар Гражданской войны заинтересовались деятельностью Революционного трибунала 1793–1794 гг.[47]

Вообще если вопрос о терроре занял привилегированное место в ранней советской историографии Французской революции, то прежде всего потому, что, как формулировала ученица Лукина Авербух, «вокруг этого пункта сосредоточились нападки на Советскую власть определенных кругов русской и европейской интеллигенции»[48]. Яркий пример – выступление Альфонса Олара на конгрессе научных обществ в Сорбонне 6 апреля 1923 г. «Теория насилия и Французская революция», где доказывалось, что последнюю отнюдь нельзя считать прецедентом систематических репрессий («теории насилия») и собственно диктатуры, как воплощения учения о «плодотворности» насилия.

Крупнейший французский историк был крайне озабочен опровержением аналогии между двумя революциями, что сделалось в начале 20-х годов общим местом в прессе, научной и художественной литературе не только в Советском Союзе, но и на Западе – в первую очередь, естественно, в самой Франции. И ключевой для историка либерального направления сделалась тема революционного насилия: «Если во Французской революции и имели место акты насилия, если эта революция и завершилась в конце концов установлением диктатуры, теория насилия и диктатуры была чужда ее духу и ее вождям»[49].

Положения о якобинском терроре как феномене чрезвычайных обстоятельств отпора интервенции и внутренней контрреволюции были теоретически немало близки советским историкам, и возникшая полемика с Оларом, как спустя десятилетие с Матьезом, имела откровенно политические детерминанты. В сущности в полемику с ведущим французским историком революции советские историки были втянуты ситуацией «текущего момента», и особую роль сыграло использование авторитета Олара антисоветской эмиграцией[50].

Притом далеко не все представители «советской школы» 20-х годов готовы были снять с Робеспьера и его сподвижников обвинение в чрезмерном уповании на террор. «Идеологи мелкой буржуазии, – писал Фридлянд об якобинских лидерах, – часто забывали временный характер террора, его подсобное значение как средства обороны, и, в отличие от нас, они не видели главной задачи – организации производства и развития производительных сил страны». Придание «универсального значения» террору вместо решения «экономических задач революции» – вот, что, по мнению ученого-марксиста, отличало якобинскую власть от власти большевиков[51].

Хотя Фридлянд, подобно многим своим коллегам, решительно выдвигал на первый план историческое значение якобинской диктатуры («якобинократизм»), никак нельзя считать его апологетом последней. Столь же решительно он подчеркивал ее противоречивость и неизбежность гибели. Недвусмысленно отмечалась объективная неизбежность и, более того, как бы проговаривалась прогрессивность термидорианского переворота.

А это было довольно смелым поступком в стимулированной борьбой в партийном руководстве дискуссии о «термидорианском перерождении». Последовательно рассмотрев тезис об «объективной реакционности» якобинской диктатуры, Фридлянд, как указывалось в историографическом обзоре того времени, предложил самую оригинальную «разработку проблемы термидора»[52]. А оригинальность заключалась прежде всего в том, что докладчик не устрашился сделать выводы из постулата «объективной реакционности» диктатуры, к которому склонялись единомышленники из ОИМ.

Фридлянд выступил одновременно против немарксистской и марксистской традиции. Он критиковал Матьеза, Кареева и его учеников, «ставших сравнительно недавно марксистами», конкретно Захера с его книгой о Термидоре[53]. Заострив свой полемический посыл против немарксистов – переворот был классовым конфликтом, а не конфликтом личных интересов среди монтаньяров – он поставил под вопрос и вторую традицию – о контрреволюционности переворота. Суть событий, предшествовавших перевороту, Фридлянд определил как «социальный кризис», в котором столкнулись две программы дальнейшего развития революции[54].

«Конечной целью одной, – доказывал докладчик, – было создание эгалитарной (“аграрной”!) республики, где торговля и промышленность играли бы лишь служебную роль», а другой – «создание индустриального государства и наилучших условий для капиталистического накопления в стране». Одну он оценил как «мелкобуржуазная, густо окрашенная аграрным утопизмом», «исторически-реакционная система», другую – «капиталистическая программа буржуазного авангарда». С одной стороны, Сен-Жюст[55] и Робеспьер, с другой – правые термидорианцы[56].

Опубликованный протокол заседания ОИМ, на котором Фридлянд изложил свою оценку 9 термидора, замечательно передает то замешательство, в какое он поверг коллег[57] (не случайно Кареев назвал оценку Фридлянда «еретической» по отношению к канону[58]). Как отметил С.М. Моносов, докладчик «атаковал» традиционно-марксистскую концепцию о контрреволюционности термидорианского переворота. И, как заострил вопрос С.Д. Кунисский – «Если якобинцы представляли собой реакционно-утопическую идеологию, то… те, которые выступали против них 9-го термидора, были силой прогрессивной и переворот 9-го термидора носил прогрессивный характер»[59].

В общем дискутанты требовали от докладчика поставить точку над i. Собственно Моносов принципиально был близок к докладчику и уже высказывал сходные мысли.

«Режим якобинской диктатуры, – писал Моносов, – не умел обслуживать интересов крупной буржуазии… Этот режим, поскольку он задерживал переход от феодализма к буржуазному способу производства, был реакционен. Он не отвечал потребностям объективного экономического развития»[60]. С той же «экономической точки зрения» Моносов подчеркивал роль якобинского утопизма в падении диктатуры: «Все попытки мелкобуржуазных якобинцев создать царство мелкобуржуазного равенства были утопией – колесо экономического развития повернуть назад было невозможно. Попранная экономика мстила за себя, в этом и заключался смысл событий девятого термидора»[61]. При такой позиции Термидор оказывался «частью революционного процесса» и даже «моментом обновления революции»[62]. Следовательно, у Моносова официальная установка о контрреволюционности переворота была еще более сомнительной.

Можно ли считать, что, прослушав доклад Фридлянда, его коллеги почувствовали необходимость более четкого самоопределения по отношению к «традиционной концепции», догмату о контрреволюционности термидорианского переворота? Возникла деликатная ситуация, и, похоже, сам докладчик по реакции коллег почувствовал, что увлекся. В стенограмме есть ссылки на разговоры в кулуарах, Фридлянд вынужден был дать разъяснения перед началом дискуссии, которые Моносов расценил как «второй доклад». Докладчик с негодованием отверг эту оценку, как и ссылку на то, что отреагировал на критику в «кулуарах», но упорная работа над подготовкой стенограмм доклада и заключительного слова (делающая их почти нечитаемыми) говорит сама себя. Замечательны и пояснения: «Я не хотел сказать, что… в реакционной утопии части якобинцев во главе с Робеспьером не было ничего революционного. Революционная часть была выполнена до весны 1794 г.»[63].

Фридлянд не собирался отступать, он был действительно упрямым, как отмечала Г.И. Серебрякова. Но мыслил достаточно гибко, предложив аудитории несколько альтернативных оценок: термидорианский переворот (первая) был действительно прогрессивным «с точки зрения капитализма»[64], хотя (вторая) «с точки зрения широких масс это было торжеством контрреволюции». Дальше Фридлянд высказал еще сугубо личную («нашу») точку зрения. Исходя из того, что пролетариат выразил свою позицию лишь выступлением «равных», по этой точке зрения (третья), «не 9 термидора, а день казни Бабёфа является кульминационным пунктом Великой революции конца XVIII в.»[65].

Пожалуй, наиболее симптоматичным ходом докладчика был очевидный отрыв политики от экономики. Фридлянд обвинил своих коллег в недооценке последней, в чрезмерном политизации проблемы, что и привело к отрицанию экономической прогрессивности поражения Робеспьера, между тем оно открывало дорогу «созданию индустриального государства и наилучших условий для капиталистического накопления». Политическую прогрессивность якобинской власти Фридлянд не решился отрицать.

Впрочем, и здесь докладчик не был оригинальным. В брошюре Колоколкина и Моносова экономико-политическая дихотомия выявлялась совершенно недвусмысленно: «Будучи революционерами в области политической, спасая и довершая до конца буржуазную революцию, якобинцы в экономической области могли выдвигать только реакционные проекты». И наоборот – «термидорианская буржуазия», «хищническая, спекулятивная, алчная», «политически реакционная», «представляла из себя авангард прогрессивного класса»[66]. Похоже, этот дуализм сделался уже среди историков-марксистов общим местом, и рецензент брошюры отмечал «совершенную бесспорность» вывода[67].

Именно отправляясь от политики, ниспровергатель вскоре совершил резкий разворот в сторону «традиции». «Марксистское положение о том, что мелкобуржуазная эгалитарная утопия Робеспьера – Сен-Жюста потерпела поражение 9–10 термидора в борьбе с подлинно-буржуазной программой контрреволюции, нередко толкуют как победу “прогрессивной” Директории над “реакционными” якобинцами»[68], – писал Фридлянд в предисловии к книге Эрдэ. Пришлось теперь, спустя всего три года (1928–1931), доказывать предпочтительность «мелкобуржуазного утопизма» перед буржуазной «подлинностью», а для этого вернуться на «орбиту террора, борьбы за власть и т. д. и т. п.», за пребывание в рамках которой он критиковал своих оппонентов в докладе 1928 г.[69].

Однако, вернувшись на орбиту канонической политизации, Фридлянд все-таки сформулировал положение, которое было известным отходом от традиционно-классовой оценки якобинизма. «Капиталистическое общество может развиваться и в обстановке полной демократии, – утверждал Фридлянд, – а не только цензового избирательного права и белого террора. С этой точки зрения (еще одной. – А.Г.) торжество якобинизма и его демократической республики не было бы торжеством реакции над прогрессом, а было бы подлинной победой демократии над строем “нуворишей” и режимом белого террора»[70]. Итак, при реакционности (экономической) диктатуры доказывалась прогрессивность якобинской «демократической республики». Видимо, как и у Фрейберг[71], Конституция 24 июня 1793 г. виделась путем к «полной демократии» капиталистического развития!

Эволюцию ученого, конечно, нельзя отделить от политических событий в СССР на переломе 20-х и 30-х годов, от яростной борьбы за установление единомыслия среди историков-марксистов, от становления канона, хотя «поправочки» Фридлянда к своей схеме, сделанные в 1931 г., все-таки очень плохо в этот канон укладывались, что вскоре и выяснилось. Капитализм и «полная демократия» в 30-е годы были навсегда и, казалось, бесповоротно разведены, свидетельством чему может служить и книга самого Фридлянда о Марате (1934).

Высоко оценивая демократизм «друга народа», автор усмотрел историческую ограниченность его политической программы: «Мелкобуржуазный теоретик XVIII века, если даже он и возглавлял плебейские массы, исторически не мог отдать себе отчета в перспективах гражданской войны, понять роль партии в этой борьбе, не мог противопоставить государственному аппарату старого порядка ничего, кроме идеала буржуазно-демократической республики»[72]. Этот идеал оказывается и предпосылкой концепции революционной диктатуры. У Марата она «опирается на теорию народного суверенитета, ее основой является всеобщее избирательное право и парламент»[73].

Идейные метания Фридлянда в оценках Термидора отчетливо передают уже выявившуюся к концу 20-х годов обреченность теоретических поисков с нагнетанием идеологической борьбы, сопровождавшей закрепление партийно-марксистского канона. Все же отдадим должное поиску: ученый обнажил уязвимость канонизированной оценки переворота и раскрыл противоречия политического курса якобинской власти, представив разнообразные свидетельства, в том числе едва ли не первый в мировой науке проанализировал под этим углом зрения протоколы «экономических» (промышленности, торговли, сельского хозяйства) комитетов Конвента.

В попытках преодолеть фатализм классово-формационной схемы обреченности якобинской диктатуры Фридлянд, Старосельский, а также Лукин ставили вопрос о том, что отдельными своими сторонами, некоторыми мероприятиями якобинской власти Французская революция выходила за рамки «классической» буржуазности; такой «выход» трактовался либо в плане «американского пути» (особо прогрессивный «демократический капитализм» в аграрном развитии, по Ленину), либо в перспективе «перманентной революции» (протосоциализм, по Энгельсу и Ленину).

Однако вскоре эти попытки были надолго забыты. Верх взяла линия партруководства на противопоставление буржуазной и социалистической революций, которая потребовала отказа от мало-мальски выраженного намека на аналогии. Страх перед обвинениями в «буржуазном перерождении» правящей партии сеял панику среди исследователей, поскольку подрывал исходную для советской историографии парадигму «революции-прототипа». Положение осложнялось тем, что и власть не могла всецело от нее отказаться.

Не скажу, что, помимо политической конъюнктуры, больше способствовало сближению Октябрьской революции с Французской – методологические задачи, потребность иметь точку отсчета в ретроспективной картине исторического развития либо особенности национальной политической культуры. Еще задолго до 1917 г. и даже до 1905 г. сложилось обыкновение (по понятным причинам не всегда явственное) «примеривать» развитие России по французскому образцу.

Обыкновение сделалось навязчивым после Октября, когда французский опыт стал средством революционного просвещения масс и легитимирования советской власти. Однако уже к концу 20-х годов перспектива «советского термидора», которую пророчили антисоветская эмиграция и внутрипартийная оппозиция, политически дискредитировала аналогии (борьба с «устряловской и троцкистской клеветой» относительно «перерождения» сделалась отчетной графой для научного начальства)[74]. Тем не менее установка центрального идеологического аппарата на отказ от «каких бы то ни было аналогий» была попросту невозможна, и потому практически любое обсуждение проблем якобинской диктатуры приходилось сопровождать торжественными заявлениями известного свойства.

Вот и доклад Фридлянда о 9 термидоре начинался и кончался отмежеванием от «каких бы то ни было аналогий». Правда, он и в данном случае постарался внести нюансы, подчеркнув, что борется лишь с «вульгарным аналогизированием», с «аналогиями внешнего порядка», т. е. поверхностными. По его утверждению, равно далеки от истины и такие «историки буржуазии», как Олар, доказывающие, что «наша революция ничего общего не имеет с Великой революцией» во Франции, и «радикальные историки», полагающие, что обе революции «тождественны», являясь «буржуазно-демократическими (курсив мой. – А.Г.)».

Советский ученый парировал доводы «радикалов» (троцкистов-устряловцев) характерным категорическим заявлением: «наша революция… не буржуазно-демократическая, а социалистическая». Многозначительная коллизия безапелляционно разрешалась в установочном порядке указанием на различие между «эпохой промышленного переворота» и «эпохой краха капиталистической системы», между пролетариатом и буржуазией[75].

Те же утверждения звучали в конце доклада Фридлянда неким ультиматумом аудитории: «Если вы найдете в основном правильными мои взгляды, вы решительно отбросите всякие попытки вульгарного аналогизирования; между социальными конфликтами 1794 года и социальной революцией ХХ в., между столкновением капиталистических элементов с носителями мелкобуржуазной утопии конца XVIII в. и классовой борьбой пролетариата и буржуазии наших дней лежит пропасть (курсив мой. – А.Г.)»[76].

Фридлянд так и не определил, какими могут быть аналогии «внутреннего порядка», а ультимативность заключения побуждает предположить, что шокировавшее коллег акцентирование «мелкобуржуазности», «утопичности» и «реакционности» якобинской диктатуры понадобилось в немалой мере для разрушения «внешней» аналогии между двумя революциями, т. е., в конечном счете, столь идеологически значимой на «путях к Октябрю» и в первое время после него аналогии «большевики – якобинцы». Очевидно, отказ от этой парадигматической аналогии давался не просто. Парадоксально при том, что отказ от апологии якобинской диктатуры и террора сопровождался трагической коллизией поступательного движения к Большому террору советской диктатуры.

Рубеж 20–30-х годов при наличии работ по отдельным сюжетам в целом незаслуженно «выпал» в отечественных исторических исследованиях, как бы затерявшись между коллективизацией и Большим террором. Между тем то был важный этап на пути от относительного идейно-политического плюрализма НЭПа к утверждению единовластия и единомыслия.

Подчеркнутая лояльность историков-марксистов партийному руководству не спасла их, когда идеологический фронт сместился и основными направлениями удара сделались именно Комакадемия, и историки-партийцы. В 90-х годах на фоне огульной декоммунизации и очередной реабилитации вождя в историю советской науки сталинского времени была вброшена нехитрая версия. Оказывается, виновниками репрессий против Академии наук были члены Комакадемии, обманувшие вождя своими обвинениями, а тот к середине 30-х разобрался и вернул к науке академиков, покарав самозванцев из Комакадемии[77].

Основной порок версии – полный отрыв от поворота в общественной жизни страны, начало которому определилось годом Великого перелома, а предпосылки стали очевидными примерно годом раньше во время поездки Сталина в Сибирь (1928), когда устами вождя обозначился возврат к «чрезвычайщине», к методам «военного коммунизма» и ликвидации НЭПа. Идеологическим следствием сделалась так называемая великая перековка, захватившая как историков «старой школы», против которых были применены методы уголовного террора, так и, с небольшим интервалом, историков-марксистов, подвергшихся партийным «чисткам» и «проработкам», превращавшимся в нравственное «избиение»[78].

Продолжая после «Академического дела» (1929) разоблачать «тарлевщину» и «платоновщину», историки Комакадемии были призваны партийным руководством разоблачать самих себя. Во всех общественных науках случилось то же самое, что произошло в аграрной науке, «приоритет» которой по части репрессий был обусловлен политикой «ликвидации кулачества как класса». Вначале на конференции марксистов-аграрников, происходившей под руководством архитектора коллективизации, разоблачали международно признанную русскую аграрную школу, затем те, кто разгромил по указанию Сталина «идеологов кулачества», принялись, пишет советский историограф, «отыскивать теперь уже у самих себя несуществующие ошибки чаяновского и сухановского толка»[79].

Выступая перед партбюро ИКП 9 декабря 1930 г., Сталин провозгласил задачу момента: «Бить по всем направлениям и там, где не били»[80]. Лидер историков-марксистов подхватил тему: «Если нам нужно ликвидировать кулака как класс, то надо ликвидировать и кулацкую идеологию». При этом «не должны обижаться те товарищи, которые оказались в тесном соседстве с нашими противниками». Под огнем оказывались всякие, говоря словами Покровского, идейные «примеси», «всякого рода переходные типы и переплетения» и те, кто уклонялся от участия в разоблачениях. «Нейтральных мы тоже будем бить»[81], – предупреждал «красный академик».

Началось подлинное самоизбиение. Уже при разоблачении «школ Платонова и Тарле» на печально знаменитом заседании Ленинградского отделения Комакадемии и ОИМ некоторые ученые, подвергшиеся начальнической критике, в свою очередь, стали обличать коллег. Так, Щеголев перечислил по именам «целую плеяду эпигонов русской школы» и предложил заняться другими «уклонами» вроде «некритического отношения к работам Матьеза». Досталось персонально Старосельскому и Фридлянду[82].

В начале 30-х программным выступлением вождя, непосредственно затронувшим историческую науку, явилось Письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция». То был один из основополагающих документов, определивших становление идеологического режима в общественных науках и эволюцию советского историознания в сторону канонизации идеологических установок. Не случайно спустя десятилетия, уже во времена Оттепели, задумываясь о горькой судьбе отечественной исторической науки, ветераны говорили: «все началось с Письма»[83].

«Это было полное запрещение “инакомыслия” не только в политике, не только в истории партии, но и в науке вообще…. Мнения и оценки Сталина… надо было цитировать как высшее доказательство тех или иных фактов, событий, мнений, ничего не убавляя и ничего не добавляя. При цитировании слов Сталина запрещалось менять падежи и времена. Письмо… стало мощным инструментом в создании культа личности Сталина». При этом, отметил в своих воспоминаниях профессор истфака ЛГУ (1936–1951) Н.П. Полетика, в 1931 г. «только старые партийцы и умудренные жизнью дельцы» оценили Письмо как «манифест о самодержавии». «Нам остается лишь умиляться и благодарить, благодарить и умиляться перед образом Сталина», – говорил один из коллег Полетики по ленинградской газете[84].

В излюбленном риторическом жанре («разве не ясно?», «что тут дискуссионного?», «есть люди, которые в этом сомневаются?», «какие ему нужны еще документы?», «кто же, кроме архивных крыс, не понимает, что партии и лидеров надо проверять по их делам?») вождь обосновывал важнейшее нововведение об «аксиомах большевизма». Это положения, которые не подлежат дискуссии, их дальнейшая разработка исключается[85]. Само собой, «аксиомами» оказались прежде всего высказывания генсека, цитаты Сталина, заметно потеснившие цитирование умершего вождя.

В начале 30-х «Письмо» явилось сигналом для очередной волны идеологического террора. В первую очередь она затронула, разумеется историков партии. Замечательна дневниковая запись С.А. Пионтковского о смятении, охватившем эту когорту, по его словам, «никогда ни в каких оппозициях» не состоявших: «все мы самым искренним образом преданы партии и вдруг мы оказались троцкистскими контрабандистами, фальсификаторами истории партии и большевизма. Ужасно трудно вести преподавательскую работу. На каждом шагу тебя ловят»[86].

Волна погромных «проработок» прошла по всему историческому «фронту», затронув судьбы десятков людей. Причем провокационную роль сыграл прием, уже использованный генсеком на конференции марксистов-аграрников. И после «Письма», как проницательно подметила А.И. Алаторцева, «отлично сработала недосказанность, недоговоренность» Сталина: «Историки сами заполняли паузы (т. е. лакуны. – А.Г.) именами своих коллег»[87].

Покончил с собой в ту пору Сергей Михайлович Моносов, среди историков-марксистов личность такая же яркая, как Фридлянд или Старосельский, жизнь и творчество которого ждут своего исследователя. Декан историко-философского факультета МГУ (1930–1931) и первый директор МИФЛИ[88]. По колоритному выражению Бориса Георгиевича Вебера[89], он был «меньшим террористом, чем другие». Совершил самоубийство в 1933 г., и, как уверял Вебер, не по политическим мотивам, а из-за несчастной любви.

Между тем немаловажный факт – хотя и оставленный профессором в МИФЛИ, Моносов был освобожден от должности директора, одновременно в Институте истории Комакадемии была создана специальная группа «по проверке учебника Моносова [С.М.] “Очерки истории революционного движения”», которая доложила о своей работе 23 марта 1933 г.[90]. И происходило все это, очевидно, за несколько месяцев до смерти (точную дату которой я не смог установить) и на фоне непрекращавшихся проверок в Институте истории и отчислений сотрудников МИФЛИ.

Вот в моем воображении и складывается цепочка трагических событий начала 30-х: шельмование Захера, арест Старосельского, тяжелое нервное заболевание Фридлянда, самоубийство Моносова… Многие историки-партийцы, говоря словами одного из них, почувствовали себя тогда «рыбой, выброшенной на мель»[91].

Тяжелым ударом по советской науке, предвещавшим переход к ее полной изоляции, оказался вынужденный разрыв с французскими историками лево-демократического направления Альбера Матьеза. Матьез поддержал протест 15 крупнейших французских историков, включая Сеньобоса, Ренувена, Саньяка, Карона, Сэ, Буржена, против политических процессов в СССР и в частности уголовного преследования Тарле. В ответ в том же 1930-м году последовало открытое письмо Матьезу советских историков из Комакадемии: Лукин, Старосельский, Моносов, Фрейберг, Далин, Кунисский, Завитневич, Авербух. Фридлянд написал Матьезу отдельное письмо, на которое тот ответил. Кроме того, последовали обличительные статьи Лукина и Фридлянда и не менее резкие Матьеза в своем журнале.

Поскольку Матьез выступил с критикой советских порядков, он тут же был провозглашен «антимарксистом», между тем еще в начале 1930 г., по жестким критериям Покровского (который признавал «100-процентными» марксистами лишь участвующих в строительстве социализма в СССР), французский историк «тянул» к 50 % «подлинности»[92]. Красноречивой была позиция Фридлянда. Самый, пожалуй, активный и эффективный популяризатор творчества французского историка написал в предисловии к изданию особо ценной (как он подчеркивал даже после разрыва) его работы: Матьез «вовсе не является марксистом, хотя часто говорит языком Маркса». Однако его книга «представляет ценнейший вклад в марксистскую историю Великой французской революцию»[93].

Оценим широту подхода – книга немарксиста получает высокий статус в рамках марксистской историографии. Вот при таком подходе и происходило сотрудничество «новой» и «старой» школ в советской историографии, ярким примером которого остались РАНИОН и судьба его сотрудников. Все изменилось с поворотом к террору, в данном случае совершенно непосредственно. Уголовное преследование ученых в СССР явилось предпосылкой разрыва международных научных связей.

В сущности, от начала и до конца последовавшая полемика[94] имела политическую доминанту. Как и в случае полемики с Оларом, советские историки защищали Советскую власть, в данном случае сказать откровенно – ее право на репрессии. И, подобно полемике с Оларом, это была, говоря современным языком, «контрпропаганда», при этом в методологическом отношении советские историки противопоставили Матьезу сектантское толкование учения Маркса.

Как уточняют современные французские исследователи, Матьез отвергал не марксистский метод, а его «догматические искривления»[95]. Подобно Карееву, французский историк признавал возможность различных исторических подходов и притом допускал использование «экономического материализма» и даже – в отличие от Кареева – классового подхода. Более того, и то и другое имело место в его собственных работах.

Декларации его оппонентов из СССР сводились к тому, что только марксизм обеспечивает научное познание истории и что существует лишь одна разновидность Учения, та, что господствует в СССР – учение о классовой диктатуре и правящей партии. Это, заявлял Фридлянд, «революционный, политически заостренный марксизм», руководство к действию[96].

Подобное приспособление исторического анализа к политико-идеологическим потребностям собственно и отталкивало Матьеза от советского марксизма. Он находил в «такой разновидности марксизма (un certain мarxisme)» подчинение науки «априорной догме», «понимаемой и применяемой на манер катехизиса». На обвинения, что он «отдает свое перо на службу французскому империализму», Матьез отвечал: «Сталин – ваш бог, вы его пророки», «вы не более, чем орудия в руках правительства» и «декорируете марксизмом свою капитуляцию»[97].

Оппоненты противопоставили Матьезу принцип партийности науки: Матьез «воображает, что он стоит выше классов и партий и служит одной лишь научной истине», а «мы утверждаем, что… историки всегда выполняют определенный социальный заказ, и чем крупнее фигура историка как ученого, тем ярче выступает в его работах его связь с определенными классами или политическими группировками»[98]. В такой классовой проекции оказывалось, что Матьез всего на всего «типичный представитель радикально настроенной мелкобуржуазной интеллигенции» и даже – какой изысканный стиль! – «является не более как рупором “взбесившегося мелкого буржуа”»[99].

В этой классовой проекции советские историки чувствовали свое безмерное превосходство: Матьез не понимает, что «”беспристрастной” социальной науки не может быть в обществе, построенном на классовой борьбе», что «вся казенная и либеральная наука защищает наемное рабство», что «ожидать беспристрастной науки в обществе наемного рабства такая же глупенькая наивность, как ожидать беспристрастия фабрикантов в вопросе о том, не следует ли увеличить плату рабочим, уменьшив прибыль капитала». Тогда как «мы не стыдимся признать, что наша марксистская наука находится “на службе” у пролетариата и коммунистической партии, но гордимся этим (курсив мой. – А.Г.)»[100].

Кредо Матьеза: «Пусть люди действия – красного, черного, или белого – стараются использовать мои книги для своего дела, это неприятность, которую я должен переносить спокойно. Ни их похвалы, ни их оскорбления не заставят меня отклониться от моего пути. Если история – политика прошлого, то это не является еще основанием для того, чтобы делать ее низкой прислужницей политики, тем более политики настоящего. Она не имеет иного смысла, как совершенно независимо говорить то, что она считает истинным; тем хуже для тех, кому эта истина неприятна»[101].

Кредо оппонентов – служить правящей партии, следуя установкам на «беспощадное вскрытие» фактов классовой борьбы и доказательство «исторической неизбежности» смены капитализма социализма. И они были так уверены в своей правоте, что находили в этом предмет гордости. Впоследствии такая откровенность в советской историографии была завуалирована, хотя сам принцип партийности никогда не подвергался сомнению.

С таких позиций, считая обоснование необходимости диктатуры пролетариата вершиной исторического анализа, лидер историков-марксистов «западного фронта» Лукин не мог внять предостережениям своего французского коллеги. Матьез между тем писал, что несмотря на непродолжительность периода террора во Французской революции этого «было достаточно, чтобы заставить народ ненавидеть республику и задержать на целое столетие торжество демократии». Он предупреждал, что последуют новые политические процессы.

Лукин воспринял озабоченность виднейшего историка революции чисто по-советски, заклеймив как одну из «реакционнейших и чисто идеалистических благоглупостей»[102]. Но может, употребление здесь трехэтажной конструкции указывает на просыпавшиеся сомнения?

А не было ли сомнений у Фридлянда, когда он утверждал, что, называя его с товарищами, «сталинскими историками», Матьез будто бы делает им комплимент, поскольку такое обвинение означает, что «наши исторические работы служат делу генеральной линии партии»[103]? Какая потрясающая историческая и психологическая коллизия возникла! Выдающийся французский историк, симпатизировавший социалистической революции, убеждается, что за декларациями о «строительстве социализма в одной стране» скрывается призрак террористического режима, а за установками о диктатуре пролетариата – фигура диктатора. Выдающийся советский историк отвечает по-уставному – о генеральной линии партии, будто не замечая, от кого эта линия исходит. Наивность?

Дочь Карла Радека подтверждала: «Конечно, отец был наивным человеком». «И товарищи его. Ведь они считали, что если при Ленине можно было открыто дискутировать, убеждать друг друга в чем-то, то так будет всегда»[104]. Лично Радек может быть был менее наивным, чем другие. Характерны его остроты того времени: «Что Вы делали до революции? – сидел и ждал; что Вы делали после? – дождался и вновь сидел», или «В Советском Союзе возможны только две партии: одна правящая, другая сидящих», еще «Маркс и Энгельс прислали заявление, в котором отрекаются от своего учения и признают правильной генеральную линию сталинской партии»[105]. Над такой остротой мог посмеяться и вождь. Впрочем, он посмеялся над автором: переоценив свою роль при Сталине, Радек сам стал жертвой политической игры (см. историю с «Наполеоном» Тарле в гл. 5).

А видный советский экономист и видный деятель левой оппозиции с ленинских времен Е.А. Преображенский каялся 17 января 1933 г. перед следствием, что не смог понять «диалектического процесса в изменениях в самом характере нашей диктатуры… и все время механически переносился к тому “как было при Ленине”». Теперь же для членов партии непозволительны «особые мнения» и вообще «сколько-нибудь серьезная недисциплинированность в мыслях и чувствах»[106].

От единомыслия к единочувствию («заодно с правопорядком», по Борису Пастернаку)! Да это уже полнейшая обезличенность, какой бы «диалектикой» такое уничижение ни прикрывалось! А, может, исповедь старого партийца – выражение внутренней борьбы, сопротивление личности «правопорядку» в мыслях и чувствах?

«Диалектику» изменений в диктатуре прекрасно прочувствовал французский историк. Обращая свое негодование в адрес тех представителей советской науки, кто отдался «на службу нынешних хозяев Кремля», Матьез заявлял: «Пусть не пытаются оправдаться они тем, что хотят действительно послужить делу пролетарской революции. Дух этой революции уже не живет в них, потому что этот дух, который вдохновлял Ленина, был духом справедливости и возмущения против авторитета, а их дух является духом пассивной покорности»[107].

Имея в виду политические обвинения советских историков, Матьез пророчил: «Когда-нибудь правда восторжествует даже в России. Она отомстит за меня»[108]. Увы, восторжествовала не правда, а прежде всего, как и предсказывал французский историк, усилившийся террор. И это случилось вскоре, и с самыми страшными последствиями. Смешивая науку с политикой, обвинители Матьеза, страшась «недисциплинированности в мыслях и чувствах», именно в политическом отношении предстали беспомощными, когда Генеральная линия повернула на Большой террор.

Дискредитированная и немало обескровленная в ходе идеологических чисток начала 30-х годов Коммунистическая академия была упразднена, влившись своими структурами в «большую» Академию, все работники которой были признаны советскими учеными-марксистами. Поскольку другой науки, кроме марксистской, в СССР уже не могло существовать, было покончено и с существованием особого направления историков-марксистов, видные представители которого в 1936–1937-х годах были репрессированы. Революционный марксизм трансформировался в обоснование безграничной диктатуры правящей партии в лице ее руководства, революционная традиция, частью которой он был, явив себя в нужный для диктатуры момент террористической идеологией, превращалась, говоря словами поэта, в «поклонений установленный статут».

А что же стало с Верой, той, что фундаментальней партдисциплины и глубже Генеральной линии, изгибавшейся по воле вождя и в силу объективных обстоятельств? С верой в революционное обновление, в новый мир!

«В 1936 году всех нас волновало будущее, – вспоминала Галина Серебрякова, – в Германии креп фашизм. Тарле с тревогой взирал на замутненный горизонт. Долгая работа над прошлым научила его понимать масштабы происходящего в настоящем и предвидеть грядущее… Талантливейший историк предвидел чудовищные столкновения на земле». Фридлянд с горячностью доказывал свое: «Нет, право же, на свете силы, которая изменит поступательный ход наших идей!» «А Гитлер?», – спросил Тарле. «Его сотрут с лица земли и заклеймят вечным позором, как всякое иное препятствие на пути к нашей победе, как любого диктатора», – отвечал Фридлянд[109].

«Любого диктатора»! Кого имел в виду Фридлянд? На следствии он сразу же признал, что в резких выражениях критиковал Письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» (1931). Фридлянд пережил прелюдию Большого террора, стоившую ему тяжелого заболевания, от которого он оправлялся больше года. Вернулся к активной научной и педагогической деятельности он лишь летом 1933 г.,[110] и какое-то время пребывал даже в фаворе у тогдашнего руководства Наркомпроса. После восстановления системы исторического образования в СССР 1 июня 1934 г. был назначен деканом истфака МГУ, став его первым руководителем.

Назначение, впрочем, было совершенно закономерным. С самого начала 20-х годов Фридлянд преподавал, главным образом в ИКП, потом Университете им. Свердлова, готовившем кадры партийных и советских работников (предшественник ВПШ при ЦК КПСС, разместившейся на его месте, ранее здесь помещался университет Шанявского, теперь РГГУ). Здесь Фридлянд вел лекционные курсы, заведовал кафедрой истории Запада. Подобно Захеру, одновременно с преподаванием, создавал учебные пособия[111]. Преподавал Фридлянд и в МГУ.

В последние годы Фридлянд ясно сознавал, что его ждет трагическая судьба, о чем неоднократно говорил коллегам. И очень торопился закончить задуманное, прежде всего труд о Марате. Сблизился в это время с Карлом Радеком, с которым осуждали расправу над оппозиционерами и то, что руководство исторической наукой поручено ЦК чиновникам, ничего общего с ней не имеющим. И кстати диктаторство Покровского на «историческом фронте» объясняли покровительством Сталина[112].

Накануне ареста, случившегося 31 мая 1936 г., по известному ритуалу тех времен Фридлянд был исключен из партии, причем на высшем уровне коллегией Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б), «за ведение контрреволюционной троцкистской работы», и следователь на первых допросах требовал от него передачи разговоров с Зиновьевым и Каменевым, с которыми он, будучи внештатным редактором издательства «Академия», главным редактором был Каменев, неоднократно встречался. Между тем по семейному преданию, которое поведал мне его младший сын Сергей Григорьевич Григорьев[113] (во время встречи у него на квартире в Петербурге в июне 2011 г.), непосредственным поводом оказался прощальный банкет, который Фридлянд устроил в своем кабинете и на котором провозглашались тосты во имя Бухарина.

Хотя главный обвинитель на политических процессах А.Я. Вышинский без промедления определил вину историка в убийстве Кирова и организации покушений на Сталина и его сподвижников, дело Фридлянда затянулось вплоть до погромного февральско-мартовского 1937 г. пленума ЦК ВКП(б), на котором жестокие обвинения были предъявлены уже Бухарину и его сподвижникам. Еще раньше судили Карла Радека, который в качестве одного из главных обвиняемых был привлечён к делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» (Второй Московский процесс)[114].

И по семейному преданию именно в это время Лион Фейхтвангер на встрече со Сталиным спросил про Фридлянда, которого он знал по встречам на международных исторических конгрессах. В то время в Москве издавался исторический роман Фейхтвангера «Еврей Зюсс», и Фридлянд написал к нему большое предисловие (к сожалению, я его не обнаружил). О том, что Сталин ответил на вопрос немецкого писателя-антифашиста, семейное предание умалчивает.

Расстрельный список был утвержден собственноручно Сталиным сотоварищи, и 7 марта 1937 г. решением закрытого заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР под председательством В.В. Ульриха Фридлянд был приговорен к высшей мере. В ночь на 8 марта (1.30 мин.) расстрелян. По «высшему разряду» – в Донском монастыре, где и был захоронен. На инсценировке, продолжавшейся 25 минут, он, по свидетельству сына Фридлянда Феликса Светова, знакомившегося с судебными материалами, заявил, что жить «с клеймом изменника, предателя и террориста» не хочет[115].

По сведениям А.Н. Артизова, одновременно с Фридляндом были расстреляны еще несколько видных членов Комакадемии: Л.Г. Пригожин, автор книги о Бабёфе, отмеченной Кареевым («Гракх Бабеф – провозвестник диктатуры трудящихся») и участник знаменитых дискуссий о теории общественно-экономических формаций, несколько месяцев возглавлявший МИФЛИ после Моносова, Н.Н. Ванаг, признавшийся, что должен был убить Сталина по указанию Фридлянда, и упоминавшийся историк партии С.А. Пионтковский[116].

По обыкновению тех времен некролог заменял набор изысканных проклятий. «Правда» обвиняла центральный орган ОИМ в «идиотской болезни беспечности». Редакция «Историка-марксиста» каялась: в журнале «орудовали враги народа Фридлянд, Ванаг и др.», печатались их статьи. «Эти подлые двурушники “идеологически” обслуживали шпионскую, диверсионную и вредительскую “работу” троцкистов, превратившихся в презренную банду агентов фашизма»[117]. «Антинаучная путаница при контрреволюционной пропаганде»[118], – такую эпитафию выдал «Историк-марксист» своему выдающемуся сотруднику.

Погибший в 40 лет Григорий Самойлович счастлив оказался в потомстве, в его многочисленности, жизненной стойкости. Были среди них жертвы репрессий и тем не менее в каждом поколении находились незапуганные, способные бросить вызов власть предержащим, бороться за гражданские права, за демократическую страну.

Несколько десятков внуков и правнуков и их близких, вместе с представителями истфака МГУ, собрались 15 мая 2016 г. на открытии памятной доски «Последний адрес» у дома на углу Делегатской и Садовой-Каретной, откуда их деда и прадеда забрали на муки и расстрел. Уходя, он завещал семнадцатилетней дочери, чтобы она от него не отрекалась. От Григория Самойловича не отреклись.

«Фридлянд был бешено непримирим, если касались священных для него идей и представлений в науке», – утверждала Г.И. Серебрякова в своих воспоминаниях. Во время Перестройки первое поколение историков Французской революции стали обвинять в том, что своей идеализацией якобинской диктатуры и героизацией террора они прокладывали дорогу Большому террору. Дочь Фридлянда Ида Григорьевна с непередаваемой печалью делилась со мной своими размышлениями (обсуждали «Один день Ивана Денисовича» и литературу о ГУЛаге 60-х годов): «Они разжигали огонь, в котором сгорели». Есть в этих словах горькая правда, частица той правды, что вбирает в себя все произошедшее со страной в те трагические годы.

Только частица! Нет, я имею в виду не манипулирование искренней верой в целях утверждения диктаторского режима и вящего самоутверждения вождя. Вера этого поколения в социализм, в идеалы революции, в то, что «город будет», а «саду цвесть» (В.В. Маяковский), именно она, а не воля диктатора подлинно преобразила страну «от сохи к спутнику», по известному выражению. Solo fide! Спасает только вера!

Как же истово они верили в правоту революционного дела, в торжество идей социализма! Solo fide? Только вера спасает? Не вполне. От апогея культа личности в Большом терроре она не спасла. Социализм эта вера тоже не спасла, но сплавленная с патриотизмом народной веры помогла выстоять в страшном испытании и одолеть фашизм.

В кульминационный момент сражения за Сталинград писатель-фронтовик Василий Гроссман, находясь в осажденном и почти захваченном врагом городе, говорил собеседнику, уповавшему на волю Бога, что его уверенность в конечной победе зиждется на другом – на моральном превосходстве советских людей: «Святая кровь этой войны очистила нас от крови невинно раскулаченных, от крови 37-го года»[119].

Когда пытаешься оценить научный вклад предшественников из далеких 20-х годов прошлого века, приходит на ум метафора Вольтера о движущей силе страстей: подобно ветрам, они могут рвать паруса, но без ветра корабль не смог бы двигаться. Да, они страстно выражали свои политические взгляды, не скрывали, а, напротив, декларировали свою идейную убежденность, не стеснялись называть ее «верой», поскольку она касалась принципов марксизма, непреклонности в отстаивании последних, и понятие «фанатизм» вовсе не было для историков-марксистов одиозным.

Отстаивая величие Марата, один из советских авторов называл его «бескорыстным фанатиком революции»[120]. А Фридлянд, столкнувшись в научной дискуссии с полным неприятием своей позиции, заявлял: «Я остался при своем мнении и буду его защищать с фанатизмом Марата, пока мне не докажут противное»[121].

«Финалистская» перспектива исторического процесса, восходящего к Октябрьской революции как его вершине, внедряясь в исторический анализ в качестве ретроспективы, не могла не приводить к модернизации революции XVIII в. и к «привязке» под влиянием идеологии правящей партии «той» революции к господствовавшей («диктаторской») концепции «этой» революции.

Но дальше приходится отметить нечто алогичное для принципа «дезангажированности», или деидеологизации исторического знания. Наиболее значимым оказалось, в конечном счете, продвижение советских историков именно в наиболее идеологизированных сферах – изучении якобинской диктатуры и народных выступлений. Советская наука уже в пору своей молодости привлекла внимание на Западе не только (и не столько) сбором и накоплением фактов, но именно «ангажированным» подходом.

Знаменательная деталь – наибольшее внимание того же Матьеза и зарубежных ученых, в первую очередь возглавленного им направления, привлекали работы, отмеченные явным «якобинократизмом». Матьез самолично представил в своем журнале развернутое резюме исследований Фридлянда о Марате, призвав при этом французских историков учить русский язык ввиду важности выходящих в Советском Союзе работ[122]. А такой авторитетный знаток Марата, как чикагский профессор Льюис Готшалк, автор книги о «Друге народа»[123] признал труд Фридлянда «самой серьезной попыткой изучения идейной биографии Марата»[124].

Путь к ней вобрал в себя все творчество Фридлянда. Начало было положено в 1926 г. брошюрой и принципиально важной статьей[125], затем последовала публикация сочинений Марата[126]. Итоги исследования темы должна была подвести монография «Жан-Поль Марат и гражданская война XVIII в.». В 1934 г. вышел первый том[127], и он вполне заслужил лестную оценку, которую дал Готшалк.

Впечатляет в первую очередь источниковедческая работа, проделанная Фридляндом. Это, не считая документальных публикаций, архивные коллекции ИМЭЛ и Британского музея, фонды Национальной библиотеки (Париж). Отдельные, но безусловно важные вопросы – борьба дистриктов и Коммуны зимой 1789/1790 гг., сентябрьские дни 1792 г., борьба Марата с «бешеными» были изучены по материалам Национального архива. С сожалением Фридлянд отмечал, что недоступными ему оказались архивы префектуры полиции Парижа[128]. В целом справочно-источниковедческий аппарат монографии очень внушителен: без малого полсотни страниц петитом[129].

Увы, не только источниковой базой и источниковедческой обстоятельностью впечатляет главный труд Фридлянда. Вышедший том – красноречивый документ эпохи, запечатлевший те идеологические тиски, в которых билась исследовательская мысль. Относится это прежде всего к предисловию. Монография, как сообщалось в предисловии, была в основном закончена в 1931 г. А вот предисловие было написано (явно поспешно) к выходу первого тома (1934).

Вводная часть печатной продукции приобрела особое значение с утверждением идеологического канона. Не случайно в постсоветской историографии появился термин «марксизм предисловий». Адекватен он по отношению к так называемому академическому марксизму, к «перековавшимся» на рубеже 1920–1930-х годов историкам дореволюционной формации (Тарле), которые свою лояльность марксистскому канону укладывали в несколько терминов классово-формационной схемы и более-менее уместных цитат классиков.

К Фридлянду это, понятно, не относится. Марксизм в ленинской интерпретации он усвоил основательно. Но «великая перековка» тех лет затронула и его. Автор книги о Марате не ссылался на упоминавшееся Письмо Сталина об «аксиомах большевизма», но предисловие заставляет говорить именно об аксиоматизации марксизма, катехизации учения, сведении его к категорическим ответам на риторические вопросы: «Маратизм в такой же мере отличается от теории революции коммунизма, в какой мере пролетариат отличается от мелкой буржуазии»[130]. «Между теоретиками пролетариата и мелкой буржуазии лежит пропасть целой исторической эпохи»[131]. «Якобинец (маратист), чтобы приблизиться к большевизму, должен был связаться неразрывно с организацией пролетариата, сознавшего свои классовые интересы»[132].

Уже в докладе Фридлянда о Термидоре в 1928 г. наметилась тенденция, получившая развитие в книге о Марате. Если в 20-х годах апология якобинской диктатуры обусловливалась легитимацией большевистской диктатуры, то с конца 1920-х в апофеоз теории и практики большевизма выливалась критика недостатков первой, обличение ее, так сказать, исторической неполноценности. Сакрализации подлежала прежде всего роль партии как правящей силы и диктаторской формы правления как некоего абсолюта, высшей в истории формы социальной организации для революционной эпохи – при том, что границы последней выглядели неясными[133] («есть у революции начало, нет у революции конца»). Сакрализации подлежал также путь большевистской партии к власти – абсолютизация значения гражданской войны и вооруженного восстания. Принятие этого абсолюта (партия – диктатура – гражданская война – вооруженное восстание), степень приближения к нему становились оселком для оценки революционной пригодности тот или иной теории.

Можно, конечно, согласиться с Фридляндом и, сравнивая судьбу якобинской диктатуры, продержавшейся около года, и большевистской диктатуры, изживавшей себя чуть ли не столетие, заключить, что в смысле захвата и удержания власти последняя была шедевром. Подвох кроется в самом сравнении, и в советской историографии 1930-х годов это уже ощущалось.

Главной опасностью для исследователя у Фридлянда декларируется модернизация уподоблением революции XVIII в. «пролетарской революции», а защитой от модернизации высказывание Сталина, что революция 1917 г. является «социалистической», тогда как революция 1789 г. была «буржуазной». Повторяемое на разный манер это высочайшее мнение подчеркивает политический характер подобной угрозы – утверждение оппозиции о советском термидоре и «буржуазном перерождении» партийной элиты.

Если цитирование Сталина защищало, то не от модернизации, а от политического обвинения, по сути дела становясь скорее ее прикрытием, ибо модернизацией, думается, выступало именно навязывание эпохи XVIII в. политических категорий ХХ в., превращенных в абсолют.

Признавалась и другая опасность – «игнорирование значения опыта» Французской революции[134]. В сущности, для исследователя она была как раз главной. И свое исследование Фридлянд посвящал именно историческому значению этого опыта, противопоставляя свою позицию всей буржуазной историографии. Вообще в своем предисловии автор противостоит всем и вся: троцкизму, меньшевизму, «оппортунизму», либерализму, «социал-фашизму», Второму Интернационалу, Каутскому, Кунову, антикоммунизму и антимарксизму. И отчетливо ощущается та самая поступь Времени: еще до «железного занавеса» внешнеполитической изоляции жизнь страны заволакивала густая идеологическая пелена, имя которой изоляционизм.

Вообще предисловие поражает несвойственным Фридлянду да и советской историографии 20-х годов обильным цитированием, строка за строкой высказываний Маркса, Энгельса, Ленина и, разумеется, т. Сталина, который «учит нас», «указывает» и «категорически формулирует». Все же из-под цитат пробивается авторская мысль. И она по-фридляндовски оргинальна – до чего прав был Кареев, заметив склонность историка-марксиста к «ереси»! В параллель марксовой «триаде» восхождения от идей Французской революции к коммунизму (Cercle social – «бешеные» – Бабёф)[135] Фридлянд, дезавуируя значение Cerclesocial, отодвигая в сторону «бешеных», выдвигает свою версию: Марат – Сен-Жюст[136] – Бабёф[137].

Самой масштабной и претенциозной была другая новация – заявление о существовании в рамках буржуазной Французской революции – «плебейской революции», движущей силой которой было «четвертое сословие» в виде плебейства, чей состав Фридлянд определял весьма расплывчато, по Марату: «рабочие, ремесленники, мелкие торговцы, крестьяне». Численность этих «низших слоев нации» достигала, согласно Марату, 14–15 миллионов, по Матьезу 11 миллионов человек[138]. Историк-марксист подчеркивает, что цеховые подмастерья и ремесленники, а не рабочие фабрик и централизованных мануфактур были «передовым отрядом» и что среди ремесленников были как собственно рабочие («миллионные массы предпролетариата»), так и «рабочие-мастера», выступавшие нередко «в роли подрядчиков»[139].

В этом социальном контексте как идеолога «плебейской революции», или «плебейской оппозиции» (два термина выступают взаимозаменимыми) Фридлянд рассматривает биографию Марата: «До сих пор плебейская революция не являлась предметом изучения. Марксистская историография французской революции была занята установлением буржуазной природы революции, выяснением ее классовых задач, исторических пределов ее влияния. Но за «третьим сословием» в революции XVIII века видно «четвертое сословие». Его история должна стать содержанием новой полосы наших работ»[140]. И свою биографию Марата Фридлянд называет «страницей из истории четвертого сословия».

Все-таки автор больше преуспел в воссоздании жизни, деятельности, взглядов своего героя. Он сам признавал, что «по вопросам истории четвертого сословия» вынужден был пользоваться «лишь печатными источниками». Зато в отношении биографии Марата, как уже говорилось, в его распоряжении оказались великолепная источниковая, особенно архивная база. Имевшийся в авторском распоряжении материал должен был подкрепить введение понятия «маратизм» – еще одна новация – как социально-политического феномена, идеологии «плебейской революции». Среди анонсируемых глав второго тома значились: «От маратизма к коммунизму», «Марат и маратизм в исторической литературе»[141].

Однако публикация второго тома, ожидавшаяся зимой 1934–1935 г., не состоялась, и об его идейном содержании приходится судить по стенограмме доклада Фридлянда в Институте истории Комакадемии в июне 1934 г.[142].

Доклад носил откровенно полемический характер: «Марат не убийца и палач, а теоретик и историк эпохи»[143]. «Это не был изувер-одиночка или талантливый одиночка, изумительный практик», как считал Кунов[144]. «Я настаиваю на том, – говорил Фридлянд, – что практика якобинизма во Французской революции не есть просто эмпирика и не… исключительно идеи Руссо». «Практика второго года (1793) в основном есть исключительно идея Марата (курсив мой. – А.Г.)[145]. «В основном есть исключительно» – типичные для доклада издержки полемизма.

Но докладчик на этом не останавливался, продолжая крушить историографическую традицию, прежде всего советскую: «Глубоко неправильным является утверждение, что вся сумма социальных идей Французской революции связана только с именем Бабефа и еще несколькими другими («бешеными». – А.Г.)»[146].

Фридлянду удалось добиться того же эффекта, как и своим докладом о 9 термидора. Некоторого потрясения, даже смятения аудитории. Общие чувства красноречиво выразил Далин: «Все мы до сих пор придерживались той точки зрения, что взгляды Марата… в лучшем случае совокупность тактических партийных рецептов, найденных по наитию, что у Марата было правильное политическое чутье, которое позволяло ему нащупывать нужную линию. Но мы не знали, что Марат был теоретиком… Этот тезис т. Фридлянд безусловно доказал»[147].

Возражение Далина встретило превозношение Марата над «бешеными». Теоретически и идеологически, говорил Далин, «Марат стоит выше их. И все-таки бывало так, что бешеные стояли ближе… к требованиям плебейского слоя, чем в этот период к ним стоял Марат». Далин напомнил о «триаде» из «Святого семейства» о поступательном движении мысли к коммунистической идее («Cercle social» – «бешеные» – Бабёф), из которой Марат «выпал»[148].

Предпочтение Марата «бешеным» вызвало активное неприятие и у других коллег. Председательствовавший Н.М. Лукин нашел странным, что Марат, предвосхитив, согласно докладчику, основные тактические линии плебейской оппозиции, не стал вождем этой оппозиции, когда после победы восстания 31 мая – 2 июня 1793 г. она становится основной движущей силой, «гегемоном революции»[149].

Отвечая на замечание Далина по поводу марксовой «триады», Фридлянд заверил аудиторию, что с цитатами из классиков «все благополучно» и привел несколько позитивных высказываний Маркса и Энгельса в доказательство, что Марат у них «не выпал»[150]. Реплику Лукина, как быть с оценкой «бешеных» Марксом[151], Фридлянд дерзко отмел: «Это есть не конкретная оценка “бешеных”»[152].

Очевидно, канонизация цитат классиков, начавшаяся после Письма Сталина (1931), которой Фридлянд отдал солидную дань в предисловии к опубликованному первому тому, была для него конъюнктурной, обусловленной издательскими требованиями, и «экзегетики»[153], которая позднее была названа «цитатным методом», в его докладе не отмечается. По поводу установочно-методологической статьи директора Института истории (а ранее руководителя на «западном участке исторического фронта»)[154] отозвался снисходительно: «Эту статью рекомендую прочесть всем тем, которые хотят познакомиться с постановкой вопроса у Ленина и у т. Сталина»[155].

Не испытывал почтения Фридлянд и к «мейнстриму» советской историографии, которая в тот момент возводила «бешеных» в «партию» плебейских масс. По выражению докладчика те «были раздуты», да и говорить о них как «едином целом» затруднительно[156]. Рекомендуя монографию Захера[157] – между прочим уже подвергнутого опале (см. гл. 3), – «много ошибок, но весьма богат фактический материал», Фридлянд подчеркнул, что причина ошибок: «Автор хочет из “бешеных” сделать целую политическую партию». «Трудно, по-моему, почти невозможно», – сочувственно добавлял критик[158]. Фридлянд был прав, и затруднения cоветских историков «бешеных» (Захер, Сытин) это подтверждают.

Противоречия между Маратом и «бешеными» Фридлянд переводил из социально-экономической области в политику: «Марат стоял за сохранение якобинского блока. “Бешеные” не чувствовали над собой бремени политических проблем. Плебейские массы, на которые опирались “бешеные”, отличались своеобразным политическим нигилизмом»[159]. Досталось, мы видим, и плебейству, в котором ранняя советская историография, да и сам Фридлянд, усматривала прототип класса-авангарда Революции 1917 г. и предпосылала ему роль «гегемона» на этапе установления якобинской диктатуры.

«Кажущееся падение активности» Марата после изгнания лидеров жирондистов из Конвента в результате восстания 31 мая – 2 июня 1793 г. (в котором он принимал активное участие, в отличие от Робеспьера и других якобинских лидеров[160]), Фридлянд объяснял исчерпанием социально-политической программы. «Если бы после 2 июня Марат играл роль, которую он сыграл в 1792 г., то мы могли бы сказать, что Марат представляет момент перерастания мелкобуржуазной революционности в другой момент» [161]. Речь, разумеется, могла идти лишь о пролетарской революционности. Но приближение к теории «перманентной революции» (Маркса-Ленина-Троцкого) было политически опасно.

Впрочем, у Фридлянда нашлись и иные доводы относительно исторического значения идей Марата. В позднейшей советской историографии, наиболее отчетливо у Манфреда, возобладала точка зрения самого Робеспьера о принципиальной новизне теории диктатуры. Эта точка зрения «режима чрезвычайных обстоятельств» (см. выше) была принята еще раньше во французской историографии – особенно авторитетно Оларом. Фридлянд придерживался прямо противоположного мнения, что теория эта вызревала с самого начала революции и что ее пропагандистом следует считать исключительно или прежде всего Марата.

Поскольку «якобинизм» как понятие ассоциировался с теорией-идеологией якобинской диктатуры, Фридлянд, чтобы размежеваться с принятой точкой зрения, ввел термин «маратизм». По сути оно означало наличие предпосылок якобинизма до установления диктатуры 1793 г., что не вызывает сомнений. Фридлянд, однако, придал этим предпосылкам законченную форму некоего учения или, по его терминологии, «теории». Характеризуя ее, он не поскупился на стереотипные определения явно модернизационного свойства, за что его справедливо критиковал Манфред (в предисловии к изданию «Марата» 1965 г.).

«Теория тактики и стратегии вооруженного восстания», «разработка проблемы вооруженного восстания как искусства», «защитник народоправства», «занимается классовым анализом»[162]. Не чувствуя, очевидно, модернизационного подтекста подобных терминов, Фридлянд утверждал, что борется с модернизацией:

«Чтобы установить специфику маратовских идей, я ищу генезис его взглядов в литературе XVI–XVIII вв. и даже в более ранние эпохи. Марат являлся звеном в цепи Томас Мюнцер – левеллеры – якобинцы. Подобный подход к теме гарантирует меня, поскольку это возможно, от модернизации Марата»[163]. Фридлянд указывает конкретный адресат привычной для ранней советской историографии модернизации: «Генезис идей Марата толкает нас не вперед, не к эпохе коммунизма, не к Энгельсу, Марксу, Ленину и Сталину, а назад»[164].

Насколько это ему удалось – другой вопрос, но направление поиска, взятое Фридляндом, заслуживает внимания. Можно, конечно, оспаривать терминологию в постановке вопроса о сквозной, через века и страны истории «идей и деятельности плебейской оппозиции»[165]. Но существовала же сквозная история социалистических идей от древнейших времен, которая сопровождала весь путь советского историознания, сделавшись даже его привилегированной отраслью.

На самом деле поиск истоков того, что он назвал «маратизмом», у Фридлянда очень широк, а сами истоки многообразны. Они и в жизненном опыте Марата – «воспитание в недрах швейцарской демократии»[166] или связь с демократическим движением в Англии – и еще больше, конечно, в литературных источниках в том числе очень далеких времен. Так на первое место Фридлянд в своем докладе ставит «Рассуждение о добровольном рабстве» друга Монтеня Ла Боэси (1577). Характеризуя влияние идей Просвещения, Фридлянд обращает внимание на сочетание «реакционных черт антикапитализма» Руссо с «передовыми чертами буржуазного общества и буржуазной идеологии» у Монтескье[167]. Наконец, это исторический опыт Английской революции или Реформации в Германии.

Основной посыл в концепции Фридлянда понятен – это отрицание исключительного влияния на Французскую революцию Руссо и выпячивания значения в социальной области Бабефа, а также «бешеных», чем увлекалась советская историческая наука. Увлекался в своей полемике и Фридлянд, доходя в проповедовании роли Марата до явных преувеличений: «Марат с полным правом может носить название теоретика гражданской войны и революции XVIII в.» или «Вся сумма идей… французско-якобинской диктатуры есть сумма идей, разработанных Маратом»[168].

Обращает на себя внимание вольная трактовка понятия «теоретик». На самом деле речь идет о «сумме идей»: «у Марата как теоретика революции XVIII в. имеется некоторая сумма идей»[169]. Корректно оценил теоретические новации Фридлянда Далин: «Марат в 1789 г. приступил, опираясь на определенный теоретический багаж» и «вступил в революцию, имея какую-то политическую идеологию»[170].

Впрочем, и сам Фридлянд, как и в докладе о 9 термидора, постоянно себя корректировал, стремясь избежать апологетики или, по его словам, «снять тогу величия с моего героя»[171]. Отсюда упор на значение предшественников в формировании «теории» Марата, на противоречия в его взглядах, на колебания в отношении к Конвенту после победы антижирондистского восстания, вытекавшие из неопределенности его «теории» революции.

Можно поставить вопрос и о противоречиях самого автора в оценках своего героя. Для ранней советской историографии Французской революции был симптоматичен поиск революционной теории и теории революционной диктатуры в предреволюционный период. Очевидно, по аналогии с Русской революцией, в которой основоположения такой теории просматривались уже с 1905 г. и в противовес мнению о Французской революции либеральной историографии «теория насилия и диктатуры была чужда ее духу и ее вождям» (Олар).

Настойчиво занимался проработкой вопроса, сводя, правда, генезис теории якобинской диктатуры к идеям Руссо Старосельский (см. гл. 2). Более широко, как видим, ставил этот вопрос Фридлянд. Доклад и начинался с вопроса: «Существовала ли вообще теория революции, теория диктатуры в XVIII веке?»[172]. В лекции, почитанной тогда же, но для более широкой аудитории Фридлянд отвечал без обиняков, в стиле идеологических установок: «Само понятие якобинской диктатуры, сама теория революции, на основе которой мы делаем свое дело, была абсолютно чужда сознанию французского якобинизма, который пришел к диктатуре на основании известной эмпирики, т. е. на основании известного опыта практической борьбы. Диктатура была навязана ходом этой практической борьбы»[173].

Однако были исключения. Теория революции и «своя теория диктатуры» существовали, оказывается, у «отдельных представителей плебейской оппозиции». Примером для Фридлянда оставался, разумеется, Марат. В докладе встречается ряд шаблонных положений советского, или, по выражению Фридлянда, «революционного марксизма».

Заставляет задуматься, например, идея победы революции как обновления госаппарата – трижды повторяемого канонического указания – «сверху до низу»: «Революция побеждает на другой день после того, как власть подвергнута обновлению сверху донизу. И проблема обновления государственной власти, проблема революционной диктатуры, меняющей все государство сверху донизу – в этом суть фанатизма Марата». Вся его революционная деятельность, борьба против сменявших друг друга властей – это «теория революционной диктатуры, очищающей сверху до низу государственный аппарат»[174].

Все же Фридлянд, как бы ни относиться к терминологии, достаточно глубоко проник в суть того, что он назвал «маратизмом». Да еще привлек много разнообразного, в том числе архивного материала для характеристики этого социально-политического явления. Не случайно даже спустя 30 лет после первого издания монографии Фридлянда у рецензента авторитетного и академически-объективистского “American historical review” сложилось определенно положительное мнение. Объявив Марата «теоретиком революции плебейских масс» и даже создателем «учения о диктатуре плебейских масс», Фридлянд модернизировал историческое сознание революционных деятелей XVIII в., и рецензент Ханс Роджер не преминул заметить: «Временами кажется, что Фридлянд рассказывает не о Марате, а о Ленине». Вместе с тем признал работу Фридлянда «насыщенной книгой, полной ярких подробностей и стимулирующих обобщений»[175].

Главу о Фридлянде достойно может завершить реквием «революционному марксизму» 1920-х: этот период советской историографии оказался донельзя противоречивым и догматы классового и экономического детерминизма далеко не исчерпывают интеллектуальное содержание того времени. Можно говорить о свершениях, о находках, об идеях, которые получили развитие в мировой и отечественной историографии.

Глава 2

Диктатура и демократия по Я.В. Старосельскому

Якова Владимировича Старосельского (1899–1951) я бы назвал исключительно ярким, талантливым представителем марксистского направления 1920-х годов. При этом в его биографии остается до сих пор немало загадок, раскрытие которых ждет своего исследователя. Никто не занимался следственным делом историка, и потому требуют уточнения даты его повторных арестов, первого и второго заключения.

Известно, что Старосельский учился в Ростовском (тогда Донском) университете на юриста. Но неясно, завершил ли он курс и получил ли он систематическое образование вообще. В отличие от Фридлянда или Далина неясны его научные связи. В результате он остался малоизвестным для последующих поколений советских историков и историографов. Характерно, что даже Далин, знавший Старосельского и, по моим воспоминаниям симпатизировавший ему, в своем обширном историографическом исследовании франко-ведения советского времени упомянул его творчество подстрочной ссылкой[176].

Возможно, историки виноваты, что Старосельского мало знают и современные российские правоведы. Иначе мне трудно объяснить, почему, например, известный правовед-политолог, характеризуя восприятие якобинской диктатуры в ранней советской историографии, счел возможным оставить без внимания классическую монографию Старосельского «Проблема якобинской диктатуры»[177].

Старосельский числился в секции права и государства (потом Институт государства и права) Комакадемии, в 1929 г. был аттестован сотрудником первого разряда Института советского права РАНИОН[178]. И, возможно, как правовед выглядел, да, наверное, и чувствовал себя белой вороной среди историков. Отчасти, думаю, из-за этого его довольно типичная для «историков-марксистов» патетика граничит нередко с откровенным эпатажем, в чем-то выражающим свойство его своеобразной натуры, в чем-то сродни авангардному искусству времени.

Вообще в работах Старосельского явственно стремление к личностному самоутверждению в научном мире, в том числе и среди юристов. Между тем благодаря таланту ученого Старосельский, вместе с Фридляндом, Захером, Лукиным, входил в группу лидеров, которые задавали тон на раннем этапе изучения истории Французской революции в СССР.

Безусловно – и соответствующие свидетельства мне удалось собрать – Старосельский был незаурядной личностью. О его личной притягательности, даже «харизме» убедительно свидетельствует образ, воссозданный Верой Пановой, которая в 20-е годы была замужем за младшим братом Якова Владимировича Арсением[179], равно как записанные мной воспоминания А.А. Долининой[180] и К.Я. Старосельской[181], а также странички воспоминаний его ростовской приятельницы И.А. Новосельской[182].

Подобно Фридлянду или Далину, Старосельский пришел к исследованию Французской революции из горнила Русской революции, перипетий Гражданской войны. Колоритна своеобразная автобиография Старосельского, пересказанная В.Ф. Пановой: «Я гимназистом ушел из дому. Черт знает, где только не был. В Тифлисе при меньшевиках работал в подполье, накрыли, сидел в камере смертников, уцелел чудом. Был комиссаром дивизии, членом ревтрибунала, воевал, учился, жил в Москве, в Гамбурге, в Париже, написал книгу»[183].

Есть не очень отчетливые указания на конспиративную деятельность Старосельского за рубежом, в частности в Германии в начале 20-х, на связи с коммунистическим движением и левыми революционерами в Европе. Однако к ним следует относиться осторожно.

Новосельская, хотя и подтверждает сам факт зарубежной деятельности, но при том опровергает версию о вызволении лидера итальянских коммунистов Амадео Бордиги из тюрьмы[184]. Предполагает, что Я.В. мог в своих рассказах (на них и ссылался Боярчиков) преувеличивать масштабы своей деятельности, чтобы создать желаемый ореол. Следы преувеличения видятся и в пересказе Веры Пановой.

Что из себя представляла революционная романтика 20-х в окружении Старосельского? Новосельская, в 12 лет прочтя «Двенадцать» Блока, сделалась, по словам дочери, «пламенной революционеркой», в 14 вырезала на гимназической парте «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем» и ушла на Гражданскую. А через год, в 1921-м приехала в Москву, и Старосельский повел ее поступать в Университет. Она пришла босая с венком полевых цветов на голове. Ей очень хотелось «отрешиться от старого мира», она начала с имени-фамилии[185]. Я.В. выступил крестным отцом: «Я – Старо-сельский, а ты будь Новосельская». Так всю жизнь и прожила[186].

Вспоминая эти годы спустя десятилетия, Нелли (такое имя она себе дала) Александровна подчеркивала кажущееся несоединимое тогдашнего состояния души: «комсомольство» и мир «униженных и оскорбленных» Достоевского (из этого романа и имя, которое дала себе Новосельская), поэзия Есенина и чувство жертвенности.

Революционная романтика оттеняет в данном случае особый душевный настрой, складывавшийся в целостный человеческий тип. То были безусловно люди с широким кругозором и интересами, богато и разносторонне одаренные. И подлинное богатство натуры привлекало к ним окружающих.

Красноречивы воспоминания Анны Аркадьевны Долининой о Старосельском. Завзятый театрал, фанатичный любитель оперы: приехав в Ленинград после первой «отсидки», не упускал случая для похода в оперу. Посетил он ленинградскую оперу и после второй «отсидки», игнорируя возможность «засветиться» (что и случилось в конце концов). Интеллигентный веселый человек, склонный к розыгрышу, эскападам и романтическим увлечениям. «Всегда одет был с иголочки, всегда в белых рубашках с галстуком»[187].

«Старосельский был красив, умен, прекрасно образован, он был харизматичен», – по воспоминаниям его второй (московской) жены Зинаиды Борисовны Старосельской, которые поведала ее дочь Ксения Яковлевна Старосельская[188]. Та же харизматичность в передаче Веры Пановой. «Что-то очень в нем привлекательное: в улыбке, в мягком голосе, в быстрой живой манере», – пишет автор «Сентиментального романа», воссоздавая портрет героя. «Высокий, тонкий, темнобородый» (сохранилось фото), очень подвижный, окруженный многочисленными друзьями-товарищами, предмет общего обожания и самоотверженной любви. «Ляжет ради него под поезд и взойдет на эшафот», – с завистью говорит младший брат о пассии старшего.

«Такая серьезная биография, а он так несерьезно себя держит, – думает автор за своего романного прототипа. – Все движется, не постоит на месте. Вертится на каблуках, словно танцует; теребит бороду. Зачем-то бороду отрастил, чудак… При всех обнимает свою Марианну. Говорит легковесно». Автор «Сентиментального романа» приводит разговор Якова Владимировича со своим одержимым революционной идеей братом: «Значит, ты тут жил аскетом… и наживал чахотку. А что случилось бы с революцией, если бы ты позволил этому старому буржую (отцу. – А.Г.) подкармливать тебя? Для тебя была бы польза, для старого буржуя удовольствие, а революции наплевать, она, мой дорогой, не этим занята».

«Буржуем», кстати, отец Я.В. был лишь по меркам бедного еврейского предместья Ростова. И совсем не походил на местечкового еврея. «По внешности, манерам, разговору это был русский барин», – свидетельствует Новосельская. Светлоглазый, с окладистой холеной бородой, с правильной русской речью. В квартире была лишь одна приличная комната, принадлежавшая Якову, «домашнему божеству». В комнате бамбуковая мебель, пианино, но особенно юношеский облик Я.В. характеризует то, что было на стенах – портрет очень красивой женщины, покойной матери и две картины. То были сделанные Яковом копии «Богатыря» Врубеля и «Весны священной» Рериха.

Прежде чем стать революционером, Старосельский увлекался искусством. Предметом наслаждения для него была одна из книг Александра Бенуа по истории живописи. Чтение ее становилось буквально предметом священнодействия: он выгонял всех из своей комнаты, подметал пол, раскладывал на письменном столе чистые листы, и только после этого погружался в чтение.

К революционной деятельности Старосельский пришел под влиянием Александра Андреевича Николаева, ставшего после возвращения из эмиграции (видимо, после Февральской революции) сначала городским головой, а потом членом Учредительного собрания по Донскому избирательному округу (список № 2: эсеры, совет крестьянских депутатов и трудовое казачество[189]). «Страстный, яркий, умный человек, молодежь его боготворила», – вспоминала Новосельская, утверждая, что и Старосельский сначала стал эсером.

Вообще при своем революционном прошлом фанатиком Яков Владимирович отнюдь не был. И.А. Новосельская поведала о том, как находившийся на подпольной работе в Германии Старосельский пропустил некое партийное мероприятие из-за того, что в Берлинской опере давали премьеру. Возникла у меня по этому поводу вольная ассоциация. Когда у Тургенева спросили мнение о Кропоткине, которого он хорошо знал и которого уже именовали чуть ли не «апостолом» террора, писатель сказал: «Если бы ему (Кропоткину. – А.Г.) по жребию пришлось совершить террористический акт и он, идя на это, услышал бы по дороге пение соловья, то я уверен, что он непременно бы остановился… И не знаю, совершил ли бы он террористический акт… Нежная, чуткая художественная душа»[190].

Успешно выполнявший различные партийные поручения и задания, ожидавший карьерного продвижения (опять же, по «Сентиментальному роману»), Старосельский «жил активно и упоенно и собирался жить так без конца». А затем, сменив аппаратную деятельность на науку, отдался ей с тем же энтузиазмом, который сохранил до самого конца[191]. А.А. Долинина подмечает: вечером опера, днем книги. Как говорили домашние Анны Аркадьевны, Старо-сельский упорно работал в ленинградских библиотеках над книгой о Великой французской революции.

И это в разгар Большого террора, уже репрессированный, переживший следствие, заключение, предупрежденный об угрозе нового ареста. Подлинно с удавкой на шее или с «анакондой на люстре», по «не нашей» метафоре из судьбы наших предшественников. Подвиг? Подвижничество, во всяком случае.

А вот мнение Юлии Викторовны Гусевой, сложившееся уже в недавнее время после внимательного прочтения рукописи Старосельского «Борьба за народоправство в буржуазной демократии» (той самой книги, работу над которой упоминает Долинина): «Умный человек, разделявший догматы марксизма и притом обладавший определенной независимостью мышления… Испытывал подлинное сопережевание к участникам событий и движений, которые он описывал. Вещь не очень часто встречающаяся, но, на мой взгляд, очень ценная в исторических работах»[192].

Историки марксистского направления, по крайней мере те, кто изучал прошлое Запада или Востока, как правило отличались хорошим знанием иностранных языков, некоторые – свободным владением. Старосельский штудировал сочинения Руссо в оригинале, еще лучше по-видимому знал немецкий. «Ходил по комнате и наизусть шпарил “Фауста” по-немецки», – по «Сентиментальному роману».

При этом, если для Фридлянда, Лукина, Далина (так же как для Захера или Щеголева) пребывание во Франции стало заметным этапом в научном творчестве, то Старосельский, судя по его отчету о командировке, был разочарован. Вместо запланированных шести месяцев ему предоставили три, да еще пребывание в Париже сократилось, ибо, по его словам, «денег, отпущенных на 3 месяца, хватает на 2 только при максимальном сокращении потребностей». В результате «безнадежная задолженность многим лицам и учреждениям»[193].

Посочувствовать Я.В. можно, но его претензии были, что называется, не по адресу. В секции общей теории права и государства, где он работал, его командировке придавали большое значение. В письме в секретариат Комакадемии подчеркивалось, что секция ходатайствует о командировке на 1928 г. «только товарища Старо-сельского Якова Владимировича». Объяснялось, что он «по заданию секции больше двух лет работает над темами “Организация революционной диктатуры” и “Исторические иллюстрации к учению Ленина об организации революционной власти на примерах Великой французской революции, Парижской Коммуны, 1905 года и Октября»”», что Старосельским «проработаны все труды и материалы, имеющиеся в СССР» и что «окончательная разработка темы «возможна только по архивным материалам, находящимся во Франции»[194].

Подобные ходатайства рассматривались вначале комиссией по загранкомандировкам. При рассмотрении «дела» Старосельского десятерым претендентам вообще было отказано, а семерым предложено ехать за свой счет. Старосельский остался в списке (с неясной пометкой карандашом)[195]. И секретариат президиума Комакадемии уведомлял Комитет по заведыванию учеными и учебными учреждениями ЦИК СССР, что Старосельский «командируется за границу (Париж) с научной целью»[196].

Задания, данного секцией, Старосельский не выполнил. Впрочем, оно выглядело чересчур общим, чтобы человек, не знакомый с архивной работой, мог сориентироваться. Итог – вместо работы в архивах общее «знакомство с порядками Национальной библиотеки и некоторое знакомство с Национальным архивом». Сделал около 500 страниц выписок, по собственному признанию «на 9/10 сработанных уже в Москве, но стимулированных Парижем». Видимо, в Париже обратил внимание на издания, которые оказались в книгохранилищах Москвы.

Судя по отчету, явный контраст с научными результатами тоже трехмесячной командировки, например, А.С. Ерусалимского. Ерусалимский (1901–1965) зарекомендовал себя впоследствие исследованиями внешней политики Германии перед Первой мировой войной, привлекшими внимание Сталина[197]. Аркадий Самсонович, тогда старший научный сотрудник Института мирового хозяйства и мировой политики Комакадемии отправился в Германию за свой счет. А вот для отчета о научной работе заграницей ему понадобилось не полторы, как Старосельскому (со всеми жалобами), а шесть страниц[198].

Фиаско потерпел Старосельский и с научными контактами: «Длительное письменное знакомство с проф. А. Матье[зом], которым (знакомством) и вызвана была поездка, кончилось печально, ввиду неприятной политической “установки” Матье[за]»[199]. Думается, однако, дело было не в политической «установке».

Небрежение Старосельского в отношении архивной работы и научных контактов можно объяснить отчасти не скромными творческими задачами, которые он ставил перед собой в Париже, а обширной культурной программой. Если он в Берлине и Ленинграде проявил себя завзятым театралом, любителем оперы, то вряд ли он мог отказаться от посещения Opera и других театров в Париже. Вероятно, предпочтения Старосельского раздражали французского профессора, который считал своим долгом опекать советских историков, приезжавших в Париж. И такая версия может объяснить долговой кризис («безнадежная задолженность»), на который Старосельский жалуется в своем отчете.

Отнюдь не архивными изысканиями отметился Старосельский в своем творчестве, не они определили его место в историографии. Характерно, что в отличие от Фридлянда он не оценил, например, источниковую базу книги Я.М. Захера о «бешеных». Отметив «ошеломительные размеры» «аппарата» книги, Старосельский «воззвал» к «более экономному обращению с советской бумагой»[200].

При том Старосельский знал хорошо вышедшие к тому времени публикации источников, достаточно многочисленные, не говоря уже о новейших документальных исследованиях. При небрежности, обусловленной обстоятельствами жизни, поспешности в оформлении ссылок источниковая база его была в целом надежна и работа с источниками качественная. Сошлюсь на заинтересованное мнение позднейшего критика его концепции якобинской диктатуры В.С. Алексеева-Попова. «Труд этот, – писал В.С. о главной работе Старосельского «Проблема якобинской диктатуры», – основан на изучении обширного и ценного материала разнообразных источников, богат многими глубокими наблюдениями и плодотворными выводами»[201].

Очевидно, «наблюдения и выводы», концептуальность Старо-сельского и составили ему имя в историографии. Прежде всего то была концепция революционного террора, его необходимости и плодотворности. Среди историков Французской революции автор заметно выделялся отсутствием сентиментальности или, мы бы сказали сейчас, «политкорректности», привычной для советской историографии в те сравнительно «вегетарианские» (по слову Ахматовой) времена.

Отличалась концепция Старосельского еще и тем, что автор обосновывал историческим прецедентом якобинской диктатуры использование террора для решения экономических задач революционной власти.

Предвидя вольные пассажи от теории к жизни, хочу заметить, что соображения Старосельского о терроре вряд ли можно считать обобщением личного опыта. Его работа в ревтрибунале была эпизодом, а на посту ростовского прокурора, где с ним и познакомилась Вера Панова, он продержался не более года, заведомо считая эту должность временной. Интересен для личностной характеристики эпизод, произошедший в Ростове в конце Гражданской войны, когда инициатива Я.В. привела к спасению видного профессора-правоведа И.А. Малиновского и группы преподавателей Донского университета, приговоренных к смертной казни в качестве врагов Советской власти[202].

«Пролетарская революция не нуждается вообще ни в апологиях, ни в оправданиях перед проф. Оларом»[203], – гордо заявлял Яков Владимирович в известной полемике. И отнюдь не собирался оправдываться за «террор ЧК». В отличие от коллег Старосельский обосновывал политику террора не только необходимостью, но и ее полезностью, т. е., говоря словами французского ученого, – «плодотворностью». Защищал Старосельский и «теорию насилия» как продуманное, целенаправленное и хорошо организованное насилие, чем – здесь он тоже «совпал» с Оларом – русская революция отличалась от французской.

У Старосельского террор обнаруживал тенденцию из каузального средства превратиться в универсальное для всего переходного периода, поскольку целью террора провозглашалось подавление носителей «отжившего способа производства». В его представлении, террор в условиях советской власти, благодаря классовой целесообразности оказывается более «экономным», чем якобинский: «Сламывание воли класса вместо поголовного истребления порочных – это экономия амплитуды террора… борьба ведется не с лицами, а с буржуазным способом производства»[204].

Наличие у советской власти «теории насилия», опирающейся на принцип классовый целесообразности, заменяет обычное судопроизводство с его правовыми нормами, требованиями законности и прочим, по выражению Старосельского, «юридическим кретинизмом», который он считал порождением «товаропроизводящего общества»[205], иначе говоря, разновидностью, по Марксу, «товарного фетишизма».

Якобинский терроризм он приветствовал как шаг в преодолении подобного «кретинизма», «фетишизирующего реальные отношения» и мешающего их «рациональному истолкованию». Его восхищение вызывал «великолепный Сен-Жюст», который отказывал свергнутым королям в праве на суд; и бессудная расправа над Николаем II означала, по мнению советского ученого-правоведа, осуществление идеи якобинца[206].

Да и суд, по автору, как «орган классовой борьбы» лишь «промежуточное звено между угрозыском и тюрьмой»[207]. И упразднение правовых норм заодно с процедурами правосудия оказывается задачей не только социалистической, но и буржуазной революции – «абсолютная целесообразность». В целом нормативную теорию правосудия, основанную на постулате «абсолютной ценности человеческой личности», советский правовед отвергал за отрицание реальности общественной жизни, в которой человек становится «средством для других целей»[208].

Высшим правовым принципом оказывается классовая целесообразность, а ее архетипом – действия ВЧК (не случайно оппоненты Старосельского из юристов назвали его подход «чекизацией права»). Как предельное воплощение «абсолютной целесообразности» деятельность карательного органа Советской власти противопоставляется «абсолютной нецелесообразности» в действиях Революционного трибунала якобинцев[209]. Начиная с сопоставления двух исторических разновидностей революционного террора, ученый приходил к обоснованию пролонгации последнего как формы уголовной репрессии в Советской России.

Логика классового подхода, исходившая из «глубочайших антагонизмов» человеческого общества, вела от защиты террора во имя революционной необходимости к обоснованию необходимости диктатуры как системы власти, смысл установления которой – в подавлении «враждебного класса» с его приверженностью к «отжившему способу производства». И то, и другое приобретало концептуальное значение особого подхода, прочно соединявшего вопрос о революции с вопросом о власти и представлявшего важнейшую особенность складывавшейся в Советском Союзе на рубеже 20– 30-х годов макрополитической теории, получившей наименование «советского марксизма».

Конечно, не Старосельский был заглавным в этом процессе. На «историческом фронте» его возглавил признанный глава этого «фронта» М.Н. Покровский, придав всей теории в соответствии с положениями «Вопросов ленинизма» и другими сталинскими текстами вид учения о власти. «Только тот, кто признает политические выводы из марксизма, признает диктатуру пролетариата, тот – настоящий марксист (курсив мой. – А.Г.)»[210], – проповедовал Покровский.

Своей концепцией якобинской диктатуры Старосельский внес определенный вклад в этот «настоящий» марксизм, имея в виду напрашивавшуюся аналогию, засевшую в головах советских историков. А из всех популярных аналогий 20-х годов[211] едва ли не самую многозначительную прописал, говоря языком тех лет, лидер историков-марксистов «на западном фронте» Лукин: «Сама якобинская организация с ее строго централизованным аппаратом, “чистками”, партийными мобилизациями и крепкой связью с массами во многом напоминает ВКП большевиков»[212].

Эту аналогию, вместе с другими уже отвергнутую к началу 30-х годов идеологическим аппаратом в ходе борьбы с оппозицией (и потому ставшую подспудной), последовательно – он и здесь отличился «бесшабашным», я бы сказал, стремлением идти до конца – развивал Старосельский. Историческая аналогия в сущности предопределила направление его исследования, которое вылилось в структурный анализ якобинской диктатуры[213].

Кроме конъюнктурно-политического, существовал более глубокий, идейно-теоретический мотив обращения Старосельского к анализу диктатуры – коллизия между буржуазной сущностью революции XVIII века и небуржуазным характером ее основных движущих сил. Та самая коллизия, что сделалась краеугольным пунктом специфичного для советских историков восприятия революции и притом камнем преткновения в ее интерпретации.

«Основное классовое противоречие французской революции, – формулировал Старосельский, – …движение, народное по субъекту и буржуазное по объекту»[214], или более развернуто со ссылкой на Ленина и Бухарина он писал: революция «была объективно буржуазной, т. е. открывшей дорогу свободному капиталистическому производству», а ее движущей силой был «так называемый народ, т. е. мелкая буржуазия[215], которая… является собственно враждебной и противоположной капиталистическим устремлениям»[216].

Эту коллизию Старосельский пытался разрешить в духе ленинской концепции революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства как переходного этапа к социалистической революции («Две тактики социал-демократии в демократической революции» В.И. Ленина)[217]. И у него получался оригинальный и к тому же не слишком ортодоксальный вывод: революция буржуазная, однако якобинская диктатура предпролетарская.

Связь между диктатурами, уверял Старосельский, ближе, чем может показаться на первый взгляд: «Грандиозный размах революционного движения, который был достигнут благодаря мелкобуржуазной диктатуре якобинцев, подготовил почву для следующего исторического этапа, для борьбы за диктатуру пролетариата. Разрушение феодализма наиболее радикальными методами подводит непосредственно к задачам социалистической революции. Якобинцы исчерпали до конца все возможности революционно-демократической диктатуры; дальнейшее движение вперед после них стало возможным только на путях Бабёфа, июньского восстания 1848 г. и Парижской Коммуны». Итак, «революционно-демократическая диктатура» (заметим сам термин вошел, таким образом, в употребление к концу 20-х годов) видится Старосельскому в типологическом плане «ближайшим преддверием диктатуры пролетариата»[218].

В одержанной победе «классово-диктаторских методов» над «формально-демократическими целями» Старосельский усматривал движение, пусть непоследовательное и незавершенное, к «демократии более высокого типа»[219]. Диктатура превращается в высшую историческую инстанцию!

Нет, это не «кратократия» (А.И. Фурсов), диктатура не само-довлеет; наоборот, ее ценность – в революционных возможностях преобразования общества. Но вот масштабы завораживают дух. Диктатура пролетариата «переводит капиталистическое общество в общество бесклассовое и безгосударственное»[220]!

При прочтении книги Старосельского трудно отрешиться от впечатления, что для автора система диктатуры совпадает с преобразуемым социальным порядком, поглощает или вбирает в себя самое общество. Так, вопрос о генезисе коммунистического учения становился вопросом о природе коммунистического общества.

Политическая система диктатуры, в понимании Старосельского, своим происхождением и важнейшими чертами явилась организацией массового народного движения, тем не менее логическим центром монографии оказываются главы 4 и 5, где якобинская диктатура характеризуется с позиций ленинского учения о правящей партии. Старосельский приходил к выводу, что революционеры XVIII века смогли создать подобную руководящую силу: «буржуазной революцией с осени 1793 г. более или менее управляла партия – народные общества или клубы (курсив мой. – А.Г.)».

Правда, якобинцам не удалось укорениться в «толщах трудящейся массы», их организация оказалась сведенной к идеологическому и административному аппарату. К тому же возникли проблемы классового подбора кадров, нерешенность которых помешала якобинской «партии» стать «по своему персоналу авангардом революционного класса», «плотью и кровью от трудовой мелкой буржуазии»[221]. И все же «величественное здание якобинской диктатуры» – то главное, что оставила после себя революция XVIII века[222].

Старосельский повторял общие места критики экономической политики диктатуры (Фридлянд, Моносов) – якобинская политика «безнадежно застревает в пределах вульгарного антикапитализма» и, «будучи, как всякое народное революционное движение, движением прогрессивным, якобинская диктатура экономически реакционна». Поразительно, как трактовка якобинизма в ранней советской историографии предвосхитила инновации «ревизионизма» во французской историографии 1960-х! Притом остается непонятным, зачем понадобился столь изощренный анализ достоинств и несовершенства якобинской организации, если она из-за своего «антикапитализма» и «экономической реакционности» изначально и фатально «таила в себе необходимость собственной гибели»[223].

Напрашивается объяснение, что ученый не только декларировал «поучительность» опыта якобинской диктатуры для «пролетарской революции»[224], но и пытался эту «поучительность» раскрыть. Тогда встают на свои места страстное отстаивание превосходства однопартийной организации над парламентской системой и «материальной демократии» в виде классовой диктатуры над «формальной демократией». Установки о «классовом подборе аппарата»[225], его «однородности» станут понятными как озабоченность сохранением пролетарско-интеллигентского лица правящей партии в условиях растворения ленинского ядра ВКП(б) в притоке после 1925 г. («ленинский призыв») массы новых членов, для многих из которых партийность означала привилегированность, вступление в партийные ряды – гарантию карьерного продвижения. А тезисы о партийном руководстве государством видятся предостережением об угрозе партноменклатуры и о становлении в СССР диктатуры чиновников.

Такое предположение обретает силу, если учесть, что Яков Владимирович вскоре примкнул к Союзу марксистов-ленинцев[226], в программных документах которого, составленных М.Н. Рютиным, содержался ряд идентичных положений и главное среди них – стремление укрепить пролетарскую диктатуру, очистив ее от бюрократических извращений[227].

Под этим углом зрения бросается в глаза и слабость общетеоретической базы предполагаемой корректировки политического режима. В статье 1928 г. идея очищения диктатуры больше напоминает заклинание именем Класса, утверждение «классовости» во имя ее спасения! «Всякая классовая диктатура революционного характера предполагает раньше всего полное отсутствие фетишизма правовой формы, подчинение классовой политики непосредственно и исключительно классовой целесообразности … использование основного орудия классового насилия, именно концентрацию всей мощи класса-диктатора в государственном аппарате; притом класса, руководимого партией, которая представляет его отнюдь не формально-демократическим образом; и притом партией, построенной по принципу железного централизма и дисциплины (курсив мой. – А.Г.)»[228].

Никакой гарантии для проведения политики «классовой целесообразности» устранение «формальной демократии» между тем не давало. Наверное, автор чувствовал это, потому и множил в разных сочетаниях «классовое» определение власти, между тем сведение этой классовости к руководству «железно централизованной и дисциплинированной» партии в тех условиях могло означать лишь одно – ликвидацию остатков внутрипартийной демократии.

В своей монографии Старосельский апеллировал к авторитету Ленина, ограничившись минимумом цитирования в отношении правившего вождя. Но отнюдь не обнадеживают его рассуждения о «личной диктатуре» и терроре. В ситуации внедрявшегося культа личности он толковал о «техническом» значении того обстоятельства, управляется ли государство коллегиально или единолично[229].

Как написал Старосельский по поводу носившейся в воздухе при кризисе власти в 1794 г. идеи придания Робеспьеру статуса «главы», или «вождя (un chef)»: «Все это, вообще, маловажно, было-б только само правительство исполнено добродетелями и чуждо личных интересов»[230].

Вот тебе и эсхатология «классовости», если гарантией спасения в последней инстанции оказываются личные качества высших руководителей!

А в преддверии начинавшихся массовых репрессий заставляют задуматься соображения Старосельского, что террор должен подчиняться определенной системе, быть классово «целесообразным» и тогда репрессированных будет меньше, а главное, их не будет среди «своих»[231]. Характерным среди «историков-марксистов» было мнение, что самоистребление якобинцев обусловилось их «мелкобуржуазностью»[232]. Тем самым угроза аналогичного исхода исключалась для пролетарской революции.

Развивая эту мысль, Старосельский доказывал, что в отличие от прогрессивного характера пролетарской диктатуры «мелкобуржуазная диктатура реакционна и экономически безнадежна, поскольку пытается повернуть вспять историческое развитие»[233], а потому террор становится перманентным, порождая «типичную террористическую идеологию», «свирепость которой только усиливается от того, что она классовую борьбу принимает как борьбу с определенными лицами, которые мешают мирному течению общественной жизни по причине злой воли»[234].

Вот какой поворот успела преодолеть мысль поборника революционного террора, буквально за несколько лет, начиная от полемики с Оларом! От превознесения «сознательного» террора, террора, превращающегося в целенаправленную политику, – в обличение «типичной террористической идеологии», «свирепой» по своей природе и отличающейся только степенями этой самой «свирепости».

Что же при таких уточнениях остается от постулированного типологического сближения двух диктатур, кроме революционности и террористичности, которые зачастую выступают у Старосельского синонимами? Этакратизм, вера в государственную власть, убеждение в ее всемогуществе!

При всей неразработанности (следует, конечно, учитывать и ущербность сохранившейся документальной базы) в программных документах Союза марксистов-ленинцев, кроме абсолютизации (и даже «аксиоматизации») значения диктатуры, содержались качественно иные, а то и прямо противоположные положения. Прежде всего идея восстановления внутрипартийной демократии и укрепления связи с массами путем возрождения значения местных советов, самостоятельности профсоюзов, инициативности комсомола.

Террористических призывов не только не было, но, напротив, решительно осуждалась расправа с внутрипартийной оппозицией, а главное, на мой взгляд, была осознана пагубность насилия над крестьянством и осуждена террористическая практика проведения коллективизации с ликвидацией кулачества. Наконец, платформа Союза марксистов-ленинцев и, в первую очередь, взгляды самого Рютина носили пламенно антисталинский характер. Сердцевиной их была идея смещения Сталина и восстановления коллективности партийного руководства.

Что же произошло за несколько лет, предшествовавших сближению Старосельского с Союзом марксистов-ленинцев? Я вижу два обстоятельства: внешним мог стать тяжелый продовольственный кризис как следствие коллективизации. Внутренним – морально-идеологическая проработка («избиение») и административная «чистка» затронули именно «своих», так называемых партийных «середняков», не принадлежавших, подобно Старосельскому и другим «историкам-марксистам» – а также самому Рютину и его ближайшим сподвижникам – ни к одному из «уклонов».

Можно предположить, что взгляды Старосельского эволюционировали в русле выразившихся в создании Союза марксистов-ленинцев настроений старого («ленинского») революционного ядра правящей партии, которое пыталось преградить дорогу диктатуре Сталина в начале 30-х годов и было почти полностью репрессировано спустя несколько лет после XVII съезда (1934), когда была сделана попытка смещения генсека легальным путем.

Вместе с тем, полагаю, что предположение о близости взглядов Старосельского платформе Союза марксистов-ленинцев носит в известной мере гипотетический характер и основано на том, что Старосельский был поименован следственными органами в числе 25 активных членов организации и способствовал распространению ее взглядов и документов[235].

Гораздо существеннее то, что Старосельский ответил на общественные и внутрипартийные настроения, выразившиеся в создании и программе Союза марксистов-ленинцев, подготовкой новой монографии, которую посвятил теме «народоправства».

Старосельский искренне верил в демократические свойства революционной диктатуры и наиболее объемистую часть своих исследований посвятил развитию в ходе революции XVIII века политической самоорганизации масс на низовом уровне, формированию органов «народной диктатуры» в виде обновленного местного самоуправления (секций и коммун), проследил и положительно оценил попытки прямого народоправства. Органы парижских кварталов Старосельский называл «институтами прямого народоправства», а их создание – «наиболее революционной и демократической акцией» в ходе революции[236].

Старосельский начинал работать над исследованием системы «народной диктатуры» и ее предпосылок, вероятно, параллельно с написанием монографии «Проблема якобинской диктатуры». Долинина предположила, что опубликованная книга явилась последней частью всего исследования. У меня другая версия. По замечанию в «Сентиментальном романе» выходит, что уже в 1925 г. Я.В. гордился написанием книги. Другой книги, кроме опубликованной в 1930 г. монографии «Проблема якобинской диктатуры», у Старосельского не было. Стоит предположить, что именно она была написана в середине 20-х. А следовательно, подчеркну, при всех дополнениях и очевидных коррективах воспроизводила замысел, возникший у Я.В. еще на высшей точке веры в советскую диктатуру.

По свидетельству тоже Долининой, Старосельский продолжал работу, регулярно посещая библиотеки во время пребывания в Ленинграде в конце 30-х. Думаю, это и была работа над второй монографией, начатая, вероятно, параллельно с оформлением к печати книги о диктатуре. Содержание исследования «Борьба за народоправство в буржуазной демократии» – именно таково название рукописи, оставшейся неопубликованной[237], – доводится до восстания 10 августа 1792 г. Так что оно может рассматриваться как обширное историко-теоретическое введение к исследованию якобинской диктатуры.

Рукопись производит впечатление законченного произведения, которому, однако, не хватает полноценного библиографического завершения, прежде всего в отношении подстрочных сносок. Взяться за доработку и публикацию автор собирался после возвращения из ГУЛага в 1947 (или 1948) г. Но прежде ему требовалось собрать части рукописи – он перед арестом разделил ее на несколько частей, отдав на хранение разным людям (одна из них сохранилась на квартире Долининой). С этой, в частности, целью Старосельский снова приехал в Ленинград, вопреки административному запрету.

Однако сил для продолжения работы явно не было. Долинина свидетельствует о тяжелом состоянии Старосельского. Красноречиво и ее свидетельство, что одновременно с розыском рукописи Я.В. запасался снотворным, которое ему вскоре и понадобилось.

Рукопись поражает масштабностью авторского замысла, о чем можно судить уже по названиям глав: 1. Предпосылки революции и народоправства. 2. Муниципальное движение 1789–1792 гг. 3. Теория прямого правления в действии. 4. Зарождение государства-коммуны. 5. Социальная природа борьбы за народоправство. 6. Политические центры борьбы за народоправство. Партия 7. Политические центры борьбы за народоправство. Печать 8. Вооруженная сила народоправства 9. Развитие народоправства как процесс.

В сущности, революционный процесс сквозь призму того, что автор назвал «прямым народоправством». Под этим углом зрения рассматриваются произошедшие в ходе революции изменения в системе власти и главное – создание новых властных институтов. Старосельский был далек от того, чтобы изображать возникавшую революционную власть одним цветом; и в характеристике ее социальной природы он, наряду с «буржуазной демократией», отличал то, что может быть названо демократией в буквальном смысле слова, т. е. «власть народа», которая ассоциировалась у него с привлечением к политическому процессу широких слоев населения.

Посвящая свою работу «борьбе за народоправство», Старосельский подразумевал под этим институционное закрепление сопровождавших политический переворот во Франции и составлявших основную движущую силу революционного процесса массовых социальных движений – выступлений городских низов и крестьянских восстаний, которые он, следуя всемогущему в советской историографии классовому анализу, относил к «мелкобуржуазной демократии». Последняя и оказывается в классовых категориях социальной базой «борьбы за народоправство».

Не углубляясь, к счастью, в классовый анализ, Старосельский представлял политологический анализ «борьбы за народоправство». «Народоправство» выступает у него формой прямого, бес-представительского правления, образцом которого было местное самоуправление в Париже (дистрикты, секции). Он задумывается о возможности развития этой формы от муниципального уровня к «государству-коммуне» (которой посвящена специальная глава монографии). Как «зародыш абсолютно новой формы классового господства»[238] такой тип правления, доказывал Старосельский, мог получить законченное развитие только в пролетарской революции. Это и был прообраз Советов[239].

Очень содержательны главы 6 и 7 под общим названием «политические центры борьбы за народоправство». Седьмая посвящена революционной прессе и, с точки зрения Ю.В. Гусевой, имеет самостоятельное значение благодаря детальному анализу различных журналов, их идейного направления и общественного значения. А в концептуальном аспекте наиболее важна шестая глава, где автор анализирует возникновение идеи партии, формирование организаций партийного типа и становление на базе Якобинского клуба подлинной революционной партии «единой и единственной, монополизирующей всю государственную власть»[240].

Так, феномен «борьбы за народоправство», последовательно прослеженный Старосельским выводил к главной (по большому счету единственной) теме всего его творчества – революционной диктатуре. Кроме политологического, Старосельский выделил в этой теме историко-культурологический аспект, попытавшись исследованием истории общественной мысли выявить генезис самой идеи и идеологические предпосылки якобинской диктатуры.

Обратившись к «Общественному договору» и другим сочинениям Руссо, Старосельский нашел у него то, что искал. А нашел он у радикального классика Просвещения в концепте государства Общей воли «крайний этатизм», «гипертрофию этатического начала» в ущерб самоопределению личности. Вкупе с эгалитарной утопией бесклассового общества[241], социальную неопределенность которого советский историк свел к классовому знаменателю – естественно «мелкобуржуазности».

Распространенное в ранней советской историографии якобинской диктатуры это понятие, казалось, адекватно объясняет промежуточный тип власти (между буржуазной и пролетарской), ее колебания и противоречивость, сильные (близость к народу) и слабые стороны – реакционность экономической программы, историческую обреченность как препятствия развитию капиталистических отношений.

Однако и в данном случае важен был не классовый анализ, в котором Старосельский отнюдь не был оригинальным. «Стоило ли, вообще, огород городить с теорией классовой диктатуры у якобинцев?». Отвечая естественно утвердительно, Старосельский не дает прямого ответа. Но смысл его поиска элементов такой теории у Руссо и в практике якобинцев понятен. Руссо – один из классиков Просвещения, просветитель-демократ, и якобинцы, считал Старо-сельский, доказали, что вопреки буржуазным теориям демократии «диктатура и демократия не представляют собой двух полярных противоположностей».

Наоборот, резюмирует Старосельский: «Форма демократии перерастает в диктатуру, и диктатура часто бывает весьма демократичной»[242]. Постулат совместимости диктатуры и демократии, оксюморон «демократической диктатуры» сделался краеугольным пунктом советской концепции якобинской диктатуры, который в 60–70-х годах пришлось защищать даже от западных марксистов Альбера Собуля и его товарищей[243].

Ход размышлений Старосельского отчасти поясняет дискуссия, развернувшаяся по его докладу в Секции права и государства Комкадемии. Характеризует она и личность Якова Владимировича, его непростое положение в сообществе ученых-юристов, так же как и среди историков. Старосельский рассчитывал, что коллеги порадуются его научному открытию. А те приняли концепцию весьма скептически. Рациональная суть их возражений сводилась к тому, что докладчик не учел диалектику мысли Руссо и что у автора «Общественного договора» были положения, прямо противоположные сфокусированным у Старосельского.

Докладчика взял под защиту председательствовавший Евгений Брониславович Пашуканис, руководитель Секции права и государства Комакадемии, видный советский юрист, ставший титульным редактором книги Старосельского «Проблема якобинской диктатуры» и автором предисловия к ней, впоследствии – один из разработчиков Конституции 1936 г., погибший, когда эту Конституцию подмял под себя Большой террор.

Пашуканис заметил, что односторонность подхода Старосельского, выступает в виде «прожектора», освещающего неразработанное исследовательское пространство. Он согласился с докладчиком: «Мелкая буржуазия не может создать диктатуры, последовательно осознанной до конца. Но, может быть, в лозунги мелкой буржуазии могут быть включены и лозунги демократической диктатуры пролетариата и крестьянства»[244].

Выявилась, однако, чисто корпоративная коллизия. Старосельский пришел в правоведение от практики, и в науке его тянуло к истории общественной мысли, что прекрасно иллюстрирует его дотошная работа с текстами Руссо. А коллеги были не готовы к подобному углублению в интеллектуальную историю, да и Старосельский не задумался (не успел!) о предшественниках Руссо.

На это ему и указал А.И. Ангаров, единственный из участников обсуждения, проявивший искушенность в истории общественной мысли. Он-то и заметил, что те признаки, которые докладчик положил в основу своей концепции «классовой диктатуры», присутствовали еще в протекторате Кромвеля, а положения, которые докладчик подчеркнул у Руссо как родоначальника теории такой диктатуры, сводятся преимущественно к тому отрицанию свободы, собственности, жизни как естественных прав индивида, чем отличился еще апологет всемогущества Государства, автор «Левиафана». Получалось, что родоначальником этакратии Руссо, а заодно и якобинцев оказывался Гоббс[245].

Старосельский был потрясен, откровенно признав, что дискуссия оставила у него «чувство тяжелой обиды»[246], обиды «молодого, неопытного юноши[247]. Этот новобранец науки, говорил о себе Я.В., погружается в чтение литературы, которое приводит его в «тяжелое уныние». Он обращается к текстам Руссо и вычитывает в них положения, не раскрытые в исторической литературе.

Консервативная мысль упрекала революционеров 1793 г. в том, что они сделались «ренегатами своей философии», а либералы, отстаивая верность тех принципам Декларации прав человека и гражданина 1789 г., указывали на чрезвычайные обстоятельства. Докладчик нашел решение коллизии, попытавшись на основе, как он саркастически заявил, «доморощенной диалектики» (ответ на упреки в недиалектичности подхода) показать, что «формальная демократия, представителем которой был Руссо, доведенная до некоторой точки, превращается в теорию диктатуры»[248].

Однако видится некая загадка уже в самой постановке вопроса в докладе Старосельского: «В какой мере сознательно проводилась политика классовой диктатуры в эпоху буржуазной революции… Насколько сознательно проводилась вообще классическая буржуазная революция? (курсив мой. – А.Г.)»[249]. Характерно и заключение статьи: «Важно констатировать, что, помимо своего сознания (sic. – А.Г.) натолкнувшиеся на политику классовой диктатуры вначале, мелкобуржуазные революционеры сумели до известной степени сознательно ее проводить потом. И здесь они смогли опереться на своего же идеолога»[250].

Понятно, что эталоном «сознательности» для докладчика была диктатура пролетариата в социалистической революции. Но почему вообще историк-марксист обратился к сфере сознания? Вывод мой прост, хотя и предварителен. Сфера сознания в 20-х годах еще не сделалась той вторичной областью, как случилось несколько десятилетий позже, когда над советским историознанием почти безраздельно стала властвовать концепция «отражения». В постреволюционное время 20-х ситуация была совершенно иной.

Немало, как мне думается, объясняют слова академика Роберта Юрьевича Виппера (1859–1954): «Бывают эпохи, когда хочется сказать… не история учит понимать и строить жизнь, а жизнь учит толковать историю. Такую эпоху мы сейчас переживаем. Наш жизненный опыт… необычайно обогатился. И наши суждения о прошлом, наши исторические мнения приходится все пересматривать… История из наставницы стала ученицей жизни»[251].

И профессор бывшего императорского Московского университета наглядно продемонстрировал, чему его как историка научила жизнь. Оказалось – прежде всего роли личностей и идей. В качестве «господства теорий над миром человеческих отношений» профессор рассматривал Октябрьскую революцию: «Небольшая группа овладевает колоссальным государством, становится властью над громадной массой и перестраивает всю культурную и социальную жизнь сверху донизу» согласно «своей идейной системе, своей абстракции, своей утопии земного рая, жившей до тех пор лишь в умах немногих экзальтированных романистов»[252].

В полемике с Виппером лидер «историков-марксистов» Покровский высказал типично претенциозное и вместе с тем поразительное по своей двусмысленности суждение: «Вся история марксистской революции в России может быть понята только человеком, который стал сам на марксистскую точку зрения. Иначе мы, действительно, оказываемся перед необъяснимым, перед чудом»[253]. Покровский стремился доказать, что Октябрьская революция была «сделана марксистами», как людьми, владевшими известным методом и в полном с ним соответствии. А подспудно угадывается и знаменитое «credo, quia absurdum».

Он готов согласиться с оппонентом, что события, начавшиеся в октябре 1917 г., действительно, производят впечатление чуда и, наверное, поэтому приводит в опровержение «идеалистического» подхода довольно плоскую аргументацию об «экономической подкладке всего этого». Однако лишь для того, чтобы заявить о «глубокой вере» большевиков в «материальные, объективные причины»[254]. Solo fide! Решает вера! Вера в марксистское учение, вера, воплотившаяся в своего носителя – «партию, вооруженную передовой теорией» (В.И. Ленин).

Метод, которому приписывались столь чудодейственные свойства революционного изменения действительности, переставал быть просто научным методом, наравне с другими. Это было больше, чем мировоззрение – особое состояние духа людей, претендующих на свою исключительность.

Подобное состояние духа сродни анимистическим верованиям. Историки-марксисты при уповании на «материальные, объективные причины» обнаруживали склонность к фетишизации последних. Такие абстрактные категории, как «класс», «государство», «диктатура» и, разумеется, «революция» (чего стоит дожившая до конца советского периода формулировка «задачи революции»? – см. гл. 9), спонтанно обретали одушевленные черты. Например, Мартемьян Рютин в своей платформе, сосредоточиваясь на анализе объективных причин кризиса диктатуры в СССР, размышлял одновременно о том, какими должны быть «взгляды диктатуры пролетариата»[255].

Впрочем, ради справедливости следует напомнить о «Левиафане», о том, что автор основополагающей теории государственной власти в Новое время Томас Гоббс опирался именно на эти анимистические слои сознания, выбрав символом своем модели государства библейское чудовище. Да и абсолютистская концепция raison d’Etat может считаться не столь уж отдаленной родственницей «взглядов диктатуры пролетариата». Спецификой советских марксистов в государственном вопросе оказывается лишь то, что они свели государство к одной его разновидности – диктатуре и придали своему этакратизму классовую дефиницию.

Подобное мировосприятие имело оборотной стороной подпитку террористических настроений: «материальные», подлинно объективные причины подменялись субъективными оценками. Так, многообразные трудности экономического развития, срывы производственных заданий (вроде «пятилетка в четыре года»), низкая производительность труда, нехватка продовольствия и т. д. объяснялись злой волей свергнутых классов, происками заграницы, «вредительством» специалистов. Сказывалось это и на научной сфере.

Разногласия среди самих же «историков-марксистов» становились поводом для идеологических обвинений, среди которых с начала роковых 30‐х выдвигалось вперед какое-нибудь «иностранное» влияние, даже если это бывало цитирование столь популярного среди тех же историков-марксистов чуть раньше ученого, как Матьез. При разоблачении «школ Тарле и Платонова» (см. главу 1) ученик Тарле П.П. Щеголев добавлял к криминальному списку уже советских последователей французского историка: Фридлянда и Старосельского.

Вслед за Щеголевым «матьезовщину» усмотрела в книге «Проблема якобинской диктатуры» другой ленинградский ученый С.А. Лотте, которая при том сближала «матьезовщину» с контрреволюционной (и антисоветской) «устряловщиной». «Издательству следовало бы критически вскрыть немарксистскую концепцию тов. Старосельского в предисловии к книге»[256], – резюмировала Лотте свой обзор монографии. Впрочем, полагаю, в духе времени такое резюме дописала редакция журнала, органа Ленинградского отделения Комакадемии, где была опубликована рецензия.

Итак, «немарксистская концепция» у тех, кто был уверен в своей преданности марксизму и всемерно вполне искренне ее подчеркивал! Более того, зарекомендовал себя именно в профессиональном сообществе историков-марксистов. Очень все же сложно представить рубеж 20–30-х годов. Гораздо сложнее, чем время Большого террора или даже «космополитчины».

Вера в абсолютную истину маркcизма становилась дубинкой, которой крушили своих, били друг друга. Всякий подход, который вызывал разногласия, а таковые возникали неизбежно при оригинальности автора, немедленно относился к «немарксистскому», а в условиях «шпиономании» середины 30-х и к «антисоветскому».

Пребывая в уверенности обладания абсолютной истиной, «историки-марксисты» искренне недоумевали, как их коллеги не могут осознать полного преимущества марксистского метода и ложности своих подходов. Забавной парафразой суждения Покровского о том, что «марксистскую революцию» может понять только марксист, читается суждение Старосельского: «Точка зрения, свойственная буржуазной историографии, не только не покрывает действительности буржуазной революции, но даже, – уверял советский историк, – ведет к извращению фактов»[257]. Объективная сложность поиска исторической истины сводилась к нежеланию принять марксистский метод, а это нежелание объяснялось «буржуазностью», частичное же принятие (как в случае Матьеза) – «мелкобуржуазностью».

Необходимость и возможность подчинения революции принципу целесообразности в виде сознательной воли, которая руководствуется мудрой политической теорией, являлись лейтмотивом и в творчестве коллеги Старосельского Фридлянда. Кто же олицетворял сознательную волю в 1793 г.? В понимании Старосельского, политическая система диктатуры своим генезисом и важнейшими чертами явилась организацией массового народного движения. И, всецело инкорпорируя последнее в рамки якобинской диктатуры, Старосельский, заодно с Фридляндом, видел в руководящей роли собственно якобинцев. Противостоя выдвижению «бешеных», критикуя за это «несовершенный» марксизм Захера, который считал, что при идеологической близости к якобинцам они представляли самостоятельную группировку, «крайне левое крыло революционной демократии эпохи Великой французской революции»[258].

Старосельский с Фридляндом доказывали, что «бешеные» были левыми якобинцами, даже «беспомощными левыми якобинцами»[259], по определению последнего. Старосельский предложил замечательную формулировку «наиболее радикальное крыло якобинской революции»[260]. Якобинская диктатура как «революция в революции»! В противовес содержащейся в Марксовой цитате из «Святого семейства» (которую Захер взял эпиграфом к своей монографии) схеме «Cercle social» – «бешеные» – бабувисты и далее к марксизму[261], Старосельский, спрямляя идейный путь от Французской революции к Октябрю 1917 г., выдвинул свою: якобинизм – бабувизм – большевизм[262]. Тремя десятилетиями позднее, на новом этапе советской историографии подобным образом предложил адаптировать триаду из «Святого семейства» Далин (с заменой большевизма на социализм).

Трудно сказать, как бы эволюционировали взгляды Старосельского на диктатуру, если бы в его жизнь не вторглись карательные органы, следовавшие указанию вождя об «усилении классовой борьбы». Касаясь осуждения режима якобинской диктатуры «бешеными», Старосельский вряд ли подозревал, насколько пророческими окажутся его слова: «Против диктатуры всегда начинали вопить все, кто из субъектов диктатуры превращался в ее объекты»[263]. Я.В., вместе с Союзом марксистов-ленинцев, пытались, предупредив бюрократическое и автократическое перерождение диктатуры, остаться ее «субъектами». Увы, веровавшим в демократизм диктатуры была уготована участь «объектов».

Крестный путь Старосельского оказался столь же долгим, как у Захера и Далина, с более трагическим финалом. Арестованный первый раз в 1933 (1934, по мнению К.Я. Старосельской) году, он, по ее же свидетельству, к 1937 г. освободился по болезни и избрал для проживания Можайск. У Долининой указан Ногинск, где жила его приятельница[264]. Однако вопреки административному запрету уехал в Ленинград, где вел довольно открытый образ жизни, регулярно посещая оперный театр и библиотеки. Наезжал и в Москву.

Между тем тучи сгущались. На XVII партсъезде Сталин понял, что партийцы революционного призыва представляют для него главную опасность, поэтому в разгар Большого террора революционное прошлое становилось столь же криминальным, как сан священнослужителя. Это уже осознавалось в обществе, и его ростовский друг Владимир Иванович Щепкин говорил Старосельскому: надо уезжать немедленно, надо скрываться. Сам он, инженер-мостостроитель, так и поступил. Уехал из Москвы, уничтожил партбилет и перебрался в Курск. «А Яков Владимирович легкомысленно к этому отнесся», – замечает Анна Аркадьевна.

Это точно; совершенно не похож оказался Старосельский на подпольщика, хотя иллюзий насчет вождя не питал и проклятия ему посылал часто, по свидетельству Долининой, сквозь зубы. Однако пренебрег простейшими требованиями даже не конспирации, просто безопасности. Продолжал переписку со своей пассией, по письму к которой, свидетельствует К.Я. Старосельская, его и нашли в Ленинграде. Случилось это, по воспоминаниям А.А. Долининой, под Новый (1940 или 41) год.

После освобождения в 1947 или 48 г. (видимо по болезни) вновь появился у Долининых, по предположению Анны Аркадьевны, зимой 1950–51 года и приехал из Мичуринска, где жила М.И. Щепкина, которая сняла для него там комнату. «Приехал по поводу своих рукописей», был плохо одет и выглядел очень больным: «у него было какое-то бугристое лицо, и было такое впечатление, что он немного неадекватен».

Через некоторое время по возвращении из Ленинграда в Мичуринск Яков Владимирович покончил с собой[265]. Такая же жертва режима, что и Фридлянд. Режима, за который они боролись и порочность которого стали осознавать слишком поздно.

Прощальное письмо Старосельского было обращено к Нелли Новосельской. Появлением этого письма-записки, в моем распоряжении я обязан Ольге Алексеевне Новиковой-Монтерде, занимавшейся творчеством «красного профессора» Ольги Марковны (Михайловны) Танхилевич[266] и вышедшей на ростовский круг общения, подруг молодости Старосельского. В семье дочери Новосельской сохранился этот документ.

«Сегодня наконец мне удалось получить разрешение на то, чтобы показать Вам предсмертное письмо Якова Владимировича Старосельского, – сообщала О.А. Новикова. – Написано оно Нэлли Александровне Новосельской, которую он знал по Ростову, со своей молодости, а ее юности. Их связывали очень тесные отношения, большая близость, глубокая любовь, хотя и не чувственного характера»[267].

Записка носит отчетливо прощальный характер. И написана, судя по не очень читаемой надписи 15 мая, за несколько дней до смерти. «Нелленька, моя золотая, – обращается Старосельский. – Все годы в тюрьме ты была одной из трех, кого я вспоминал особенно нежно. Для меня твоя квартира – самое счастливое воспоминание последних четырех лет жизни на воле» (если отсчитывать от финала, 1951 г., это означает, что Я.В. вышел из заключения в 1947 г.).

Есть просьба передать приветы «Оленьке» (Танхилевич) «когда сможешь». Трогательное внимание к детям Новосельской, сыну Ваке (Андрею, 1925 г.р.) и дочери Машеньке (1933 г.р.), которая названа роскошным явлением. Характерная деталь для личности Я.В. Не имея, очевидно, собственных детей, он был окружен детьми друзей, и на фото, пересланных мне в свое время К.Я. Старосельской, он часто снят в детской компании. И.А. Новосельская вспоминала о «бесчисленном количестве замурзанных еврейских детишек» округи, которые были «предметом нежной любви и восторгов Якова»[268].

Вести из прошлого между прочим свидетельствуют об интересе к личности Старосельского. О.А. Новикова занимается левой оппозицией в ВКП(б) и комдвижении на Западе. И она не прошла мимо сообщения «своего источника», видимо дочери Новосельской «о связях Старосельского с иностранной коммунистической оппозицией»[269].

Сохраняется интерес и к творчеству Старосельского, о чем свидетельствует попытка издания его неопубликованной монографии о «народоправстве» Институтом социальной истории в Амстердаме. И интерес этот, безусловно, восходит к началу 30-х годов.

Французский историк левых взглядов из круга Матьеза Жерар Вальтер обстоятельно изложил тогда и проанализировал книгу Старосельского о якобинской диктатуре[270]. По словам Вальтера, советский историк стал пионером в систематизированном исследовании организационной структуры якобинской диктатуры. Тот же Вальтер указал на историографическую важность определения Старосель-ским массовой базы диктатуры и проведенного им анализа формирования властных структур на низовом уровне.

Приоритет Старосельского в структурном анализе якобинской диктатуры был осознан и в советской историографии времен Оттепели: «Старосельский был первым историком-марксистом, который увидел в парижской секционной организации зачаток демократической диктатуры народа, а также поставил проблему двоевластия как существенной черты периода якобинской диктатуры», – писал В.Г. Ревуненков, подчеркивая, что советский историк «в известной мере предвосхитил выводы», к которым пришел Альбер Собуль[271].

Можно добавить, что и само понятие «якобинская диктатура» появилось в мировой науке благодаря советским работам 20-х годов (у предшественников заменителями были либо традиционно-формализованное «Революционное правительство», либо пежоративное: «террористический режим»). Исследования советских марксистов, вместе с работами Матьеза, обозначили переход в историографии Революции от представлений о якобинской «аномалии», о якобинстве как «вывихе истории» к выявлению исторических предпосылок революционной диктатуры и социальной обусловленности ее политики.

Глава 3

Из школы Кареева в советскую историографию: Я.М. Захер[272]

Яков Михайлович Захер (1893–1963) принадлежал к революционному поколению, к тем увлеченным идеей преобразования общества на социалистических и демократических началах ученым, что пришли в историческую науку вместе с революцией 1917 г. Революция стала источником творческого вдохновения, и Я.М. почти всю профессиональную деятельность посвятил изучению Французской революции, в которой видели прообраз произошедшего в России.

Cосредоточившись в главах о Фридлянде и Старосельском на специфичности советской историографии как научного и культурно-исторического явления, я старался не упускать из виду другую сторону вопроса – преемственность отечественных традиций историознания. В этом отношении творчество Захера, да и собственно личность ученого несомненно благодатное поле исследования.

Путь Захера в науку был радикально отличен от пути Фридлянда, Старосельского или Далина. Его нельзя считать участником революционных событий, и в Гражданскую войну его общественная деятельность носила, скорее, просветительский характер. Главным для него в этот период было обучение на историко-филологическом отделении Петроградского (тогда) университета, так что научной школой Захера явились не Комакадемия с ИКП, а семинар Николая Ивановича Кареева. Став марксистом, он сохранил тот фундамент профессионализма, что приобрел в школе Кареева.

И, хотя представителям школы Кареева пришлось многое усвоить из идеологического канона советского марксизма, в целом для Захера марксизм оставался скорее идейно-политической, чем методологической позицией.

Я благодарен моим предшественникам, в первую очередь – профессору Сыктывкарского университета Василию Павловичу Золотареву, который собрал значительный документальный материал и представил к столетию Захера обстоятельный биографический очерк[273]. А петербургский историк В.С. Брачев уточнил обстоятельства жизни ученого до 1938 г. и воссоздал на основе материалов следствия перипетии судебной расправы над ним[274]. В самое недавнее время Захером занялась ученица Золотарева Анастасия Кутузова. Ей по материалам архива ФСБ по Красноярскому краю удалось установить обстоятельства «второго дела» Захера, приведшего к продлению его пребывания под стражей.

В воссоздании облика и биографии Захера я опираюсь в основном на материалы личного архива ученого, которые были предоставлены в мое распоряжение его вдовой Зоей Ивановной и падчерицей Людмилой Николаевной Русак. К сожалению, это лишь часть рукописного наследия Я.М[275]: не сохранилось ни подготовленных для переиздания монографий о «бешеных» и Шометте[276], ни текста докторской диссертации, ни писем Я.М., в том числе из мест заключения (судя по сохранившимся письмам первой жены[277], переписка между ними с 1943 г. была достаточно регулярной). Лакуны постараюсь восполнить личной перепиской, а также воспоминаниями тех немногих, кто знал ученого.

Родился Я.М. 22 октября (по старому стилю) 1893 г. в Миасском заводе[278], как записано в свидетельстве, выданном раввином Оренбургской губернии. Родители – горный инженер Мендель Бейну-сов Захер и его жена Ольга Григорьева (орфография подлинника). Позднее, 30 декабря 1909 г., раввин г. Режица (ныне Резекне в Латвии) выдал уроженцу города Менделю Захеру удостоверение в том, что «имя Мендель соответствует в общежитии имени “Михаил”, а потому он, Захер, именуется Михаилом[279], а сын его Яков – Яковом Михайловичем». Справка была предназначена «для представления в учебные заведения», аттестат об окончании Тенишевского училища выдали Якову Михайловичу Захеру.

Я.М. учился в этом знаменитом училище в 1903–1910 гг. Оно помещалось по адресу: Моховая, 33, наискосок от дома, где после переезда в столицу поселилась его семья, приобретя квартиру на ул. Моховой, 28. Учрежденное «русским американцем» князем В.М. Те-нишевым, то было учебное заведение нового типа. Символично, что для него было выстроено специальное здание со стеклянной крышей и огромными окнами, резко выделявшееся из окружающего питерского пейзажа. Как коммерческое училище оно и подчинялось не министерству просвещения, а министерству финансов, что позволяло работать по собственной программе и методике (ни отметок, ни переводных экзаменов). А учащиеся вместо стандартной формы были одеты, по воспоминанию О.Э. Мандельштама, «на какой-то кембриджский лад»[280].

Будучи по статусу приравненным к реальному училищу, Тенишевка, между тем, отличалась весьма широкой подготовкой (князь задумывал формирование русского, говоря современным языком, менеджерства). Помимо полного и привычного для отечественной средней школы набора предметов математического и естественно-научного циклов, кроме русского языка и словесности (а также немецкого и французского), русской и всеобщей истории, в аттестате Захера были указаны: коммерческая арифметика, счетоводство, политическая экономия, законоведение, гражданское и торговое право, товароведение, коммерческая география. А сверх того – рисование, чистописание и пение.

Обучение велось на высоком уровне: ведущие преподаватели пришли из университетов, к услугам учащихся были различные лаборатории, обсерватория, оранжерея. Девизом училища было «знание – сила». Ученики, по уставу, не должны были вмешиваться в политику. Вместе с тем общественная жизнь, по отзыву собственного журнала, «била ключом»[281]. Выступали ведущие поэты Серебряного века, ставил спектакли В.Э. Мейерхольд, но самое главное, поощрялись интенсивное самообразование и творческая самодеятельность самих учащихся: кружки, диспуты, журналы.

Состав учеников был элитарным: сыновья философа В.В. Розанова, историка и лидера кадетов П.Н. Милюкова, генерала Н.Н. Юденича. Никаких ограничений, кроме высокой платы за обучение. Родителям Я.М. она была по силам. Окончив в 1885 г. Петербургский Горный институт[282], Михаил Вениаминович Захер (род. 1861 г.) после успешной работы горным инженером входил в правление различных горнодобывающих компаний, был вице-президентом российско-монгольского акционерного общества «Монголор», которое сыграло заметную роль в развитии экономических связей между двумя странами и среди акционеров которого числились и особы царствующего дома[283].

Сохранились фото заседаний различных компаний, впечатляют образы этих людей, сами позы и лица выражают степенность, рассудительность, чувство собственного достоинства. Михаил Вениаминович сохранял импозантность и стать до конца: Юрий Яковлевич вспоминал, что и в свои восемьдесят дед выглядел на 25 лет моложе[284]. Можно только восхититься жизненной стойкостью родителей Я.М, его отца. Пережить экспроприацию, «уплотнение», наконец, арест единственного сына – и не согнуться! Умер Михаил Вениаминович в эвакуации в Буе (Костромской области), был похоронен на местном кладбище[285].

Недолгая жизнь Тенишевки – золотая осень Российской империи. Ее выпускниками стали О.Э. Мандельштам и В.В. Набоков, отечественную науку прославили академики: филолог В.М. Жирмунский, биохимик Е.М. Крепс, геолог Д.В. Наливкин, физик Д.В. Скобельцын.

После блестящего окончания Тенишевки[286] Я.М. поступил в Университет на юридический факультет (1910). Почему на юридический? Историческое образование в училище было поставлено неплохо, историю вел И.М. Гревс, и интерес к ней у Я.М. пробудился уже в училище[287]. Объяснение оказывается простым: истфак открывал путь лишь к преподаванию, а в государственное просвещение допускались исповедовавшие государственную религию. Между тем юридическое образование давало доступ к частной практике в статусе присяжных поверенных.

О характере и настроениях студенческой поры можно в какой-то мере судить по лирике Я.М. В ней отразились и типичные юношеские переживания, и стиль Серебряного века, и, в меньшей мере, приближение революции. Кое-где все же дух времени уловим. Таков отклик на стихотворение Семена Надсона «Друг мой, брат мой..» 1880 г. Тот же возраст авторов, сходные образы и надежды, но в одном случае тоска по поруганному идеалу, утешение изверившемуся, «усталому брату»: «Мир устанет от мук, захлебнется в крови,/ Утомится безумной борьбой/ И поднимет к любви, к беззаветной любви/ Очи, полные скорбной мольбой!».

У Яши Захера – жизнеутверждающий тон, дух борьбы, вера в то что «мир, наконец, пробудится от сна, от ненужных, томительных слез»: «Да, я верую в то. Царство божье придет, /Но придет так нескоро оно, /И пока человечество правду поймет, /Умереть мы успеем давно./ Да, умрем мы задолго до светлой поры,/ Не увидя волшебный тот час. /Наш удел – это пытки, тюрьма и костры, / Им блаженство, а муки для нас»[288]. Характерно и окончание другого лирического стихотворения той же поры: «И теперь, вспоминая минувшие годы, /Ожидая грядущие дни,/ Так же сильно молюсь я богине Свободы, /Как молился богине Любви»[289].

Я.М. закончил юрфак на «весьма удовлетворительно» по всем предметам и получил диплом первой степени «со всеми правами и преимуществами», как было отмечено в документе, выданном 23 февраля 1916 г. От юридического образования сохранилась дипломная работа о смертной казни: уже первый научный опыт будущего историка «бешеных» был проникнут пафосом социальной справедливости в единстве с гуманистическими идеалами.

Подчеркивая во введении актуальность вопроса, автор открыто выражал свою гражданскую позицию: «Русское и иностранное общество, кроме тех элементов его, которые ищут не общего благосостояния, а своей эгоистичной, личной пользы, которые на трупах жертв палачей хотят себе выстроить пышные хоромы и благоденствовать в них – все общество объединилось единым лозунгом “Долой смертную казнь”[290]. Дипломант квалифицированно обработал материал по России и ведущим странам Запада и в результате представил основательную сводку данных об общей динамике снижения количества вынесенных смертных приговоров на протяжении ХIХ – начала ХХ века.

Грянула революция, Я.М. поступает на историко-филологический факультет (1918), который и заканчивает в 1920 г. по индивидуальному плану[291] за три года с теми же оценками «весьма удовлетворительно»[292]. Эти три года стали без преувеличения судьбоносными для ученого. Он формировался, работая в семинаре Николая Ивановича Кареева, слушая лекции Евгения Викторовича Тарле. Непосредственное общение с классиками école russe сделалось тем фундаментом, на котором до конца жизни, несмотря на все идеологические наслоения и политические катаклизмы, зиждились исследовательский стиль и творческая манера ученого с характерным упором на факты, источники, архивные документы. По окончании учебы он был оставлен при университете «для приготовления к преподавательской деятельности по кафедре всеобщей истории»[293].

Одновременно Захер стал марксистом, вступив в 1917 г. в плехановскую группу «Единство»[294]. Этот выбор видится вполне осознанным не только в общественно-политическом, но и в научном отношении. Марксизм давал простую и убедительную для начала ХХ века схему исторического процесса; революция – и та, очевидцем которой был ученый, и та, которую он стал изучать – представлялась наглядным свидетельством. На этот счет существует авторитетное мнение самого Кареева: «Как и все революции вообще, та, что произошла во Франции в конце XVIII века, принадлежит к категории исторических событий, к которым в наибольшей степени приложима теория исторического материализма о борьбе классов, марксистская по преимуществу»[295].

Марксистские предпочтения Я.М. не стали поводом для его разрыва c Учителем. Более того, по признанию (вынужденному) Захера, Кареев выдвигал его перед другими участниками семинара более близкой идейно-теоретической ориентации – И.Л. Поповым-Ленским[296], В.В. Бирюковичем, С.М. Данини (Глаголевой)[297]. Главное, Кареев сам признавал творческую преемственность. Речь шла конкретно о брошюрах Захера «Парижские секции 1790–1795 гг., их политическая роль и организация» (1921), «Жак Ру» (1922) и «9 термидора» (1926)[298]. Заслуживает внимания, что Кареев подчеркивал связь последней из них с собственными публикациями, где отмечалось нарастание недовольства диктатурой в парижских секциях. Эта линия станет магистральной в подходе Я.М. к термидорианскому перевороту. Может быть, еще важнее указание на преемственность цикла работ о «бешеных», начатого брошюрой о Жаке Ру.

В советской историографии властвовал тренд изучения революции «снизу и слева», как определил А.В. Адо. Уточню, в 1920–1960-х годах то был общий тренд мировой историографии. Матьез и Лефевр во Франции, Томпсон в Великобритании имели немало учеников и последователей. Да и в России интерес к «бешеным» (это признавал Кареев) был разбужен еще книгой Кропоткина, который занялся ими почти одновременно с Жоресом. Кропоткин – Кареев – Захер – такой мне видится преемственность в изучении самой левой группировки критического периода революции.

В историографии революции и коллективной памяти историков Захер остался, в основном, автором капитальной монографии о «бешеных». Между тем круг его интересов был значительно шире, и зарекомендовал он себя в разных областях. Прежде всего – преподаванием в вузах, которое началось с Военно-политического института им. Н.Г. Толмачева[299]. По воспоминаниям работавшего там член-корреспондента АН Федора Васильевича Потемкина (1895–1973), Захер «выполнял функции профессора», читал курс истории Западной Европы в Новое время.

Курс носил новаторский характер. «Тогда, в 1922 г., – пишет Потемкин, – не было никаких марксистских учебников или учебных пособий по новой истории. Поэтому, несмотря на дискуссионность, а в отдельных случаях и необоснованность некоторых оценок или обобщений, учебный курс, подготовленный и прочитанный Яковом Михайловичем Захером, несомненно имел, в общем, значительную научную и учебно-методическую ценность»[300].

По материалам преподавательской деятельности[301] Захер выпускает конспект лекций «История Великой французской революции», а затем под тем же названием неоднократно переиздававшееся учебное пособие с хрестоматией (1923). Стремясь познакомить советского читателя с источниками, он выпускает и более солидную публикацию переводных материалов по истории революции, оставившую заметный след в вузовском образовании 20–30-х годов[302]. В 1924 г. выходит в свет лекционный курс с документами по истории Великобритании конца XVIII – начала ХIХ века[303] (за 1924–1928 гг. четыре издания!), а затем и по революции 1848 г. в Германии (1927).

Писал Я.М. легко, выделяясь хорошим литературным стилем и квалифицированной работой с источниками, удовлетворяя потребность в историческом образовании нарождавшейся советской интеллигенции. Одновременно с «Жаком Ру» вышли популярные брошюры о Сен-Жюсте (1922) и Робеспьере (1925), а также о Тюрго (1919)[304].

Брошюра о Тюрго привлекла недавно внимание псковского историка В.С. Антипова как одна из первых попыток в отечественной историографии дать марксистский анализ реформам просвещённого абсолютизма. Типичная для ранней советской историографии социологизация (стремление раскрыть «классовую физиономию» Тюрго) сочеталась с отчетливой преемственностью с подходом Кареева, видевшего в реформах Тюрго последнюю попытку предотвратить революционный взрыв во Франции[305]. Продолжением стала статья 1924 г.[306].

Кроме новой истории Запада, Я.М. интересовала внешняя политика России. Предыстория Первой мировой войны оставалась злободневной в советское время, и статьи Захера по проблеме проливов, основанные на изучении источников (включая архив МИД), продолжали выходить с 1923 по 1928 год[307]. Именно работа по внешней политике была опубликована в сборнике, который посвятили Карееву его ученики и друзья[308]. И когда Я.М. испрашивал зарубежную командировку, он, кроме хранилищ документов по «массовой истории Французской революции», указал для своих изысканий «Архив Великой войны в Париже и Архив министерства иностранных дел в Берлине»[309].

Творчество Я.М. отчетливо делится на три периода: 1920-е, 1930–1938 и 1956–1963 гг. Первый удар властей по нему пришелся на год Великого перелома, ознаменовавшийся, как рапортовали, «наступлением на всех фронтах». Одним из «фронтов» стала Наука. «Академическое дело» только на первых порах и на первый взгляд было направлено против ученых «старой», императорской Академии. Утверждая в обществе культуру партийности с жесткой идеологической дисциплиной и принципом единомыслия, репрессии неминуемо должны были затронуть всех, кто стремился к творчеству, к духовной свободе[310].

Не теоретические расхождения, а поворот «генеральной линии» партийных верхов обусловил отчуждение école russe от советской историографии. В «вегетарианские» (по определению А.А. Ахматовой) времена НЭПа, когда школьники могли читать воспоминания Керенского, Деникина, Краснова, «Дневник» Суворина, переписку Николая II с женой[311], «академики» и советско-марксистская школа пребывали в фазисе сосуществования, несмотря на политическую гегемонию второй.

Известную интеграцию исторической науки в СССР на плюралистической основе зафиксировал юбилейный сборник статей историков-марксистов к 10-летию Октября. Очерк В.П. Волгина о новейшей литературе по новой истории Запада очень близок по духу открытости цитированному очерку Кареева. Очерк начинался с работ последнего, школа его характеризовалась как «главный центр» изучения истории Французской революции и предреволюционной Франции в России, отмечался «ценный вклад» трехтомного труда ученого по революционной историографии. Наконец, работы Попова-Ленского и Захера («9 термидора») оценивались как «приближение к историческому материализму» учеников Кареева. «Гораздо скуднее» оказался по оценке одного из руководителей Комакадемии вклад в изучение революции «старой марксистской исторической школы» МГУ (т. е. его самого и другого лидера историков-марксистов Лукина)[312].

Яркий пример тесного взаимодействия являла собой Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН). В состав РАНИОН вошел созданный Наркомпросом еще в 1921 г. при факультетах общественных наук в Москве и Петрограде Институт истории. С 1922 г. Захер стал его сотрудником, а в 1927 г. – ученым секретарем.

В Институте работали крупные ученые «старой школы», директором был Д.М. Петрушевский, председателями профильных секций в Ленинграде стали А.Е. Пресняков и Е.В. Тарле. Александр Евгеньевич был назначен директором ленинградского отделения. Заодно в руководство входили историки-партийцы, ученики Покровского Г.С. Зайдель и А.М. Панкратова. Захер пользовался уважением обеих сторон, о чем и свидетельствует его избрание научным коллективом на пост ученого секретаря. То был звездный час для молодого ученого. Сыграли свою роль не только научные достижения Я.М., но, возможно, еще больше – широта натуры, взглядов, мировоззренческая открытость.

Захер был признанным, в том числе центральной партийной прессой[313], историком-марксистом, членом Общества историков-марксистов, докладчиком на всесоюзной конференции историков-марксистов зимой 1928–1929 г. Между тем Захер воспринял учение Маркса в духе российской (Плеханов) и международной социал-демократии, классиков II Интернационала, в первую очередь Жореса, труд которого «Социалистическая история Французской революции» явился основой первоначальной трактовки «бешеных».

Одновременно на раннее творчество ученого повлиял Кропоткин. Под его прямым влиянием, начинались исследования Захера о «бешеных», которые я бы назвал высшим достижением довоенной советской историографии в изучении городских движений. Отправлялся же Захер от более широкой темы секционного движения, вынесенной из семинара Кареева (который, в свою очередь, обратился к изучению секций тоже под влиянием труда Кропоткина).

Волгин был прав, корректно отметив «приближение к историческому материализму». Его коллеги по Комакадемии были менее снисходительны. Старосельский прямо обвинил Захера в заимствовании марксистской терминологии без углубления в суть учения. По ряду вопросов полемизировал с Захером Фридлянд. Главный упрек – недостаток классового подхода. Ученики Кареева, «ставшие недавно марксистами»[314], заявлял Фридлянд, не изжили присущую последнему точку зрения на переворот 9 термидора как борьбу за власть робеспьеристов и термидорианцев. Тогда как, по Фридлянду, следовало говорить о столкновении буржуазной и мелкобуржуазной программ.

В связи с этим персонально доставалось Захеру за акцентирование внутриполитических и социальных противоречий внутри якобинского блока. «Так, в своей книжке “9 термидора” Я. Захер уверяет нас, что “балансирование” Робеспьера между “левыми” и “правыми” привело “к полному внутреннему перерождению монтаньярской партии”. Итак, о “теории перерождения” говорит Я. Захер»[315]. Поскольку «теория перерождения» уже была к тому времени скомпрометирована борьбой с оппозицией, товарищеская критика оборачивалась политическим обвинением.

Вина Захера, с точки зрения Фридлянда, усугублялась тем, что тот недооценивал демократический характер якобинской диктатуры: «Я. Захер убежден, что отход народных масс от революции был неизбежен, а буржуазия могла обойтись без 9 термидора»[316]. Эту критику повторили в редакции «Мысли» при прохождении второго издания монографии о «бешеных» через 30 лет. Захер был приверженцем точки зрения о буржуазной природе якобинской диктатуры и ограниченности ее демократизма. Фридлянд отстаивал революционно-демократический характер диктатуры как коалиции мелкой буржуазии и плебейства (см. гл. 1). Концепция восторжествовала в советской историографии и безраздельно господствовала до выступления В.Г. Ревуненкова.

Что касается раннего периода творчества Захера, то к нему приложим, по всей видимости, термин «экономический материализм». Убеждение в определяющей роли экономики, «социально-экономических детерминант» разделяли в конце ХIХ – начале ХХ вв. многие русские историки, представители «легального марксизма». К «экономическому материализму» был близок Кареев. А у Тарле даже обнаружилась склонность к абсолютизации роли «непреодолимых сил экономической эволюции» для хода и исхода революции. Торжеством этих сил над якобинской регламентацией экономики Тарле объяснял, в частности, «полный крах», с его точки зрения, максимума[317].

В известной мере удовлетворял такой подход и ранних советских историков-марксистов. Они тоже искали «экономическое объяснение» революции XVIII века, но стремились привести его в соответствие с формационной шкалой (феодализм – капитализм – социализм), поскольку именно формационность служила обоснованием социалистической революции и диктатуры пролетариата.

Положение о происходивших в дореволюционной французской экономике процессах капитализации и концентрации сделалось нормативным под влиянием Покровского[318] уже в середине 20-х годов. Показательна эволюция оценок Захера. В первом издании своего учебника он писал о «господстве мелкого производства» в дореволюционной французской экономике, о том что крупная промышленность находилась в «состоянии, крайне близком к зачаточному», что, несмотря на переход от ремесла к мануфактуре, экономическое развитие страны характеризовалось «положением, в котором находилось мелкое производство»[319]. При переиздании определяющими оказывались «окончательное завершение (формирования. – А.Г.) и полное торжество торгового капитализма»[320].

Однако капиталоцентризм у Захера оказался в противоречии с марксистско-ленинской схемой движущих сил Французской революции. Считая целями ее как революции буржуазной уничтожение препятствий для «окончательного перехода Франции к промышленному капитализму и установлению в ней буржуазно-капиталистического правопорядка», он делал категорический вывод: «Все силы, содействующие такому перерождению, являлись силами объективно прогрессивными; все силы, ему противодействующие, – объективно реакционными»[321].

«Объективно реакционными» оказывались в результате все не-буржуазные слои, коим капиталистический прогресс нес гибель. «Объективно реакционными», несмотря на «величайшую субъективную революционность», Захер называл и тех, кого советская историография тогда и потом особенно выделяла в качестве авангарда масс – «бешеных», поскольку выдвигаемое ими требование «ограничения накопления крупных состояний» означало, по Захеру, «остановку хода капиталистического развития страны»[322].

Отождествление исторического прогресса с капиталогенезом и вытекающее отсюда осуждение антикапитализма как утопии и к тому же – в отличие от тогдашнего социализма (в лице Бабёфа по преимуществу) – реакционной были общим местом для ранней советской историографии. Показательно, например, что С.М. Мо-носов, вышедший из Института красной профессуры, полностью солидаризовался с оценкой представителя другой «школы».

«Реакционность бешеных, – писал он, обозревая раннюю книгу Захера, – проявлялась не только в том, что они не были социалистами; помимо того, они были врагами капиталистического накопления, а в ту эпоху, в эпоху создания основ капиталистического общества, эта враждебность являлась идеей реакционной. И тов. Захер вполне прав, когда заявляет, что победа Жака Ру и представляемого им класса “обозначала бы полную неудачу революции”»[323].

Несмотря на формационный «акцент», советские историки отнюдь не отказались от «экономического материализма», свойственного «école russe». Положение резко изменилось, когда экономоцентризм директивно сменился классово-формационным детерминизмом. В монографии 1930 г. Захер уже находил прогрессивные черты в идеологии «бешеных», обусловленные тем, что Жак Ру и его сподвижники частично выражали настроения формировавшегося промышленного пролетариата. Однако с точки зрения канонизированного классового подхода этой поправки было уже недостаточно.

«Он (Захер), – утверждал участник разгромного обсуждения 1931 г., – не понял, что вне зависимости от субъективных идеалов революционной демократии XVIII ст. объективно их деятельность была революционно прогрессивной, так как именно она выкорчевывала во Франции остатки феодализма и тем самым объективно развязала развитие производительных сил страны»[324].

В целом методологическая[325] критика Захера на этом мероприятии Комакадемии и Общества историков-марксистов подчеркивала связь концепции Я.М. с подходами école russe, что и было обобщено наиболее близким к Тарле П.П. Щеголевым, который, подчеркнув, что влияние этой «школы» явилось «одним из основных источников целого ряда извращений марксизма на западном участке нашего исторического фронта», указывал на работы Захера. Последнему досталось за то, что, выступая «в роли защитника ортодоксии», «сам давал формулировки, не имеющие ничего общего с марксизмом»[326].

А прогрессивность «корчевания» феодализма утвердилась в советской историографии 30-х годов как безусловный и высший критерий вместе с абсолютизацией разрушительного значения революции («до основания, а затем»). Антикапитализм в результате получил новое освещение: в аспекте «корчевания» он был признан наиболее радикальным выражением антифеодализма.

Из позднейших рассуждений Захера выясняется, что именно его и раннюю советскую историографию подталкивало к экономоцентризму. Он отверг в довольно резкой форме совет И.С. Кона[327], чтобы я избрал темой кандидатской диссертации идеологические вопросы. «Обращая внимание на идеологическую подготовку Революции, очень трудно, – объяснял он мне, – найти путь между Сциллой: переоценкой роли идеологического момента (чем грешат все буржуазные литераторы) и Харибдой экономического материализма – игнорирования обратного влияния надстройки на базис. Чтобы найти правильную дорогу, необходимо иметь гораздо большую философскую подготовку, чем у Вас и у меня. Кроме того, буржуазная трактовка Революции как детища “просветителей” до того набила оскомину, что работа на эту тему отталкивает заранее всякого нашего читателя»[328].

Захер был с 1923 г. кандидатом, а с 1925 г. членом ВКП(б). Однако он был совершенно чужд большевистскому духу фанатичной преданности организации и соответственно – насаждавшейся культуре партийности, где на первом месте находилось беспрекословное подчинение директивам руководства. По подсчету Елены Иосифовны Катерли, Захер «отдавал партии только час в неделю». Видимо, этой журналистке (впоследствии известной ленинградской писательнице) сообщили (кто надо и когда стало надо) о поведении Захера на партсобраниях: «молча усаживался на последнюю скамейку, молча слушал доклад, молча уходил домой».

Для партийцев он, впрочем, тоже был инородным элементом. В заявлении о выходе из партии Захер писал: «Я чувствую, что мне в партии не доверяют. Мне не дают ответственных заданий, не посылают делать доклады на серьезные политические темы. Я нахожусь в ложном положении. Я не могу больше пребывать в этой атмосфере недоверия, а потому прошу считать меня добровольно выбывшим из рядов ВКПб»[329].

Когда разгорелась борьба с инакомыслием, когда партийный вождь провозгласил «Бить по всем направлениям!», а руководитель «исторического фронта» предупредил, что «нейтральных» тоже будут «бить», сотрудничество с представителями «старой школы» сделалось политически одиозным, если не криминальным. Попытка Захера сохранить верность прежним научным и личным связям была расценена как предательство.

Уголовным репрессиям по «Академическому делу» предшествовала мощная идеологическая кампания. Началась она в партийной прессе, отличилась «Ленинградская правда», орган обкома ВКП(б), затем затронула научную общественность. Покровский, который вскоре станет свидетельствовать на процессе академиков, персонально взялся за Тарле, и его усилия должны были поддержать историки-марксисты Ленинграда.

«В середине 1928 г., – показывал Захер на следствии, спустя 10 лет, – началась кампания против профессора Тарле Е.В. в связи с выходом из печати его книги “Европа в эпоху империализма”… Партийная организация Ленгосуниверситета поручила мне выступить с критикой… Я смалодушничал, поддался чувству благодарности Тарле, так как он был мой учитель и очень много дал мне в науке. После выступления… я попросил доцента Молока А.И. (ныне профессор) сообщить профессору Тарле, что я лично против него ничего не имею, а выступал лишь потому, что меня к этому вынуждает партийная организация. Профессор Молок не сообщил об этом Тарле, а сообщил в партийную организацию. Узнав об этом, я сразу же подал заявление о выходе из членов ВКП(б)»[330].

За это выражение благодарности к старшему товарищу Захер был заодно с ним подвергнут изобличению: в университетской газете его объявили «ренегатом», в «Ленинградской правде» – «дезертиром». 30 ноября 1929 г. парткомиссия исключила его из ВКП(б). Хотя формулировка была щадящей – «выходец из чуждой социальной среды», проявивший «полную политическую неустойчивость»[331] – последовало изгнание из Университета прямо среди учебного года[332].

Драматический узел человеческих и профессиональных судеб, завязанный «наступлением на всех фронтах», требует и одновременно позволяет поставить стержневые историографические вопросы. Как оценить научную аффилиацию Захера? Его привлекли к партийной и профессиональной ответственности как приверженца «русской школы», который прикрывает эту приверженность «марксистской ортодоксией»[333]. При этом под шквалом обвинений, как и 10 лет спустя под следствием, он называл Тарле своим учителем.

Но стоит ли ретроспективно называть Захера «учеником Тарле»? Интересные пояснения находим во втором издании биографии Тарле, написанной Б.С. Кагановичем: не существовало «школы Тарле», его учениками были «все и никто»[334]. Публичные лекции и литературный талант принесли Тарле необыкновенно широкую популярность и многочисленных поклонников, в том числе в студенческой аудитории и среди политической элиты. В профессиональной среде его влияние было более ограниченным. Тарле по-настоящему любил работу в архивах, но ее методы вызывали подчас критику. По деликатному заключению С.Н. Валка, Тарле был «скорее блестящим историком», чем «изучившим свои фонды архивистом». Немаловажная для образа ученого деталь – «не любил педагогики» (Е.С. Ланн)[335].

При том не следует умалять влияние Тарле на формировавшихся ученых: по воспоминаниям ленинградских историков, студентов Ленинградского университета довоенной поры он «воспитывал своим примером, своей работой, своими лекциями, своими сочинениями»[336]. Большое воспитательное значение имел метод индивидуальных бесед ученого со своими аспирантами. Манерой таких углубленных бесед, затрагивавших не только специальные и общеисторические сюжеты, но и личные проблемы молодежи, Захер, как я понимаю, был очень близок Тарле.

Важная деталь – для исторического мировоззрения Тарле характерна была проявившаяся уже в ранних работах «тяга к сильным личностям» (П.П. Щеголев)[337]. В центре его лекций оказывались обычно выдающиеся исторические деятели. Наряду с Наполеоном его очень интересовал Бисмарк. Книгу о «железном канцлере» он замышлял в 20-х годах, одновременно с «Наполеоном»[338].

Кареев тоже выступал с публичными лекциями, имевшими общественное звучание, воссоздавал в своих сочинениях широкие исторические полотна. Однако здесь нет того «мастерства исторической живописи» (К.И. Чуковский)[339], что принесла славу Тарле. Нет и тяготения, говоря современным языком, к геополитике – к историко-дипломатическим и военно-историческим сюжетам с имперскими обертонами. В этих своих влечениях Тарле являл, очевидно, исключение среди представителей école russe. В общем, для Захера в научно-исследовательском и методическом плане вернее говорить о «школе Кареева».

Понятие «школы Кареева» как филиации école russe последовательно развивает В.П. Золотарев[340]. Среди общих черт «школы» историк из Сыктывкара Ю.С. Афанасьева отмечает: «Понимание истории как единого и закономерного процесса; обширная и уникальная источниковая база работ; тщательный источниковедческий анализ; рассмотрение явлений и процессов в сравнительно-историческом плане; системный и комплексный подходы к изучению фактов». Одновременно она подчеркивает преемственность методики «школы» от В.И. Герье: именно от него было «унаследовано искусство руководства семинаром», становившегося «прообразом научной школы». И, как справедливо заключает Афанасьева, «наиболее развитой формы семинар достиг в практике Н.И. Кареева»[341]. Мне остается только добавить, что отмеченное «искусство руководства семинаром» было у моего учителя, ученика Кареева, бывшего учеником Герье, на высоте.

В начале 30-х репрессии еще не сделались тотальными. Захера оставили в Герценском[342] и позволили стать профессором и даже «научным руководителем кафедры истории» Северного краевого пединститута в Вологде[343]. 1 сентября 1933 г. Захер был зачислен на должность профессора ЛИФЛИ (Ленинградского института истории, философии и лингвистики)[344]. Право работать по специальности требовало покаяния – за свои научные убеждения и моральные принципы, за свои творческие и личные связи с учителями. В том числе, что было, наверное, особо унизительным – каяться приходилось и перед студентами[345].

Рубеж 20-х и 30-х годов явился кульминацией в творчестве Захера. Одна за другой выходят в свет монографии «Бешеные» (1930), «Анаксагор Шометт: Антирелигиозник XVIII века» (1930), двухтомник «Французская революция и церковь» (1930–1931), «Парижская Коммуна и церковь» (1931). Последние книги стоят как бы особняком. Изданные под псевдонимом Михайлов массовым (до 10 тыс. экз.) тиражом, в издательствах «Атеист», «Безбожник», порой под грифом Центрального совета воинствующих безбожников СССР и с эпиграфом «религия – дурман для народа», наконец, с уведомлением о полезности, «в первую очередь, для практика-антирелигиозника»[346], они выглядят данью антирелигиозной кампании, развернутой в рамках «наступления на всех фронтах».

Было ли это «хобби» для Захера, как предположил его сын? Вспоминая детство, Юрий Яковлевич писал о вольтерьянском духе в семье, о шутках знакомых над священниками и религиозностью, которые он повторял и которые очень огорчали его нянек. Ю.Я. советовал мне не включать религиозную тематику в список трудов отца для заметки в БСЭ[347].

Считаю решающим, однако, мнение самого ученого. Когда я занялся вплотную эбертистами, он порекомендовал мне эти книги для освещения их борьбы с Церковью[348]. В 1960 г. Захер предложил для серии научно-популярной литературы Издательства Академии наук переиздание книги «Парижская Коммуна и церковь». Редколлегия утвердила проект (при сокращении с предложенных 10 до 6 а.л.). Ученому был выслан издательский договор. Однако у него, занятого тяжелой работой с Соцэкгизом над рукописью «Движения “бешеных”», уже не было сил. Под уведомлением Издательства АН приписка рукой сына: «предложить М.Я. Домничу редактировать переиздание»[349]. Символично, что единственный из уцелевших учеников Захера 1930-х годов доцент Московского библиотечного (тогда) института Марк Яковлевич Домнич продолжил именно это направление исследований.

Наиболее крупная из книг по религиозной тематике, двухтомник «Великая французская революция и церковь» – солидный и подлинно научный труд, основанный на широком знакомстве с литературой вопроса и, как отмечал автор, на интенсивном привлечении «печатных первоисточников». Захер превосходно понимал сложность отношений с католической церковью в революционную эпоху и, допуская, что в его работе могут оказаться «многочисленные недостатки», заранее благодарил «за всякую критику и помощь при разрешении стоявших перед ним сложных и порой запутанных проблем»[350].

В целом труд соответствует тенденциям в мировой историографии того времени, заданным работами Альфонса Олара. Думается, именно обращение Захера к творчеству этого выдающегося французского историка стало для него своеобразной инициацией в области религиозной истории: в 1925 г. Я.М. написал предисловие к переведенной на русский язык книге Олара «Культ разума и культ Верховного существа». При всех экскурсах в сторону классового подхода двухтомник следовал в русле французской историографии времен Третьей республики, когда утверждались принципы свободы совести, отделения церкви от государства и школы.

Что же касается книги о Шометте, то в ней лишь один из разделов посвящен дехристианизаторской деятельности руководителя Парижской коммуны, а в целом перед нами биография этого левого якобинца, до сих пор остающаяся, кстати, единственной монографией о нем на русском языке. Не случайно именно ее, наряду с «Бешеными», Захер стремился переиздать после возвращения из ГУЛАГа.

Мотивируя необходимость второго издания, Захер отмечал отсутствие специальной литературы, книг или статей о Шометте за прошедшие три десятилетия и то, что автор предлагает читателю «пересмотр… старого содержания с точки зрения новых, во многом изменившихся, установок автора»[351]. По религиозной тематике он в этот период опубликовал лишь подготовленную еще в 30-е годы статью о дехристианизаторской деятельности Фуше, который выступал одним из застрельщиков этой кампании и оказал влияние на Шометта.

После 1931 г. наступил спад. В.П. Золотарев подсчитал: в 1921–1930 гг. Захером опубликовано 73 работы, в 1931–1938 гг. – 9[352]. В середине 30-х годов и у научного сообщества, и у Захера забрезжила надежда на то, что худшее позади. Я.М. вернулся в 1936 г. профессором на родной истфак, стал готовить докторскую диссертацию. «Афины и Апокалипсис»[353] назвал тот период ленинградский профессор Я.С. Лурье: «Афины» – восстановление исторического образования, «Апокалипсис» – Большой террор. Есть еще один яркий образ, иллюстрирующий судьбы творческой интеллигенции при деспотических режимах – «анаконда на люстре»[354].

На рассвете 8 октября 1938 г. семейство Захера, проживавшее все на той же Моховой[355], было разбужено сотрудниками УГБ НКВД: Я.М. арестовали. Привлекли его по делу «антисоветского меньшевистского центра» в соответствии с показаниями, выбитыми (в буквальном смысле[356]) у его друзей – «тенишевца», медиевиста Николая Николаевича Розенталя и профессора истории древнего мира Сергея Ивановича Ковалева[357]. Не случайно вторым названием процесса стало «дело профессоров». Перед Военным (!) трибуналом Ленинградского военного округа 19 сентября 1939 г. предстали, кроме Захера и Ковалева, еще пять преподавателей истории ленинградских вузов: А.Н. Шебунин, М.Н. Мартынов, С.В. Вознесенский, Н.Н. Андреев и А.М. Розенберг.

Почему признавшие свою принадлежность к «меньшевистскому центру» и давшие показания на Захера были освобождены либо до суда (Розенталь), либо после него (Ковалев) и почему заодно с Андреем Николаевичем Шебуниным осужден был только Захер? Вознесенский скончался в заключении. Мартынова, Андреева и Розенберга суд оправдал в ходе пересмотра дел после смещения Ежова.

Тут кроется загадка. Захер состоял в РСДРП (м) около полугода (1917/1918). Почему он был признан следствием «активным меньшевиком», заодно с Шебуниным, состоявшим в организации меньшевиков ни много ни мало с момента раскола РСДРП и вплоть до разгрома 1918 г.? И почему, заодно с Шебуниным, уже имевшим судимость по «академическому делу»[358], именно Захер был признан «социально опасным»? В сущности фабрикация дела «меньшевистского центра» началась с ареста именно Шебунина 10 февраля 1938 г., а затем уже после ареста остальных «профессоров-меньшевиков», через целых 8 месяцев (по тем временам срок чрезвычайный) затронула Захера. Связь Я.М. с Шебуниным следствием не акцентировалась[359].

И В.П. Золотарев, и В.С. Брачев выделяют в качестве отягчающего для Я.М. показание на суде доцента, заместителя декана истфака ЛГУ М.М. Малкина о том, что Захер определял якобинскую диктатуру как «мелкобуржуазную» и объяснял термидорианский переворот тем, что Робеспьер потерял поддержку народных масс. Все квалифицировалось как «фальсификация истории», которая «необходима была троцкистам для контрабандной борьбы против Ленинско-Сталинского руководства»[360].

Н.П. Полетика[361] вспоминал о нездоровой обстановке тех лет: «Переквалификация преподавателей всех вузов страны Всесоюзной аттестационной комиссией (ВАК) и присвоение им ученых степеней и званий, организованные в 1934 г., привели к тому, что многие профессора и доценты по должности стали по званию ассистентами и лишь немногие остались профессорами и доцентами. Все это на фоне происходивших непрерывно “идеологических чисток” в партии приводило к тому, что педагогический персонал вузов был раздираем непрерывными склоками. Многие преподаватели, члены партии или комсомольцы в борьбе за свои места и ставки прибегали к открытым (обычно статья в вузовской газете с обвинением соперника в “уклонах”, чаще всего в троцкизме, и т. д.) или к тайным доносам в партком вуза». В результате, как ехидно замечает оставшийся беспартийным из-за своего дворянского происхождения Полетика, «борьба за власть» в том или ином вузе переходила зачастую из «классовой» в «кассовую борьбу», в «счеты преподавателей друг с другом»[362].

Быстро выдвинувшийся из аспирантов набора 1934 г. Марк Моисеевич Малкин, несомненно, обладал научными способностями. Его монография «Гражданская война в США и царская Россия» (1939) до сих пор оценивается положительно[363]. Ответственный редактор Тарле снабдил книгу предисловием с пожеланием скорейшего перевода на английский язык. Вряд ли академик знал, что его протеже пожелал продемонстрировать свою политическую лояльность за счет коллеги. Б.С. Каганович считает, что у Тарле сохранялись претензии к Захеру как (вместе со Щеголевым) «отрекшемуся» от него[364]. Биограф обращает внимание на отказ Тарле под надуманным предлогом упоминать книги Захера и Щеголева во введении к своей монографии «Жерминаль и прериаль» (1937).

Между тем Захер (Щеголев скончался в 1936 г.) никогда не переставал ссылаться на труды академика, а мне рекомендовал упомянутую монографию (разделы о термидорианских лидерах и «последних монтаньярах») как образец раскрытия человеческих характеров в историческом произведении. Симптоматично, что у Я.М. сохранились дружеские отношения с Павлом Павловичем Щеголевым, хотя тот, заодно с Г.С. Зайделем и Л.Г. Райским, а то и острее их, изобличал Захера на знаменитом собрании, где громили «школу Тарле»[365].

Каким дьявольским все же сплетением обстоятельств отразились в жизни советских людей, в судьбах ученых непрерывно следовавшие одна за другой политические кампании, которые сопровождали утверждение режима личной диктатуры! Подопечный Тарле конца 30-х годов «добивал» Захера теми же обвинениями, что десятилетием раньше звучали при погроме «школы Тарле». Различие научных позиций превращалось в повод для политического обвинения, неортодоксальность – в предмет уголовного преследования.

Что же касается приговора Захеру, то А.И. Молок, по словам его сына Флуранса, выдвигал свою версию. Будучи широкой натурой, Я.М. любил компанию с хорошим вином[366], был заядлым курильщиком[367]. Общительность Я.М. оборачивалась открытостью его дома, в том числе для сомнительных, порой, личностей и откровенностью происходивших разговоров. «Много болтали», – резюмировал Александр Иванович.

Он тоже давал показания на суде, упоминая о конфликте 1929 г. Тем не менее Молок представил в судебные органы положительную характеристику профессора своей кафедры: «Знаю Я.М. Захера в течение многих лет как советского гражданина и научного работника, специалиста в области новой истории. Я.М. Захер – автор ряда печатных работ по истории французской революции XVIII века… Вел большую преподавательскую работу в вузах и пользовался успехом как хороший преподаватель и квалифицированный историк… 11 лет тому назад (в начале 1929 г.) между нами произошел разрыв… В 1933 г., после того как он осознал и признал свою вину, мы стали снова встречаться с ним… Это человек, могущий принести большую пользу как профессор и научный работник. Я убежден, что он неспособен на антисоветские действия»[368].

С Молоком был солидарен другой «начальник» Захера декан истфака пединститута им. Герцена А.Е. Кудрявцев. В его пространном заявлении подчеркивалось, что Я.М. «пользовался большим авторитетом среди студентов и аспирантов, уважением со стороны своих товарищей по работе, всего профессорско-преподавательского состава факультета», что он подготовил «ряд учеников и аспирантов», ставших «самостоятельными научными работниками», и «был хорошим, очень активным общественником, горячо отзывавшимся на текущие политические вопросы». В доказательство профессор ссылался на отзывы факультетской стенгазеты и вспоминал, что в связи со сдачей норм на значок «Ворошиловский стрелок» в ней был помещен портрет Захера.

«Яков Михайлович, – продолжал Александр Евгеньевич Кудрявцев, – превосходный яркий лектор», всегда пользовавшийся «громадной популярностью среди студентов». При этом «ничего антисоветского в его педагогической работе обнаружено не было». Ссылаясь на «20 лет совместной работы», декан истфака делал вывод: «Я лично глубоко убежден, что Як. Мих. честный советский историк, плодотворно работавший на благо советской науки и нашей страны»[369].

На стенгазету (о Времена!) истфака Института Герцена ссылался и зав. кафедрой Древнего мира академик В.В. Струве, сделав вывод, что Захер «был студенчеством оценен положительно». «Его курсы были доходчивы, содержательны и стояли методологически на должной высоте. Свои практические занятия проф. Захер проводил добросовестно, приучая студентов к методической работе над источником». «Я полагаю, – заключал академик, – что привлечение проф. Захера… принесет пользу важному делу преподавания истории в наших вузах»[370].

Заведующий кафедрой средних веков истфака ЛГУ О.Л. Вайнштейн тоже высоко оценивал преподавательскую деятельность Захера: «прекрасный лектор, дающий всегда ясные отчетливые формулировки, умеющий заинтересовать своих слушателей». Оценив Я.М. как «большого знатока той эпохи, которой он посвятил большую часть своей ученой жизни», Вайнштейн характеризовал Захера как «историка-марксиста». Упомянув о личном знакомстве на Всесоюзной конференции историков-марксистов, Вайнштейн продолжал: «Его труды, несмотря на наличие некоторых ошибок, отличаются большой самостоятельностью, прекрасным знанием источников, стремлением применить к исследовательской работе принципы марксистско-ленинской методологии»[371].

Характеристики с мест работы, затребованные следствием, – прав В.П. Золотарев, – «открывают новые грани характеров» советских историков, несмотря на все страхи осмелившихся прийти на помощь товарищу[372]. Выделяются отзывы Молока и Кудрявцева, начисто отвергающие и опровергающие обвинения в антисоветской деятельности. Вайнштейн и Струве, не касаясь политических обвинений, сосредоточились на профессиональной деятельности Захера. И все же это многозначащий факт, ведь оба, особенно Василий Васильевич (до августа 1914 г. Вильгельм Вильгельмович), были известны сугубой осторожностью; но, как вспоминает о Струве К.А. Антонова, защита «чести и достоинства человека»[373] была для этих ученых не пустым звуком.

Именно экстремальность обстоятельств высвечивает между тем те черты Захера, которые стали к тому времени квинтэссенцией мнения научного сообщества: замечательный лектор, талантливый педагог-воспитатель научной молодежи, наконец, крупный специалист-исследователь.

Все это судьи не приняли во внимание. Особым совещанием при НКВД СССР Я.М. был 19 октября 1940 г. осужден на 8 лет по статьям, карающим «контрреволюционную деятельность»[374]. В 1943 г. Красноярский суд по сфабрикованному следствием «второму делу» добавил еще 10 лет с последующим поражением в правах на 5 лет, а в мае 1951 г. директивой МГБ и прокуратуры СССР он был определен на бессрочную ссылку все в том же Красноярском крае. Его статус был отчасти легализован. Он получил трудовую книжку, где говорилось о зачислении экономистом-статистиком в Ангарский механизированный лесопункт Богучанского леспромхоза треста Енисейсклес[375].

«Так бы, наверное, – замечает В.С. Брачев, – и сгинул здесь Яков Михайлович, если бы не смерть И.В. Сталина в марте 1953 г. и произошедшие в связи с этим перемены в стране»[376]. Хлопоты об освобождении сына предприняла Ольга Григорьевна. Она направила внучку Наташу (Наталья Яковлевна Соломинская) к школьному товарищу Я.М. (думается хорошо ей знакомому со времен Тенишевки) Д.В. Скобельцыну. У того, физика-ядерщика, директора Физического института АН был серьезный общественный статус депутата Верховного совета РСФСР (а с 1954 г. – депутата ВС СССР), председателя Международного комитета по сталинским (ленинским) премиям. Дмитрий Владимирович посоветовал, по словам Натальи Яковлевны, направить на его имя прошение о помиловании Я.М. «в связи с преклонным возрастом и резким ухудшением здоровья»[377].

Депутатский запрос при спаде террористической волны (прекращение «дела врачей») и начавшейся чистке репрессивных органов возымел действие. «В связи с Вашим заявлением, – писал Д.В. Скобельцын Ольге Григорьевне, – я обратился в начале мая с просьбой удовлетворить Ваше ходатайство. Вчера я получил извещение, что Ваше ходатайство удовлетворено»[378].

Весть об освобождении Я.М. была встречена как нечто сверхъестественное, даже самые близкие не могли поверить в такую возможность. 15 лет ждали, что справедливость восторжествует. Ждали, верили и… не верили! Юрий Яковлевич говорил, что только приезд отца в Ленинград убедит его в реальности произошедшего. И даже, получив телеграмму бабушки, пишет отцу из Петрозаводска: не поверю, «пока лично не увижу тебя в Ленинграде»[379].

Освобождение было половинчатым. Режим сохранялся, в том числе режим прописки. Захер должен был уехать из Ленинграда, да и о любимой работе пришлось забыть еще на долгих три года (из всего десяти, которые ему осталось жить). Юрий Яковлевич предвидел такой вариант и начал тотчас наводить справки в Петрозаводске, где работал врачом поликлиники. «Тебя могут тут прописать», – заверил он отца. Нашел и работу статистиком медучета[380]. Так профессор Захер стал трудиться клерком советского здравоохранения. Здесь же он познакомился с медсестрой Зоей Ивановной Клопихиной, которая сделалась спутницей последних лет его жизни.

Я.М. настойчиво искал возможности вернуться к профессии, однако попытка, предпринятая осенью 1954 г., стать лектором Общества по распространению политических и научных знаний[381] успехом не увенчалась, и Захер обратился к Скобельцыну. Чего это стоило ему, нетрудно догадаться. Судимый и ссыльный, пораженный в гражданских правах, Я.М. крайне тяготился своим положением. Юрий Яковлевич внушал ему, что для трудоустройства по специальности нужно возобновить старые связи. «Почему, например, ты не хочешь повидать А.М. Розенберга? Уж его-то, кажется, тебе нечего стесняться»[382], – писал он отцу, намекая на то, что оба были судимы по одному и тому же делу.

В обращении к Скобельцыну его тоже ждала неудача. Узнав об этом, Ольга Григорьевна с присущей ей прямотой отчитала сына и внука: «Я заранее могла предсказать результаты, потому что по манере письма могла определить характер Скобельцына. И когда благодарила, тоже держалась в этих пределах. И он очень достойно, сдержанно отвечал… По-моему бестактно было к нему обращаться». Он свое дело сделал: «выручил, на удивление всем». Но, полагала Ольга Григорьевна, «он потому решился тогда хлопотать [об освобождении Я.М.]… что мать просит, а не он сам».

Изрядное понимание советских нравов для человека с классическим (судя по письмам, гимназическим) образованием и дореволюционным формированием! В свои 80 с лишним лет и после всех выпавших на ее долю испытаний Ольга Григорьевна сохраняла, кроме редкой проницательности, еще и замечательную силу духа. Вот еще фраза по поводу обращения к Скобельцыну, характеризующая мать Я.М.: «Заранее можно было сказать, что из этого ничего не выйдет; зачем же было терять свое достоинство и унижаться?»[383].

Лишь после ХХ съезда КПСС Захер получил возможность вернуться к профессиональной деятельности. Переживший смерь вождя режим, правда, не спешил с покаянием перед своими жертвами. 13 июля сын поздравляет его с «полной реабилитацией», а спустя месяц пишет: «Ты на пороге четвертой (за три года) попытки обосноваться в Ленинграде. Я как всегда буду призывать тебя к осторожности. Кажется, теперь шансов больше»[384]. Еще в мае 1956 г. Я.М. задумывал отправиться «куда-нибудь на периферию»[385]. Тем не менее, он начинает готовиться к преподаванию. В письмах Юрия Яковлевича появляются сообщения о приобретении книг и отправке их отцу в Петрозаводск, тогда как ранее речь (в его и Ольги Григорьевны письмах) шла об их продаже[386].

Все-таки «имя и положение» Я.М. (говоря словами сына) повлияло на органы, ведавшие пропиской. Уже 21 мая 1956 г. его восстановили в статусе профессора[387]. Ходатайство поддержали академик А.М. Панкратова, члены-корреспонденты М.В. Нечкина и Ф.В. Потемкин, А.И. Молок. Наиболее обстоятельным был отзыв Панкратовой. Анна Михайловна, знавшая Я.М. со времен РАНИОН, представила подробный и очень содержательный послужной список Захера. Отметила «большой успех у слушателей благодаря научности содержания и четкости и ясности изложения». А основное внимание уделяла научной деятельности. Подчеркнув, что все труды Захера по Французской революции «представляют значительный научный вклад в марксистскую историографию этой эпохи», Панкратова особо отметила изучение им «крайне левого крыла французской революционной демократии» и монографию «Бешеные» как основанную «главным образом на неопубликованных документах» и «единственное в русской и советской научной литературе капитальное исследование о жизни, деятельности и идеологии Жака Ру и других представителей французских плебейских масс конца XVIII века».

Выделяла Панкратова еще двухтомник «Французская революция и церковь» как «исследование о борьбе французских буржуазных революционеров с католической церковью и контрреволюционным духовенством» и «частично основанную на неопубликованных документах» книгу о Шометте. Упоминала «основанную на печатных первоисточниках» книгу о 9 термидоре (1926) и «научно-популярные монографии» о секциях, Сен-Жюсте и Робеспьере.

«Я считаю, – заключала Анна Михайловна, – что Я.М. Захер имеет все основания быть утвержденным в звании профессора новой истории»[388]. Ее поддержала Милица Васильевна Нечкина: «Я давно знаю Якова Михайловича Захера как квалифицированного историка, большого специалиста по новой истории зарубежных стран… Работая в области истории России конца XVIII – нач. ХIХ века, я постоянно пользуюсь его работами, нужными мне для сопоставлений. Как многолетняя исследовательская работа, так и длительный педагогический труд в высшей школе дают Якову Михайловичу Захеру, на мой взгляд, несомненное право на получение звания профессора»[389]. Молок подчеркивал: «За время своей педагогической работы Я.М. Захер подготовил ряд аспирантов, которые ведут преподавательскую работу в вузах»[390].

Просьбу Захера о присвоении звания профессора поддержало и Министерство просвещения РСФСР. В отношении заместителя министра А. Арсеньева на имя ученого секретаря ВАК И.П. Горшкова от 21 мая 1956 г. говорилось: «Исходя из наличия у тов. Я.М. Захера печатных научных трудов[391] и длительного педагогического стажа в высших учебных заведениях, министерство просвещения РСФСР считает возможным ставить вопрос о присвоении ему ученого звания профессора без защиты докторской диссертации». Осенью 1956 г. он вернулся в Университет, где начал читать спецкурс и вести семинар по истории Французской революции.

По возвращении в родной город Захер с женой и падчерицей поселился на Пороховых, фабричной окраине, получившей свое название от Охтинского порохового завода. Завод работал даже во время блокады, и округа изрядно пострадала от обстрелов. Хотя минуло немало лет, эта часть города, по моим воспоминаниям, производила впечатление густонаселенной деревни. Комнату в одной из изб с печкой и отдельным входом снимала семья Я.М. Через год ему дали двухкомнатную квартиру в Новом Петергофе, в трехэтажном доме на улице Аврова. Там все дышало уютом, было светло и тепло. Я.М. собрал, наконец, у себя свою обширную, хотя и заметно пострадавшую, библиотеку.

Была, правда, сложность с транспортом: переполненные автобусы, электричка, Балтийский вокзал и через полгорода на Васильевский. Однако никаких жалоб по этому поводу я от Я.М. не слышал. Можно было работать, только сил оставалось немного, в свои 60 с небольшим лет профессор выглядел, по моим студенческим впечатлениям, старцем. Это подтверждает и впечатление старого друга Н.Н. Розенталя[392]. Только взгляд, устремленный в беспредельную даль, да еще голос мощный, звучный передавали сохранявшуюся силу духа.

Люди «оттуда» для студентов, переживших ХХ съезд, обладали особой харизмой. «Якова Михайловича я приняла вначале эмоционально, – вспоминает многолетний преподаватель Вятского государственного университета и моя однокашница Тамара Альбертовна Воробьева (в студенчестве Листак). – Я считала, что справедливость должна быть восстановлена и уговорила своих подруг записаться в спецсеминар и спецкурс Захера. Я.М. предложил мне тему развитие республиканских идей на основе изучения текстов Камилла Дему-лена и начать с книги А. Олара “Политическая история Французской революции”. А потом на смену эмоций пришло глубочайшее почтение к этому человеку, которое я сохранила до сегодняшнего дня. Я думаю, что основы своей профессии историка я получила именно у него»[393].

Для меня выбор руководителя был продиктован скорее прагматичными соображениями. Будучи «англофоном», я пошел на кафедру новой истории заниматься Британией. Но вмешались другие соображения. Первым учителем науки истории для меня стал Сигизмунд Натанович Валк, что позволило мне по достоинству оценить то методическое руководство, которое было характерно для профессоров старой университетской школы. На кафедре новой истории специалистов такого класса не осталось, появление ученого «старой школы», каким с очевидностью представлялся Захер, определило мой выбор.

Как научный руководитель Захер значительно отличался от Валка с его придирчивостью к написанному тексту и озабоченностью тщательной его шлифовкой. У Я.М. главное внимание было обращено на предшествовавший этап. Помнится, еще до представления дипломной работы я услышал от него ее оценку. В ответ на мое «Вы же ее не видели» Я.М. произнес фразу, которая меня еще более удивила: «А это не важно. Я знаю, как Вы работали».

С первой курсовой у Захера я был самостоятелен. Профессор как бы забыл о своем увлечении дипломатической историей[394]. Когда я предложил тему «Обстоятельства вступления Англии в войну с революционной Францией», Я.М. искренне удивился. Он допускал, что разработка темы может быть продолжена вплоть до дипломной работы, но серьезных научных перспектив не видел. «Неужели Вам интересна внешняя политика?», – спросил он, повергнув меня в смятение, ведь вся наша кафедра во главе с ее заведующим В.Г. Ревуненковым была ориентирована в этом направлении, и у моих друзей из группы увлечение внешней политикой было повальным, да и для меня знакомство еще в шестом классе школы с 1-м (и лучшим!) томом трилогии «История дипломатии» определило увлечение наукой истории.

Ознакомившись с курсовой, Я.М. похвалил[395]; и следующую тему предложил уже сам – «Конституция 1793 г. и революционный порядок управления во Франции». Рекомендовал литературу, в том числе книгу Доналда Грира «Social incidence of the terror» (десять лет спустя за нее ухватился Ревуненков, доказывая антинародность якобинской диктатуры). Она, наряду с работами Сириша, Бринтона и Собуля о социальном составе низовых органов революционного порядка управления, заставила меня задуматься о «сущности якобинского демократизма» (формулировка из дневника). Штудирование классиков марксизма убедило лишь в том, что противоречивость их высказываний нашла отражение в «известных колебаниях нашей исторической литературы»[396].

В такой момент у меня состоялась запомнившаяся беседа с Я.М., о чем я и писал в своем личном дневнике. Это было на истфаке 18 апреля 1958 г. Он приехал из Москвы и производил чудесное впечатление свой вдохновенностью. 40-минутная беседа по-новому осветила некоторые вопросы, а главное – вскрыла сумбур и бедность моих познаний и вызвала острую жажду их расширения и углубления. Получив сильный импульс, ощутив стремление немедленно взяться за работу по-настоящему, я за десять дней написал тезисы и отправился в Петергоф.

Я.М. плохо себя чувствовал, большей частью лежал, тем не менее уделил беседе часа полтора. При этом мы немного подискутировали по составу народных обществ и датировке формирования революционного порядка управления, и во втором случае я остался при своем (я считал, что этот процесс начался весной[397], а не в сентябре 1793 г.). Обсудили мы и методологические затруднения[398].

Входил Я.М. в рассмотрение и моих чисто юношеских вопросов о «герое». Вопреки моему ожиданию, для него это был отнюдь не Жак Ру. У Робеспьера его в личностном плане раздражали менторство, ригоризм и самоуверенность (self-rightness, как определил близкий Я.М. по духу профессор Оксфордского университета и его тогдашний корреспондент Ричард Кобб, на которого он в данном случае и сослался). У Сен-Жюста, которому я симпатизировал, – холодность, безразличие к чувствам людей и их судьбам. Импонировал моему учителю лишь Дантон своей цельностью, широтой и открытостью.

Но об этом революционном деятеле, которого советская историография и общественное мнение осуждали за оппортунизм, Я.М. написал лишь заметку в Малую советскую энциклопедию, где подчеркивал заслуги Дантона на посту министра юстиции в отпоре «внутренней и внешней контрреволюции». Одновременно ненавязчиво проводилась мысль об оппортунизме и давалась классовая оценка в духе Кунова: «Д[антон] и дантонисты отражали преимущественно интересы крупнобуржуазной интеллигенции и, отчасти, образовавшейся во время революции “новой” буржуазии»[399].

Весной 1958 г. начался кульминационный этап моего общения с Я.М. Курсовую о революционном порядке управления он одобрил: «А.В. Гордон добросовестно и глубоко использовал находившиеся в его распоряжении русские, английские и французские источники… Работа написана на уровне дипломной». Однако для дипломной требовался перенос акцента именно на французские источники, и Я.М. посоветовал мне летом почитать Дюма. А в качестве темы предложил подумать о «борьбе санкюлотов против революционного порядка управления»[400].

Такое предложение было всецело в русле мыслей моего руководителя. В силу опасных аналогий тема термидорианского переворота с конца 20-х годов была закрыта для исследования, но имплицитно Захер оставался верен ей: от брошюры «9 термидора» (1926) до последней крупной работы «Плебейская оппозиция накануне 9 термидора» (1962). Упрощая, можно сказать, он делил историю диктатуры на два этапа – восходящую линию (сентябрь 1793 – весна 1794 г.) и нисходящую, связанную с подавлением активности секций, репрессиями против выразителей интересов плебейства и отходом городских низов и крестьянства от диктатуры. Происходило «перерождение террора»[401], революционный порядок управления превращался в «автократическую диктатуру»[402]. Переломным моментом выглядела весна 1794 г., когда начала сказываться усталость масс от террора, явившаяся, считал Я.М., одной из причин поражения эбертистов[403].

Мы решили сосредоточиться именно на эбертистах, поскольку, как говаривал Захер, после разгрома «бешеных» те были единственными, кто худо ли хорошо ли представлял интересы «плебейских масс»[404]. При этом предложил заняться процессом над эбертистами. Однако знакомство с материалами процесса повергло меня в смятение: формулировка обвинений была всецело рассчитана на complicité morale присяжных Ревтрибунала, а распространенная в литературе (до сих пор) версия о «восстании» эбертистов не подтверждалась даже обвинительным актом.

И я, наверняка, с ведома Я.М. и, безусловно, в духе его размышлений, начал собирать материалы о «падении эбертистов»[405], причем обвинения Фукье-Тенвиля явились для меня ориентирами в поиске их «базы», каковой оказались тревожные слухи, гулявшие в тот момент по Парижу. Вымыслы обвинения, как я понял, отражали стремление якобинского руководства манипулировать массовыми настроениями. Позднее я получил от Я.М. совет продолжить взятое направление: «Вы могли бы написать очень интересную статью о так называемом “восстании эбертистов”, в которой, конечно, доказали бы, что такового восстания в действительности не предвиделось, а имелись только разговоры о восстании, ловко раздутые и преувеличенные в провокационных целях робеспьеристами»[406].

А дипломной дал высокую оценку: «Самая тема дипломной работы А.В. Гордона… уже в большой степени предопределила необходимость для автора идти по пути самостоятельного разрешения большинства затрагиваемых им вопросов». Соответственно дипломная работа была квалифицирована как «первый опыт» самостоятельной научной работы. На основании этого научный руководитель рекомендовал меня в аспирантуру «по истории нового времени или историографии истории нового времени»[407].

Собственно Я.М. не очень верил в такую возможность, но разговор с Ревуненковым переубедил его, и Захер тотчас (похоже, прямо на кафедре) пишет на имя последнего, который в то время был еще и деканом, докладную записку. Она читается как духовное завещание ученого: «Ленинградский (а до революции Петербургский) университет уже примерно 80 лет занимает ведущее место в изучении истории Французской буржуазной революции 1789–1794 гг. – и это в масштабе не только нашей страны… Не случайно прогрессивные буржуазные историки Франции (Олар, Жорес, Матьез и др.)… создали даже специальный термин “école russe”, применявшийся ими к таким видным русским ученым, как М.М. Ковалевский, И.В. Лучицкий, Н.И. Кареев и Е.В.Тарле… Из этих четырех лиц трое… всей своей научно-педагогической деятельностью были связаны именно с Петербургским университетом! Вокруг них создались группы учеников, часть которых… стали впоследствии видными советскими учеными.

…В двадцатые годы на истфаке ЛГУ образовалась руководимая Е.В. Тарле группа историков (П.П. Щеголев, Е.Н. Петров, В.В. Бирюкович, М.А. Буковецкая и автор этих строк), опубликовавших в 1921–1933 гг. ряд книг и статей, внесших ценный вклад в изучение истории французской революции 1789–1794 гг. И если уже тогда ленинградские историки начали отходить на второй план по сравнению со своими московскими коллегами… то это является вполне естественным и закономерным… полностью отражающим положение ЛГУ как второго по значению Университета страны.

…С середины 30-х годов положение стало катастрофически меняться… на сегодняшний день в Ленинграде осталось только два историка, специально занимающихся историей Французской революции… (С.А. Лотте и я)… С педагогической работой (да и то лишь в очень слабой степени) связан только я один… Это значит, что после моей смерти, которая не за горами, в Ленинграде не останется ни одного научно-педагогического работника, специалиста по истории Французской революции… Создавшееся в Ленинграде положение… тем более обидно, что о нем не имеют представления за рубежом и по-прежнему продолжают считать Ленинград одним из мировых центров этой области науки»[408].

Исходя из изложенного, профессор делал вывод о необходимости «срочной подготовки в недрах ЛГУ хотя бы нескольких специалистов» по изучению революции и, дав развернутую характеристику, рекомендовал меня для поступления в аспирантуру[409]. Он открыто представлял меня своим «продолжателем». Именно это слово неоднократно повторяла Зоя Ивановна, вспоминая об отношении мужа ко мне[410]. На этой почве возникла даже коллизия из-за книг ученого. Юрий Яковлевич обещал их В.С. Алексееву-Попову, поскольку тот уже в 1952 г. приобрел «всю старую папину библиотеку» и даже дал задаток за публикацию Moniteur. Однако Зоя Ивановна воспротивилась, сославшись на желание Я.М., «чтобы они принадлежали Гордону», ибо они «будут нужны для продолжения той работы, которую делал Яков Михайлович»[411].

Далеко не всем хотелось иметь на кафедре «продолжателя Захера». И началась форменная «буза», в которой моя судьба сделалась скорее поводом для выплеска негативных эмоций в отношении научного руководителя и собственно Ревуненкова. Преемник école russe, узник ГУЛага был инородным явлением на кафедре, после всех сталинских «чисток» радикально изменившейся. По воспоминаниям Т.А. Воробьевой, на факультете «многие преподаватели без восторга воспринимали возвращение ученых, пострадавших в годы культа»[412].

По словам Татьяны Дмитриевны Белановской, ее мужа (Василий Никитич преподавал на кафедре историю славянства) крайне огорчала изолированность Захера: он обычно оказывался на кафедре в полном одиночестве, к нему никто не подходил, никто с ним не разговаривал[413]. На похоронах Захера с истфака был лишь один человек – сам Белановский («Ну так он же был дворянином», – прокомментировал знавший Белановского благодаря отцу Ф.А. Молок).

Столкнувшись с афронтом, Ревуненков отступил: человеческие судьбы его, подлинно, не волновали, впрочем, как и научная преемственность. Напротив, Захера кровно затрагивало и то, и другое. Но он несколько утешился тем, что, пребывая после всех ударов, доставшихся на его долю, в спасительном фатализме, объяснил интригу «антисемитизмом желудка», т. е. заботой действовавших лиц о сохранении своих мест[414]. А главное он был уверен в моем научном будущем и, прощаясь, произнес знаменательный тост: «Я пью за то, чтобы с того света видеть Вас профессором».

Захер близко к сердцу принимал мои усилия приобщения к науке, направлял подготовку к публикации дипломной работы. Когда я спросил, следует ли учитывать то, что было сказано на ее защите, Захер высказался с редкой для него жесткостью: «О замечаниях, которые были Вам сделаны на кафедре ЛГУ (и, в частности, В.Г. Брюниным), я думаю, уже давно пора забыть, ибо не только он, но и все члены кафедры понимают во Французской революции столько же, сколько известное животное в апельсинах»[415].

В 1960 г. защитились последние дипломницы Захера: студентка из КНР У Мэйфань, Керге и Маркузе. Удачной была защита первых двух, в частности Иры (кажется) Керге «Закон 22 прериаля и его применение». У Маркузе (ее имя, к сожалению не помню) была работа по вантозским декретам[416]. Никто из них в аспирантуру не был допущен, а на следующий год у Захера не осталось и студентов: всего тогда на кафедру пришло только 9 человек[417].

Школе Захера на истфаке ЛГУ не суждено стало быть. Да и память о профессоре у нынешнего состава кафедры ничтожна. Зоя Ивановна рассказывала, как ожидал Я.М., что на кафедре отметят его 70-летие (ноябрь 1963)[418]. Увы! «Со стороны истфака ЛГУ никакого интереса к наследию папы не проявляется»[419], – констатировал Ю.Я. Захер. С тех пор ничего не изменилось. Горько думать, что и его вековой юбилей прошел на кафедре незамеченным[420].

Утешительно все же, что, считая себя учениками и наследниками Ревуненкова, современное поколение оказывается в отдаленной связи с моим учителем, ведь Владимир Георгиевич слушал до войны лекции Захера, ценил его, а подход Захера к якобинской диктатуре сделался для него, наряду с книгой Собуля о парижских санкюлотах, своеобразным отправным пунктом в ревизии якобинократизма «школы Лукина‐Манфреда»[421].

В 1960–1961 гг. последовали новые удары. Наиболее тяжелый пришелся по монографии о «бешеных». Вернувшись к науке, Я.М. своей главной задачей полагал переиздание книги «Бешеные» (1930). Речь шла о новом издании, поскольку требовалось обобщить фактический материал, введенный в оборот после 1938 г.[422], учесть новые методологические наработки и идеологические установки советской историографии. Последние-то и стали камнем преткновения.

Самой логикой своей работы Захер подчеркивал противоречия между якобинцами и городскими низами, тогда как в послевоенной советской историографии восторжествовала установка на единство якобинского блока («якобинцы с народом», по Ленину). «Бешеные», нарушавшие своим выступлением против диктатуры идиллию народного единства вокруг якобинцев, сделались persona non grata. Для редакции Соцэкгиза, в которой оказалась рукопись Захера, описанные историком сюжеты были, по колоритному выражению А.З. Манфреда, «немоде́», и потому, еще не видя текста, редакция сопротивлялась его публикации. Задним числом редактор книги упоминал, что «было много противников издания», которые говорили, что «есть темы более актуальные»[423]. Уступив, в конечном счете, настояниям центрального партаппарата, редакция буквально «замордовала» автора бесконечными придирками и «урезаниями».

Уже весной 1957 г. Захер обращается в Госполитиздат с предложением о переиздании «Бешеных», указывая на то, что роль плебейских масс во Французской революции остается актуальной, что книга сделалась библиографической редкостью и не имеет аналогов в мировой научной литературе. Захер отмечал, что издание 1930 г. переработано «почти наполовину» и за счет новых материалов расширено до 25–30 п.л.[424].

Затем Захер обратился в сектор новой истории Института истории. Заведующий сектором Поршнев ответил, что из-за ограниченности издательских возможностей Института сектор не может «принять на себя каких-либо конкретных обязательств» по публикации монографии[425]. Тем не менее сектор рекомендовал ее к опубликованию как «крупное научное исследование, основанное на исчерпывающем охвате источников, в том числе из французских архивов» и посвященное «одной из актуальных проблем истории французской буржуазной революции конца XVIII в.»[426].

С этой, очевидно, рекомендацией Захер и обратился в ЦК КПСС за содействием, оттуда направили ходатайство в Соцэкгиз. Однако редакция всеобщей истории попросила повременить с присылкой рукописи: «ввиду загруженности она не имеет возможности в настоящее время рассмотреть Вашу работу»[427]. Потеряв терпение, Захер снова (19 июля 1957 г.) обращается в отдел науки ЦК. Его вызывают в Смольный и заверяют, что монография будет издана в 1959 г. и что в случае «проволочек» надлежит сообщить в горком[428]. Захер высылает рукопись, начинается работа с редактором. И вновь отказ: в декабре 1958 г. его уведомляют, что издательство «не может принять к изданию» рукопись. Основание – нежелание Книжной палаты «дать заказ» на распространение книги[429].

Еще одно обращение в ЦК, и новое заверение: «Ув. тов. Захер Я.М. В связи с Вашим письмом сообщаем, что Соцэкгиз намерен включить Вашу работу в план изданий на 1960 год»[430]. Одновременно Захер получает уведомление, что издательство согласно еще раз ознакомиться с рукописью «Движение “бешеных”», однако «предупреждает, что не может принять рукопись на эту тему объемом более 10–15 л. (курсив мой. – А.Г.)»[431].

Захер попытался обойти это ограничение. Разделив рукопись, он представил в издательство две монографии: «Движение “Бешеных”» и «Жак Ру». Издательство потребовало сохранения общего максимума 15 п.л.[432]. Захер сохраняет разделы, посвященные общей характеристике движения «бешеных» и Жаку Ру, и, по «независящим от него причинам технико-издательского характера», удаляет главы о других деятелях движения. Этого, «оставшегося за бортом» соцэкгизовского издания, материала оказывается так много, что ученый подготавливает к печати еще одну монографию о Варле, Ле-клерке и Клер Лакомб. Только после ее опубликования, заявляет он будущему читателю, «автор будет считать свою работу над историей “бешеных” полностью законченной»[433].

Издательство не волновали авторские терзания. С проволочками, занявшими более двух лет, оно все же подчинилось указанию ЦК; но начинает, в свою очередь, давить на автора, угрожая в критические моменты отказом от подписания, а затем расторжением договора. Впрочем, если не считать сокращения объема, остальное поначалу выглядело обнадеживающе. «Я приступила к чтению Вашей рукописи, – пишет редактор, – и должна сказать, что она производит очень хорошее впечатление. Думаю, что рукопись не потребует большой авторской доработки»[434].

Увы, «потребовалась» именно основательная «доработка», сопровождавшаяся «проработкой» автора. Сменился редактор. Вместо опытной и квалифицированной Новиковой[435] пришел малоопытный, но зато старательный и исполнительный Петр Иванович Бычков, деятельность которого непосредственно направляли наальники И.И. Маслов и В.Г. Родионов.

Новый редактор изводил ученого, в первую очередь, своими претензиями по части историографии. Сразу скажу, дело было не в его личной инициативе или придирках Соцэкгиза. Историография, начиная с 30-х годов, сделалась в СССР заповедным полем охоты на свободомыслие, спецзоной идеологического режима. Ознакомившись с рукописью статьи Захера «Историография “бешеных”», редакция «Вопросов истории» потребовала «отчетливее подчеркнуть» основные направления буржуазной историографии, их «классовую сущность». Особенно это касалось книг Герена и Жореса: «Вы преувеличиваете заслуги Ж. Жореса в деле изучения истории “бешеных”… концепция Жореса по этому вопросу (как и об эбертистах) была глубоко ошибочной»[436].

После того как Соцэкгиз, наконец, выпустил книгу Захера, редакция «Вопросов истории» дописала в текст моей рецензии на книгу необходимость отмежевания от «точек зрения таких историков, как Рюде или Тенессон, и особенно… в отношении концепции Альбера Собуля». Далее редакция сладила пассаж, подобный тем, что приходилось читать в советских исторических журналах 30-х годов: «Добавим, что недостаточно четкие определения при историографическом анализе вообще наблюдаются, к сожалению, во многих наших работах по новой истории и за последнее время [Оттепели. – А.Г.] стали чуть ли не правилом»(курсив мой. – А.Г.)[437].

Идеологический режим в историографии требовал размежевания не только по принципу классовой исключительности, но и национально-государственной идентичности с отделением «нашей», советской историографии от «их», западной[438], даже если в последнюю, как видим, попадали «западные» коммунисты[439]: Рюде был членом британской, Собуль – французской компартий.

На таком неблагоприятном фоне требования редактора Соцэкгиза отличались лишь прямолинейностью, а отношение его начальства – грубостью. Бычков требовал от Захера, чтобы изложение мнений предшественников было заменено их идеологической оценкой: «Когда Вы приводите слова Тэна о “бешеных” как о демагогах второго ранга, мерзавцах и марионетках, то получается… будто Вы с ним согласны». Или: «Эту реакционную роль “бешеных” Жорес ставил в связь с тем… получается, что Вы признаете реакционную роль “бешеных” (курсив мой. – А.Г.)»[440].

В том же духе редактор предъявлял требования по «классовой арифметике»: В рукописи: «Мелкие рантье, торговцы, ремесленники, служащие, конторщики и т. п. не менее рабочих страдали от дороговизны… и отсутствия хлеба». Редактор: «Вы твердо стоите на этой позиции уравнения в экономическом положении рабочих и мелких рантье? Вы в этом убеждены? Могут ли с Вами согласиться наши читатели?»[441].

У редактора было редкое понимание научного стиля, которое он беззастенчиво навязывал ученому: «Лучше, конечно, сказать, что преследования со стороны Робеспьера заставили Ж. Ру покончить самоубийством, а не “решиться на самоубийство”. Мы привыкли употреблять слово “решиться” в сочетании с подвигом, славным делом»[442].

Но все это, говоря словами самого Бычкова, были лишь «мелочи». Подготовив рукопись, он принес ее заведующему редакцией В.Г. Родионову, и тот, ознакомившись с историографической главой, «остановил оформление договора». Родионов потребовал еще большего заострения оценок в духе идеологической борьбы с буржуазной историографией: преодолеть «увлечение» Мишле и Кропоткиным, усилить критику Жореса, Кунова, Матьеза[443].

Бычков вновь перечитывает рукопись и ставит перед Захером вопрос о характеристике якобинской диктатуры: «Ваша оценка не совпадает с Лениным[444] … отличается от “Всеобщей [Всемирной. – А.Г.] истории», Манфреда, учебника для вузов. Над этим Вы достаточно думали? Вполне убежденно стоите на занятой позиции. Подумайте, пожалуйста, еще… Я не настаиваю… Вы – ученый, и можете придерживаться своей точки зрения»[445].

Изрядная деликатность! Начальство, однако, не дремало. Оправдываясь за корректировку авторского текста[446], Бычков писал: «Возьмите вашу путаницу в определении социальной базы якобинцев. Спасибо И.И. Маслову… Иначе мне не сносить бы головы. Вы стояли на другой точке зрения… но… Ваши аргументы были слабы по сравнению с ленинской оценкой якобинцев, с которой ни один историк не спорит»[447].

Финальным аккордом стали финансовые разборки. «К Вашей работе, – писал Бычков в своем оправдательном письме, – редакция отнеслась очень благосклонно. Она уважила Ваш возраст, труд, хотела порадовать Вас своей поддержкой, ибо понимаем, как много Вы пережили. Эта работа, быть может, Ваша единственная радость». Далее редактор расписывал благодеяния издательства. Однако в итоге Захер получил за работу, в которую было вложено столько труда и два года конфронтации с издательством, сущие гроши.

Совпав с увольнением из Университета, эта несправедливость явилась тяжелым ударом и по семейному бюджету. Моя переписка с Я.М. 1961–1963 гг. полна его просьб о посещении различных издательств, где печатались его статьи. Вопрос был один – когда будет выдан гонорар. Для ускорения дела я даже получил доверенность. Можно утверждать, последние годы жизни историка были омрачены материальными лишениями.

Все же ученый был удовлетворен выходом в свет своего детища. Он живо откликнулся на полученное мною от редакции «Вопросов истории» (А.С. Гроссман) предложение отрецензировать книгу. Отвергнув мои сомнения, он написал, что ему будет лестно, если рецензию напишет его ученик. Для облегчения моей задачи Я.М. сформулировал несколько положений, которые хотел бы видеть в рецензии:

«Она [книга] основана целиком на первоисточниках (брошюры, речи и газеты “бешеных” и их следственные дела, хранящиеся в сериях F^7и W парижского Национального архива). Кроме того, полностью использована вся новейшая литература как специально по “бешеным”, так и вообще о парижских плебейских массах… Она раскрывает движение “бешеных” не как самопроизвольное, а как авангард движения самих плебейских масс… Она дает правильную марксистско-ленинскую оценку причин возникновения и поражения движения “бешеных”… а также их исторического значения. Последнее автор усматривает в том, что “бешеные” были главными инициаторами “плебейских методов” буржуазной революции и что их идеология, хотя и полностью отражала незрелость плебейских масс, вместе с тем являлась важным этапом на пути подготовки идей социализма»[448].

Разумеется, все это вошло в мой текст, но я позволил себе и критическое замечание: «Впечатление недоговоренности оставляет то место книги, где автор говорит об оценке “срывов” в деятельности “бешеных” на последнем этапе»[449]. Захер ответил, что по поводу краткости хорошо бы добавить: «очевидно, вызванной издательскими соображениями» – и что именно в указанном мной месте «Соцэкгиз очень много сократил!»[450].

Эту, по выражению Я.М., «шпильку» я Соцэкгизу вставил. Однако редакция журнала (как и предполагал Захер) завуалировала указание на издательство: «Недостатки книги связаны с излишней лаконичностью автора, вызванной, возможно, малым объемом книги (курсив мой. – А.Г.)»[451]. «Эзопов язык» советской научной бюрократии!

О том, что было сокращено Соцэкгизом в книге Захера, можно судить по статье об историческом значении деятельности «бешеных»: в книге внезапно возникшее у «бешеных» «непонимание необходимости революционной диктатуры и революционного террора» объясняется «имевшим место в то время соотношением классовых сил» и буржуазным характером революции[452]. В статье Захер обращал внимание на двойственность террора, на то, что он был применен и против представителей масс[453].

В том же 1960 г. Захера принудили отказаться от участия в Стокгольмском коллоквиуме, посвященном 200-летию Бабёфа. Это был тяжелый удар. Большое моральное удовлетворение ученому принесли отклики зарубежных историков на весть о его освобождении. От Вальтера Маркова из ГДР к Собулю, от Собуля к Рюде, Тенессону и Коббу, от Кобба к Роузу и т. д. она прошла от Америки до Австралии, поверх всех барьеров «железного занавеса». Захер оказался очень нужен содружеству историков левого направления в изучении Французской революции, став для них старшим товарищем, советчиком, другом. Так, через переписку со специалистами, университетскими профессорами в Сорбонне и Оксфорде, Лейпциге и Принстоне, Стокгольме и Аделаиде ученый из Ленинграда был интегрирован в мировую науку. И в самом широком, и в буквальном смысле, поскольку Захеру, благодаря возникшим дружественным связям, стала доступна зарубежная научная литература по самым важным для него вопросам!

Исключительно благоприятным обстоятельством для развития послевоенной советской историографии оказалось то, что в изучении Французской революции выявилась целая группа крупных ученых, которых можно было, с точки зрения режима, назвать «прогрессивными». Эту, по выражению Адо, «плеяду» составляли, в первую очередь, ученики и последователи Жоржа Лефевра: Собуль, Рюде, Кобб. Контакты с ними приобрели характер тесного делового сотрудничества и в ряде случаев дружеского общения (вначале заочного).

Тем не менее с самого начала отношения между советскими и «прогрессивными» учеными за рубежом складывались очень непросто, и эти отношения замечательны в данном случае тем, что характеризуют персонажей этой книги индивидуально и по принадлежности к сообществу советских историков.

В начале 60-х годов случилось мне в разговоре с Поршневым выразить совершеннейший восторг от книги Собуля[454]: «Вот у кого учиться надо». Б.Ф. резко парировал: «Собуля самого еще учить надо»[455]. Сколь единодушным и искренним было желание «учить Собуля», свидетельствуют и другие документы[456]. На этом фоне позиция Захера оказалась наиболее свободной от идеологического канона, и именно он шел впереди движения к взаимному сближению, в частности способствовав своими рецензиями на книги Собуля и его сподвижников открытию этой группы советскому читателю, а своими оценками – формированию отношения к ним в СССР.

Конечно, Захер был достаточно начитан, чтобы видеть прорехи – с советской точки зрения – марксистского образования у Собуля и его друзей. «Я совершенно согласен с Вами, что для Собуля характерно усвоение только учения Маркса и Энгельса, но не В.И. Ленина»[457], – писал он Адо, работавшему над вступительной статьей к первому русскому изданию статей Собуля. Однако подобное – и совершенное недопустимое для советского ученого – отступление от Ленина Захер стремился смикшировать, представив идейно-теоретический порок «детскими» слабостями: «Ошибки Собуля никак не являются его личными, а целиком повторяются и у Rudé, и у Walter Markov’а, и у Cobb’а… Не кажется ли Вам, что эти ошибки необычайно напоминают ошибки в ранних работах советских историков, в частности Н.М. Лукина, С.М. Моносова, Г. Фридлянда и Вашего покорного слуги? По-видимому, это какая-то своего рода “детская болезнь”»[458].

Как битый за «отступничество» историк болезненно реагировал на какую-либо возможность отлучения зарубежных коллег-товарищей от марксистского учения. В отзывах и рецензиях на работы Собуля, Кобба, Рюде, Тенессона Захер неизменно подчеркивал их соответствие положениям марксизма-ленинизма. Безусловно в таком подчеркивании содержался полемический элемент, имплицитная полемика принимала порой комичный оборот.

В отличие от Поршнева, Манфреда, Алексеева-Попова, ученых советско-марксистской формации, Захер готов был отнести к марксизму все, что считал верным, а исследовательская манера и сами выводы Собуля, Рюде, Кобба ему, убежденному стороннику изучения революции «снизу», были, безусловно, близки. Свой теоретический «оппортунизм» Захер оправдывал политическими обстоятельствами: «Должен сразу сказать, – писал он Адо, – что эту рецензию (на книгу Собуля. – А.Г.) я совершенно сознательно написал очень односторонне: говорил о положительных сторонах книги и умалчивал о сторонах отрицательных. Я полагаю, что при нынешних политических отношениях во Франции нападение в советском журнале на французского историка-коммуниста… если только в его писаниях нет прямого ревизионизма, было бы делом в высшей степени бестактным»[459].

В рецензии Захера был установлен своеобразный идейно-теоретический водораздел: классики марксизма-ленинизма указывали на «огромную, можно сказать, решающую роль, которую в ходе французской буржуазной революции сыграли плебейские массы» – «буржуазные историки… систематически преуменьшали» эту роль[460]. Поскольку Собуль и его сподвижники выявляют роль народных масс, они следуют указаниям классиков, они – марксисты.

Для Захера – это еще раз очевидно – марксизм оставался, скорее, идейно-политической, чем методологической позицией. И хотя его более молодые коллеги были, несомненно, более искушены в канонизированной методологии, проведенный старейшим советским историком Французской революции водораздел был единодушно воспринят. Изучение «снизу», с точки зрения роли масс в революции, заодно, разумеется, с верностью революционной традиции, пиететом к русской и французской революциям, стало идейно-политической основой своеобразного «левого блока» между советскими историками и «прогрессивными учеными» на Западе в международной историографии Французской революции.

Возникший союз воспроизводил, к счастью с другим финалом, ту высокую степень сотрудничества, которая была достигнута в 1920-х годах между направлением Альбера Матьеза, основанного им Общества робеспьеристcких исследований и журнала «Annales historiques de la Révolution française», с одной стороны, и советскими историками – с другой. Как и в 20-х годах, спустя 30 лет это сотрудничество включало три составляющих: политическую, творческую и личностную. Все они отразились в переписке Захера.

Нет сомнений, что на рубеже 50 – 60-х годов именно он обладал наибольшим моральным авторитетом из советских историков Французской революции. Это признавали и официальные академические лидеры. «В Париже, когда я там был, – писал Захеру Манфред, – о Вас многие историки спрашивали – (у) Вас там почет»[461]. Варужан Погосян, посвятивший свои многолетние исследования связям между советскими и французскими историками, выделяет Манфреда, Далина и Поршнева как «инициаторов восстановления научного сотрудничества»[462]. Можно утверждать, что Захер олицетворял этот процесс и своими трудами, и своей биографией, и самой личностью.

Любопытно сопоставить переписку Альбера Собуля с Манфредом и Поршневым, заботливо воспроизведенную в публикациях В.А. Погосяна[463], с перепиской Собуля с Захером. Многократное выражение дружеских чувств, особенно в отношении Манфреда. А по сути деловая переписка, основное содержание которой взаимное содействие публикациям друг друга, Собуля в СССР, Манфреда и Поршнева во Франции «на основе взаимности», как выразился французский историк в одном из писем Поршневу.

Собуля, между прочим, очень заботили финансовые вопросы, и он неоднократно просил Манфреда поспособствовать получению гонорара за публикации в СССР франками. В конце концов Альберту Захаровичу удалось этого добиться, и он получает восторженную благодарность «тезки» (выражение Собуля): «Ты – настоящий друг (un ami parfait)»[464].

Немало места, естественно, занимает в переписке тема обмена визитами советских ученых во Францию, Собуля – в СССР. Здесь в полной мере проявилась значимость Поршнева или Манфреда в академической иерархии, их возможность содействовать визиту Собуля, в одном случае и представлять советскую сторону в научном сотрудничестве – в другом.

Поразительно, что не затрагивались идейно-теоретические вопросы исследований Французской революции и марксистского историознания вообще. Я нашел лишь предложение Собуля опубликовать во «Французском ежегоднике» обзор антифеодальных крестьянских движений с комментарием, что во Франции тематика «феодализма» стала неактуальной[465].

Напротив, в переписке того же Собуля с Захером идейно-теоретическая проблематика выходит на первый план, но прежде всего очевидно, что в отличие от Поршнева и Манфреда ленинградский историк не стал официальным представителем советской науки и потому отношения Собуля с ним носили чисто личный и дружеский характер (так же как у его сподвижников).

Характерно, какими окольными путями завязались контакты Захера с его столь жаждавшими общения зарубежными коллегами. Вальтер Марков, занявшись с 1954 г. изучением деятельности Жака Ру, обратился в ЛОИИ с просьбой выслать микрофильм монографии Захера и там узнал о возвращении ученого к занятиям наукой. Тогда он обратился за содействием к А.С. Ерусалимскому как председателю комиссии историков СССР – ГДР. Тот не только переслал письмо Маркова Захеру, сопроводив своим благословением на контакты, но и любезно предложил использовать для этого его возможности[466]. Возможности, видимо, могли понадобиться, и они у Аркадия Самсоновича были. По воинскому званию полковник, он явно занимал серьезный пост в советской военной администрации. Занятно, что для связи с историком ГДР Ерусалимский указывает Захеру номер своей полевой почты. Это спустя 12 лет по окончании Войны и на девятый год существования ГДР!

Марков просил Захера предоставить искомую книгу, сообщив, что ее нет в «обеих частях Германии», а во Франции есть только два экземпляра, из которых один у М. Домманже[467]. К немецкому тексту была приписка по-русски[468]: «С большим удовольствием мы узнали о Вашей работе на (sic!) Ленинградском университете»[469]. Получив опять же через Ерусалимского письмо Захера и книгу, Марков благодарит, отмечая, что книга о «бешеных» «может отлично нам служить, поскольку советская историография 20-х годов почти не известна не только студентам, но и историкам (молодшим (!))». Марков ставил вопрос о «немецком (а может быть и французском) издании» книги и предлагал ленинградскому профессору прежде всего поучаствовать в сборнике, который готовился в ГДР при содействии французской стороны (Собуль) к 200-летию Робеспьера. Многозначительным было добавление: «Французские коллеги узнали о том, что Вы вернулись на работу и очень приветствуют Вас»[470].

Через два месяца в Ленинград пришло письмо от Собуля: «Счастлив был получить известие о Вас через профессора Маркова из Лейпцигского университета. Я Вас давно знаю по работам о “бешеных” (мне перевели несколько глав Вашей книги для личного пользования)». Сообщив об отправке оттисков своих статей, Собуль выражал надежду, что это будет «началом плодотворного сотрудничества» и тут же делал Захеру деловое предложение «подготовить статью для наших “Annales”»[471].

Мотивы обращения к ленинградскому ученому у всех едины – его личный авторитет и уважение к ранней советской историографии, перешедшие, например, у Кобба, можно сказать, по наследству. Уточнив, что Захер станет вторым советским ученым, после В.С. Люблинского, с которым он переписывается, преподаватель (тогда) Национального университета Уэльса продолжал: «Но мне кажется, что я Вас давно знаю. Мой оксфордский профессор Дж. М.Томпсон[472], умерший год назад, мне часто говорил о Вас; он овладел русским настолько, чтобы читать Вашу книгу о бешеных, и ему всегда было приятно получать вести от Вас – ему было очень приятно иметь корреспондента в СССР, и он очень гордился этим»[473].

Убедительный пример и международного влияния ранней советской историографии, и его ограниченности кругом специалистов левой ориентации. Замечу по контрасту, что ни один из послевоенных «прогрессивных» историков не обнаружил, в отличие от Матье-за или Томпсона, желания овладеть русским языком. Не попадали советские работы и в индексы цитирования тем же Собулем.

Кобб писал, что благодаря его учебе у Томпсона Захер имел причастность к его формированию тем, что внес много «нового и оригинального в изучение Революции». Британский историк благодарил за присылку книг, которые он видел только у Томпсона и которые после смерти ученого перешли в Бодлейскую библиотеку в Оксфорде. Он надеялся, что познакомится с ними благодаря своей русской невесте, и обещал предоставить также в распоряжение Рюде и Роуза. Подчеркнув, что зарубежные коллеги ждут от Захера новые работы, в частности переиздание «Бешеных», Кобб заключал: «Вы знаете без сомнения, что пользуетесь широкой известностью (grande renommée) среди специалистов по истории Французской революции здесь (во Франции. – А.Г.) и в моей стране»[474]. «Реноме» Захера, желание иметь с ним связь и получать советы подтвердили своими письмами Джордж Рюде[475] и Барри Роуз[476].

Переписка Собуля и Кобба с ленинградским историком, кроме интенсивности, отличалась исключительной, я бы сказал интимной, доверительностью. Не прошло и полугода, Собуль перешел с обращения «дорогой коллега» на «дорогой друг»[477]. Аналогичная динамика в письмах Кобба: «cher Monsieur» – «mon cher ami»[478] (встречается у обоих корреспондентов Захера «bien cher ami»).

Собуль, Кобб, другие зарубежные коллеги обменивались с Захером мнениями по концептуальным вопросам революции и особенно народного движения, интересовались оценками своих работ ленинградским профессором, неоднократно вступали в полемику с ним. Рецензии Захера были значимы для них не только с содержательной точки зрения, но и потому, что они открывали этих историков научному сообществу в СССР. В этот период для «прогрессивных ученых» были важны даже ссылки на их работы в советской печати.

Примечательна коллизия, возникшая между Собулем и С.А. Лотте, о которой тот не замедлил сообщить Захеру. Собуль получил от Лотте резюме ее выступления на коллоквиуме в Москве, а в самом тексте не нашел ссылки на свою монографию. «Матьез, Лефевр цитируются – даже Рейнар[479]. Но не Собуль, – возмущался французский историк. – Тем не менее я касался этой проблемы в своей диссертации. Я привык, что меня и мои работы замалчивают здесь, во Франции. Но если советские коллеги поступают так же, это уже слишком». Собуль потребовал от Лотте, чтобы та сообщила о его возмущении Захеру: «ничего не стоит скрывать от друзей»[480].

«Маленький инцидент», как назвал произошедшее Собуль, быстро разрешился; но он не удержался от нравоучения: «Я хотел только сказать о необходимости какой-то солидарности между нами… Поддержка советских друзей – большая помощь для меня, даже во Франции». «Я думаю, – снова вернулся Собуль к вопросу в заключении письма, – что мы принадлежим к одной великой семье и что между нами должны царствовать дружба и братство»[481]. Итак, «одна великая семья» – вот как понимали свое сотрудничество с советскими коллегами французский историк и его сподвижники!

Надо сказать, Собуль довольно ревниво относился к кругу общения тех, кого считал «друзьями» и «братьями». Когда Захер, постоянно стремившийся расширить круг своих корреспондентов, попросил у него сообщить адреса Анри Кальве и Мишеля Эда (Eude), специалистов по социальной истории революции, Собуль немедленно выполнил его просьбу. Но сопроводил «идеологическим» комментарием: «Убежден, что два этих историка будут счастливы вступить в научную корреспонденцию с Вами. Однако внимание! Они не “прогрессивны”[482] (в политическом отношении). Хотя это бывшие ученики Альбера Матьеза, они скорее реакционеры. Кальве является (я думаю) правым радикалом. Но оба – люди обходительные (courtois)»[483].

В то же время Собуль отнюдь не требовал от советских друзей безоговорочного одобрения своей научной концепции. Напротив, когда Захер, читавший очень внимательно его монографию (перед тем как написать рецензию для «Новой и новейшей истории»), сделал ряд критических замечаний, Собуль постарался снять моменты расхождения. При том за замечания благодарил, отметив, что члены жюри при его защите отделались формальными оценками и потому он особенно ценит внимание, проявленное Захером к его работе. Собуль в то же время допускал возможность разногласий и не считал нужным их скрывать: «Если есть моменты, в которых мы не согласны, об этом нужно писать, нужно дискутировать. Следовательно, я жду от Вас критическую рецензию… Мне не нужна чисто хвалебная рецензия»[484].

Собуль не скрывал от советского друга сложность своего положения в научном мире Франции, делился с Захером перипетиями противоречиво складывавшейся университетской карьеры, искал моральную поддержку в драматических случаях. После смерти Лефевра он пишет Захеру о своей крайней обеспокоенности судьбой «его наследства» председателя Общества робеспьеристских исследований и редактора «Анналов». «Итак, – заключал Собуль, – журнал остается в руках робеспьеристов». Еще раз: «Мы сохраняем следовательно (через меня) контроль над журналом. Это главное». И, наконец, в заключение письма: «Рассчитывайте на меня в отношении сохранения робеспьеристской и революционной традиции наших “Annales historiques”»[485].

Думается, это заседание, состоявшееся 11 октября 1959 г., было без преувеличения историческим в судьбе французского ученого. Он получил первый административный статус в своей научной карьере, пост в Обществе робеспьеристских исследований закреплял международный научный престиж ученого. Немаловажна и духовная составляющая. Собуль отныне видит себя хранителем робеспьеристской, а, значит – Матьезовской традиции. Это не могло не отразиться и на его творчестве.

Отвечая на критические замечания Захера о робеспьеризме Матьеза, Собуль оправдывался, что для него главное – «политическая и экономическая несовместимость между санкюлотерией и буржуазией, даже якобинской». «Я совершенно не матьезовец, – продолжал Собуль. – Я согласен с Вами о “невозможности средней линии”… Когда “средняя линия” стала невозможной, Робеспьер взял сторону буржуазии и это было катастрофой»[486].

«Я совершенно не матьезовец», – повторял Собуль в следующем письме и прибавлял, что в вопросе о задачах национальной обороны Лефевр «всецело разделял точку зрения Матьеза»[487]. Следовательно, в важнейшем вопросе о роли этих потребностей в генезисе якобинской диктатуры Собуль сходился со своим советским коллегой и расходился с оценкой Матьеза – Лефевра.

В дальнейшем Собуль стал эволюционировать в сторону «классической традиции». В полемике с «ревизионистами» Собуль сформулировал поистине классическую схему процесса: 1789 год – «буржуазная и либеральная» революция, «пользовавшаяся поддержкой народа», 1792 год – вмешательство народа для сохранения «завоеваний 1789 г.», якобинская диктатура – «сдвиг влево, необходимый… для спасения революции»[488].

Можно, я думаю, заключить, что Собуль, так же как Кобб, отходил от своей позиции на рубеже 50–60-х годов; между тем это движение было прямо противоположным эволюции английского историка.

В автобиографическом письме Кобба того же времени (конец 50-х) содержалось откровенное признание о начале идейной эволюции: «Я понемногу становлюсь антиробеспьеристом и теперь не во всем согласен с позицией Анналов[489]. Робеспьер – это чистый папа в миниатюре, в первую очередь, это чудовищная спесь и самоуверенность. Кропоткин, я считаю, правильно его оценил. Трудно ему простить Верховное существо и, ОСОБЕННО, этот НЕПРАВЕДНЫЙ процесс эбертистов, это было настоящее убийство, хотя и с юридическими процедурами»[490].

Однако 1959 г. был для Кобба не тем временем, когда можно было афишировать разногласия с французскими робеспьеристами. Называя себя «аполитичным», Кобб, очевидно, намекал на свою отличную от Собуля и Рюде непартийную политизированность. Не будучи коммунистом, он был тем не менее последовательным антифашистом. Антифашизм был исключительно глубоким, составляя, судя по письмам к Захеру, основу его мировоззрения, как и самой личности, и побуждая с подозрением относиться к любой смеси авторитаризма с национализмом. Несомненно также, английский историк отождествлял себя с международной революционной традицией. Рождение в 1917 г. представлялось ему символичным.

Антифашистская тема преобладает в описании событий, связанных с крушением Четвертой республики. С самого их начала Кобб испытывает большую тревогу и за Францию, и за друзей-коллег, и за изучение Французской революции. Мятеж в Алжире представляется ему угрозой фашизма: «Мне бы не хотелось оказаться в фашистской Франции. Ситуация в Париже крайне тяжелая, и исследования революции ждут трудные времена, если мятеж колонистов завершится успехом. Я боюсь за моего друга Собуля и еще многих других»[491].

Политическая проблематика занимала вообще значительное место в переписке Кобба и Собуля с Захером. Видимо, Захер воспринимал события во Франции с большой тревогой, и Собуль стремится успокоить его: «Заверяю Вас, “Annales” так быстро не исчезнут. У нас теперь режим личной власти, но это еще не фашизм». Пессимизм Собулю внушают отношения между коммунистами и социалистами: «крайняя разобщенность прогрессивных сил, предрассудки одних, сектантство других»[492]. Возмущают его и массовые настроения: «В настоящий момент масса французов не видит опасности и… думает главным образом об отпусках»[493].

Захер откликается «посланием солидарности», воспринятым Собулем с благодарностью. Они единодушны в оценке обстановки и причин поражения левых сил на референдуме, обвиняя в этом cоцпартию[494]. Замечу, настроение Захера всецело отражало официальную советскую позицию. Как и в 30-х годах, в СССР крайне критически относились к социалистам, а в приходе к власти де Голля усматривали подобие фашистской диктатуры.

Начиная с весны 1960 г. в переписке между Собулем, Марковым и Захером обсуждается вопрос, с каким сообщением лучше выступить последнему на Коллоквиуме по Бабёфу, который должен был состояться в Стокгольме (во время XI Международного конгресса историков) и организаторами которого были Собуль и Марков. В программу коллоквиума «Бабёф и проблемы бабувизма» включается выступление ленинградского профессора на тему «Бешеные и бабувисты: Варле во время термидорианской реакции»[495]; и эту программу Собуль высылает Захеру 13 июля с припиской пригласить «советских коллег, делегатов Конгресса» посетить заседание коллоквиума[496]. В программе, замечу, значится лишь одна фамилия советского историка. Можно себе представить возмущение «советских коллег»!

Захер получил дружеское внушение от Манфреда: «Дорогой Яков Михайлович! Перед отъездом в отпуск пишу Вам несколько слов. Мне думается, что в связи с тем, что подготовка и организация коллоквиума по бабувизму в Стокгольме была проведена без контактов и советов (зачеркнуто. – А.Г.) с нами, едва ли будет правильным, чтобы был оглашен Ваш доклад, т. е., иными словами, чтобы Вы участвовали в этом коллоквиуме. Я бы Вам посоветовал написать Маркову[497], что Вы передумали и не хотели бы, чтобы Ваш доклад состоялся, сославшись на то, что статья была написана давно и не предназначалась для этой цели»[498].

Опасаясь подвергнуться остракизму, Захер «передумал» и был лишен возможности даже заочного участия в международном форуме, которое практиковалось в советскую пору для «невыездных»[499]. Профессору дали почувствовать, что «полной» реабилитации он так и не удостоен, и, каким бы авторитетом ни пользовался на Западе среди «прогрессивных ученых», на родине действует свой номенклатурный порядок, нечто вроде табели о рангах для ученых. Не случайно Далин, у которого к тому времени уже была подготовлена диссертация о Бабёфе с новым архивным материалом, предвидя эту коллизию, заблаговременно отказался от участия.

Между тем интересен сам механизм «отлучения» Захера от коллоквиума. Какую роль сыграл академический «истеблишмент», от имени которого выступил Манфред? В данном случае, полагаю, первостепенную, именно от этого «истеблишмента» исходила инициатива. Отсюда весьма деликатная форма и изысканно жесткая суть острастки: Захеру предписывалось не только дезавуировать научную значимость своего текста, но и удостоверить свое легкомыслие («передумал» – значит не подумал, как следует!).

До компетентных органов дело явно не дошло, да и терпели же они неофициальные контакты Захера: советским людям, в том числе ученым, полагалось вести зарубежную переписку по месту работы, а письма Захеру приходили прямо на ул. Аврова. И, разумеется, органы не интересовались вопросом, кому представлять советскую науку в Стокгольме. Зато этим очень интересовались коллеги, академическое начальство[500]. Зарубежное участие советских ученых строго квотировалось, а Захер своими неофициальными контактами нарушил эти установленные правила.

Проучили заодно и «прогрессивного» французского ученого. Получив от Захера сообщение о совете Манфреда, Собуль воспринимает за чистую монету довод о неинформированности советской стороны. Он заверяет Захера в противном. Кому следовало, тот узнал[501]. «Что же касается “официальной” переписки с Институтом истории Академии наук СССР, пусть Манфред не удивляется, если организаторы (Марков и я) не информировали официально Институт: в таких случаях переписка становится очень медленной и нескончаемой». Обнаруживая верх неискушенности в советских порядках, Собуль продолжал: «Я предпочитаю корреспонденцию между друзьями, как с вами или с Далиным».

Вскоре Собулю дают исчерпывающим образом понять пределы дружеских контактов с советскими коллегами. Он получает телеграфное уведомление из Москвы из Института истории, что на коллоквиум «официальными» представителями от СССР направляются В.П. Волгин и Б.Ф. Поршнев. Собулю не остается ничего другого, как извиниться перед Захером. «Абсолютно необходимо, чтобы наш коллоквиум имел успех», – объясняет он свою позицию. Между тем «у нас уже есть трудности с “официальными” лицами Конгресса, которым бабефовский коллоквиум внушает страх и для которых мы ищем скандала… Не хватает еще, чтобы наши советские друзья создавали нам трудности»[502].

Поршневу Собуль сообщает, что получил уведомление о советском «официальном представительстве» и будет рад его видеть. Сухое деловое письмо с признаками политеса, обусловленными встречами во Франции и завязавшимися дружескими отношениями[503]. Оживленно начавшаяся переписка между ними сходит на нет (всего два письма за 1961–1971 гг.). В отличие от развивавшейся с этого времени переписки Собуля с Манфредом.

Итак, Собуль пошел на попятную. Захера на коллоквиуме не оказалось, и его сообщение не было зачитано. «Как Вы и просили, – сообщает Собуль, – оно не было прочитано под предлогом Вашего отсутствия и недостатка времени. Но поскольку это сообщение фигурировало в программе коллоквиума, я резюмировал его за пять минут – Поршнев и Иоаннисян, официальные советские представители, были согласны с этой процедурой (курсив мой. – А.Г.)»[504].

Так Собуля учили официальному советскому «этикету». Можно теперь лишь посмеяться над тем, что Поршнев, желавший учить Собуля глубинам марксистского анализа, явил себя вначале в роли наставника по официальным советским процедурам. Б.Ф. принял активное участие в работе коллоквиума, рассказал о бабувистских исследованиях в СССР и зачитал сообщение Далина. Доклад Волгина был зачитан Иоаннисяном[505].

На смерть советского друга (14 марта 1963 г.) Кобб и Собуль откликнулись прочувствованными некрологами. От своего имени и от имени Рюде[506] и Роуза Кобб писал о признательности к «советскому народу… великому союзнику в борьбе против германского фашизма» и о гордости иметь представителя этого народа своим другом. Подчеркивались революционные убеждения Захера, которые, как уточнял Собуль в параллельно опубликованном некрологе, «нисколько не ослабли», несмотря «на более чем 15-летний перерыв».

Характерно для «прогрессивных ученых» – они умалчивали о том, что стало причиной этого перерыва в занятиях наукой. Симптоматично также очевидное различие нюансов в оценке их последствий для Захера. Если Собуль бросал косвенный упрек однопартийцам, для которых разоблачение репрессий сталинского режима стало толчком к отказу от коммунистических идеалов, то Кобб отмечал подвиг ученого, «который имел мужество возобновить свою работу на том самом месте, где он был вынужден ее оставить»[507].

В пространном письме к сыну ученого Кобб называл Захера «великим историком», деятельность которого «немало способствовала уважению (brought much honour) к вашей великой стране (которая, как я постоянно говорил ему, имеет много друзей здесь, поскольку мы не можем забыть совместную борьбу против германского фашизма и жертвы советского народа)»[508].

Между тем гулаговское прошлое омрачало последние годы жизни. «Анаконда на люстре» не забывалась. Когда падчерица поступила в радиокружок и восторженно рассказала дома о возможности найти в эфире зарубежных корреспондентов, родители категорически воспротивились. «Не хватало, чтобы я сидел из-за тебя», – сказал Я.М. Люсе. С радио пришлось расстаться[509]. До конца жизни у ученого не пропадало ощущение, что он находится «под колпаком». В одном из последних писем он просил, чтобы я отправил приложенное письмо Вальтеру Маркову: «По некоторым соображениям желательно, чтобы оно было отправлено не из Ленинграда, а из Москвы»[510].

Было все-таки и другое. Было единодушное уважение в многочисленном тогда сообществе советских историков Французской революции. Пришло признание. Когда в 1950–1960-х годах в Институте истории проектировали издание трехтомника по революции, Захеру были предложены почти все главы о первом периоде, начиная со взятия Бастилии, специальный раздел «Революция и католическая церковь», развитие массового движения в 1792–1793 гг., а также последние выступления парижских низов – «жерминаль и прериаль», ну и самое весомое – «совместно с А.З. Манфредом» установление и крушение якобинской диктатуры. Общий объем около 18 п.л.[511].

А когда Захер сослался на свое нездоровье, заведующий Отделом, инициатор проекта Поршнев самолично взялся за перо, чтобы «настоятельно попросить» сделать «в первую очередь» главу о крушении диктатуры. «Насколько я представляю себе, – писал Поршнев, – подавляющее большинство советских историков и членов редколлегии считает правильной Вашу точку зрения. Лучше Вас никто ее не изложит для нашего трехтомника»[512].

Говоря о «правильной позиции», Б.Ф. конкретно имел в виду, думаю, статью о левой оппозиции Робеспьеру[513]. Судьба этой статьи, подобно всем основным работам Захера после реабилитации, была многострадальной. Предложенная в 1957 г. «Вопросам истории», рукопись пролежала в редакции без движения около года и была передана потерявшим терпение автором во «Французский ежегодник»[514]. Однако Манфреду она вряд ли могла понравиться и в итоге увидела свет в «Новой и новейшей истории», членом редколлегии которой был Поршнев.

Участие Б.Ф., похоже, явилось решающим. Сообщая Захеру об утверждении статьи редколлегией журнала, симпатизировавший ему Яков Самойлович Драбкин, работавший в редакции, писал: «Высказанные некоторыми из членов редколлегии соображения, будто в ней мало нового, были блестяще парированы Б.Ф. Поршневым»[515].

С Б.Ф. у Захера поддерживались более официальные отношения, чем с Далиным или Манфредом. Между тем, Поршнев очень уважал Я.М., следствием чего и стало приглашение меня в аспирантуру Института истории. 9 мая 1961 г. на заседании французской группы выступала С.А. Лотте. Поршнев спросил ее, как обстоит дело в Ленинграде с молодыми кадрами по истории Французской революции. Ответ Софьи Андреевны звучал неутешительно: был у Захера «кадр», но его не взяли в аспирантуру, и он куда-то уехал. «Кадр» присутствовал. После заседания Б.Ф. подошел ко мне и сказал: «Я ничего не обещаю. Могут не дать место, могут быть конкуренты. Но раз Вас назвали “молодым кадром” и раз Яков Михайлович рекомендует, надо поступать».

Поршнев поддерживал Захера против Далина и Манфреда в оценке отношений между «бешеными» и робеспьеристами. Передо мной протокол заседания группы по истории Франции 19 декабря 1957 г. Обсуждается доклад Захера о деятельности Жака Ру. Выступает Манфред: «Все мы приветствуем выступление Я.М. Захера, т. к. его изучение “бешеных” выходит за пределы нашей страны[516].Много нового материала собрано. Но тон докладчика в отношении якобинской диктатуры неверен». Критику поддерживает Далин, который, не согласившись с оценкой политической платформы «бешеных» докладчиком, заявляет, что эта платформа была «ошибочной». «Она не стала идеологией плебейских масс, она была лишь вредна якобинской диктатуре».

Произошла оживленная полемика. Поршнев: «Безусловно, всех очень смутили выступления тт. Манфреда и Далина. Неправильно было бы осуждать всякое выступление против якобинской диктатуры, ведь в недрах всякой буржуазной революции таится ее отрицание». Казаринов (очевидно, А.И. Казарин): «Критика деятельности Робеспьера не снизит его роли в истории». Не согласился с замечаниями Манфреда и Далина Захер: «Всякий историк обязан становиться на точку зрения плебейских масс… и тех группировок, которые эту точку зрения отражали. Термин диктатура якобинцев для разных периодов революции должен быть расшифрован». Завершая дискуссию, В.П. Волгин подчеркнул: «Многие вопросы истории “бешеных” еще не разрешены. Доклад не претендует на ответы по всем вопросам, а прения показали значительный интерес к докладу»[517].

Поршнев взял как бы под свою опеку старшего коллегу. В это же время в «Новой и новейшей истории» находилась рукопись статьи Захера «Жан Варле во время якобинской диктатуры». С ее публикацией тоже возникли сложности. «Несколько товарищей, читавших статью (видимо, Манфред и Далин. – А.Г.), считают, что в ней недостаточно ясно выражена Ваша оценка отношения Варле (и вообще “бешеных”) к так называемому “революционному порядку управления” и террору», – сообщал автору Я.С. Драбкин. Можно ли считать враждебное отношение к ним Варле выражением интересов плебейских масс? Заслуживает ли эта враждебность безоговорочного оправдания?.. Можно ли считать, что и после термидора “бешеные” были выразителями интересов плебейства», когда они «практически сомкнулись с правыми термидорианцами». «Очевидно, – заключал Драбкин, – надо найти здесь более четкие формулировки»[518].

И на этот раз выручил Поршнев. Во время поездки в Ленинград он побеседовал с Захером. Видимо, «формулировки» были найдены, статья доработана в «нужном направлении»[519] и вышла в начале следующего года, став первой журнальной публикацией Захера после реабилитации[520].

Однако после 200-летнего юбилея Робеспьера (май 1958 г.) манфредовская концепция оказалась до некоторой степени канонизирована: к ней, наравне с ленинскими цитатами, апеллировал редактор Соцэкгиза, поправляя Захера. И последнему ничего не оставалось, как принять ее нормативность. Рекомендуя мне написать статью, опровергающую обвинения против эбертистов, он добавлял: «Думаю, что В.М. и А.З. охотно бы взяли такую статью для т. IV Французского ежегодника»[521]. Однако вскоре уточнил: «Так как В.М. и А.З. может не совсем понравиться упор при этом на роли (в фальсификации обвинений. – А.Г.) дорогих их сердцу робеспьеристов, то опирайтесь, чтобы им нечем было крыть, на имеющуюся у Вас цитату из Маркса[522] о процессе эбертистов»[523]. Когда я решил представить свою дипломную работу в качестве реферата для поступления в аспирантуру, последовал характерный совет: «Смягчите только антиробеспьеристское острие»[524].

Стоит уточнить. Между Я.М., с одной стороны, Далиным и Манфредом, с другой, были взаимоблагожелательные отношения[525]. Но в оценках якобинцев и собственно диктатуры они заметно расходились. Захер толковал концепцию «революционно-демократической диктатуры» в духе ранних представлений советской историографии о якобинцах как «партии» мелкой буржуазии: «С А.З. я, конечно, не согласен и стою за термин “мелкая буржуазия”»[526]. Когда я, ученик Захера, заметил, что якобинцы – это «мелкая буржуазия», то Манфред, ставший моим научным руководителем в аспирантуре, парировал: «якобинцы – это блок».

Несколько схематизируя, можно сказать: Захер признавал скорее «революционность», чем «демократичность» якобинской диктатуры. Необходимость последней, заодно с террором, он обосновывал в унисон с «классической традицией», по Олару. «Революционная система управления и террора явилась результатом не какого-либо заранее составленного плана, а практической необходимости, связанной с необходимостью упорной борьбы с угрозой контрреволюции. Но это значит, что ликвидация этой угрозы должна была сделать ненужной и саму террористическую систему», – так в лекционном курсе раскрывал Захер тему «Объективные предпосылки падения якобинской диктатуры»[527].

Ученому не нравилась утвердившаяся в 1930-е годы датировка окончания революции падением Робеспьера. С позиций народного движения, он не находил резкой грани между предтермидорианским и посттермидорианским периодами: в данном отношении конец революции, полагал Захер, приходится либо на весну 1794 г., либо на жерминальское и прериальское выступления (1795). Иначе говоря, с ликвидацией самостоятельности парижских секций и подавлением повстанческой активности городских низов завершилась и собственно революция как движение народных масс.

Но эти критические мысли Я.М. высказывал в частном разговоре со мной. А публично, даже в лекционном курсе, придерживался официальной оценки термидорианского переворота, находя для нее свое обоснование: «Переворот 9 термидора означал не что иное, как переход власти из рук мелкой буржуазии в руки буржуазии крупной, и, как таковой, был переворотом контрреволюционным»[528].

Навязанный ученому из школы Кареева классовый поход порой редуцировался в его работах до характерного для ранней советской историографии «привязывания» якобинских группировок к слоям мелкой буржуазии: верхушка – дантонисты, «крепкая мелкая буржуазия» – робеспьеристы, «разоряющаяся городская мелкая буржуазия» – эбертисты[529]. В этом отношении позиция Манфреда («якобинцы – это блок») выглядит для меня предпочтительней. Однако я всецело согласен со своим учителем в определении движущих сил переворота 9 термидора, в указании на «нисходящую линию» революционного движения, на образование «плебейской оппозиции» среди разочаровавшихся в диктатуре, на то, что проявление оппозиционности городских низов в дни переворота стало «одной из важнейших причин поражения и гибели робеспьеристов»[530].

К сожалению, не пришлось Захеру развить свои соображения о термидорианском перевороте. В его письмах 1961–1962 гг. почти постоянно сообщалось о нездоровье, приступах удушья, мозговых нарушениях. Это заметно отражалось и на настроении, и на почерке. И вот в конце 1962 г. мне показалось, что наступило улучшение. Я.М. разуверил: «Вы находите, что я в хорошем настроении? Объясняется это тем, что я уподобляюсь тому попугаю, который сказал “ехать, так ехать”, когда кошка тащила его за хвост из клетки. Моя дальнейшая судьба мне хорошо известна и поэтому лучшее, что я могу делать, это faire une bonne mine á mauvais jeu»[531].

Было еще несколько писем. Последняя открытка – 1 марта 1963 г. – заканчивалась на середине: «Мне очень тяжело писать»[532]. Потом телеграмма Зои Ивановны: «Яков Михайлович скончался четырнадцатого похороны семнадцатого 14 часов». По просьбе Кобба, с которым Я.М., по ее словам, «был в больших друзьях», она обстоятельно описала события 14 марта. Утром началось желудочное кровотечение, потребовалась операция, на которую Я.М., несмотря на больное сердце, охотно дал согласие. Зое Ивановне сказал, что «смерти он не боится, только бы умирать не в сознании». Но и такое избавление ему было не суждено. «Скончался в полном сознании и светлом разуме»[533].

Сколь различными были судьбы советских историков первого поколения, даже вылетевших из одного гнезда – школы Кареева! Ровесник Я.М., его однокашник, начинавший свою профессиональную деятельность в те же ранние 20-е годы в том же военно-политическом заведении, Владимир Владимирович Бирюкович (1893–1954) по внешним признакам проделал гораздо более благополучную карьеру. Избежал и ГУЛага, и увольнений с работы. Награжден высокими орденами.

Удача? С точки зрения житейской – безусловно. А вот с точки зрения творческой реализации сложнее. Испытывая более значительные сложности с освоением марксистского метода, Владимир Владимирович критический период внедрения его в советскую историографию, когда у Захера выходили книга за книгой, пропустил, ничего научно значимого между 1923 и 1938 гг. не опубликовав. Звездный час наступил для Бирюковича в конце 30-х. Он разрабатывает концепцию французского абсолютизма, защищает по ней докторскую диссертацию, становится начальником кафедры всеобщей истории Военно-политической академии, ему присваивают звание полковника. Вступает в ряды ВКП(б) и даже с принципиально партийных позиций критикует оставшегося беспартийным коллегу (см. гл. 4). Увы, это не спасло при очередной политкомпании. Возглавив сектор новейшей истории Института истории, Бирюкович выступил редактором книги дипломата и историка Б.Е. Штейна «Буржуазные фальсификаторы истории (1919–1939» (1951). А автора на излете «космополитчины» арестовывают. В опалу попал и редактор, его дело было отправлено в Комитет партконтроля. Бирюкович скоропостижно скончался, не узнав о прекращении «дела».

В некрологе говорилось: «Ушел крупный специалист по истории Франции, замечательный воспитатель молодежи, обаятельный человек»[534]. Все верно! Тридцать лет преподавания, ученики (среди них А.Д. Люблинская), учебные пособия. Несколько новаторских и содержательных статей. И… ни одной монографии.

* * *

Март 1968 г., «пражская весна». Прошу Поршнева прийти на мою защиту. Борис Федорович отвечает: «Благодаря Вашей работе процесс генезиса якобинской диктатуры прояснился, но меня больше интересует процесс ее крушения». Захер и Поршнев далеко не были антисоветчиками – напротив, глубоко советские люди[535]. Оба приобщились к культуре партийности, и никогда не принадлежавший к правящей Поршнев в большей мере, чем Захер, мог считаться «беспартийным большевиком». Люди разных поколений, историки различной научной формации. А вот сошлись на одном – интересе к крушению диктатуры и роли, которую сыграла в этом утрата поддержки масс.

Глава 4

Системосозидатель Б.Ф. Поршнев[536]

Если определить характер творчества и тип научного мышления Б.Ф. Поршнева (1905–1972) одним словом, думаю, это «системность». Cреди историков он был уникальным исследователем-мыслителем, деятельность которого направлена на разработку и формулирование определенной познавательной системы. Создававшаяся им «система истории» – один из самых значительных в советской историографии примеров «системосозидания».

Остаются остро актуальными две ведущих оси поршневской «системы истории»: идея единства всемирной истории и активная роль общественного сознания в историческом процессе. «Когда говорят о всемирной истории, – писал Поршнев, – имеют в виду три аспекта. Во-первых, подразумевается, что она цельна и едина во времени – от ее начала в доисторические времена до наших дней. Во-вторых, подразумевается, что она цельна и едина в смысле охвата живущего на земле человечества, т. е. является всеобщей историей живущих в каждый момент рас, языков, народов. В-третьих, подразумевается цельность, полнота, единство многогранной общественной жизни.

Общественное бытие и общественное сознание, политика и культура, войны и мирный быт, лингвистика и психология, словом, все человеческое должно быть охвачено во взаимосвязи»[537].

Другой компонент поршневской философии истории – активная роль человеческого сознания. Всемирно-исторический процесс опирается на фактор столь же основательный, как противоречие интересов различных субъектов, а именно – их заинтересованность в поддержании связей между собой, в сохранении, говоря словами Поршнева, «сверхобщности» человечества. Столкновение различных объективных тенденций придает решающее значение сознанию, его зрелости на всех уровнях, начиная с индивидуального. Формированию универсалистских установок: «Люди сами творят свою историю», в том числе – ее всечеловеческое единство.

В «системосозидании» Поршнев проявил себя вполне универсалистом, иначе говоря, всю жизнь и во всех аспектах научной деятельности вполне в духе Гегеля стремился к построению универсальной системы. Он не признавал разрыва между гуманитарным и естественным знанием, преодолевал барьеры наук об обществе и человеке, да и в рамках собственно исторической науки выступал реформатором-разрушителем отраслевой специализации, будучи искренне убежденным, что свое подлинное значение факты прошлого той или иной страны приобретают лишь во всемирно-исторической перспективе.

Несомненно, Поршнев размышлял о смысле истории, но как материалист искал воплощение «абсолютной идеи» в тех социальных силах, что давали ход историческому процессу. Именно поиски смысла истории и абсолютизация в этом поиске значения классовой борьбы выделили Поршнева в сообществе историков-медиевистов, где он начинал свою профессиональную карьеру. Исключительная роль классовой борьбы как движущей силы истории оказалась в центре острой полемики, которую вызвали статьи Поршнева на рубеже 40–50-х годов. При этом среди участников той знаменитой дискуссии Поршнев, по словам исследователей, «как никто другой был увлечен поиском смысла и логики истории»[538].

Творчество Поршнева характеризуется сложным единством абстрактно-логического и конкретно-исторического подходов. И ему не раз приходилось слышать от оппонентов, что у него «все развивается логически, но история остается ни при чем»[539]. Упрек понятный, но справедливый ли? Действительно, Поршнева всегда тянуло к философии истории, его отличал философский склад ума, и не случайно в различных дискуссиях философы его дружно поддерживали. «Прекрасная наука», – говорил он о философии[540]. С блеском защитил докторскую диссертацию по философии.

К этому можно добавить, что собирался он защищаться и по психологии, которой начал заниматься еще в 20-х годах, параллельно с историей. И все же он был настоящим историком и работал с историческим материалом, нередко архивным. Академик Г.Н. Севостьянов, инициатор замечательной серии «портретов историков», знал Поршнева с той самой печально знаменитой дискуссии медиевистов, где ему, тогда еще аспиранту, довелось в качестве секретаря парторганизации Института истории вершить «партийный суд» над беспартийным ученым[541]. Григорий Николаевич несколько лет уговаривал меня написать историографический портрет Поршнева, наконец возмутился: «Уже появляются портреты второразрядных историков, а такого, как Поршнев, у нас нет».

Довод был неотразим. И я обратился к Олегу Тумаевичу Вите (1950–2015) с просьбой помочь в выполнении этого ответственного задания. Хочется отдать дань памяти этого ученого и человека. Его продолжавшийся несколько десятилетий труд по воссозданию научной биографии Поршнева и реконструкции в целостном виде его главного труда «О начале человеческой истории» был в полном смысле слова подвижничеством. Собрав документы из поршневского фонда Отдела рукописей РГБ, малоизвестные работы и воспоминания, Вите обстоятельно проследил творческий путь ученого, проанализировал самые драматические эпизоды, связанные с отношениями внутри профессиональных корпораций – медиевистов, новистов, психологов, антропологов.

Новаторским явилось раскрытие поршневской палеопсихологии, для чего О.Т., экономисту по первому образованию и психологу по второму, пришлось углубиться в целый ряд смежных дисциплин от физиологии высшей нервной деятельности и биологии приматов до психоанализа и этнографии. Скажу прямо: все сложные для меня-гуманитария вопросы освещены в этой главе благодаря вкладу Вите в нашу совместную работу.

Большая удача для отечественной историографии и мировой исторической науки, что изучением творчества Поршнева занялся такой замечательный человек. Счастье, что ему удалось довести свой труд до завершения[542]. О том, что исследование творчества Поршнева стало делом жизни и для самого О.Т., убедительно свидетельствует помещенный в книге обстоятельный обобщающий очерк[543].

Не могу не упомянуть и о том, что мой образ Б.Ф. складывался не только из собственных впечатлений, но и из семейной хроники в пересказе Екатерины Борисовны Поршневой (1931–2018), моей хорошей знакомой на протяжении нескольких десятков лет. Впоследствии ей благодаря поддержке О.Т. Вите удалось в основном опубликовать свои воспоминания[544]. Началом творческого пути Поршнева как историка много лет занимается Т.Н. Кондратьева[545]. Использую также воспоминания С.В. Оболенской, Л.Ф. Туполевой и других коллег о позднем периоде жизни ученого.

Поршнев был коренным петербуржцем. Он появился на свет в семье Федора Ивановича Поршнева, получившего инженерное образование в Германии и владевшего кирпичным заводом (построенным его отцом в Гавани Васильевского острова). Кирпичи с фамильным клеймом «Поршневъ», по семейному преданию, находят в городе до сих пор. По воспоминаниям Е.Б. Поршневой, дед критически воспринял Октябрьскую революцию, в отличие от бабушки Аделаиды Григорьевны (Тинтуриной), большевички и сподвижницы Н.К. Крупской на ниве педагогики[546].

В 1921 г. Борис закончил Выборгское училище (восьмиклассное коммерческое училище на Выборгской стороне Петрограда). Подобно Тенишевскому училищу (о котором шла речь в предыдущей главе) оно возникло под эгидой Министерства торговли и промышленности, что и обеспечило отчетливо либеральный характер обоих учреждений в отношении учебных программ и педагогического процесса.

Преобразованное в 1919 г. в школу № 157, оно сохранило вместе с директором П.А. Германом и значительной частью педагогов свои традиции[547]. А традиции эти, по описанию Екатерины Борисовны, следовавшей семейной хронике, были не менее прогрессивные и более демократичные, чем в Тенишевском[548]. Можно добавить, что при всем либерализме заведения требовательность к знаниям учеников поддерживалась на надлежащем уровне. Во всяком случае, великий историк «засыпался» именно на экзамене по истории.

Именно тогда произошло первое знакомство юноши, воспитанного в отцовском преклонении перед естественными науками, со своей будущей специальностью. Провалив выпускной экзамен и готовясь к переэкзаменовке, он стал читать историческую литературу, постепенно увлекаясь. Подобное самообразование оказалось поистине судьбоносным, предопределив в конечном итоге своеобразие Поршнева как ученого.

Обнаружив, что существующие книги по истории описывают «отдельные ее события, а не саму историю», он, по собственным воспоминаниям об этом времени, «захотел написать обо всей истории целиком, о том, как она началась, по каким законам развивалась, так, чтобы получилась настоящая наука, наука, в основе которой лежит теория, а не только описание фактов» (Курсив мой. – А.Г.)[549].

В результате был сформулирован «категорический императив» Поршнева-историка: «Тот, кто изучает лишь ту или иную точку исторического прошлого или какой-либо ограниченный период времени… знаток старины, и не больше: историк только тот, кто, хотя бы и рассматривая в данный момент под исследовательской лупой частицу истории, всегда мыслит обо всем этом процессе»[550].

Сдав выпускные экзамены, Борис Поршнев поступает в Петроградский университет на общественно-педагогическое отделение факультета общественных наук (ФОН), а в связи с переездом семьи переводится в 1-й Московский государственный университет на то же отделение. ФОН включал две профилирующие дисциплины – историю, которой Поршнев начал заниматься под руководством тогдашнего ректора МГУ и будущего академика В.П. Волгина, навсегда оставшегося для него глубокоуважаемым учителем, и психологию. Выбор последней тоже не был случайным.

«К окончанию университета, – вспоминал он много позднее, – созрело верное решение: психология – смык биологических и социальных наук, и, как ни сложны биологические, социальные еще много труднее … А история – слиток всех социальных наук. Долгим трудом я достиг признанного мастерства историка: центр – история XVII века, широкий концентр – исторические судьбы “срединной формации”, феодализма, еще более широкий – сам феномен человеческой истории от ее инициации до сегодня. Все это – закалка, прежде чем вернуться к психологии»[551].

По совету профессоров Г.И. Челпанова и К.Н. Корнилова, у которых Поршнев занимался психологией, он стал параллельно учиться и на биологическом факультете. Однако, выбрав профессией историю и получив в 1925 г. диплом об окончании ФОН, Поршнев не стал добиваться документа об окончании биофака, о чем позже жалел. Отсутствие свидетельства о биологическом образовании оказывалось для оппонентов решающим аргументом, чтобы отвергнуть его работы в области физиологии высшей нервной деятельности, эволюционной зоологии и других биологических наук. Спустя 40 лет Поршнев мог утешать себя лишь «неписаным правом» на диплом биолога: «Кто сделал дело в биологии, тот биолог»[552].

В 1926–1929 гг. Поршнев – аспирант Института истории РАНИОН, пожалуй, лучшего исследовательского учреждения советской поры, где сотрудничали представители немарксистской и марксистской научной формации. А.З. Манфред вспоминал своего аспирантского товарища «очень подвижным, задиристым, готовым вот-вот ввязаться в спор, полным энергией, бьющей через край». Эта «задиристость», «азартность» в отстаивании своих позиций остались у Поршнева на всю жизнь, превратившись в постоянную «готовность к бою»[553].

Безусловно, бойцовские качества позволили Б.Ф. выдержать не одну дискуссию, где его позиция была крайне уязвимой и он оставался в меньшинстве, а то и в одиночестве. Но была у «задиристости» и оборотная сторона. Не только по идейно-теоретическим вопросам у Поршнева возникали конфликты с коллегами.

От 20-х годов сохранилось увлечение музыкальным фольклором, танцами. Оставался Поршнев и в поздние годы, по свидетельству дочери, прекрасным танцором и умел, наряду с классическими танцами, отбивать чечетку. Любил на разнообразных мероприятиях исполнять «Мурку», приводя в недоумение и некоторое смятение изысканно интеллигентных младших коллег[554]. Между тем к пению относился серьезно и даже брал уроки вокала. Но перевешивала склонность к озорству и к эпатажности, которая была свойственна и персонажу другой главы – Старосельскому. По Камю, эпатажность – проявление «метафизического бунта» личности (восстание «человека против своего удела и против всей вселенной»). Определенно, натура моих героев сопротивлялась насаждаемой казенщине общественной и научной жизни.

В начале 30-х годов определилась франковедческая специализация ученого. Издательство «Academia», планировавшее публикацию мемуаров видного участника Фронды кардинала Ретца, предложило Поршневу написать комментарии и предисловие к переводу. В мемуарах ему встретилось «беглое упоминание о каких-то народных волнениях накануне Фронды», оно и явилось искрой творческого процесса. Б.Ф. «захотел сделать как можно более обстоятельное примечание»; причем «чем труднее было найти материалы и факты, тем сильнее становилось упорство»[555].

С 1935 г., будучи сотрудником кафедры средних веков ГАИМК (в рамках этого исследовательского центра в 30-х годах были разработаны основы формационной теории древности и Средних веков), Поршнев начинает знакомить коллег с результатами своих исследований: «Восстание в Байонне в 1641 г.», «Восстание в Бретани в 1675 г.». В 1939 г. на общем собрании отделения истории и философии Академии, посвященном 150-летию Французской революции, Поршнев выступает с докладом «Крестьянские и плебейские движения XVII–XVIII вв. во Франции». В 35 лет в ноябре 1940 г. на Ученом совете МИФЛИ, профессором которого он стал двумя годами раньше, Поршнев защищает докторскую диссертацию «Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623–1648 гг.)». С 1943 г. становится сотрудником Института истории АН СССР, продолжая преподавательскую работу (МГУ).

Подготовленная на основе диссертации одноименная монография была опубликована в 1948 г. и, удостоенная Сталинской премии в 1950 г., предопределила не только репутацию Поршнева как крупнейшего советского исследователя народных движений, но и обеспечила международное признание ученого[556]. С рецензиями выступили виднейшие французские специалисты И.М. Берсе, Г. Лемаршан, Э. Ле Руа Ладюри, Д. Лигу, Р. Мандру, Р. Мунье, Ф. Фюре[557]. Воссоздав картину непрерывной цепи народных восстаний, советский историк открыл для французов, что их XVII век, «Grand siécle» был до краев наполнен классовой борьбой, и с этой позицией нельзя было не считаться самым убежденным противникам марксизма (наиболее известный пример – ставшая хрестоматийной в мировой историографии полемика между Поршневым и Роланом Мунье).

XVII век был назван тогда во Франции «поршневским временем», причем смысл оценки раскрывается двояко: и в значимости того, что сделал ученый для его изучения, и в последствиях, которые имело это изучение в творческой судьбе ученого. От монографии 1948 г. пролегли две большие дороги научных исследований. Первой была разработка вопросов истории народных движений, теории феодализма и общественно-экономических формаций; вторая привела к «горизонтальным срезам» европейской истории периода Тридцатилетней войны.

Семь подготовленных во второй половине 40-х годов статей были посвящены феодализму[558]. В них, опираясь на исследование народных движений XVII века, Поршнев сформулировал постулаты своей концепции классовой борьбы, представив последнюю воплощением диахронического единства истории и универсальным носителем энергии исторического процесса.

Место, которое заняла в его представлениях классовая борьба, Поршнев пояснял «парадоксом Оскара Уайльда»: «Непокорность, с точки зрения всякого, кто знает историю, есть основная добродетель человека. Благодаря непокорности стал возможен прогресс, – благодаря непокорности и мятежу». «В этом афоризме, – утверждал Поршнев, – сквозит истина, по крайней мере, для всякого, кто действительно знает историю. А ее знал уже Гегель и поэтому тоже говорил, что движение истории осуществляет ее “дурная сторона”, “порочное начало” – неповиновение»[559]. Таково было кредо Поршнева-историка, его философско-историческая парадигма.

Значение произошедшего конфликта с большинством коллег-медиевистов, среди которых он начинал свою профессиональную карьеру, в творческой и человеческой судьбе ученого многозначно. Это – известная изоляция (и определенная самоизоляция) Поршнева в академической среде, которая не могла, думается, не способствовать развитию его теоретического «монологизма». И прежде всего формировать характерный для Б.Ф. агрессивный стиль полемики.

Ставшее привычным патетическое отстаивание «нашей марксистской позиции» – явное наследие идеологических схваток конца 40-х – начала 50-х годов; казавшаяся анахронизмом в период Оттепели, эта риторика оставалась для Поршнева выстраданной в буквальном смысле слова. Можно говорить о влиянии той схватки не только на психику ученого, но и безусловно на его реноме в профессиональном сообществе.

«Борис Федорович, – вспоминает близко его знавшая и симпатизировавшая ему C.В. Оболенская, – прослыл в академических кругах человеком, мягко говоря, оригинальным, совершенно непредсказуемым и нелегким в научном и в повседневном общении. Он действительно был человеком в высшей степени пристрастным и часто несправедливым, очень импульсивным и вспыльчивым, не умевшим и не желавшим сдерживать свои эмоции. Он мог неожиданно высказать совершенно необоснованно резкое суждение о почтенном человеке, выразиться недопустимо грубо, действовать, сообразуясь не только исключительно с собственным мнением, но иногда и со своим минутным настроением»[560].

Противоречивым было мнение тоже близкого к Б.Ф. человека Г.С. Кучеренко (1932–1997), которое излагает Гладышев: «Геннадий Семенович всегда ощущал себя учеником Поршнева и не упускал случая с благодарностью упомянуть его имя, даже если это и вызывало не слишком доброжелательную реакцию аудитории, как, например, в 1984 г. на ленинградской конференции, посвященной Дидро. Кучеренко понимал, что ему следует написать об учителе, но всячески уклонялся от этой обязанности. Причину он пояснил Надежде Юрьевне Плавинской: Писать о Поршневе однозначно нельзя. Слишком разным был этот человек. Писать о нем только хорошее – значит врать, а писать о нем плохое – пусть… пишут другие»[561].

Допускаю, многое в поведении Б.Ф. вызывало недоумение и у многих, увы, оставались от общения с ним незаживавшие рубцы памяти. В том числе и у академического начальства. Кучеренко, выполнявший фактически всю оргработу по сектору развития социальной мысли в бытность руководства Поршнева жаловался: «Назовешь имя – сразу глухая стена».

Не следует его представлять неким изгоем в научном и властном мире, напротив он был, по крайней мере в конце 50-х и до середины 60-х на хорошем счету. В июне 1957 г. состоялась его командировка в Париж (едва ли не первая у историков-франковедов с начала Холодной войны). Поводом было участие в заседании комиссии по истории представительных и парламентских учреждений, где он выступил с докладом «Претензии Парижского парламента во время Фронды на роль представительного учреждения», а также зачитал доклад Е.А. Косминского. Но главным стали его разнообразные контакты на высоком уровне в научном сообществе, которые были оценены начальством: недаром посол продлил срок его пребывания в Париже[562].

Поршнев ни много ни мало выступал статусным представителем корпорации советских историков, договариваясь о различных видах научного сотрудничества. Предлагал советским правоведам вступить в международное Общество по истории права, а властям – принять делегацию французских историков-марксистов и персонально некоторых видных представителей академического сообщества Франции («с супругами»).

То была весна Разрядки, и Б.Ф. пожинал плоды возобновления научных контактов, хорошо понятного человеческого узнавания друг друга: «Мы с вами – люди одной цивилизации», – сказал Поршневу директор Музея человека и Института человеческой палеонтологии Анри Валлуа[563]. Возникали светлые надежды: профессор юрфака Сорбонны Франсуа Дюмон назвал контакты французских и советских ученых «строительством новой Европы». Единодушным было стремление не смешивать науку с политикой.

Поршнев с присущей ему широтой воспринимал проявленный к нему интерес. Обосновывая для начальства необходимость установления научных связей на личном уровне, он выступал глашатаем развития контактов с зарубежными коллегами: «Опыт общения с советскими учеными все более открывает им глаза на то, что последние, при всем отличии мировоззрения, не менее их уважают факты и источники, умело исследуют документы и памятники прошлого»[564].

Надо знать Бориса Федоровича, подчеркивая встреченную им доброжелательность, он не удержался и от личностных акцентов. Это – председатель комиссии, профессор Кембриджского университета Элен Кем, «проявлявшая по отношению ко мне много внимания и любезности». Или директор Национального архива Шарль Бребан: «Внимание, оказанное им мне, было значительно большим, чем требовала бы вежливость»[565].

Любопытно, что Поршнев держался свободно, и большинство его встреч проходило в неформальной обстановке, téte-à-téte (что вообще очень не рекомендовалось в ту пору), да и просто на дому у французских коллег. Дважды нанес домашний визит Дюмону, побывал и у преемника Матьеза, лидера левого течения французской историографии Жоржа Лефевра, и у заведующего кафедрой новой и новейшей истории Сорбонны Виктора Тапье, «правого католика», по аттестации Б.Ф.[566].

Соответственно, «очень важным и первоочередным» Поршнев называл приглашение «в порядке важности»: 1) Дюмона с супругой, 2) Элен Кем 4) Виктора Тапье с супругой. На третью позицию Поршнев ставил Собуля с супругой. Б.Ф. оценил последнего как «талантливого и, пожалуй, наиболее выдающегося французского историка-марксиста»[567]. Предложил издать сборник его статей в СССР (что и было сделано А.В. Адо). Провел ознакомительную-инструктивную встречу с французскими марксистами, направленную на установление регулярных связей. Поршнев также узнал от завкафедрой Клермон-Ферранского университета, члена ФКП, о том, как тому удалось провести его избрание доктором honoris causa.

При том не терял политической бдительности и в надлежащих случаях выказывал ее. Порой выходя за рамки требуемого. При посещении аббатства Руайомон, где тогда вместе с музеем размещался Центр международного научного сотрудничества, зайдя в зал заседаний во время перерыва в работе социологического съезда, Поршнев обнаружил на столе «антисоветскую макулатуру» на русском языке Института по изучению СССР в Мюнхене. Это «заведение сомнительного характера», предупреждал Поршнев кого следует о деятельности центра в Руайомоне[568].

Помимо своих бесспорных научных данных и влияния на зарубежных коллег, Поршнев умел, наверное, «пробивать» начальство. Следствием были многочисленные по тем временам выезды за рубеж, причем неслыханно опять-таки по тем временам для ученых Поршневу однажды во время командировки во Францию удалось добиться приезда жены. Дорожил Б.Ф. этими поездками (дочери довелось слышать, что «там» он чувствует себя человеком[569]).

В том же 1957 г. Б.Ф. возглавил сектор новой истории западноевропейских стран, один из сильнейших по составу (10 докторов наук) и авторитетнейших в Институте истории. Полагаю, то без малого десятилетие (1957–1966) стало звездным часом в научно-административной карьере Поршнева, вобравшим яркий взлет и драматический уход и оставившим противоречивые воспоминания у коллег.

Взлет ярко описан Ларисой Федоровной Туполевой, аспиранткой, потом сотрудницей сектора. Заседания сектора под руководством Поршнева, вспоминает она, далеко выходили за рамки привычной рутины: Он «использовал все свои способности полемиста, психолога, лектора и педагога для того, чтобы в секторе разворачивались настоящие состязания между учеными при обсуждении различных направлений развития исторической науки. Возникшая в секторе творческая атмосфера способствовала выходу за пределы замкнутого пространства, очерченного идеологическими барьерами… Молодежь сектора… училась главному… нужно быть свободной в своем выборе. Такова была одна из главных особенностей стиля работы Б.Ф. – открывать другим перспективы научных исследований. Это было проявлением Оттепели в науке»[570].

А вот иная картина от Оболенской: «Несколько первых моих лет в Институте истории Поршнев был заведующим сектором Новой истории, в котором работала и я. Это были довольно тяжелые годы для сектора: Борис Федорович сумел испортить отношения с большинством подчиненных, позволял себе непарламентские действия по отношению к ним, и часто на заседаниях сектора мы замирали в ожидании: что же сейчас произойдет?»[571].

В чем дело? Могут быть два объяснения. Во-первых, как предполагает и Туполева, могли накапливаться негативные эмоции с обеих сторон. Во-вторых, и я думаю это главное, реакция мэтров и молодежи на стиль Поршнева различалась. Молодежь восхищала творческая энергетика, для нее он слыл «живой легендой»[572]. Некоторые мэтры утратили стремление к творчеству.

И если на официальных заседаниях сектора Поршнев «выпадал», то рискую предположить, что в основе случившегося разобщения была отнюдь не «невоспитанность», а, наряду с обостренной неприятием в научных дискуссиях раздражительностью, завышенная требовательность, которой далеко не все сотрудники сектора соответствовали. Не стану упрощать. Манфред и Далин отнюдь не утратили творческого потенциала, и их лучшие работы были еще впереди.

Развело этих ученых по большому счету различное отношение к историописанию. Под благовидным для начальства предлогом подготовки к 175-летию Французской революции Поршнев замыслил трехтомник по истории Нового времени (общим объемом в 150 а.л.). Проект разрабатывал (и неоднократно перерабатывал) Адо. Проспект[573] был разослан по вузам Союза, вызвав многочисленные отклики (наиболее содержательные от В.С. Алексеева-Попова). Несколько лет шли заседания редакционной коллегии, выявившие не только идейно-теоретические противоречия между Поршневым, с одной стороны, Манфредом и Далиным – с другой (главным образом в оценке якобинской диктатуры), но и различный научный подход.

Коротко, Поршнев стоял за проблемность, его оппоненты – за классический нарратив. Замысел Б.Ф. как обычно был грандиозным. Он предлагал раскрыть предпосылки Революции не от конца Старого порядка (по Токвилю и советскому канону), а от начала XVIII в.: «По-настоящему кануном революции был весь XVIII век. Он ее готовил»[574]. Думаю, Б.Ф. виделась «реанимация» отвергнутой «корпорацией медиевистов» и развитие концепции XVII в. как эпохи несостоявшейся буржуазной революции в контексте толкования всего всемирно-исторического процесса как «восходящей кривой великих революционных конфликтов»[575]. Манфред изначально выступал за «хронологическую последовательность» изложения, а не «по проблемам». Поршнев искал компромисс: «Весь вопрос в том, чтобы найти меру хронологизации», «наша задача – не летопись»[576].

Однако новаторского, в меру задуманному Б.Ф. и одновременно соответствовавшего возможностям рабочего коллектива (в основе из сотрудников сектора), приученного именно к хронологически-страноведческому нарративу, компромисса найти так и не удалось. Издание трехтомника было отменено.

Фиаско коллективного проекта стороны расценили по-разному. Адо, разрабатывавший замысел Поршнева, был очень расстроен[577]. А Манфред говорил мне, что в таком виде, как было задумано (Поршневым) и представлено (Адо), издание стало ненужным. Его мнение, что история Революции оказалась подмененной всемирной историей, разделяли и другие коллеги.

Так или иначе Б.Ф. и среди специалистов по новой истории оказывался «вне корпорации». И его возраставшая в 60-х годах популярность в научной среде была, можно сказать, «внекорпоративной». Честно скажу, моему восприятию положения дел в секторе ближе оценки Туполевой. При том могу объяснить свое расхождение с Оболенской различием академического статуса.

Мы одновременно с ней в 1961 г. поступили в аспирантуру. Она, после долгих жизненных испытаний, в очную, я в заочную, «без отрыва от производства», которым оставалась ФБОН. С.В. рассматривала отношения Поршнева с окружением «изнутри» корпорации, на этот раз новистов. Я оставался человеком «сторонним». И откровенно сказать, мне было легко в отношениях с Б.Ф.

То ли таинственное родство душ, то ли элементарное взаимопонимание, но я неизменно чувствовал себя свободно, невзирая на стандартную иерархию и чисто ситуационные обстоятельства. Так было, начиная с самого экзамена при поступлении в аспирантуру. Хотя в научные руководители мне предназначался Манфред, экзаменовал именно Поршнев. Мы даже поспорили с ним относительно ленинских оценок якобинцев. Я говорил, что эти оценки были по преимуществу положительными до Октября и стали более критическими после 1917 г., Поршнев не соглашался. Эпизод запомнился по контрасту с тем, как меня «засыпали» на госэкзамене в университете: непривычной была обстановка, когда экзаменующие выясняют не объем памяти, а способность мыслить и готовы уважать мнение экзаменуемого.

Отчитываюсь в секторе о работе над диссертацией. Выступают рецензенты. Ф.А. Хейфец, упрекая в недооценке предшественников, называет меня «Иваном, не помнящим родства». Я охотно подтверждаю ее правоту, уточняя, что не признаю «родства» по отношению к знаменитому «кирпичу» 1941 г. по истории Французской революции, на которой ссылалась Фанни Ароновна и в котором ее перу принадлежали соответствующие главы этого коллективного издания[578]. Далее я, однако, свидетельствую о высоком уважении к первому поколению советских историков, напоминая, что моим учителем был Захер, один из лучших среди них. Поршнева заметно позабавил весь эпизод, а признание мной, что я и есть «непомнящий Иван», вызвало у него восклицание типа «вот дает».

Следующее, окончательное обсуждение диссертации. Б.Ф. уже не заведует сектором и не является его сотрудником, но пришел поучаствовать. Выслушав мое историографическое введение, делает раздраженным тоном упрек: «У Вас получается, как у Гегеля. Абсолютная идея блуждала, блуждала, пока не попала к нему в голову». Я заверил Поршнева, что так и думаю: «А как же иначе, ведь моя задача здесь обосновать то, что достигнуто мной». Б.Ф. только руками развел. После обсуждения Манфред, ставший руководителем сектора, и Далин возмущались: «Зачем он пришел? Чтобы раскритиковать нашу работу?». Потом обратились с некоторым недоумением ко мне: «Но к Вам он почему-то хорошо относится».

Наверное, описанное было с моей стороны проявлением того специфического «монологизма», в котором самого Поршнева упрекали даже расположенные к нему коллеги[579]. А вот чем мне, в отличие от коллеги (которая тоже описала это «мероприятие»), запомнился юбилейный банкет Б.Ф. (60 лет) в ресторане «Прага». Приведу запись, опубликованную в 2005 г. (до появления воспоминаний Оболенской), с некоторым сокращением.

«Собравшиеся дружно провозглашают здравицы, и особенно это удается Э.А. Желубовской, Л.И. Зубоку, М.М. Карлинеру.

Я чувствую себя крайне неловко из-за своего стороннего положения (как “заочник” я не был членом сектора). Приглашение на банкет меня озадачило: вроде как от меня что-то ожидается, а состязаться в хвалебных речах не научен. Мою неловкость обостряет Манфред. Предоставляя мне как председательствующий слово, он по своему обыкновению добавляет пафоса. Оказывается, я представитель французской культуры и должен… сказать нечто с присущей этой культуре галантным остроумием». Я и сказал: «Мы тут слышали много тостов. Одни были хорошие, другие – разные. А вот вино неизменно было хорошим. Выпьем за то, чтобы у юбиляра за его столом всегда водилось хорошее вино».

Поршнев захохотал и, обернувшись к Альберту Захаровичу, сказал: «Поздравляю Вас с таким учеником». «Что, что он сказал?» – заинтересовался тот, а за ним и другие, явно меня не слушавшие. «Он сказал, что истина в вине», – с ходу сформулировал юбиляр[580].

В секторе говорили, что банкет с таким широким представительством сектора в целом (за столом собралось человек 30), был задуман Б.Ф. из-за честолюбия и желания позитивного отклика на свою деятельность. Сотрудники, что называется, «откликнулись» да так, что мне при чувстве благодарности (именно Поршнев взял меня в аспирантуру) и неизменном уважении к нему становилось неприятно. Нельзя сказать, что Поршнев был равнодушен к лести, но тут, видимо, случился «перебор», и мой «cтерильный» тост он одобрил.

Запомнившимся от юбилейного банкета стало слово Поршнева об учениках. «У меня два ученика, – провозгласил он, – Адо и Кучеренко. Я им передал две свои темы – крестьянских восстаний и социалистических идей». Об Адо Б.Ф. говорил с явным удовольствием, даже гордостью: хорошо работает, последовательно разрабатывает тему крестьянских восстаний. Геннадием Семеновичем был недоволен: робок, давно мог завершить работу о Мелье публикацией книги[581]. Получился бы приоритет для советской историографии. Принцип приоритетности, оставшийся, очевидно, от «космополитчины», неоднократно упоминался в его речах, что уже воспринималось в пору Оттепели анахронизмом.

Думаю, многое в поведении, да и психике Поршнева объясняет стиль научных дискуссий, сложившийся при сталинщине и заимствовавший ритуал партийных чисток. Они начинались прямо с идеологических обвинений, быстро переходили в использование ярлыков. Обвиняемый подвергался воспитательной проработке со стороны коллектива, добивавшегося его «полного разоружения перед партией». Требовалось покаяние в своих «ошибках», к которым относилось отступление от «генеральной линии» партии, а в данном случае – от «мейнстрима» в виде коллективного мнения коллег и господствующей в «корпорации» позиции.

В пору Большого террора к обычным средствам «научной» борьбы добавилось обращение «в инстанции» в форме прямых доносов в партийные, государственные и карательные органы. В послевоенные годы это стало называться «обращением по пяти адресам»: тогдашняя персональная оргтехника ученых, пишущие машинки, допускала размножение в пяти экземплярах. При таких средствах борьбы сложной была и позиция оппонентов Поршнева. В случае вмешательства идеологического аппарата – что нередко случалось в тогдашних дискуссиях – их легко можно было обвинить в покушении на классовый подход, методологическую основу советской науки.

Е.В. Гутнова, историограф из лагеря его противников и автор очень информативных мемуаров, вспоминала: «Было очень трудно выступать против трактовок Поршнева. Тем не менее наши медиевисты отважились на это, поскольку согласиться с этой концепцией означало, по сути дела, вообще отказаться от серьезных научных исследований, вернуться от изучения общегражданской истории к изучению истории классовой борьбы, как это уже практиковалось в двадцатые годы (курсив мой. – А.Г.)»[582].

Интересное как ретроспективная самооценка одной из сторон, это мнение страдает бьющим в глаза преувеличением. Столкнулись две научные позиции, и обе стороны в условиях идеологического режима, усугубившегося «космополитчиной», максимально использовали аргументы из арсенала политической борьбы. Господствовала характерная для советских научных дискуссий с 30-х годов беспощадность[583]: «И столько мучительной злости / Таит в себе каждый намек, /Как будто вколачивал гвозди /Некрасова здесь молоток» (О.Э. Мандельштам). Даже «более умеренные», по оценке Гутновой, оппоненты Поршнева, требовали его «полного разоружения»[584].

Чтобы понять всю остроту полемики, инициированной Поршневым, следует вспомнить общий контекст событий рубежа 40– 50-х годов, того, что происходило в стране, в исторической науке, в той же медиевистике. Конечно, справедливо замечание, что Поршнев выступал «возмутителем спокойствия» и что это плодотворно в творческом отношении[585]. Но ни общество, ни профессиональное сообщество на финише сталинского правления отнюдь не было спокойно.

В медиевистике шла борьба, где главной мишенью стали ее лидеры: академик Е.А. Косминский (1886–1959), руководитель сектора истории Средних веков Института истории и одноименной кафедры на истфаке МГУ, а также профессор А.И. Неусыхин (1898–1969) и в Ленинграде заведующий кафедрой истории Средних веков Университета О.Л. Вайнштейн (1894–1980). У двух последних дополнительным фактором явился обострившийся с «космополитчиной» этнический признак.

Происходила смена поколений, которая из-за специфики бытия советской науки тех лет становилась борьбой не только за научную карьеру, но и за само существование. И, по слову А.Я. Гуревича, «то была битва, в которой историки новой, послевоенной формации победили “стариков” – старые кадры, интеллигенцию совершенно другого покроя»[586]. Поршнев был на стороне Косминского, опубликовав рецензию на его книгу, за которую тоже подвергся обличению. А против, заодно со случайными людьми, выступали некоторые выдающиеся историки, включая В.В. Бирюковича и С.Д. Сказкина, заместившего в результате Косминского в руководстве кафедрой МГУ и сектора в Институте истории.

Обстоятельно обозревшие конфликт в корпорации медиевистов тюменские историки Сергей Витальевич и Татьяна Николаевна Кондратьевы во многом правы. «Почти каждому хотелось стать классиком»[587], что в реалиях научной жизни советского времени означало представить свою позицию предельно ортодоксальной, а при возникавших разногласиях – единственно ортодоксальной. О том же писала Гутнова: «Ситуация отразила стремление советских историков разных направлений к монополизму, к абсолютизации своих взглядов на историю, к недопущению разномыслия (курсив мой. – А.Г.)»[588]. Причиной были не только научные амбиции, но и элементарные, особенно в 30–50-х годах, требования самосохранения, ведь различие мнений не допускалось идеологическим режимом науки.

Похоже, Поршнев «азартней» (вспомним оценку Манфреда) доказывал свою ортодоксальность. Но в том ли дело, что утвердившееся в советской медиевистике направление обеспечивало больший «сюжетный» (тематический) и особенно «дискурсный» плюрализм, чем допускал поршневский «монизм»[589]? В ряду предлагаемых объяснений полезно задержаться на тех образующих конфликта, что соотносятся с метаморфозами усвоения марксизма в советской науке. В дискуссии по теории феодализма столкнулись две формы этого усвоения – экономоцентризм и классовый детерминизм. Экономоцентризм выкристаллизовался еще в дореволюционной историографии, где представал «экономическим материализмом», в 20-е годы он был потеснен классовым детерминизмом, но возродился с необходимыми формационными «добавками» после разгрома «школы Покровского».

Для исследователя социальных движений экономоцентризм, принимавший форму техноэкономического детерминизма, объяснения всего исторического процесса сдвигами в производстве, представлял несомненную удавку. Под предлогом установления «объективных закономерностей» – а объективной, в конечном счете, представлялась лишь динамика роста «производительных сил» – вопрос об историческом субъекте, о людях как «творцах истории» (Маркс) отходил на задний план. Возникала перспектива «обесчеловечивания» истории[590]. От этого как «от противного» и отталкивался Поршнев, используя другую из допустимых официальным учением возможностей и полемически доказывая, что сама экономика, конкретно феодального общества, является «насквозь классовой»[591].

Оппонентам его попытки выстроить «диахроническое» единство исторического процесса представлялись чрезмерной схематизацией, а подчеркивание универсальной роли классовой борьбы – «социологизированием», тем более, что сам Поршнев отнюдь не боялся напоминать о методологическом опыте ранней советской историографии (без нормативных ярлыков). Он открыто допускал возможность полноценного изложения всемирной истории по схеме преподавания, принятой до 1934–1935 гг., как «восхождение от одной эпохи социальной революции к следующей», чтобы «всемирная история выглядела бы как восходящая кривая этих великих революционных конфликтов»[592].

Гутнова в историографической оценке корпоративного конфликта угадала главное. Поршнев в этой схватке предстал историком из раннего периода советского историознания[593], из того направления, что было заклеймено ярлыком «школы Покровского», выданным научному сообществу партруководством. Начиная с 30-х годов было сказано немало о слабостях раннего советского историознания. Но следует ли ограничиваться слабыми сторонами?

Догматика классового подхода представала тогда (мы видели в первых главах) в самом откровенном виде, но, наряду с ней, был полет творческого воображения, пренебрежение дисциплинарными перегородками, широта и смелость обобщений. На смену пришла вышколенность в буквальном и переносном смысле. Приспосабливаясь к выстроенному в течение 30-х годов и закрепленному «Кратким курсом» канону, историки замыкались в узко корпоративных рамках, прячась за фактографию и цитатничество, ища при этом и отчасти находя – воспоминания Гутновой и в этом отношении красноречивы – различные лазейки для творческой мысли.

Поршнев пренебрегал сложившимися правилами игры историков с идеологическим режимом, ставя под угрозу описанный способ уклонения от засилья догматики. Коллегам претило и стремление Поршнева, скорее подсознательное, выйти за пределы того дисциплинарного канона, который ученые выстроили сами в порядке немало самозащиты и даже самосохранения.

Стоит, однако, дать ретроспективную оценку такой корпоративной самозащите. Выдающийся медиевист следующего поколения Арон Яковлевич Гуревич (1924–2006) не симпатизировал Поршневу в столкновении с «корпорацией». Но по мере становления как творческой личности он сам, что продемонстрировано в тонком историографическом очерке П.Ю. Уварова, оказывался уже «не очень свой» для нее. По поводу вышедшей на излете Оттепели книги «Проблемы генезиса феодализма» он мог услышать: «Советские медиевисты так долго добивались того, чтобы к ним относились как к идеологически выдержанной и правильно мыслящей когорте ученых, и вот Гуревич своей книгой все это разрушил, и мы опять оказались перед сложными проблемами, преследованиями, гонениями»[594].

И сам Павел Юрьевич, вступивший в научную жизнь в начале 80-х, слышал от коллег-медиевистов те же слова. Но он член этой самой корпорации и склонен проявлять великодушие: не за себя боролись – за «престиж корпорации». Само собой, то была пресловутая партийность («культура партийности», утверждение которой мне довелось живописать[595]) в ее, так сказать, приходском или, ближе к изучаемой эпохе, цеховом варианте. Но сколько в отношении «из рядов выходящего» коллеги было заботы о корпорации и сколько о себе в корпорации?

Скорее соглашусь с Уваровым в другом – важнейшим слагаемым корпоративной солидарности, или «корпоративной этики» оставался страх. И хотя, как он – опять же справедливо – уточняет, реальностью новой идеологической кампании был переход не к Террору, а к «застою», даже старина Неусыхин боялся ареста! Арестованный в начале 30-х, ошельмованный в конце 40-х и умирая в конце 70-х, академик Лев Владимирович Черепнин (1905–1977) в предсмертном забытьи повторял: «Я не виноват». Тем более все это было актуально в конце сталинского правления.

В какой степени повальное чувство страха было присуще Поршневу? Мне трудно судить о 1949-м. Возможно, он считал, что начавшаяся кампания «борьбы с космополитизмом» его не касается. Когда коллега спросил Б.Ф. о причинах идеологического погрома, в который вылилась «космополитчина», тот философски ответил: «Готовить нужно народ к новой войне. Она близится»[596].

Что же им двигало? Может быть азарт, «упоение в бою», о котором писал поэт и которое было присуще Поршневу с его темпераментом бойца (Е.Б. Поршнева на этот счет очень красноречива) в высшей степени? Может быть, наконец, надежда получить санкцию партийных инстанций, которая ему как беспартийному была особенно нужна?

Как «беспартийный большевик» Поршнев был озабочен утверждением партийности своей позиции. А присуждение Сталинской премии, легко предположить, явилось для него, говоря современным языком, «драйвером» в навязывании своей концепции. Впрочем, как и «драйвером» для тех оппонентов, кто посчитал себя обиженными.

Поршнев отлично знал, что идеологические расхождения могут обратиться в уголовную статью. Виктор Петрович Данилов рассказывал мне в 90-х годах: когда на рубеже 60–70-х (при разгроме методологического сектора М.Я. Гефтера) «обсуждали» Л.В. Данилову, Поршнев заявил: «Раньше таких расстреливали, а теперь мы будем воспитывать». Во время дискуссий об абсолютизме нечто подобное он услышал из уст самого, пожалуй, принципиального своего оппонента Бирюковича.

Владимир Владимирович Бирюкович (1893–1954), однокашник Я.М. Захера (см. гл. 3), занялся народными восстаниями периода Фронды параллельно с Поршневым и даже, по утверждению ленинградских историков В.И. Райцеса и О.Л. Вайнштейна (а к их мнению присоединилась в своей диссертации «Исторические взгляды В.В. Бирюковича» О.И. Зезегова, историк из Сыктывкара), несколько раньше. Он и докторскую диссертацию защитил годом раньше Поршнева, причем непосредственно по теме французского абсолютизма.

Ему, как говорится, были и карты в руки. Да вот что примечательно. Разногласия между двумя историками обнаружились десятилетием раньше возникшей дискуссии. И велись достаточно корректно по сути, хотя Поршнев в качестве официального оппонента (в статусе профессора) упрекнул диссертанта в том, что тот «идет не в ногу» с коллективом исследователей абсолютизма, считающих последний властью дворянства. Положительную оценку диссертации Поршнев тем не менее дал[597].

И вот спустя 10 лет Бирюкович переводит дискуссию не просто в идеологическую область – этот перевод и так стараниями обеих сторон состоялся – а в морально-политические претензии к личности оппонента[598], к тому, что тот проявляет неуважение к Партии в образе парторганизации Института: «Я давно живу на свете и слышал, как выступали враги народа против нашей партии, как выступали троцкисты, зиновьевцы. Они так же смешивали с грязью, обливали грязью партийную организацию, партийные решения, но даже некоторые из них были скромнее, чем профессор Поршнев». С.Л. Утченко, попеняв за эту угрозу, заявил, что Поршнева пригласили на партсобрание Института не на «экзекуцию», а для «воспитания»[599].

Не сомневаюсь, что этот пассаж тоже был выстраданным для Бирюковича. Видимо, ему досталось в 20-х от «троцкистов-зиновьевцев» и ему долго (стал членом ВКП(б) в 1939) приходилось доказывать свою лояльность в статусе «беспартийного большевика». Что сказать? Запущенный в очередной раз механизм идеологического погрома, в очередной раз актуализовал известную со времен якобинского террора позицию «Умри сегодня, чтобы я дожил до завтра».

Как эта позиция реализовывалась в поведении самого Поршнева? Кучеренко высказывал предположение, что, афишируя свою верность марксизму-ленинизму в одних вопросах, Б.Ф. создавал нечто вроде завесы для своих не слишком ортодоксальных положений в других[600]. Пассаж на тему «воспитательной экзекуции» Поршневу во всяком случае крепко врезался в память, и он воспроизвел эту скрытую угрозу идеологических баталий, когда ему случилось оказаться в большинстве.

О 60-х вспоминает Оболенская: Б.Ф. «предупредил меня, что повсюду, в том числе и в нашем Институте, есть люди, сотрудничающие с “органами”, советовал быть внимательной к некоторым персонажам у нас, назвал два имени, которые я называть не хочу, тем более, что и тогда, и теперь эти имена вызывают недоверие и усмешку». С.В. назвала мне эти фамилии ближайших помощников Поршнева. И я с ней согласился, скорее в данном случае можно говорить о мнительности Б.Ф. Но ведь и последняя была реакцией на вполне реальные условия. Ведь и Манфред предупреждал Оболенскую о той же опасности. «Все, все они были ушиблены – репрессиями или угрозами репрессий», – заключает дочь Валериана Валериановича Оболенского, крупного советского и партийного деятеля, расстрелянного в 1938 г., и сама подвергшаяся репрессиям.

Даже если репрессии обозначали себя только угрозами и даже если последние не затрагивали ни жизнь, ни возможность заниматься наукой, эффект был поражающий. В начале 70-х к Манфреду приехала кузина из Франции. Приехала неожиданно, и А.З. не успел, как положено, предупредить кого надо и тоже, как было положено, кого-нибудь пригласить. Во время общения искушенный в советских порядках профессор выглянул в окно и после отъезда сестрицы пожаловался жене: «притащила хвост». Обернулась сия оплошность временным исключением Манфреда из рядов «выездных»[601].

Екатерина Борисовна в своих проникновенных воспоминаниях утверждает, что в жестоком столкновении с коллегами-медиевистами, закончившемся изгнанием с истфака МГУ и из Института истории, отца «в первый раз… убили как историка»[602].

Разумеется, пресловутые оргвыводы сделали свое гнусное дело, но отнюдь не перекрыли Поршневу путь к историческим исследованиям. И об итогах его первой битвы за «свою» историю можно сказать по-другому. В творческой судьбе Поршнева было покончено с закрепленным корпоративной этикой стандартом специалиста по одной стране, одной теме, одному виду источников. Более того, в полемике конца 40-х – начала 50-х годов можно видеть, помимо прочего, стремление Поршнева к междисциплинарности, попытку преодолеть разрыв между историками и философами, историками и политэкономами.

Характеризуя дискуссию об основном экономическом законе феодализма, он отметил: «Историки сплошь и рядом не подозревают, насколько отличаются фундамент и метод науки политической экономии… от способа работы и мышления в исторической науке. Если по отношению к капитализму они связаны почтением к “Капиталу” Маркса, хоть и знают его, в лучшем случае, в изложении Каутского[603] … то в отношении докапиталистических способов производства они резво предаются кустарничеству, уверенные, что это их дело, что их-то тут и не хватало». В результате «гора импровизаций в науке, чуждой им как доколумбова Америка – европейцам».

Доставалось от Поршнева и политэкономам: «Плачевное зрелище представляют и главы по докапиталистическим способам производства в учебниках по политической экономии, как и немногие сочинения экономистов на эту тему от Г. Рейхардта до К. Островитянова. Да, политическая экономия – наука обобщающая, абстрактно-аналитическая, но как быть, если тебе нечего обобщать и анализировать, не от чего абстрагироваться? Исторические знания тут отсутствуют, либо мизерны и фрагментарны… Поэтому историки отбрасывают с непочтительным смехом эти сочинения экономистов»[604].

Не добившись признания свой позиции со стороны коллег, Поршнев тем не менее преуспел в научной самореализации. Результатом стало опубликование в 1964 г. монографии «Феодализм и народные массы», куда в переработанном виде вошло все написанное о феодализме в конце 40-х – начале 50-х годов. Учтя обвинение, что он лишает экономический базис определяющей роли в развитии общества, Поршнев обстоятельно подвел под классовую борьбу экономический фундамент, включив в монографию «Очерк политической экономии феодализма»[605].

Сама монография была защищена в марте 1966 г. как докторская диссертация по философии. Академики Ф.В. Константинов, Т.И. Ойзерман, другие специалисты по истмату высоко оценивали вклад историка в теорию формаций; и их поддержка и связи в центральном партийном аппарате имели немаловажное значение для Поршнева, как в дискуссии среди медиевистов, так и позднее, когда он подвергся жесткой критике антропологов, зоологов и представителей других естественных наук.

В столкновении Поршнева с корпорацией медиевистов были не только методологические или психологические компоненты. Поршневу претила фактография, уход в нарратив, в описание источников, особенно, может быть, характерное для этой отрасли тогдашнего советского историознания. И, напротив, поршневская страсть к теоретизированию, к широким обобщениям, игра исторического воображения откровенно раздражали коллег. «Поршнев… был человеком смелой мысли, – признавал Гуревич, – но мысли, которую… приходилось определять как crazy[606] … Он выдумывал совершенные фантомы»[607].

Одним из таких «фантомов» в глазах части коллег-медиевистов была народная Фронда французского «смутного времени» первой половины XVII века. Медиевисты до сих пор размышляют над редким случаем серьезного международного влияния советской исторической науки, столь очевидного, что та пора получила во французской историографии определение «le temps porchnevien». К счастью, не все готовы присоединиться к мнению, что этот эффект был «сродни славе ярмарочного монстра»[608].

П.Ю. Уваров популярность монографии Поршнева[609] во Франции объясняет буквально в двух словах: «соблазнительная простота концепции, железная логика, подкрепленная обильным цитированием источников»[610]. Такая историографическая концепция, надо сказать, тоже впечатляет «соблазнительной простотой».

Cпециалист по народным восстаниям в XVII века Ив-Мари Берсе более красноречив. Он обращает внимание на два порока французских исследований этой темы и этой поры: парижецентризм и политократизм. Иными словами, исследования Фронды во Франции сосредотачивались на борьбе в столице за высшую власть в государстве. И потребовалось, действительно, немало воображения, чтобы, как это сделал Поршнев, показать общенациональное значение локализованных жакерий.

Однако, полагает Берсе, в конечном итоге Поршневу не хватило все же воображения. Вот уж забавный речевой контрданс с Гуревичем! В чем это, по мнению французского историка, выразилось?

В склонности Поршнева приписывать участникам восстаний мотивы и роли «в соответствии с той исторической драматургией, которая представлялась ему плодотворной и жизнеподобной», распределить «героев и статистов, предводителей и жертв» и «для каждого заранее начертить определенную линию поведения»[611].

В сущности, то был общий порок советской исторической науки. И не только советской. Берсе напоминает, что до полноценного утверждения исторической антропологии в форме (ограниченной) «истории ментальностей» оставалось еще десятилетие и для работы с феноменом массового сознания Средних веков и раннего Нового времени не было научного инструментария.

Похоже, Поршнев понимал эту слабость своего подхода, и его поворот к исторической психологии выглядит вполне логичным. Культура не только финансировалась, но и изучалась в ту пору по «остаточному принципу», а сфера сознания – и индивидуального, и общественного – была задавлена «теорией отражения», доведенной до самых вульгарных пределов в духе популярных в те же времена частушек.

Поэтому обращение к исторической психологии выглядело многообещающим и было встречено в профессиональном сообществе с энтузиазмом. Вышел ряд новаторских исследований на тему массовых настроений в различных странах и различные исторические эпохи. При этом методологически концепция Поршнева по ее первой публикации[612] не казалась плодотворной, и отказ Гуревича, который тоже в это время «выходил» к субъектности и в котором Поршнев искал союзника, понятен.

А вот объяснение этого расхождения заслуживает анализа. Гуревича не удовлетворила в книге Поршнева, которую тот представил ему на рецензию, неопределенность источниковой базы[613]. Однако в отношении исторических феноменов массового сознания и массовой культуры и база Гуревича не выглядит обнадеживающей. Арон Яковлевич разделял в известной мере традиционное, «корпоративное» понимание источника, отождествляющее его с документом, письменным актом, принадлежность и дату которого можно фиксировать. Это исключало возможность источниковедческого подхода к фольклору или ритуалу.

«Кесарево кесарю» – поиски Гуревича в исторической антропологии были безусловно неортодоксальными и наталкивались потому на активное сопротивление. И не только со стороны людей, подобных А.И. Данилову или А.Н. Чистозвонову. Критически относился к ним даже С.Д. Сказкин, который некогда вторгался своими исследованиями в сферу средневековой культуры и должен был понимать специфику таких исследований.

Отстаивая – в противовес традиционно господствовавшей в корпорации медиевистов сфокусированности на элитарной культуре – самоценность бытия народной культуры, Гуревич безусловно внес значительный вклад в разработку проблемы[614]. И притом обеднил свое толкование, отказавшись от рассмотрения аграрно-календарной обрядовости, и его критика концепции народного праздника у М.М. Бахтина выглядит в этом отношении показательной.

В общем, противопоставляя историко-психологической концепции Поршнева корпоративно-медиевистский поход, Гуревич, на мой взгляд, обнажил узость последнего в понимании феноменов массовой культуры и массового сознания. В этой сфере уже нельзя было обойтись без обращения к социальной антропологии, развивавшейся в Штатах, или к наследию так называемой формальной школы отечественного литературоведения – к работам В.Я. Проппа, О.М. Фрейденберг, В.Н. Топорова, к изучению мифологического (Е.М. Мелетинский и др.).

Так что противопоставление Гуревича Поршневу с точки зрения абсолютного превосходства первого в работе с источниками меня лично не устраивает. Нет слов, Гуревич основательней и, насколько могу судить по этюду Уварова, безупречно пахал свою «делянку»-аллод, да только она не захватывала всю сферу народной культуры и массового, в ту пору преимущественно крестьянского сознания, а, значит, и упрощала проблематику крестьянских восстаний[615]. Возможно, это и ощущал Поршнев.

Не в его власти было опровергнуть постулат, что бытие определяет сознание, но он стремился раскрыть значение субъективной или, точнее, субъектной стороны исторического процесса. Он никогда не прекращал борьбу против «экономического материализма», «величайшим» пороком которого провозглашая «претензию описать человеческую историю без всего субъективного». «История без психики – это история без живых людей»[616], – утверждал Поршнев, обосновывая необходимость обращения историков к социальной психологии. А непосредственным толчком оказывалась и здесь проблематика социальных движений.

Отталкиваясь от их изучения, ученый выдвигал задачу «реконструкции психики и идеологии масс простых людей той или иной эпохи». Его интересовало, как «объективные законы общественного развития воплощаются в жизнь через субъективно мотивированные действия и поступки огромных масс»[617]. Он понимал, что постулат о «решающей роли народных масс в истории» оказывается формальным без умения проникнуть во внутренний мир простых людей, представить их с такой же ясностью, как «героев» истории.

Социальная психология мыслилась Поршневым как междисциплинарное направление исследований, объединяющее психологов, социологов, историков. «Нужны, – считал он, – исследования и по современности, и по историческому прошлому … по психологии разных социальных слоев в различные эпохи … Такие частные проблемы … впишутся, как своего рода экспериментальный материал, во всемирно-историческую шкалу, которая дает понимание, от чего и к чему совершается совокупный процесс развития психики»[618].

Но прежде всего требовалось идеологическое обоснование науки «социальная психология», завоевание для нее права на существование в СССР. «Изучение психических явлений в истории, в общественной жизни, – доказывал Поршнев, – неправильно оставлять во владении буржуазных антинаучных школ “исторической психологии”, “психологической социологии” и т. д… Это как бы микропроцессы, включенные в гигантский макропроцесс развития психики в филогенезе и совокупном ходе всемирной истории»[619].

Когда было объявлено о переходе в СССР к непосредственному строительству коммунизма, Поршнев публикует в журнале «Коммунист» статью «Общественная психология и формирование нового человека» (1963), где подчеркивает связь науки с решением политических задач. Поршнев обращается к авторитету основателя партии и советского государства. В докладе на Всесоюзной научной сессии «В.И. Ленин и историческая наука» (1965 г.) он доказывает, что важнейшей причиной успеха вождя большевиков как политика было понимание им психологических особенностей различных национальных и социальных групп в России.

Первая глава вышедшей в 1966 г. книги «Социальная психология и история» (занимала треть объема) повторяла название доклада «Ленинская наука революции и социальная психология». И это обращение к идеологическим авторитетам было воспринято негативно частью профессионального сообщества. Гуревич оценил такой «заход» как порок всей концепции книги[620].

Между тем, обосновав социальную психологию идеологически, Поршнев продвигается теоретически. В докладе на VII Международном конгрессе антропологических и этнографических наук (Москва, 1964) он сформулировал центральное понятие своей парадигмы: «Субъективная психическая сторона всякой общности людей… конституируется путем двуединого психического явления: оно резюмируется выражением “мы и они”»[621].

После включения в круг научных интересов реликтовых палеоантропов этнографические данные, известные Поршневу с 20-х годов, стали обнаруживать перед его взором не только древнейшие отношения между группами людей, но и еще более древние отношения между людьми и окружавшими их троглодитами.

Так возникла гипотеза, что бинарная оппозиция «мы – они» есть перенесение исходного восприятия людьми окружающих троглодитов («не-люди») на восприятие друг друга группами людей: «Первое человеческое психологическое отношение – это не самосознание первобытной родовой общины, а отношение людей к своим близким животнообразным предкам и тем самым ощущение ими себя именно как людей, а не как членов своей общины… По мере вымирания и истребления палеоантропов та же психологическая схема стала распространяться на отношения между группами, общинами, племенами, а там и всякими иными общностями внутри единого биологического вида современных людей»[622].

Поршнев увидел в оппозиции «мы и они» универсальный принцип, наиболее общее выражение движущих сил истории, по отношению к которому классовый антагонизм выступает важнейшим, но частным случаем. «Вся огромная человеческая история – это тоже “они и мы”, – утверждал он. – Противоположный нам конец истории… – это “они”. Исторический прогресс от доисторического времени до эпохи коммунизма все более формирует в сознании антитезу нашей цивилизации и их дикости, нашего высокочеловеческого состояния и их предчеловеческого»[623].

Припоминается полемика на каком-то заседании. Оппонент Поршнева по поводу патетического акцентирования Б.Ф. антитезы «мы и они» задал ему каверзный вопрос. А какая антитеза Человечеству? История – не задумываясь, ответил Поршнев. Поршнев был до крайности увлечен познавательным ресурсом бинарной оппозиции: «Чем далее разрабатывается этот вывод, тем более он представляется поистине всеобщим, универсальным и помогающим анализу самых разнообразных общественных фактов… Диапазон этих “мы и они” простирается от сопоставления самых гигантских общественно-исторических систем и классов до самых второстепенных, узких, эфемерных»[624].

В качестве всеобщего закона эту оппозицию, наряду с «законом противоборства внушения и самозащиты от внушения (суггестии и контрсуггестии)»[625], Поршнев считал основой социальной психологии, что, как мыслилось им, превращало это направление исследований из сводки данных в полноценную, «фундаментальную», по слову Поршнева, науку. Открывался не только новый подход к классовому сознанию, но и выход к психологии личности, к психоанализу.

«Конкретные наблюдения психоаналитиков, – отмечалось в тезисах доклада на VII Международном конгрессе антропологических и этнографических наук, – могли бы сразу приобрести совершенно новую трактовку», если бы «патологические подавленные влечения, чрезмерное либидо» были представлены «наследием того, что было совершенно нормально в биологии нашего предка». Необходимость в каждой индивидуальной психике «вытеснения и сублимации пережитков неандертальца выглядела бы при таком допущении куда более рационально и исторично»[626].

Симптоматично, что Поршнев в последние годы попытался уточнить содержание и смысл исходной бинарной оппозиции. Им было предложено понятие «пара», «диада», в известной мере корректирующее редукционизм «мы и они» как универсального закона социальных отношений: «Категория “мы” распадается на “мы – общность” и “мы – вдвоем”». От «межобщностных», по его слову, отношений Поршнев намечал переход к межличностным и через них выход к структуре личностного сознания, а в речевой деятельности – к диалогу как «парной коммуникации»[627].

Таким образом, Поршнев вторгался в сферу общей психологии, объектом которой была отдельная личность. Стремясь постичь «трансформатор, включающий отдельного человека в мир человеческих общностей или групп», он предложил учитывать «внутреннюю сдвоенность» личности: «Если внешне каждое “я” сочетается попарно с теми или иными “ты”, то внутри себя каждое “я” состоит из невидимой двойки… Совесть, самоконтроль, внутренний диалог, спор с самим собой – это разные проявления той внутренней удвоенности психики, которая является наиболее индивидуализированным и личностным уровнем сращенности человека с социальной средой: он как бы постоянно в процессе выбора себя и тем самым “своих”»[628].

«Поршнев, – замечает А.Я. Гуревич, – спешил… спешил и потому, что был уверен в важности и плодотворности каждой мысли, зарождавшейся в его голове, и потому, что у него было мало времени»[629]. Стоит заметить при этом, что без важнейших идей и понятий недостроенной им теоретически социальной психологии не сложилась бы и главная книга «О начале человеческой истории».

Поршнева принято критиковать за насилие над источниками, за пренебрежение фактами и т. п. Вспоминают знаменитую фразу: «если факты противоречат концепции – тем хуже для фактов». Е.Б. подтверждает, что ей самой приходилось часто слышать от отца эту цитату из Гегеля, всякий раз сопровождаемую комментарием: «Как любил напоминать дурак Покровский, не понимая, что это была лишь шутка»[630].

Да, Поршнев был концептуалист, его упор на создание концепции, построение системы очевиден. Но противопоставлять концептуализацию созданию источниковой базы, теорию – фактам я бы не стал. Могу сказать больше. Лично меня задевает не пренебрежение фактами, а их «сциентистское» толкование. В научном мышлении Поршнева был необычайно силен дух экспериментатора-естествоиспытателя. Мне следовало «умереть в белом халате», слышала от Поршнева Е.М. Михина.

Занявшись первобытной историей, он ставил опыты по добыванию огня вручную, объектами для изучения первой сигнальной системы становились любимая собачка и любимая внучка. И увлечение «снежным человеком» было несомненно из той же области. Луи Пастер говорил, что в экспериментальных работах надо сомневаться до тех пор, пока факты не заставят отказаться от всяких сомнений. Очень Б.Ф. хотелось, чтобы научное сообщество признало его абсолютную правоту и не только в отношении палеопсихологии.

Параллельно с диахроническим у Поршнева шла разработка синхронических аспектов всемирной истории на материале внешней и внутренней политики европейских стран в эпоху Тридцатилетней войны («горизонтальный срез» исторического процесса). Из задуманной трилогии при жизни Поршнева увидела свет только заключительная часть «Франция, Английская революция и европейская политика в середине XVII в.» (1970). Посмертно была опубликована первая часть «Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства» (1976; в 1995 переведена на английский язык).

Два обстоятельства вывели Поршнева на тему первой общеевропейской войны. Изучение народных восстаний во Франции перед Фрондой показало, что полноценное понимание хронологической и территориальной локализации, масштабов и продолжительности восстаний требует учета взаимодействия страны, являющейся их ареной, с соседями. Уже через три месяца после защиты докторской диссертации Поршнев выступает в Институте истории с докладом о влиянии Английской революции на общественную жизнь Франции того времени[631].

А Великая Отечественная подтолкнула Поршнева к исследованию взаимоотношений России и Германии, что привело к переоценке роли России в Тридцатилетней войне: «Максимум, что допускал шаблон для XVI–XVII вв., – это изучение торговых связей русских купцов с западными. О существенном воздействии военно-политической силы Московского государства на Западную Европу не могло быть и речи… Покуситься на эту традицию и солидно обосновать свое покушение значило действительно сделать открытие»[632]. Поршнев был уверен, что сделал такое открытие.

В свое время наделала немало шума постановка Поршневым вопроса «мыслима ли история одной страны». И сейчас эта попытка выглядит дерзким актом из-за неизбывных идеологем национально-исторического сознания; тем опаснее они были, когда «история СССР» пребывала почти в таком же сакральном статусе, как «история КПСС», поскольку была призвана воспитывать «животворный советский патриотизм». Поршнев был озабочен сугубо научными задачами: единство всемирно-исторического процесса, считал он, делает «искусственным» разделение исторической науки на «всеобщую» и «отечественную»[633].

Но идеологически выступление оказалось двусмысленным. И это интересно, помимо прочего, как один из тех случаев, когда научный поиск, независимо от намерений ученого, трансформировался под влиянием потребностей идеологического режима, адаптируясь к установкам «текущего момента».

Потребности и установки 40-х годов предполагали однозначное решение интересовавшей Поршнева проблемы – некий аншлюс, преодоление, как указывалось, «вредного отрыва» всеобщей истории от истории СССР[634]. От специалистов по всеобщей истории требовалось «показать» исключительную роль Московского государства, Российской империи, Советского Союза во всемирно-историческом процессе. Ученый приступил к осуществлению своего замысла под влиянием этих установок; и первые его шаги выглядели предельно прямолинейными, хотя и по-поршневски оригинальными.

Отчетливо заметно прежде всего насыщение исторического анализа отдаленных времен специфической фразеологией середины ХХ века: так, Ледовое побоище оказывалось частью «гигантской всемирной борьбы сил реакции и сил прогресса, наполняющей XIII век»[635]. Но главное, историк совершенно буквально стремился доказать этот идеологический постулат, представив государственные образования Гогенштауфенов и Чингизидов воплощением всемирной реакции, грозившей утверждению «прогрессивного» феодального строя. Разгромив рыцарей, новгородцы нанесли, по Поршневу, смертельный удар европейской реакции; и стратегический выбор русского князя, обеспечивший невмешательство Орды, ни много ни мало «детерминировал расхождение путей Запада и Востока». С тех пор «силы прогресса… сконцентрировались в Европе, силы реакции – в Азии»[636].

И более поздние, послевоенные работы Поршнева в раскрытии международного значения Российского государства несут отпечаток терминологической и отчасти эпистемологической зависимости от идеологических установок. Идеологемы 1945 г. очевидны и в толковании разделов Польши, в частности в оценке «возвращения» Украины, Белоруссии, Прибалтики как «исправления исторической несправедливости»[637], и особенно – в рассуждениях о перспективах для Российской империи стать в XVIII веке «лидером прогрессивного человечества»[638].

Поршнев отметился мельком в «космополитчине», попеняв в соответствующих терминах О.Л. Вайнштейну за недооценку роли России в Тридцатилетней войне[639], а заодно А.И. Неусыхину за «непонимание» сталинского положения о роли «революции рабов» в установлении феодального строя[640]. Все же понятие «исторической справедливости» в отношении территориальных приобретений не выглядит органичным элементом концепции синхронического единства, а по духу ученый оставался чужд восторжествовавшему в конце 40-х официальному патриотизму. Верный своей исследовательской логике Поршнев приходил к разрушительному для идеологем (по сию пору сохраняющих влиятельность) историческому итогу.

Россия, доказывал ученый, в начале XIX века окончательно сокрушила «внешний барьер», отделявший ее от сил прогресса, но оказалась блокированной «внутренним» – самодержавно-крепостническим строем. В результате – «страшное банкротство» правящего режима и «жестокая трагедия» для страны. «Несколько веков рваться к Европе, титаническим натиском сломить “барьер”, триумфатором и освободителем вступить в круг европейских народов – и в итоге не только ничего не принести им, кроме торжества ими же отвергнутой реакции, но и самой не получить ничего»[641].

Система межгосударственных отношений в Европе пребывала в центре исследований Поршнева 50–60-х годов, в ее эволюции ученый стремился раскрыть ход всемирно-исторического процесса, разработав особый комплексный подход, своего рода социологию международных отношений (конструированием которой в это время на Западе занялся Раймон Арон).

Подчеркну, речь не шла об использовании всеевропейского или всемирно-исторического контекста для апологии известного «центра», как делали другие и как поступил в том числе академик Р.Ю. Виппер (учитель учителя Поршнева В.П. Волгина), пришедший в результате своего сравнительно-исторического анализа Европы в XVI веке к «апофеозу» Ивана Грозного и его державы[642]. Напротив, исторический процесс раскрывался Поршневу как самоценность в единстве его составляющих. Установка на «рассмотрение судеб многих народов и стран в их одновременной связи»[643]отчетливо торжествовала над обоснованием «центральности» какого-то (какой-то) из них.

В концепции синхронического единства можно притом проследить определенную иерархичность миропорядка, напоминающую деление на «центр» и «периферию», критерием для которого становился принцип прогрессивности. Так, в наложении диахронического на синхроническое решалась проблема субъекта всемирно-исторического процесса. Структурируя историческое пространство эпохи в соответствии с принципом диахронического единства, Поршнев выделял «передний край» и «тылы».

Следуя в своей «системе истории» классической философско-исторической традиции, ученый утверждал, что периодизация (по «формациям» Маркса или «эпохам прогресса» Гегеля) «имеет в виду передний край человечества, выдвинутые вперед рубежи всемирной истории». Поршнев ставил при этом важнейшей задачей «доказать закономерную, необходимую связь между существованием этого переднего края» и «тылов». «Недостаточно констатировать неравномерность экономического развития отдельных стран… Должно быть показано, что сам передний край невозможен, немыслим без этой огромной тени, которую он отбрасывает на остальную массу человечества»[644].

В оригинальном мировидении Поршнева всемирная история формировалась развитием взаимосвязей между человеческими общностями. В начале человеческой истории он усматривал их взаимное обособление. Причем главным было культурное обособление, выработка социумами, говоря современным языком, своей идентичности, «начиная от говора и утвари». Синхроническое единство мира, мировую систему образовывала таким образом «сеть культурно-этнических контрастов».

Следующим видом всемирно-исторической связи становится активное взаимодействие обособлявшихся общностей, общим знаменателем которого оказывается война. Войны или баланс сил между государствами «становятся надолго важным выражением мировой истории».

Задолго до Нового времени, но особенно интенсивно с Великих географических открытий возникает и третий вид связей, выражающийся в стремлении завязать прямые отношения с «отдаленнейшими точками мировой системы». В основе лежит международная торговля («она же международный грабеж», добавляет Поршнев). Первые два вида сохраняются и развиваются дальше, но третий вид «как бы отрицает их»: торговля влечет за собой рост всех видов коммуникации и информации, обмен товарами порождает «тот или иной обмен людьми». В смысле прямой всеобщей связи «история становится всемирной только с эпохи капитализма», заключал Поршнев[645].

Свой синхронический подход Поршнев намеревался применить и к XVIII веку. Примечательна упомянутая коллизия, что возникла при замышлении трехтомника по истории Французской революции. Столкнулись тогда две историографические позиции. «Традиционалисты» считали, грубо говоря, что сами по себе события во Франции образуют «систему», хотя и не выступали против присовокупления к ним международных «откликов» на революцию. В замыслах Поршнева получалось, что весь XVIII век был «кануном» Революции и что она была подготовлена ходом всемирно-исторического развития, а не только процессами, происходившими во Франции в конце Старого порядка.

«Восхождение от одной эпохи социальной революции к следующей»[646] сделалось для Поршнева путеводной линией всемирно-исторического процесса. Кредо ученого замыкалось на учение о социальной революции, единой и перманентной, проходящей через все этапы человеческой истории, охватывающей все эпохи и все страны. А опорой стали догматы формационной теории, адаптированные и истолкованные Поршневым по-своему.

Отстаивая эту позицию, Поршнев разошелся с большинством не только медиевистов, но и античников. В работе «Генезис социальной революции», написанной в 60-х годах в качестве главы для неопубликованной монографии «Докапиталистические способы производства», он писал: «Советские историки решительно отказались принять формулу И.В. Сталина “Революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации”. Любопытно, что эта формула встретила оппозицию специалистов еще при жизни Сталина, в разгар культа его личности. Это неожиданное мужество питалось разными источниками. Одни видели в этой формуле чисто фактическую неосведомленность. Никакой одноактной революции в конце классической античности не было, не было и изолированного от других слоев трудящихся чистого движения рабов. Однако этот мотив выглядит академическим прикрытием, ибо ведь Сталину прощались не менее схематичные упрощения истории». «Борьба с формулой Сталина, – заключал Поршнев, – послужила предлогом или поводом для исключения идеи социальной революции на пороге древней и средневековой истории»[647].

В 50–60-е годы Поршневым было подготовлено несколько статей о специфике рабовладельческой формации и о концепции «азиатского способа производства» (АСП). Критика последней была характерной для Поршнева на всем протяжении его творчества, начиная с 30-х годов. Он доказывал, что добавление АСП в формационную теорию полностью ее разрушает и что для преодоления противоречий между закрепленной в «Кратком курсе» «пятичленкой» и накопленным массивом новых фактов возможна неразрушающая модификация первой.

Поршнев предложил изящную концепцию перехода к феодализму от рабовладельческой формации, указав на двуединство, образуемое рабовладельческим государством с периферией, которая поддерживает его не только экономическими, но и главным образом людскими ресурсами. Этими особенностями своего воспроизводства рабовладельческая система отличается от феодальной и наиболее ярко – от буржуазной: в последних «основной производящий класс» вполне «уживается» внутри государственных границ.

Поршнев утверждал, что описанная им специфика рабовладельческого общества может быть обнаружена по всему миру: «Великие рабовладельческие державы древнего Ирана, древней Индии, древнего Китая, эллинистических государств Азии были окружены такими же океанами бьющихся об их берега варварских народов». То был «внутренний антагонизм древнего мира как поляризованного целого» и «чем глубже становилась эта поляризация, чем отчетливее она материализовалась в форме всяческих “китайских стен” и “римских валов”, тем неизбежнее приближался час прорыва»[648].

«Феодальный синтез» представлялся таким образом аннигиляцией двух частей рабовладельческой системы. Если поршневское «системосозидание» предполагало в принципе свободный полет научной фантазии, особый дар творческого воображения[649], то системные блоки, напротив, поражают порой, как в случае с формационным учением, чрезмерно жесткой «материальностью».

Особенность поршневского отношения к взаимосвязи различных сфер человеческого бытия можно выявить в его общем подходе к истории общественных идей. Ту же борьбу народных масс Поршнев исследовал через отражение «дыхания народа» определенной исторической эпохи в интеллектуальной и общественной деятельности выдающихся исторических фигур.

Внимание Поршнева привлекают отношения науки и религии, генезиса религиозных учений, истории христианства. Так появляются «Эпоха Коперника» (1955) и «Кальвин и кальвинизм»[650]. В начале 60-х Поршневым было подготовлено исследование о Иисусе Назарянине, его соратниках и его времени, о собирании христианских сект в единую церковь после поражения восстания Бар-Кохбы (132–135 гг.)[651]. По воспоминаниям И.З. Тираспольской[652], в 1971 или в 1972 г. Поршнев подал в издательство «Молодая гвардия» заявку на книгу об Иисусе Христе для серии «Жизнь замечательных людей».

Кохбы (132–135 гг.)[651]. По воспоминаниям И.З. Тираспольской[652], в 1971 или в 1972 г. Поршнев подал в издательство «Молодая гвардия» заявку на книгу об Иисусе Христе для серии «Жизнь замечательных людей».

К происхождению религий Поршнев подходил с тех же классовых позиций, что и к изучению народных движений, рассматривая эволюцию народных верований в классовых обществах как выражение социального антагонизма. С таких позиций и генезис христианства представлялся массовым движением протеста против гнета и несправедливости существовавшего строя, выражением «теогонической борьбы классов»[653]. Иными словами, мыслилось перенесение классовой борьбы в религиозную картину мира, некий пантеизм классово-антагонистических обществ!

Народные верования оказывались для Поршнева социальной реальностью, своего рода контркультурой, которую массы созидали в борьбе против угнетательского строя с господствующими в нем моралью и религией. Поэтому он требовал, чтобы их история рассматривалась в «категориях оппозиции, протеста, антагонизма»[654]. Контркультурой оказывались и социалистические учения.

Продолжая традицию Волгина, Поршнев занимался социалистами-утопистами. В центре его исследований оказался Жан Мелье. Ему посвящены доклад на X международном конгрессе историков в Риме (1955), книга в серии ЖЗЛ (1964) и другие публикации, среди которых «Мелье, Морелли, Дешан», где автор пытался доказать, что за именами «Морелли» и «Дешан» скрывается одна историческая личность[655]. Эти исследования можно оценить с точки зрения отечественного историографического приоритета, важность которого для советских историков Поршнев неизменно (и нередко патетически в стиле послевоенной риторики о «первопроходцах») отстаивал.

При всей популярности изложения книга о Мелье была научным исследованием, притом действительно первой в мировой науке монографией. Нельзя не увидеть в ней печать советского времени и известного «социального заказа». Мелье представлен МЕССИЕЙ, слово которого «широчайшие народные массы Франции» ждали, как «сухая земля ждет дождя». Он был призван «выковать оружие» для разрушения феодально-абсолютистского строя[656].

Оружием сделалась идеология, включавшая три положения, которые формулировались Поршневым как антиидеи Старого порядка, основанного на «авторитете имущества, собственности, богатства», «авторитете власти, начальства», «авторитете религии и духовенства»[657]. Она родилась в голове Мелье из настроений стихийного возмущения и явилась идеологией победоносной революции.

На этом пути общинно-коммунистические, революционные, антиклерикальные идеи Мелье прошли через фильтр просвещенчества, которое отринуло неприемлемую для буржуазии часть, но сохранило основу – боевой народный дух. В результате идеолог народного протеста оказывался родоначальником Просвещения. «Циклопические строения всех зодчих эпохи Просвещения», в трактовке Поршнева, это – «расколотое на куски наследие Ме-лье», Вольтер, Руссо, другие «титанические тени» – порождение его духа (к тому же в «урезанном виде»)[658].

Ощущал ли Поршнев себя мессией, пророком, указывающим человечеству новые пути? Во всяком случае в его научно-теоретическом замысле, названном «Критика человеческой истории», ощутимы присущие общественной мысли начала ХХ в. в России и Европе (вспомним хотя бы «Закат Европы» Шпенглера) эсхатологические мотивы. Связь с представлениями о «конце истории», очевидно, может быть прослежена[659].

Соглашусь с В.В. Рыжковским: в размышлениях Поршнева, тонусе всего его творчества нельзя не почувствовать дыхание революционной стихии с ее милленаристскими представлениями (о «последнем бое», разрушении старого мира «до основания» и всеобщем очищении от «праха» этого мира). Но я бы выдвинул вперед другую патетику – модернистского проекта цивилизации Нового времени, выраженного девизом «Знание – сила».

В советском марксизме этот пафос трансформировался в убеждение о всепобеждающей силе Учения, и мне представляется, что преданность Поршнева этому учению была обусловлена тем, что он считал марксизм наиболее универсальной из историко-детерминистских систем ХХ века, а потому видел в нем инструмент преобразования мира.

Системная жесткость характерна и для поршневского подхода к истории социалистических идей. Поршнев требовал категорической фиксации этой области исследований, подразумевая существование некоей твердой грани, абсолютного «водораздела». Такая категоричность была типичной для ранней советской историографии; и можно искать причину отчасти в том, что Б.Ф. был воспитан в этой традиции, одним из основателей которой можно считать его учителя.

Волгин еще в 20-х годах «узаконил» особую систематизацию истории общественной мысли, смыслом которой было отмежевание социализма от всех проявлений «несоциализма», включая самый радикальный эгалитаризм. Поршнев принимал этот постулат «раздвоения» истории общественной мысли человечества, понимая всю условность проделанной аналитической операции.

«Разработка социалистического идеала, – признавал он, – никогда не занимала изолированного, обособленного места в общественной мысли прошлых веков… Но мы, историки, в особенности историки, живущие при социализме, по праву вычленяем такую специфическую линию социального мышления (курсив мой. – А.Г.)»[660]. «Право вычленения» обосновывалось, как видим, идеологическими задачами.

В безбрежном море мечтаний, представлений, мнений, учений, теорий, явленных человечеством от седой древности, советскими историками выискивались необходимые элементы для обоснования постулата о «столбовой дороге», что привела в конечном счете к торжеству социализма в СССР. Такая перспектива или, точнее, ретроспектива диктовала специфическую методологию, при которой стремление к историзму сталкивалось с более или менее явственными телеологическими установками.

Вместе с тем, обосновывая «право вычленения», трактуя создание особой истории социалистических идей как «научный подвиг», Поршнев подчеркивал, что «обособить» их – лишь первая часть работы. «История социалистических идей, – утверждал ученый, – изолировалась только для того, чтобы в конечном счете стало видно, насколько без нее была искажена и непонятна совокупная истории общественной мысли». Следующий этап – возвращение социалистических идей в общий контекст идейной (или, как сейчас принято говорить, «интеллектуальной») истории человечества[661].

Подход этот выглядит продуктивным, однако следует учитывать, что и в данном случае взаимодействие выражалось контрастностью, той же самой бинарной оппозицией, всеобъемлющий характер которой Поршнев отстаивал.

В 60-х годах «постулат Волгина» исподволь, но все дружнее ставился исследователями (включая ученика и сподвижника Поршнева Г.С. Кучеренко) под сомнение. Манфред и Далин на различных секторских заседаниях, в том числе в группе по истории социалистических идей, открыто полемизировали с Поршневым о презумпции безусловного («ценностного») превосходства мыслителей, выступавших с осуждением частной собственности и признанием превосходства обобществления. Манфред регулярно напоминал, что большинство подобных идеологов в период Французской революции оказались на жирондистских позициях. Полемика между коллегами нередко набирала эмоциональные обороты. «Что дали Ваши социалисты истории Французской революции?» – однажды в запальчивости, в общем для него нехарактерной, бросил А.З. «Альтернативу капитализму», – невозмутимо-убежденно отвечал Поршнев.

Социализм-коммунизм он в своей философско-исторической парадигме воспринимал в негативном плане, как отрицание. Об этом свидетельствует, например, запись, обнаруженная В.В. Рыжковским в поршневском фонде: «Коммунизм и не есть новый общественный строй. Это есть процесс разрушения, ликвидации старого общественного строя, на смену которому не приходит новый, и одновременно создание материальных условий постисторического бытия людей»[662].

В результате бинарного противопоставления социализм – капитализм сплошь и рядом возникали методологические «неувязки». Помню, Поршнев просто «замучил» Захера, приехавшего в Москву для выступления в группе по истории социалистических идей об идеологии «бешеных». Захер характеризовал ее как «пред-социалистическую», подчеркивая, что их взгляды обозначили лишь определенную тенденцию, которая могла привести к социализму. Поршнева такой ответ не устраивал, он предлагал докладчику поразмыслить, какое же тогда отношение имеют «бешеные» к истории социалистических идей, изучение которых и есть цель группы. Однако мой учитель держался твердо: место «бешеных» только в «предыстории» социализма.

Казалось бы, Поршневу как «гегельянцу» совершенно естественно надлежало заключить, что «предыстория» – часть истории. Тем не менее он требовал категорической фиксации, явно имея в виду существование некоей твердой грани. Почему диалектическая мысль Поршнева остановилась перед этой гранью? Вопрос далеко не праздный, поскольку поршневский подход к истории социалистических идей многое проясняет, полагаю, в его «системе истории».

Социализм представлялся отрицанием (концом!?) пройденного человечеством маршрута всемирной истории. Подобно другим советским ученым, Поршнев разделял утвердившуюся в Новое время идею бесконечного совершенствования человеческого общества, «абсолютного прогресса»[663]; и в то же время, вычерчивая траекторию такого процесса, оставался чужд механистическим представлениям. Он не стал прогрессистом, заняв критическую позицию в отношении к реализовавшейся всемирной истории. И лучше всего это демонстрирует тот труд, который он считал главным делом своей жизни – «О начале человеческой истории».

«Эта книга, – написал он во введении, – является извлечением из более обширного сочинения, задуманного и подготавливаемого мною с середины 20-х годов … Первая его часть путем “палеонтологического” анализа проблем истории, философии и социологии должна привести к выводу, что дальнейший уровень всей совокупности наук о людях будет зависеть от существенного сдвига в познании начала человеческой истории … Последняя часть – восходящий просмотр развития человечества под углом зрения предлагаемого понимания начала»[664].

Почему Поршнев, готовя обобщение своего понимания исторического процесса, придавал такое значение Началу и почему он мысленно именовал свое сочинение «Критикой человеческой истории»? «То или иное привычное мнение о начале истории… служит одной из посылок общего представления об историческом процессе. Более того, вся совокупность гуманитарных наук имплицитно несет в себе это понятие начала человеческой истории. Но хуже того, начало человеческой истории … место стока для самых некритических ходячих идей и обыденных предрассудков по поводу социологии и истории. Самые тривиальные и непродуманные мнимые истины становятся наукообразными в сопровождении слов “люди с самого начала”»[665].

Советский ученый занял особую позицию в характерном для европейской мысли со времен Просвещения столкновении мнений о начале человеческой истории. В противоположность построениям Руссо и иных идеологов эпохи «естественное» состояние вовсе не представлялось ему «утраченным раем», однако и идти за Гоббсом с «войной всех против всех» он не собирался. Сформулировав стоящую перед исследователем «доистории» дилемму: «либо искать радующие… симптомы явившегося в мир человеческого разума», либо «искать свидетельства того… от чего мы отделывались»[666], Поршнев провозгласил единственно научным путем познания вторую позицию, сосредоточившись на изживании человечеством своего древнейшего наследия.

«Последовательный историзм ведет к выводу, что в начале истории все в человеческой натуре было наоборот, чем сейчас», – утверждал Поршнев, полагая в основу своей концепции методологический принцип «двух инверсий»: «“перевертывание” животной натуры в такую, с какой люди начали историю», и «перевертывание» этого исходного состояния в ходе истории[667]. Ученый категорически высказывался за качественный скачок при возникновении человеческого рода. Союзником его при этом оказывался Декарт, которому советский историк открыто отдавал предпочтение перед материализмом XVIII в.

«Декарт, – писал Поршнев, – провел пропасть между животными и человеком; чтобы показать особую божественную природу человеческого разума, он выдвинул тезис о машинообразном, рефлекторном характере всей жизнедеятельности животных. Хотя цель была теологическая, результатом явилось великое материалистическое открытие… Французские материалисты XVIII века атаковали это картезианское противопоставление человека и животных… Картезианцам они противопоставляли, с одной стороны, доказательства в пользу того, что и человек – машина… с другой – доводы… в пользу наличия у животных тех же элементарных ощущений и представлений, зачатков того же сознания и разума, что и у человека. Хотя цель была материалистическая, результатом оказались полуидеалистические представления о субъективном мире животных по аналогии с субъективным миром человека»[668].

Советский историк поставил задачей «материалистическое снятие» того, что он назвал «теоремой Декарта» на путях выявления связи между «телесно-физиологическим» и «социальным (в том числе сознанием) в человеке». Но на этих путях ему пришлось столкнуться не просто с привычным (от материалистов XVIII века), а с канонизированном в марксизме (от Энгельса) толкованием антропогенеза. Поршнев в характерном стиле «обошел» классика, сделав вид, что устраняет «формально-логическую» ошибку в понимании классического произведения «Роль труда в происхождении человека от обезьяны»[669]. На самом деле в противовес известному постулату «труд создал человека» позицию Поршнева можно афористично выразить известным библейским выражением «в начале было Слово», и он взял это выражение эпиграфом к своему труду[670].

Признав справедливой религиозную (картезианскую) постановку вопроса о принципиальном отличии человека от животного мира, Поршнев как ученый-материалист пошел тем не менее своим путем. Он бросил вызов сложившемуся разделению труда (особенно отчетливому в XX веке): наука занимается количественными различиями между «человеческим» и «животным», религия – качественными или, в более общей форме, наука признает «научно познаваемыми» лишь количественные различия, оставляя качественные религии (в лучшем случае, философии). Именно на это разделение труда и покусился Поршнев, вознамерившись исследовать естественно-научными методами качественный скачок между животным и человеком.

Уже в первом изложении концепции антропогенеза (1956) Поршнев определил особенность своего подхода: «Порочность всех… попыток вывести специфически человеческую психику из анализа каменных орудий и процесса их изготовления состоит в том, что человек берется лишь в его отношении к вещи …. Прогресс технического отношения индивида к предмету, например, к кремню, сам по себе решительно ничего не может объяснить в возникновении специфически человеческого мышления, ибо генезис этого нового качества лежит в отношении людей к людям, а не к вещам»[671].

Переходом от физиологии животных к сознанию человека Поршнев определил возникновение и развитие речи, точнее, речевой коммуникации. Подчеркивая ее фундаментальное значение в развитии человеческого общества, он доказывал, что именно через речь выражается связь каждого отдельного человека с общностью и со всем человечеством.

Поршнев обстоятельно выявлял формирование самых ранних предпосылок второй сигнальной системы. Привлекая данные этнографии о древних запретах и табу, подчеркивал особое значение запретительных («интердиктивных») сигналов для торможения одной особью биологически полезной деятельности другой особи.

Развитие «тормозной доминанты» оказывалось у истоков речевой коммуникации, присущей человеку. Именно функцию запрета выполняла, – предположил Поршнев, та «пра-речь, которая предшествовала речи-мышлению». Если, по И.П. Павлову, все «мышление» животных выражено в их деятельности, в их двигательных реакциях, то мышление человека, заявлял Поршнев, начинается с торможения двигательных реакций. «Развитие этой новой функции – торможения действий себе подобных …можно предполагать лишь у ближайших предков человека современного типа»[672].

Формирование этого механизма (названного Поршневым «интердикция») среди палеоантропов становилось, по Поршневу, началом «первой инверсии», выделившей проточеловека из мира животных, а с превращением «интердикции» в систему повеления («суггестию», по его выражению) он связывал дивергенцию палеоантропов и неоантропов.

Здесь заключены, я думаю, предпосылки его увлечения «снежным человеком»[673]. Конечно, существование реликтового палеоантропа (живого троглодита) во второй половине XX века открывало бесценные возможности для прямых экспериментальных исследований. Но с теоретической точки зрения было не так уж важно, сохранилось ли это животное до конца XX века, исчезло ли окончательно в XIX веке или, скажем, в первые века нашей эры. Куда важнее было опровергнуть версию, согласно которой период сосуществования homo sapiens с его ближайшим предком был крайне непродолжителен, не превышал, как считалось, три тысячи лет и не мог оставить следов в культуре человечества и его истории.

Напротив, для Поршнева такое сосуществование и возникшие в нем взаимоотношения предка современного человека с палеоантропом становились архетипом социальных отношений с их особой антагонистической природой в классовых обществах. Можно предположить, что Поршнев под влиянием этнографической литературы достаточно давно пришел к самой идее о расщеплении единого вида палеоантропов на питающихся себе подобными и предоставляющих пищу для первых как исходном пункте дальнейших культурных трансформаций.

Он обратил внимание на особую группу табу – «запреты убивать себе подобного»[674]. Проявлением подобных запретов Поршнев (ссылаясь на работы Д.К. Зеленина и Д. Фрезера) трактовал сохранившиеся палеолитические погребения, указав на эволюцию жертвоприношений при сохранении архетипа исходных отношений. «Там, где утрачен образ получеловека, которого надо кормить… жертвоприношение смягчается до символического обряда: идолу или фетишу мажут губы кровью, окуривают его дымом сжигаемого мяса или сала… заменяют кровь красной краской»[675].

Подобное «сосуществование» предка современного человека с палеоантропами оставило особый след в человеческой культуре: «Люди – единственный вид, внутри которого систематически практикуется взаимное умерщвление… Все формы эксплуатации, известные в истории, были ступенями смягчения рабства, а рабство возникло как смягчение (первоначально – отсрочка) умерщвления пленника… Точно так же всевозможные виды жертвоприношений, подношений, даров, отдарков и обменов, видимо, восходят к древнейшему корню – человеческим жертвам и являлись сначала их заменами, смягчениями и суррогатами».

Поршнев полагал, что в основе становления и развития государства лежит убийство себе подобных, которые исходно отнюдь не воспринимались подобными, а были антиподами («нелюдью»): «Глубоко скрытым существом аппарата государственной власти всегда… была монополия на обуздание, подавление, включая в первую очередь монополию на умерщвление людей… Закон сурово карает преступника-убийцу и суровее всего за преднамеренное убийство, т. е. за то, что он поднял руку на саму монополию государства убивать… Как и почему возникло само “свойство” людей уничтожать друг друга – проблема антропологов. Историческая наука начинает исследование этой проблемы с того времени, когда зарождается чье-то отстраняющее остальных “право” на умерщвление и происходит его монополизация государственной властью»[676].

«Право на умерщвление»! Какая великолепная отповедь теоретику государственного абсолютизма! Какое посрамление – хладнокровное, без всякого интеллектуального слюнтяйства – культа Власти! Левиафан лишался своего богоспасительного ореола. Оставалось лишь возведенное в абсолют и одновременно низведенное до крайнего уничижения антигуманное свойство человеческой природы.

Итак, Поршнев не только воссоздал по-новому антропогенез, но и сумел показать, что подобная реконструкция начала человеческой истории придает особую характеристику историческому процессу в целом. Притом «критика человеческой истории», как называл свой труд над историей ученый, осталась далеко не оконченной. Сообщая будущему читателю книги «О начале человеческой истории» о родившемся в начале пути замысле, автор добавлял: «Но может статься, мне и не суждено будет завершить весь труд, а настоящая книга останется единственным его следом»[677].

История собственно издания книги «О начале…» продолжалась 4 года (1970–1974), была связана с острейшей борьбой и завершилась уже после смерти автора. Сначала рукопись была сокращена с 35 до 27 авторских листов, затем набор был рассыпан. В 1974 г. еще более урезанный вариант, с удалением завуалированной полемики с Энгельсом увидел все-таки свет[678].

Для Поршнева уничтожение его любимого детища становится сокрушительным ударом. «Они нас убивают», – сказал он Манфреду. Последней каплей стали выборы в Академию. Конечно, Поршнев знал о неблагоприятном соотношении сил. Но «как он хотел стать академиком!»[679]. И не в одном честолюбии, общественном признании значения многотрудных свершений дело. Главное видится в том, что академическое звание открывало дорогу для публикации его не увидевших свет многочисленных работ, включая ту последнюю, главную.

Академические выборы, помимо прочего, поразили Б.Ф., по рассказу Екатерины Борисовны «противоестественностью» отбора. Точнее, как разъяснял мне Кучеренко, они были совершенно «естественны» для академической верхушки, которая в тот момент особенно дорожила деловыми контактами с партаппаратом, с курировавшими науку отделами ЦК, и то, что «прошел» (правда, с перевесом в один голос над Манфредом) Алексей Леонтьевич Нарочницкий (1907–1989), известный своими связями в этих «сферах», было совершенно естественно[680]. Но для Поршнева как ученого продемонстрированное предпочтение перед научными достижениями каких-то иных, бюрократическо-конъюнктурных критериев было оскорбительным вдвойне (не только за себя).

Редактором моих первых монографий о Фаноне (1977) и крестьяноведении (1989) была Евгения Эммануиловна Печуро (1914–2002), известная больше как правозащитница, активно работавшая в Фонде помощи политзаключенным[681]. Память о Терроре у нее была очень яркой. После ареста любимого учителя она пришла в НКВД заявить на себя как на «врага народа». Ей сказали: «Дура, когда понадобишься, мы сами к тебе придем». Тут она опомнилась, испугалась и, не заходя домой, отправилась подальше от Москвы к мачехе. Затем московское ополчение, звание гвардии старшего лейтенанта медицинской службы и фронтовые дороги до самого 45-го.

Личность многогранная и замечательная! Со времен учебы в МИФЛИ она получила хорошую подготовку в философии и психологии, в 60-е годы, превосходно зная состояние мировой науки, погрузилась в проблемы культурологии и исторической антропологии, обнаружив теоретические пробелы в этих областях гуманитарного знания. Меня Е.Э. учила преодолению позитивистских канонов историописания и поиску путей в сферу общественного сознания, минуя пагубную догматику «теории отражения».

По работе в отделе историографии «Вопросов истории» и в методологическом секторе (М.Я. Гефтера) Института истории моя наставница хорошо знала виднейших историков 60-х годов, включая А.Я. Гуревича и Ю.Л. Бессмертного. И неизменно ставила Поршнева на первое место по масштабам таланта. Нередко она присоединяла к нему С.Д. Сказкина, добавляя, что тот «зарыл свой талант в землю».

Печуро имела в виду начало научного творчества Сказкина, когда в Институте истории РАНИОН (1922–1927) тот занимался культурой Средних веков, занимался христианскими сектами, прочел, как он с гордостью вспоминал, все сочинения Фомы Аквинского. А правоту ее слов я прочувствовал по интервью с Игорем Николаевичем Осиновским (1929–2016), который был референтом Сказки-на и работал под его руководством в 1960–1970-х годах. Специалист по Томасу Мору, Осиновский написал работу, где «с одной стороны, опровергал католических авторов, с другой – пытался утопический коммунизм Мора объяснить с позиций христианского универсализма, приверженцем которого и был автор “Утопии”».

Прочитав, Сказкин, по собственным словам, не спал целую ночь. «Вы тут пишите о влиянии католицизма на “Утопию” Томаса Мора. Если это опубликовать, они вас разорвут», – заявил академик своему младшему коллеге. И Сергей Данилович ради «смягчения» придумал целый абзац к статье, который сводился к тому, что Мор, «конечно, хорошо понимал невежество духовенства, порочность римской церкви, не идеализировал католицизм»[682].

Осиновский подтверждает, что опасения Сказкина были не напрасны и что «одна-единственная аналогия с Ветхим Заветом» в комментариях к «Утопии» едва не обернулась большим скандалом. А Поршнев предпослал своему главному труду первую строку Евангелия от Иоанна. А кроме того, принял в этом труде в качестве исходной библейскую трактовку об уникальности человека в природном мире и солидаризовался в известной мере с философским дуализмом Декарта. А еще проводил в своих работах связь христианства с социальным протестом и собирался написать книгу об Иисусе Христе.

Намечается та же траектория успеха по-советски, что я отметил на примере однокашников Захера и Бирюковича в предыдущей главе, только куда контрастней и масштабней. Сказкин добился, кажется, полного успеха в жизни – окруженный свитой учеников академик, депутат Верховного Совета, Герой Социалистического Труда. И на всю жизнь остался запуганным, капитулировав перед идеологическим каноном в виде воинствующего атеизма. О внушаемости академика упоминал Гуревич: Сказкин был «абсолютно управляемым всеми, кто имел отношение к власти, к авторитету, кто мог внушить ему некоторый трепет – а его легко было напугать»[683]. С этой слабостью, похоже, было связано и то, что у лидера корпорации медиевистов, возглавившего ее после дискуссий с Поршневым, не осталось и монографии по средневековой истории.

Поршнев не поддался этой общей слабости медиевистов (и не только) советской поры, издавая свои монографии[684]. Умирая, подавленный уничтожением в издательстве его главного труда и провалом на академических выборах, Б.Ф. мог все же с полным правом противопоставить жизненному успеху академика, героя, депутата убежденность в творческой реализации, в том, что «выполнил главное дело своей жизни»[685].

Он действительно сделал, что мог на избранном пути. Да, его система может отталкивать анахронизмом «дискурса», а его подход – «монологизмом». Поршнев не просто позиционировал себя приверженцем официального учения; у него было достаточно оснований воспринимать себя последователем Маркса в ленинской версии его теории. Но все эти вопиющие для умонастроения постсоветской научной общественности проявления «ограниченности» не могут заслонить очевидное: у поршневской «системы истории» оказался запас прочности. Потому следует поразмыслить об ее «апориях».

Обратимся к марксизму. Не по «трем источникам – трем составным», а к сочинениям Самого, к трем его творческим «ипостасям» – политической, политэкономической и антропологической. Как Поршнев соотносился с политическими сочинениями основоположников и главным – «Комманифестом»? Конечно, слоган «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» можно представить путеводной звездой. А дальше? Оппоненты на дискуссии медиевистов (Сказкин) упрекали Поршнева за недооценку революционной роли буржуазии в истории, как эта роль провозглашена и описана в том же сочинении.

А как Поршнев относился к Марксу-политэконому? Да открыто упрекал за то, что в каноническом труде «Капитал» не показана роль классовой борьбы[686]. А Маркс-антрополог? Поражает, что Поршнев, готовя свой труд об антропогенезе, никак не отреагировал на публикацию «Экономических рукописей 1857–1859 гг.» в вышедшем в 1968 г. 46 томе сочинений Маркса-Энгельса (между тем эта публикация стала стартовой площадкой для «нового прочтения» основоположника в СССР). А вклад Энгельса как антрополога Поршнев просто отверг, противопоставив концепции «труд создал человека» библейское «В начале было слово».

Остаются Ленин и Сталин. Эмманюель Ле Руа Ладюри, оценив «Народные восстания перед Фрондой» как «замечательную книгу», вместе с тем отнес предложенную Поршневым «объяснительную схему» к «ленинско-сталинской» традиции и подчеркнул, что анализ Марксом Старого порядка был «более тонким»[687]. А французский историк, будучи ревизионистом, в классике разбирался.

Однако и в отношении Поршнева к «ленинско-сталинской традиции» не все так просто. Последовательный антикапитализм Б.Ф. плохо согласуется с мыслями Ленина о прогрессивной роли капитала, с классическим трудом «Развитие капитализма в России». Отстаивая активную роль сознания, Поршнев «обошел» (с почтительными реверансами относительно вклада Ленина в социальную психологию) «теорию отражения». Мало что можно узнать у него о базисе-надстройке, о сформулированном Сталиным «законе соответствия производственных отношений уровню развития производительных сил».

В «системе истории» Б.Ф. выступает другой движитель исторического процесса – борьба народных масс: «Борьба трудящегося человечества против гнета и эксплуатации всегда была великой творческой силой истории, а отнюдь не борьбой за смену одной формы эксплуатации другой»[688]. История этой борьбы и виделась Поршневым, как можно предположить, историей пути человечества к коммунизму, да и сам коммунизм выступал негативно-эсхатологически, как отрицание всей формационной траектории исторического процесса. И собственно «пятичленку» из «Краткого курса» о поступательной смене формаций Поршнев подменил своей концепцией исторического процесса как поступательного движения внеформационной или надформационной Революции.

Признаю: даже если Поршнев использовал формационную схему «Краткого курса» только как каркас для своей концепции, издержки очевидны. Усматриваю их и в универсальности рабовладельческой формации[689], и в ущербности, если не сказать порочности, буржуазной (обычно Французской) революции[690] как «коренной» противоположности, по Сталину, Октябрьской социалистической, наконец – в представлении о коммунизме как пределе – «конце[691] истории».

В учении Маркса Поршневу оказалась ближе идея антагонистичности истории, отсюда, думается, название его «системы истории» – «критика человеческой истории». Эту идею, вопреки Марксу, он распространил и на предысторию. Можно сказать и так, что в центре внимания Поршнева оказалась история человеческого разобщения. Однако он стремился показать – и в немалой степени это ему удалось – что раз-общение не останавливало общения и, в конечном счете, в той или иной форме возникала общность.

Есть у меня и третье изъяснение «критики человеческой истории». Поршневская «система истории» – это система властных отношений, проистекающих из антропологического двуединства повеления и неповиновения. Выведя это двуединство из фундаментальных особенностей палеопсихологии человека, Поршнев распространил свою новеллу на всю историю человечества.

И то, что я не могу найти единого и единственного толкования ни для себя, ни в литературе – лучшее свидетельство неисчерпаемости «поршневианы». Продолжающееся издание его трудов, в том числе за рубежом, обсуждение вклада Поршнева в мировую науку[692] тому подтверждение. А продолжающееся интенсивное изучение его творчества и – самое многообещающее – рукописей работ, оставшихся неопубликованными, сулит еще немало открытий.

Во всей многослойности моих впечатлений стойко сохраняются две картины. Прощание, конференц-зал Института на ул. Дм. Ульянова, где так часто раздавался высокий звонкий («зычный», по его собственным словам) голос ученого. Народу не много. Мы подошли вместе с Адо, и распорядитель тут же предложил нам встать на траурную вахту. «Пойдемте, Саша», – сказал Анатолий Васильевич. Я начал мямлить, что мне, так сказать, по статусу не положено, имея в виду свою академическую маргинальность. «Ну а мне как раз по статусу и положено», – возразил Анатолий Васильевич, подразумевая отношения ученика и учителя. Само собой, я двинулся за ним.

Меня так поразил переход кипучей энергии в застывшую массу, что я едва достоял до смены вахты. Наверное, как сейчас понимаю, в живом Поршневе меня никогда не впечатляла его физическая мощь. Она оставалась где-то на втором плане, слабо различимой в фонтанирующей интеллектуальной энергетике.

Другая картина. Очередное мероприятие (не то заседание сектора, не то группы), тема малоинтересная, докладчик еще менее. Проявлялась у Поршнева достопримечательная особенность лидера – любил покровительствовать. При этом ему порой, в порядке вызова «коллективному мнению» (тоже характерный для Б.Ф. мотив), приходилось поддерживать ученых (обычно провинциальных), о научных способностях которых в секторе складывалось отчетливо неблагоприятное впечатление. Кучеренко назвал эту особенность «поликарпизмом» – так случилось, что однажды перед сектором предстал товарищ по имени Карп, за ним – Поликарп (или наоборот).

Аудитория откровенно скучает, конца краю этому издевательству не предвидится. Вдруг все будто преображается. Б.Ф. переходит к комментариям; и выясняется, что докладчик поведал буквально о научном открытии, в которое мы уже готовы поверить. Разумеется, по-настоящему преображается лишь сам Поршнев, исторгнувший, что называется, из ничего, из «пустоты» фонтан ярких и оригинальных мыслей. Deus ex machina – cвященнодействие творца! Таким помнится мне Борис Федорович Поршнев. Русский гегельянец, «несистемный» советский ученый, интеллектуал самой высокой пробы!

Глава 5

Наполеон в советской историографии от Е.В. Тарле к А.З. Манфреду[693]

Не раз задавался вопросом о причинах популярности в России французского императора. Задавал этот вопрос и специалистам по Отечественной войне 1812 г. Типичный ответ был в духе пушкинской строфы: «Хвала! Он русскому народу / Высокий жребий указал / И миру вечную свободу / Из мрака ссылки завещал». В том духе – рассуждали мои собеседники – что Россия смогла одолеть такую колоссальную силу, а вместе с победой над Наполеоном завоевать огромный международный престиж. «А почему не Гитлер», – парировал я. Ответа не находилось.

В идеологической вакханалии Большого террора ответ был исторгнут из высших инстанций. Короткий и ясный: писать о Наполеоне нужно, чтобы прославить героизм русского народа. А сам по себе император – душитель свободы и все. Однако пришла Война, настоящая, Великая Отечественная, и выяснилось, что русский патриотизм отнюдь не требует развенчания французского императора. По поводу известных аналогий вождь, напомнив о крахе вторжения в Россию, заявил: «Гитлер походит на Наполеона не больше, чем котенок на льва» и, в противоположность фюреру – «Наполеон боролся против сил реакции, опираясь на прогрессивные силы»[694].

Самому приходилось отвечать крестьянам Бретани (в ее франкоязычной части под Ренном) об отношении к Наполеону в России. Отвечал кратко (из-за трудностей разговорной речи): «l’occupant et la personnalité heroїque». Тем не менее с «персональностью», личностью французского императора, точнее с ее культом в русском восприятии тоже далеко не просто. Сошлюсь опять же на Пушкина: «Мы почитаем всех нулями, /А единицами – себя. / Мы все глядим в Наполеоны; / Двуногих тварей миллионы, / Для нас орудие одно» («Евгений Онегин»).

Вот орудие и превратилось в топорик Раскольникова, не пожелавшего быть «тварью дрожащей». А еще до Достоевского с наполеоновским культом постарался разделаться автор «Войны и мира», буквально, высмеяв Наполеона (заодно со всеми прочими, включая и победителя Наполеона). Правда, героям Толстого приходилось больше смеяться над самими собой, над своей верой и преклонением, часто неумеренными.

Амбивалентность восприятия французского императора за пределами Франции была присуща и другим национальным традициям (за исключением, пожалуй, Польши). Лучше всего в отечественной традиции эту амбивалентность выразил Тютчев: «Два демона ему служили, / Две силы чудно в нем слились: / В его главе – орлы парили, / В его груди – змии вились… / Ширококрылых вдохновений / Орлиный, дерзостный полет, / И в самом буйстве дерзновений / Змииной мудрости расчет».

Тютчеву же довелось лучше всех выразить основную историческую коллизию: «Сын Революции, ты с матерью ужасной / Отважно в бой вступил – и изнемог в борьбе… / Не одолел ее твой гений самовластный!.. / Бой невозможный, труд напрасный!.. / Ты всю ее носил в самом себе».

В отношении к личности Наполеона непреодолимой амбивалентностью оказалась проникнута и советская историография. К культурной традиции притом примешивалась господствовавшая идеология, нередко в виде директивных указаний, а также нравственный климат в обществе и, разумеется, политическая ситуация. Действовал и личностный фактор – советские классики Евгений Викторович Тарле (1876–1955) и Альберт Захарович Манфред (1906–1976) с большим энтузиазмом занимались наполеоновской темой, воплощая в ее исследовании личные чувства и пристрастия не меньше, чем настроения в обществе и «социальный заказ».

При всей насыщенности «наполеонизмом» отечественной традиции то, что произошло с наполеоновской темой в советское время, следует считать событием исключительным. Произошло невероятное сплетение политической истории далекой страны на крайнем западе континента с потребностями режима, утверждавшегося на гигантских пространствах Евразии. А кульминацией видится судьба сочинения Тарле о Наполеоне. Замечательное сочинение выдающегося историка из получившей международное признание отечественной школы – école russe, но при том оно попало в водоворот таких политических страстей, которые далеко выходят за пределы науки, отчасти и рационального объяснения вообще.

Книга имеет необычную историю, которая напоминает приключенческий роман, где мелодраму заменила политическая интрига. Сначала появляется труд осужденного по «академическому делу» и ошельмованного историка, и труд этот положительно оценивают коллеги-академики, включая бывшего идеологического оппонента Тарле Н.М. Лукина[695], и с еще большим интересом встречает «широкая» общественность. Затем следует залп уничтожительной критики с партийного Олимпа[696]. Однако критика тут же дезавуируется[697], хотя в довольно двусмысленных выражениях, и главное – посмевшему не удовлетвориться таким дезавуированием автору предоставляется право «антикритики», в том числе в виде нового издания книги, возможность которого гарантирует с неслыханной предупредительностью самолично советский вождь.

«Мне казалось, – написал Сталин Тарле 30 июня 1937 г., – что редакционные замечания “Известий” и “Правды”, дезавуирующие критику тт. Константинова и Кутузова, уже исчерпали вопрос, затронутый в Вашем письме… Я узнал, однако, недавно, что редакционные замечания этих газет Вас не удовлетворяют… За Вами остается право остановиться на форме антикритики, наиболее Вас удовлетворяющей (выступление в газете или в виде предисловия к новому изданию “Наполеона”)»[698].

Вопрос о политическом значении истории с «Наполеоном» был поставлен в постсоветский период петербургским историком О.Н. Кеном, который связал приключившуюся историю с настроениями партийной элиты, выделив роль Карла Радека, тесное общение которого с историком и одновременно близость в эти годы к вождю более или менее известны[699].

По мнению биографа Тарле Б.С. Кагановича, у Кена не было оснований доказывать «вовлеченность Радека в написание книги о Наполеоне»[700]. Действительно, роль в этой истории партийного функционера выглядит в статье Кена преувеличенной, и писать о «Наполеоне» как «книге Тарле – Радека»[701] – верх неосторожности, повлекшей за собой и преувеличение причастности партийного вождя к содержанию книги.

Мне кажется, участие Радека в выработке концепции книги было гораздо более скромным, а роль вождя скорее опосредованной и, как обычно, противоречивой. Тем не менее в логике Кена, отстаивающего политический смысл тарлевской «работы по истории», есть рациональное зерно.

Кен связал книгу Тарле с попыткой части элиты с благословения партийного вождя направить эволюцию складывавшейся системы от тоталитаризма к авторитаризму, к закрепляющей произошедшие сдвиги в обществе личной диктатуре, при которой не остается места для дальнейших социальных пертурбаций, идеологии классовой исключительности и монополии партии на власть.

Существование определенных настроений в пользу придания высшей власти бонапартистски-надклассового характера, расширения социальной базы диктатуры при ослаблении ее партийно-классовой исключительности представляется вполне вероятным и может быть подтверждено различными свидетельствами (разработка новой Конституции – одно из наиболее значимых). Связь «наполеоновской» истории с последовавшим за изданием книги Тарле крушением этих надежд в условиях перехода к Большому террору, тоже просматривается.

«Кадровая революция» с погромом специалистов старой и новой формации, физическим уничтожением партийной элиты (трагедией в этом ряду самого Радека), завершившаяся диктатурой партноменклатуры и искоренением остатков автономности в обществе и профессиональной среде, бросает отчетливый свет на личность несостоявшегося или, вернее, состоявшегося совершенно в другом облике основателя «империи».

Cитуационно история книги Тарле выглядит так, как рисует Кен. Между 1935, когда историк получает заказ от издательства, и 1937, когда по книге полоснула фирменная сталинская двуходовка (устрашение – прощение), происходит крутой поворот политической истории страны. Достаточно сопоставить два политических документа, два выступления Сталина, разделенные всего 4 месяцами зимы 1936/37 года, и можно думать, что сменились исторические эпохи!

Первое выступление – доклад на VIII Всероссийском съезде Советов 23 ноября 1936 г. о проекте Конституции – призыв к консолидации в советском обществе, которую и призван был закрепить основной закон. Сталин подчеркивал: «Требуется … атмосфера уверенности, требуется стабильность, ясность»! Какие слова!!! «Стабильность законов нужна нам теперь больше, чем когда бы то ни было»[702].

Конституция 1936 г. оказалась самой демократической в истории большевизма. Она вызвала одобрение на Западе и совершеннейший восторг некоторых американских газет: «Принципы Сталина в значительной степени базируются на принципах американской Конституции и английской великой хартии», «Возможно, что спустя 50 лет нынешнее молодое поколение России будет чтить Сталина как одного из родоначальников истинной демократии», «Россия неожиданно становится полноценной демократической страной… Россия уже шла к этому в течение последних двух десятилетий. Примерно столько же времени прошло между Францией периода гильотины и теми днями, когда империя Наполеона достигла своего зенита»[703].

Траектория сталинского режима в реальности оказалась прямо противоположной подобным ожиданиям. Грянула смена курса: от стабилизации и утверждения конституционных принципов, одним словом, от нормализации постреволюционного режима – к удержанию власти методами гражданской войны. Однако это все же лишь фон, объясняющий историю книги, но не раскрывающий ее концептуальную суть.

Подвигший Тарле к написанию книги политический деятель оказался случайной фигурой на тогдашнем партийном Олимпе, тенью из большевистского прошлого. Не столько партийным функционером, сколько талантливым публицистом, носителем профессиональной традиции, когда людей подобного культурного уровня оставалось все меньше в сталинском окружении.

Его общий культурный уровень отразился и в отношении к историописанию. Критикуя концепцию Покровского, Радек писал, что в ней «нет места живым людям», «исчезает громадная фигура Петра I», Екатерина II становится «продуктом», Ломоносов и Радищев «появляются как неясные тени», а декабристы превращаются в «еще одну иллюстрацию роли торгового капитала». Между тем по «портретам трех Александров», написанным М.Н. Покровским для Большой советской энциклопедии, ясно, утверждал Радек, «какую красочную, живую историю России мог бы он написать, если бы не был связан по рукам и ногам механистическим методом». Однако «раз история является просто результатом механически действующих экономических сил, то какой интерес у историка может быть к изображению людей, которые эту историю делали»[704].

Тарле, хотя и отдал в свое время солидную дань «экономическому материализму», выраженный Радеком интерес со всей очевидностью разделял. Можно утверждать далее, что Радек выражал обнаружившуюся у вождя в середине 30-х годов в ходе работы над школьными учебниками истории[705] интенцию к очеловечиванию истории. Нетрудно предположить, что и Сталин интерес к «делавшим историю» разделял и что жанр истории замечательных людей отражал его властные наклонности. Партийный вождь во всем оставался прежде всего политиком, и закономерно, что в истории на личностном уровне его привлекали великие государи.

Тарле, известно, воспринимал свой труд как правительственный заказ. Ему сообщили, кто будет первым читателем, и, естественно, еще нереабилитированный и невосстановленный в Академии автор хотел угодить вкусам высокопоставленного Читателя. Можно лишь гадать, как выступивший в роли редактора книги Карл Радек обрисовал эти вкусы. Наверняка, впрямую говорилось об исторической роли выдающейся личности. Обоим, и автору, и редактору, приходилось, очевидно, задумываться об «идеальном», в веберовском смысле, типе, обобщающей модели единоличного правителя.

Впоследствии академика нередко характеризовали как сталинского любимца. Точнее было бы сказать, что партийный вождь покровительствовал историку. Несколько высших орденов, несколько сталинских премий, не говоря уже об апартаментах (принадлежавших ранее С.Ю. Витте) и благополучии по известному разряду советской аристократии. Вождь умел ценить нужных ему людей. По словам Е.И. Чапкевича, Тарле «вполне устраивал» Сталина как ученый и, вместе с другими крупными учеными дореволюционной формации, был востребован в тот момент для намеченной перестройки исторического образования (а заодно и характера историописания)[706].

Создание советской биографии Наполеона отвечало целям такой перестройки. Как и все происходившее тогда в советской историографии, и, разумеется, в большей мере, чем заурядные ее продукты, это, без преувеличения сказать, историографическое событие имело отношение к культу личности. Однако не стоит упрощать. Тарле – редчайший случай – избежал цитирования Сталина, избегал и прямых аналогий. Связь самого текста биографии Наполеона с личностью советского вождя представляется именно опосредованной – опосредованной, в первую очередь, историческими вкусами и политическими взглядами автора.

Можно, я думаю, говорить о некоей точке встречи диктатора и историка. Французская история эпохи Великой революции не для одних русских революционеров, а для всей политической и культурной элиты Российской империи была своеобразным учебником политического действия[707]. Почему не допустить, что личность и роль создателя Империи подлинно («как это было на самом деле») интересовала человека, ставшего единоличным правителем нового постреволюционного государства?

Нечто подобное случилось спустя несколько лет. Историк-германист и международник А.С. Ерусалимский получил через Молотова, ставшего тогда наркомом иностранных дел и запечатлевшего свое имя в августовском пакте 1939 г., заказ Сталина на подготовку к печати воспоминаний Бисмарка. Актуальность заказа объяснялась, разумеется, советско-германским сближением после названного пакта. И, подобно «Наполеону» Тарле, публикация сочинения основателя Германской империи имела большой с элементами скандальности общественный резонанс, акцентировав сближение с новым Рейхом[708].

Но из воспоминаний историка о встрече с вождем очевидно, что Сталина интересовал и собственно Бисмарк, причем он высоко оценивал личность и деятельность «железного канцлера»[709]. Несомненно, Сталина серьезно интересовали различные исторические персонажи особого, я бы сказал ницшеанского типа, притом, что этот интерес был избирательным и мотивировался нимало политической конъюнктурой. И для удовлетворения своего интереса он обращался к историкам, мнение которых уважал.

К моменту создания своего шедевра Тарле проделал вполне отчетливую эволюцию от демократического республиканизма к имперскому авторитаризму, выражением которой сделалось отношение к Французской революции. Классовому детерминизму Тарле противопоставлял национально-государственный подход, который смог открыто заявить лишь в условиях войны с Третьим рейхом, когда сама партийная идеократия стала эволюционировать в имперско-державном направлении.

В этом общем тренде исторический «ревизионизм» Тарле отчетливо обрел имперскую направленность. «Диалектика требует, чтобы мы смотрели на историю с точки зрения 1944 года», а это означало, по Тарле, пересмотр взглядов на Российскую империю. Ее создание, укрепление и главное – расширение предлагалось считать исключительным благом, притом во всемирно-историческом масштабе[710].

Замечу, государственный патриотизм Тарле доводилось проявлять и раньше. В знаменательный период «сменовеховства» Тарле с либерально-патриотических позиций включился в дискуссию об историческом пути и природе Российской империи, выступив против «известного течения общественной мысли», возводящего экономическую отсталость России «в идеал и усматривающего в ней залог самобытного развития и лучезарного будущего» страны[711].

В период Мировой войны – и особенно после Февральской революции, которую он приветствовал как перспективу обновления России, – Тарле проявляет себя «оборонцем», сторонником войны до победы путем мобилизации всего общества и – во имя «спасения родины и революции» – подавления самыми крайними мерами элементов разложения и саботажа (включая расстрел большевистских агитаторов в армии). Первую причину неспособности Временного правительства к национальной мобилизации он видит в отсутствии патриотизма: «В руководящих социалистических кругах слова “Родина”, “Россия” “освобождение от врага” конфузливо проглатываются»[712].

В отношении террора Тарле руководствовался принципом политической, точнее, государственной целесообразности. Он приветствовал революционный террор, но лишь как государственный и национально-патриотический. И оправдывал якобинский террор патриотическими побуждениями революционеров 1793 г., отделяя якобинскую политику от террористических настроений социальных низов. На «путь кровавых эксцессов и репрессий», писал Тарле, якобинцев «неудержимо толкало» «настроение голодных, озлобленных, подозрительных городских масс». Обеляя якобинских лидеров, он подчеркивал «губительнейшую роль, сыгранную бесчисленными темными и определенно преступными элементами, пристроившимися к террору»[713].

В условиях июльского кризиса 1917 г. Тарле как на панацею ссылался на якобинский террор, на Робеспьера, на «великие тени героев французской революции», которые «не боялись пожертвовать ни чужою, ни своею жизнью, когда считали это необходимым». Будущий академик рекомендовал во имя спасения Родины и защиты революционных завоеваний организовать «суровейшую, нелицеприятную, беспощадную судебную расправу»[714].

Тарле образца 1917 г. был готов, я думаю, к тому восприятию террора как эффективного орудия власти, которое в 1936 г. он выразил от лица Наполеона: «ни одной бесцельной жестокости – и совсем беспощадный массовой террор, реки крови, горы трупов, если это политически целесообразно»[715].

После репрессирования Фридлянда, Старосельского, Лукина, Захера Тарле сделался бесспорным лидером в сообществе советских историков Французской революции и в качестве такового представил советской общественности выношенные им оценки к юбилею Революции, который широко отмечался в Союзе.

Тарле отчетливо приходил к характерному для историков-марксистов 20-х годов «якобинократизму», но в отличие от них у него главенствовали не социальные факторы, а национальные интересы: «Положение было таково, что становилась необходимой диктатура, самая беспощадная, немедленная диктатура. Якобинская диктатура, – доказывал Тарле, – выросла на почве ожесточенного нашествия… не на жизнь, а на смерть войны с интервентами»[716].

Еще одна существенная для автора «Наполеона» деталь – революционная диктатура обозначает себя обузданием масс. Не их политизация и активная роль в событиях революции, как подчеркивалось в ранней советской историографии, а полное подчинение народа революционной власти – вот что означала, по Тарле, якобинская диктатура.

Прообразом оказывалась военная дисциплина: «В чем состояла сущность революционной дисциплины? Сущность ее заключалась в том, что долгом чести, долгом патриотизма в 1792 г. было полное беспрекословное повиновение». Только абсолютное повиновение, только «при самой суровой диктатуре» армии республики выполняют свою задачу, «выгоняют вон интервентов»[717]!

И дальше следовало самое неожиданное добавление к толкованию спасительности революционной дисциплины – может быть самое оригинальное: «Как это ни странно, но в армии из крепостных крестьян – в армии Суворова эта новая дисциплина была более понятной», чем в западноевропейских армиях того времени[718]. Историк мог бы вспомнить суворовские принципы «побеждать не числом, а умением» и необходимость для каждого воина «знать свой маневр»; но нет. Прерогатива «полного беспрекословного повиновения», и уподобление на этой основе революционных армий армии крепостных!

Характерно далее, что Тарле уже в 1917 г. подчеркивал внеклассовый характер якобинского террора, что якобинцы разили, невзирая на социальное происхождение: «Казнили буржуа, крестьян, рабочих, всех, кто противился или путем разных уловок не подчинялся таксации (“закон о максимуме”), казнили, за умышленное незасевание земельных участков, казнили за накопление у себя хлебных запасов свыше нормы, казнили за невывоз хлеба на ближайший рынок, казнили за недопоставку реквизированных для армии продуктов»[719].

С подобных позиций можно, пожалуй, поддержать и начавшуюся в 1928 г. с реквизиций против крестьян ту «чрезвычайщину», что воплотилась в коллективизации. Можно было бы приветствовать и расправу с «голодными, озлобленными, подозрительными городскими массами». На соответствующий поворот большевиков против «улицы» очень надеялась либеральная интеллигенция еще в послеоктябрьские годы, призывая к совместной борьбе с «анархией». И в 1930-е годы как эхо поступательного шествия Диктатуры в исторических, особенно художественных произведениях – наиболее масштабный пример «Хождение по мукам» А.Н. Толстого – намечается знаменательный поворот к изображению гражданской войны в виде борьбы с низовой «анархией», махновщиной, «зелеными» как главным врагом новой власти.

Поворот внешней и «внутренней» эмиграции к «братанию» с советской властью в предвидении консервативной трансформации ее «центра» и появления «великого Мессии», который «по-настоящему взнуздает» «сброд», отметили еще в 20-х годах те, кто в 30-х стал жертвой поступательного шествия Диктатуры[720]. Постреволюционную реставрацию, подобную той, что осуществил коронованный «душеприказчик» революции, основатель французской империи, безусловно ждали – одни страшась, другие надеясь.

Своим образом французского императора бывший представитель école russe подстраивался под распространявшиеся среди советской бюрократии и растущего слоя госслужащих настроения; и общественное восприятие торжествующего режима личной власти, разумеется, не могло не отразиться в его историческом сознании. Но все это лишь оттеняет его неподдельный собственный интерес к теме, подлинную увлеченность личностью своего героя.

Сам того не предполагая, Тарле выразил глубинные противоречия постреволюционного режима, который не мог отказаться от революционной традиции как опоры своей легитимности и одновременно стремился предотвратить развитие революционного процесса, подавить протестные настроения в обществе с помощью испытанных своим революционным происхождением средств (террор) и орудий, органов ВЧК – ОГПУ – НКВД. Внутренние противоречия в мировоззрении самого историка, еще больше противоречия восприятия «Наполеона» среди партийных верхов и коллег-историков коренятся, таким образом, в противоречивости самой политической ситуации.

Характерна двойственность восприятия книги бывшим идейным антагонистом Тарле, соратником Покровского академиком Лукиным. Его рецензия отражает как перестройку мышления историков-марксистов, так и – что особенно важно – идеологическую и методологическую двойственность самой книги. Начну с последней.

Лукин обратил внимание на несоответствие между тем, что Тарле назвал «общей установкой» и «основной целью» книги. Первая в духе лояльности идеологическому канону говорит о порождении Империи «борьбой социально-экономических сил» и «победоносным наступлением буржуазии на феодальный и полуфеодальный строй». А «основной целью» книги провозглашается – «изобразить возможно отчетливо картину жизни и деятельности первого французского императора», дать «его характеристику как человека и как исторического деятеля с его свойствами, природными данными и устремлениями»[721].

Очевидно, «борьба социально-экономических сил» и характеристика человека с его «природными данными» исключали возможность единой методологии, хотя Сталиным еще в беседе с Эмилем Людвигом была сделана попытка развить в рамках марксизма теорию «выдающейся личности». У Тарле методологической целостности не получилось, да он и вряд ли ставил перед собой такую задачу.

Более серьезной, однако, была идеологическая двойственность, которая характеризует как подход Тарле, так и отзыв Лукина. Итак, Тарле, в изложении Лукина, «опираясь на соответствующие места из сочинений Маркса и Энгельса», «правильно отметил двоякую природу наполеоновской диктатуры» (вот «двоякость» вскоре и стала главной статьей политического обвинения). Но читатель, по убеждению рецензента, «так и остается в неведении, что же такое бонапартизм». Для «читателя» Лукин приводил «соответствующее место» из Ленина: бонапартизм – «диктатура контрреволюционной буржуазии»[722].

Недвусмысленно являя идеологическое указание, формулировка совершенно однозначно определяла отношение Наполеона к революции; но, как Лукин хорошо знал, такая однозначность не соответствовала ни историческому материалу, ни другим высказываниям классиков. Поэтому добросовестный по натуре историк начинает разрываться между историческим анализом и партийными (а дело обстояло именно так, как стало предельно ясно из дальнейшего) установками «по Наполеону».

И вот в рецензии появляются сразу три определения отношения Наполеона к Революции: 1) автор «совершенно прав, когда он отказывается признать Наполеона “завершителем” великой буржуазной революции конца ХУШ века», 2) цитата из Тарле о том, что «исторический образ» Наполеона «совсем не мирится с безоговорочным титулом “завершителя” революции» (курсив мой. – А.Г.), 3) резюме рецензента – «говорить о Наполеоне как о “завершителе” революции можно только в том смысле, что его диктатура ограждала интересы “собственнического крестьянства” и буржуазии от попыток феодальной реставрации, а его победоносные армии вымели достаточно феодального хлама в государствах Средней, Восточной и Южной Европы» (курсив мой. – А.Г.)[723]. Триптих модальности – «нельзя», «нельзя безоговорочно» и «можно только» – явная попытка историков (и Лукина, и Тарле) адаптировать свое понимание роли Наполеона и значения бонапартизма к идеологическим установкам.

Уже в рецензии Лукина содержался очевидный намек на то, что трактовка Наполеона «завершителем революции» сделалась неприемлемой из-за высказывания Троцкого, о котором только что сообщил на процессе «антисоветского троцкистского блока» Радек. Исторически корректное суждение главного врага Сталина в партии о том, что бонапартизм не был реставрацией, отметалось Лукиным как историко-идеологическое обоснование «контрреволюционного и изменнического плана» (разумеется, капиталистической реставрации в СССР).

«Бонапартизм, означавший диктатуру контрреволюционной буржуазии, не спасал завоевания революции, а расчищал дорогу реставрации Бурбонов»[724], – в пику Троцкому провозглашал академик-марксист, следуя в политическом отношении известному принципу post hoc propter hoc: раз Реставрация произошла, то виноват Наполеон.

Все точки над i решил расставить главный советский историограф в своем установочном докладе на печально-знаменитом февральско-мартовском пленуме ЦК 3 марта 1937 г. Обосновывая необходимость поворота от курса на стабилизацию к Большому террору, Сталин выдвинул постулат об обострении классовой борьбы и, воспроизводя фантомы террористического сознания 1793 г., сводил ситуацию к «иностранному заговору». Чудовищная фантазия сплавила «эксплуататорские классы», опасных партруководству коммунистов и иностранные разведки. Весь враждебный мир сосредоточивался в двух категориях: «агенты иностранных государств» и «руководители», которые содействовали их «продвижению». Сталин утверждал, что все государство опутано вражеской сетью и поражено деятельностью этой «агентуры»[725].

Не только международные отношения современности, но и всю их историю, по крайней мере с XIX века, Сталин использовал в доказательство вероломства, присущего буржуазным государствам. Претендуя на открытие «закона взаимоотношений между буржуазными государствами», Сталин сводил эти взаимоотношения к шпионажу и диверсиям друг против друга: «Агенты Англии дважды устраивали покушения на жизнь Наполеона и несколько раз подымали вандейских крестьян из Франции против правительства Наполеона. А что из себя представляло наполеоновское правительство?

Буржуазное правительство, которое задушило французскую революцию и сохранило только те результаты революции, которые были выгодны крупной буржуазии»[726].

Так, сделав историческую роль французского императора данью шпиономании, Сталин отмежевался от ставшей опасной для него исторической аналогии. Рецензенты-аппаратчики довершили начатое. Их вмешательство свидетельствовало, что, не довольствуясь сказанным, вождь решил представить свое отмежевание от Наполеона частью идеологической кампании.

Политическая задача разгрома троцкизма выявилась в полной мере в разносных отзывах «Правды» и «Известий». Никакой «двойственности» бонапартизма, никаких уступок версии «Наполеона-завершителя» революции! Только «душитель» революции, «ликвидатор» ее демократических начал. Связывая по известной методике «академии Вышинского» показание Радека на процессе и его причастность к появлению книги Тарле (редактор), рецензенты дружно и вдохновенно разоблачали «фальсификацию истории» в книге и особенно ее «служебную цель» – оправдание замыслов «обер-бандита» Троцкого и «правого бандита» Бухарина[727].

Вместе с тем рецензенты были не простыми разоблачителями, их идеологическая вышколенность и историческая подкованность очевидны, их обвинения характеризуют понимание в верхах потребностей текущего момента.

«В лживом освещении Тарле, – писал в “Правде” некто А. Константинов[728], – Наполеон выступает как законный наследник революции, как человек, призванный историей спасти и сохранить все то из завоеваний революции, что обладало жизнеспособностью и могло быть сохранено. Он – реальный политик, он отбрасывает крайности всяких утопистов времен якобинской диктатуры, он – душеприказчик истории по делам революции (курсив мой. – А.Г.)»[729].

У Тарле, продолжал рецензент «Правды», «Наполеон превращается в злейшего врага реставрации, а бонапартизм – в режим, превосходно обслуживающий интересы всех классов и слоев населения». Тарле оправдывает своего героя, даже восторгается им «вместе со всеми отрицательными – более того, отвратительными чертами, которыми был наделен Наполеон, представлявший собой плоть от плоти, кость от кости своего класса». Так комментировалось суждение историка, что в Наполеоне «не было жестокости», но «когда жестокость, коварство, вероломный обман представлялись ему необходимыми, он их совершал без малейших колебаний»[730].

Развивая обвинение в злостном сокрытии буржуазной контрреволюционности Наполеона, рецензент «Известий», взявший подчеркнуто символический псевдоним «Кутузов», инкриминировал Тарле «концепцию цезаризма» в виде «легенды о справедливом деспоте». Была у «Кутузова» и своя функция, отражавшая разделение труда между двумя рецензентами: если рецензент органа ЦК разоблачал Тарле исключительно с классовых позиций, то рецензент правительственного органа громко воззвал к патриотизму: «с чувством обиды и возмущения читаешь в книге Тарле главу о 1812 годе»[731].

Напомнив о юбилее Отечественной войны (125 лет), «Кутузов» перечислял события, когда «русский народ сражался… с интервентами», подчеркнув, что во всех этих случаях (1380, 1612, 1709, 1812 гг.) возникала «угроза потери русским народом своей независимости». «Вот почему, – завершал рецензент свое патриотическое вступление, – память народа так хранит эти переломные даты, вот почему, несмотря на все социальные противоречия, имена Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Ивана Сусанина, Петра Великого и генерала (sic!) Кутузова стали популярными (курсив мой. – А.Г.)»[732].

Так в советскую историографию, попирая классовый подход, полновластно входил новый исторический субъект – Русский народ, ценностной категорией становилась его «память», а ведущей темой его борьба за «свою независимость». И в этом аспекте вполне отчетливо прорисовывалась надклассовая роль вождей, будь то крестьяне-мещане или князья и царские генералы. Все это сделалось имперско-державным трендом в эволюции идеологического режима в годы второй Отечественной войны.

«Когда фельдмаршал Румянцев занимает Берлин, Суворов – Измаил, Ермолов – Дагестан, когда Русь превращается Петром в необъятную империю, а Александр I вступает победителем в Париж» – вот когда, заявлял наиболее откровенный выразитель этого тренда, «ярче и наиболее поразительно сверкает творческий гений народа-победителя». «Люди, носящие блестящие эполеты, украшенные дорогими парчами, орденами, а иной раз и короной», – вот, кто теперь выступает «перед нами из тумана прежних столетий как воплощение народного духа»[733]. Таким образом, выразителями «народного духа, народной воли, народной мощи» оказывались представители правящего класса, а сама народная роль выявлялась в одной ипостаси – укрепления государства и особенно подчеркнуто – в его расширении.

В 1937 г. мы видим лишь предзнаменование поворота – попытку совместить классовый и национально-государственный подходы. При этом у «Кутузова» сам постулат о классовой борьбе отходил на второй план, буквально съеживаясь до невнятного и столь нехарактерного для 30-х годов и советской историографии вообще понятия «социальные противоречия».

Симптоматично и то, что актуальность истории Наполеона оказывалась, по «Кутузову», производной от интереса отечественного читателя к «эпохе войны 1812 года». И рецензия завершалась вердиктом: «Книга Тарле не отвечает на законный интерес читателя к истории нашей родины, к истории борьбы русского народа за свою национальную независимость»[734].

Как очевидно, от подобных постулатов патриотизма, значение которых нарастало в идеологическом курсе правящей партии в предвоенный период, отказаться было невозможно. Также как от разоблачения «обер-бандитов»! Поэтому выпущенные на следующий день после публикации рецензий – опять же дружно обоими центральными органами – опровержения не могли не носить двусмысленного характера.

Оказалось, делилась своим открытием редакция «Правды», Тарле «никогда не был марксистом», а ему предъявили «строгие требования, какие предъявляются к автору-марксисту». Между тем из «немарксистских работ» о Наполеоне книга Тарле – «самая лучшая и ближе к истине»[735].

То же самое поведала редакция «Известий». «Профессор Е. Тарле, как известно, не марксист, книга его “Наполеон” содержит ряд существенных ошибок. Это, однако, не давало никаких оснований автору статьи называть профессора Тарле фальсификатором истории и связывать его имя с именем редактора его книги – врага народа, троцкистского бандита Радека. Это тем менее допустимо, что книга профессора Тарле о Наполеоне, по сравнению с работами других буржуазных историков о Наполеоне, является безусловно одной из лучших (курсив мой. – А.Г.)»[736].

Устанавливался государственный и сугубо двусмысленный стандарт отношения к книге Тарле, и эту двусмысленность подчеркнуло дезавуирование в ведущем историческом журнале «Историк-марксист» отзыва своего главного редактора: «Рецензия тов. Лукина на книгу проф. Е. Тарле “Наполеон”, являющуюся, безусловно, одной из лучших по сравнению с работами других буржуазных историков на эту тему, все же написана в хвалебном тоне; в ней недостаточно заострена критика ряда существенных ошибок, имеющихся в книге, не показано, что некоторые из этих ошибок ведут к троцкистской трактовке Наполеона и его эпохи. Рецензент допустил большую политическую ошибку, обойдя молчанием тот факт, что “редактором” этой книги был троцкистский двурушник, враг народа Радек, хотя этот факт не связывает имени Тарле с именем “редактора” его работы»[737].

Вся эта, обусловленная крутым поворотом политического курса словесная эквилибристика в оценке книги Тарле – «лучшая», но «ошибочная», притом политически квазитроцкистская, связь с Радеком важна опять же политически, но автора она не «связывает» – интересна методологическими новациями.

У исторической истины в директивном порядке открылись две ипостаси: одна для марксистов, другая для «буржуазных историков». И «буржуазная историография» могла быть, оказывалось, не «фальсификацией истории», не антиистиной, как было установлено в начале 30-х годов, а неким приближением к истине. В применении к Тарле это означало, что его книга является квазиистиной – истиной минус «существенные ошибки». Грань между истинным и ложным не проводилась, и автору, а заодно и многочисленным читателям предоставлялась редкая в ту пору возможность самостоятельного определения.

Задумаемся над сверхзадачей, которую решали рецензенты, защищая идеологию режима. Долой троцкизм, фашизм, бонапартизм, долой «аналогии», однако Наполеон – «крупная историческая фигура». Один из примеров поразительной двойственности поведения режима перед историческими аналогиями: исконная и неизбывная потребность русских революционеров увидеть себя в зеркале аналогий и страх разгадать в них свою историческую судьбу!

«Повествование о Наполеоне не только раскрывало чаяния заказчика, но и воспроизводило некоторые важные его черты»[738], – заключал Кен свой анализ книги Тарле. Попробуем проверить, вернувшись к разоблачениям рецензентов. Не зафиксировали ли они в перевернутом виде и «чаяния», и «черты»? Вчитаемся: «душеприказчик истории по делам революции» – это ведь не из жаргона зубодробительных обличений, коими были начинены рецензии, а затейливо выписанная декларация, торжественно поданная формула власти.

Рецензент «Правды» возмущается возможностью ее применения к Наполеону не потому ли, что она представлялась ему подобающей для оценки другой «крупной исторической фигуры»? Конечно, распорядиться от лица Истории революцией – это «чаяние» и, быть может, наиважнейшее для вождя в тот момент.

Да собственно и с Революцией получилась «накладка». С одной стороны, «ту» французскую уже разжаловали из «великих», установили ее «коренную противоположность» Великой Октябрьской, а, с другой – обрушивают идеологическую ярость на Реставрацию и реставраторов. Чего ее было так жалеть, если она «буржуазная» и французская? Опять же загнанная в подсознание аналогия брала свое. От развенчания Французской революции страдала традиция Октября, на нее опиравшаяся как на прототип.

И автор «Наполеона» вполне в русле советской традиции клеймил врагов «той» революции. «Реакционный историк Французской революции, под прямым впечатлением испуга и злобы по отношению к Коммуне 1871 г. так извращенно изложивший историю людей и событий первой революции», – характеризовал Тарле Ипполита Тэна в приложенном к книге очерке «О наполеоновской историографии».

«Наполеон» продолжал переиздаваться (дважды в 1939, ежегодно в 1940–1942 гг.), все более оттеняя эволюцию автора к национально-государственной «теме» и государственно-патриотической идее. В новых изданиях историк откорректировал в предписанном патриотическом духе характеристику Кутузова, а заодно оценку Бородинского сражения и всей войны 1812 года.

Кен, прослеживая тенденцию переизданий «Наполеона», отмечал возрастание негативных черт в обрисовке личности и «милитаризацию» исторического значения деятельности императора: Тарле все больше подчеркивал военный гений Наполеона, умаляя государственно-устроительную роль[739].

Признавая правоту известинского «Кутузова», Тарле задним числом по отношению к юбилею Отечественной войны спешно написал специальную монографию «Нашествие Наполеона на Россию (1812 г.)», которая была столь же спешно издана в 1938 г. Соцэкгизом и переиздана в 1940 г. Детиздатом (!), а в 1992 г. Воениздатом. В дополнение Тарле перешел к Крымской войне и обороне Севастополя, написав книгу о Нахимове (вышла в 1940 г. с переизданиями 1942–1944, 1948 и 1950 гг.).

Французская история, сфокусированная на теме Наполеона-властителя, имела тем не менее продолжение. И биографией героя своей новой книги в серии «замечательных людей» Тарле воспользовался для отстаивания образа великой исторической личности. Карьера Талейрана воспринималась фоном для возвеличивания императора. «Наполеон как вождь класса, менявшего ход истории, воплощал в себе ее “движущую силу”», – резюмировал рецензент этой книги главную идею. Он не находил при этом в изображении Наполеона какой-либо «буржуазной ограниченности». Напротив, в «грезах» Наполеона о мировой империи рецензент раскрывал его «героическую фантазию», раздвигавшую буржуазные горизонты пространства и времени.

«Наполеон, – утверждал рецензент, – несмотря на свое презрение к “идеологам”, не был для буржуазного монарха достаточно трезвым, его культ действия и его амбиции были шире запросов французской промышленности и торговли. Об этом превосходно рассказал Тарле в своей книге»[740].

Всех популярных героев Тарле конца 30-х годов объединяла примечательная деталь – все они были власть предержащие и стремились к неограниченной власти. В образах своих героев автор определенно героизировал власть такого типа. Не случайно выпячивание «самодержавности» Наполеона поразило современников. Деятельность героя книги Тарле, писал еще о первом ее издании один из критиков, «во все периоды …> окрашена в один цвет, наполнена одним содержанием: деспотизмом»[741].

Критик Е.А. Адамов находил, что выделение в Наполеоне жажды власти как главной цели жизни приводило к недопустимому упрощению в психологическом плане: герой Тарле лишен полноценной частной жизни и всей интимно-эмоциональной сферы, с ней связанной, и подчинение властолюбию собственно любовной сферы достигается «ценой частичного умерщвления личности Наполеона»[742]. Но главное, по мнению дотошного критика, представление властолюбия «ключом понимания исторической роли» Наполеона упрощало эту роль[743].

Деспотизм в результате героизировался как движущая сила исторического процесса, и делалось это со все большей определенностью. Конечно, не в апологии буржуазии как восходящего к своей мировой роли класса и не в роли в этом восхождении императора был пафос произведения Тарле. Читателю должно было так или иначе передаться восхищение этим, по автору, «удивительнейшим явлением мировой истории».

А, может быть – преклонение перед эманацией в нем «мирового духа», по Гегелю? «Я видел, как через город на рекогносцировку проехал император, эта мировая душа (diese Weltseele)»[744], – не преминул поведать советскому читателю слова немецкого философа Тарле. А в самом тексте первого издания он писал: «Правильно сказал о Наполеоне поэт Гёте: для него власть была то же самое, что музыкальный инструмент для великого артиста». В следующем (1939) издании оказывается, что, пользуясь этим «инструментом», Наполеон «до бесконечности раздвинул то, что до его появления считалось крайними пределами человеческого ума и человеческой энергии».

И при всем том Наполеон у Тарле – «деспот по натуре, самодержец с ног до головы», «прирожденный самодержец»[745]. Это самодержец из самодержцев: «Если существовал когда-нибудь на свете деспот, органически не способный ужиться с каким-либо, хотя бы скромным, но реальным ограничением своей власти, то это был именно Наполеон»[746]. Историк считал, что диктаторские замыслы сформировались у Бонапарта окончательно еще во время Египетской экспедиции, и генерал «отплыл из Египта с твердым и непоколебимым намерением низвергнуть Директорию и овладеть верховной властью в государстве»[747].

Диктатору, в условиях преддверия Большого террора, полагалось быть жестоким, и Тарле не прошел мимо этого обывательского советского убеждения или предубеждения, помноженного на собственные политические представления, проявившиеся в 1917–1918 гг. «Полная беспощадность в борьбе была характернейшей чертой Наполеона», притом симптоматично, как доказывает историк, чертой благоприобретенной, в борьбе сначала за независимость Корсики, а затем за власть во Франции. В доказательство приведены собственные слова Наполеона, что, будучи по природе «добрым человеком», он с ранней юности (когда формировался как корсиканский патриот) «старался заставить молчать эту струну».

Наполеон, утверждает Тарле, «принципиально отвергал доброту, считал ее качеством, которое для правителя прямо вредно, недопустимо». В «опровержение известного афоризма», предпочитал «скорее покарать десять невиновных, чем пощадить или упустить из рук одного виновного»[748].

Впрочем, наполеоновская беспощадность иллюстрировалась главным образом примерами расправы с бандитизмом, казнокрадством или мятежами. Тарле отмечал сугубую умеренность императора в отношении политических репрессий, очевидное (намек Сталину?) снисхождение к элите и стойкое неприятие практики огульного террора (в которую выродилась якобинская диктатура). Многозначительно и сопоставление Наполеона с Николаем I: Тарле подчеркивает отличие французского императора от русского царя, жестоко расправившегося с декабристами, а затем ссылавшегося на князя Васильчикова, доводы которого, дескать, поколебали его «великодушие и человеколюбие». Напротив, Наполеон «никогда и не думал ни в чем оправдываться и на кого-нибудь сваливать ответственность»[749].

Вряд ли этот штрих соответствовал образу кремлевского диктатора. По Тарле, получалось, что французский император всегда верил в правоту и справедливость своих действий, в отличие от последнего, который постоянно искал козла отпущения, сваливая ответственность за содеянное на исполнителей своей воли. Однако все это в полной мере проявилось уже после создания Тарле своего биографического шедевра. Может быть, впрочем, здесь крылся со стороны историка своеобразный элемент дидактики в адрес кремлевского правителя? Или, скорее всего, представление Тарле об образцовом правителе?

Изначально Тарле проявлял амбивалентность в раскрытии отношения Наполеона к Революции («завершитель» и «душитель»). Но после сокрушительной партийной критики первого издания эта двойственность, не исчезая, ретушируется. Революционное происхождение власти отделяется от ее использования, «контрреволюционного» в главном («душитель»). Однако в целом революционность диктатора все-таки не отрицается в полной мере, она переносится вовне. Наполеоновские войны до определенного момента характеризуются как своего рода экспорт Французской революции: «освобождал миллионы крестьян от крепостного рабства, провозглашал полное равенство всех сословий… значительно повышал благосостояние населения»[750].

Это один из центральных пунктов книги, который автор защищает с большим полемическим пафосом (при том, что патетики в книге сравнительно немного): «Отрицать очевидный и безусловный факт, что страшный разгром феодально-абсолютистской Европы Наполеоном имел огромное, вполне положительное, прогрессивное историческое (какое обилие эпитетов! – А.Г.) значение было бы нелепой ложью, недостойной сколько-нибудь серьезного ученого»[751].

Революционно-прогрессивное значение деятельности Наполеона для самой Франции оценивается Тарле гораздо скромнее. Во-первых, оказывается, наполеоновские преобразования отвечали лишь «интересам и потребностям» одного класса, буржуазии, «в особенности буржуазии крупной», а во-вторых, касались лишь «внешних форм государственной надстройки буржуазного экономического владычества» (опять же нагромождение терминов, но как дань канону)[752].

Наполеон характеризуется как великолепный администратор, установивший в подчиненной Европе эффективное правление и образцовый порядок. И как «гениальный законодатель». По малопонятным и вместе с тем многозначительным причинам последняя сюжетная линия Тарле лишь заявлена. Отнюдь не гражданская область приложения наполеоновских талантов оказалась в центре жизнеописания французского императора. Тема «Наполеон и Революция» вообще уступала место (и значение) теме «Наполеон и Война». Это было не только безопасней, но и оказалось невероятно актуальней. Уверен, однако, что дело было не только в ситуации, но и в личных пристрастиях автора; выдающийся отечественный историк, может быть, в силу национальной традиции, приберегал самые яркие краски для военных сюжетов.

Считая Наполеона как деятеля истории уникальным явлением, «которое никогда и нигде повториться не может»[753], Тарле видел эту уникальность, главным образом, в организации огромных многонациональных армий и непосредственном командовании вооруженными массами.

Исходя из предшествовавшего творчества, затруднительно было бы причислить Тарле к историкам-баталистам. И тем не менее именно полководческая деятельность «вождя войск послереволюционной Франции» служила для историка главным источником вдохновения. Тарле находил для оценки военных талантов Наполеона впечатляющие эпитеты, называя его «неподражаемым мастером и художником в деле войны, гениальнейшим из всех когда-либо существовавших до того времени великих полководцев, виртуозом военной стратегии и тактики»[754].

Нет, увлеченность Тарле не доходила до апологетики. Он указывал на захватнический и грабительский характер наполеоновских войн, критиковал допущенные просчеты и типичные слабости, но при том объективно и квалифицированно выявлял особенности Наполеона как «военного вождя». Не правда ли, между прочим, колоритный термин для императора?

Содержались ли здесь известные, подсказанные отечественной традицией аллюзии? Вполне возможно. Весьма близкий Тарле на стезе смыкания старой дореволюционной научной школы с советской властью академик Роберт Юрьевич Виппер (1859–1954) в том же самом имперско-державном тренде времен Великой Отечественной провозгласил новую историческую парадигму с особым видением и роли в мировой истории русского народа как носителя «военного могущества», и всей русской истории как летописи непрестанных военных усилий, и, наконец – самой неизбывной сути Русской власти как верховного военного командования, а правителя как «военного вождя»[755].

Собранная воедино в конце книги характеристика Наполеона-полководца привлекает углубленностью историка в изучение специальных вопросов, да и сейчас может представлять интерес с военно-исторической точки зрения. Наполеон, по Тарле, обобщил и развил то, что явили войны Французской революции, и прежде всего под их влиянием заключил, что «в конечном счете массы решают все»[756].

Пересматривая стратегические каноны с учетом такого феномена, как массовая армия, император, по Тарле, не впал, тем не менее, в другую хорошо известную (особенно в Отечестве) крайность – недооценки значения профессионализма. Наполеон у Тарле подчеркивал роль артиллерии, а также прицельной стрельбы пехоты, введя такое новшество, как индивидуальное обучение солдат стрельбе. Стратег и мыслитель, он констатировал: «теперь сражения решаются огнем, а не рукопашной схваткой». Между тем с моих школьных лет (т. е. со времен Великой Отечественной), в эру автоматного огня, мне постоянно приходилось слышать «пуля – дура, штык – молодец». Суворовская прибаутка преподносилась тогдашней советской пропагандой чуть ли не как высшая мудрость русского военного гения. Прочитав «Науку побеждать», я понял, откуда взялась прибаутка в пользу штыка. Не хватало в русской армии свинца, и Александр Васильевич приказывал солдатам после сражения подбирать на поле боя неразорвавшиеся пули[757].

Тарле признавал исключительный полководческий дар А.В. Суворова, высоко ценил замечательное чувство нового у русского полководца. Но это не помешало историку, не мудрствуя лукаво, заключить: «Наполеон ниспроверг то преклонение перед штыковым боем, которое после Суворова сделалось таким общепринятым, хотя сам Суворов вовсе не отрицал значения артиллерии»[758].

Как проявление историком гражданского мужества можно отметить еще одно «неудобное» для отечественной исторической мифологии, зацикленной на картинах полнейшего разгрома и разложения Великой армии, сопоставление. Денис Давыдов так описывает одну из своих операций. Французы отступают, измотанные болезнями, голодом и холодом; казачья конница наносит им серьезный урон; тем не менее императорские гвардейцы демонстрируют замечательную профессиональную выучку, сохраняют стойкость и высокое присутствие духа. Перед лицом неприятеля они шли, как на параде, «осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, белых ремнях, с красными султанами и эполетами».

«Никогда не забуду, – заключал герой войны 1812 г., – свободную поступь и грозную осанку сих всеми родами смерти испытанных воинов… Все наши азиатские атаки не оказывали никакого действия против сомкнутого европейского строя… колонны двигались одна за другой, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над нашим вокруг них бесполезным наездничеством»[759].

Замечательно, что современники уловили и предложенную историком этическую дилемму власти, восприняв ее как еще одну вариацию на бессмертную тему «гений и злодейство». «Е.В. Тарле, – писал один из рецензентов “Талейрана”, – положил в основу характеристики личности и деятельности князя Талейрана точную формулу: чудовищная моральная низость при бесспорно прогрессивной исторической роли»[760].

Не все советские люди оказались готовы воспринять такую «формулу», некоторым подобная «прогрессивность» показалась как раз спорной. Характерна полемика между историком И.С. Звавичем и автором «Талейрана» в «Литературной газете». Звавич подчеркивал широкую, но противоречивую популярность историко-литературного творчества Тарле: «есть горячие сторонники, есть и убежденные противники». Сам Звавич относился к последним.

Противопоставляя автору «Талейрана» (и «Наполеона») классовую точку зрения, он сплавлял ее со стандартами общечеловеческой морали. Критик в духе отечественной культурной традиции сталкивал две хорошо известные (из классической русской литературы) позиции в формулировках М.Е. Салтыкова-Щедрина: 1) «мерзавец, но на правильной стезе стоит» и 2) «мерзавец на всякой стезе мерзавец». Придерживаясь второй позиции, Звавич утверждал, что отстаиванием прогрессивности Талейрана Тарле реабилитировал не только лично последнего, но – ни много, ни мало – «аморальность восхождения буржуазии к власти, к господствующему положению в обществе»[761]!

Тарле в очередной «антикритике» отклонил общеморальные соображения как «бессодержательное дилетантское морализирование». «Если бы Александр, Цезарь и Наполеон отличались таким же мягкосердечием, к которому апеллируют ныне панслависты[762] … что стало бы с историей?… Без насилия и железной решимости ничего в истории не делается». В доказательство Тарле обрушил на оппонента залп цитат из Маркса – Энгельса, доказывавших, что «известный немарксист» научился пользоваться этим оружием как заправский «историк-марксист».

Суть – основоположников официального учения как «глубоких исторических мыслителей» интересовали «объективные последствия, а не субъективная мотивация действий исторических лиц»[763].

Вторую линию самозащиты для Тарле представляла апелляция к фактам. «Что Талейран был вором, взяточником, гнусной в моральном смысле личностью, это я не только много раз говорю… но и обосновываю обильными фактами… Но те же и многие другие источники, легшие в основу моей небольшой работы, устанавливают как совершенно непререкаемый факт, что Талейран, поскольку он… служил буржуазии в ее борьбе против феодализма и абсолютизма, постольку играл прогрессивную роль».

«Что делать! – присовокуплял Тарле. – В истории сплошь да рядом это случалось»[764]. Это как бы нечаянное, с легким вздохом морализирование довольно интересно. Cентенций по поводу того, что «исторических деятелей нужно не защищать, не обвинять с высоты собственного морального совершенства, а понимать и оценивать их объективную историческую роль» оказалось недостаточно.

Тарле оказался втянутым в нравственную проблематику: «Что честные люди лучше злых, хищных и подлых, в этом нет никакого сомнения… Но что в былой истории феодализма и буржуазии сплошь и рядом руководящие роли (и прогрессивные и реакционные) доставались акулам и щукам, лишенным каких бы то ни было идеалов, а не карасям-идеалистам… это, к сожалению, факт, который с исторических скрижалей не удалишь никак»[765].

Упорная апелляция Тарле к его величеству Факту и даже «скрижалям истории» в высшей степени для него характерна, как и то, что политических деятелей он делит на две щедринские категории: «щук» и «карасей», предоставляя исторические свершения первым. Все же историк пытается вырваться из той жесткой дихотомии (успешные злодеи и честные неудачники), в которую он сам себя загнал апологией «объективно прогрессивных» деяний. В противовес Звавичу Тарле уточнял, что на службу буржуазии, которая «и в 1789 г. и позже в борьбе с феодальной реакцией оказалась прогрессивным классом», шли «вовсе далеко не только “злодеи” и негодяи вроде Талейрана, но и немало вполне благородных людей»[766].

Справедливо! Но почему же не честные и мужественные «последние монтаньяры», персонажи монографии «Жерминаль и прериаль» принесли в конце драматических и роковых 30-х славу Тарле? Существовала ли этическая дилемма для советского вождя или она встала перед выдающимся историком в связи с восприятием его личности и последствий его деятельности, – это вопрос особого историко-психологического исследования. В рамках историографического материала с большой долей вероятности можно предположить, что дилемма отражала в той или иной мере историческое сознание советских людей сталинской эпохи, формировавшееся под влиянием того типа «возвышения» и того образа власти, который был им явлен воочию.

Поскольку в условиях жесточайшей диктатуры и идеологической индоктринации критическое осмысление было предельно затруднено, процесс шел по преимуществу подспудно: люди боялись глядеть правде в глаза, и сознание, повинуясь инстинкту самосохранения, обходило «острые углы» действительности. В таких условиях исторические аналогии оставались едва ли не единственной возможностью рефлексии. Поэтому в том числе они преследовались, поэтому их неустанно обличал вождь, поэтому в конечном счете они были неискоренимы.

Итак, дискуссия о Наполеоне, инициированная творчеством Тарле и отразившаяся в нем, подвела в конце 30-х к очевидному рубежу. Олицетворенная и вместе с тем обезличенная Власть в образе прогрессивного правителя, преодолевающего классовую обусловленность и ограничения общечеловеческой морали, лишенного личностных характеристик кроме властолюбия – вот, кто предстал советской «общественности» как движущая сила истории. И это не могло не отразиться, в свою очередь, на представлении о самом ученом.

Никакого «грехопадения» Тарле в обращении к образу Наполеона я не вижу, и я бы не назвал его «сталинистом» в обыденном смысле преклонения перед личностью вождя. Но, как мне думается, образ императора создавался не без влияния того впечатления, которое производили на историка личность и путь к власти кремлевского диктатора. Допустим и опосредованно – через восприятие этой личности в пору расцвета ее культа в советском обществе. Стоит ли спорить, что в историописании Наполеона есть отпечаток, возможно неосознанный автором, облика другой исторической личности. Траектории установления единовластия Сталина и возвышения Тарле в научном сообществе причудливо совместились.

В конце 30-х годов биограф Наполеона как носитель определенного властного образа стал в известной мере символом Власти, знаковой фигурой в исторической науке. И то, что именно Тарле выдвинулся в этот момент в лидеры советской историографии Французской революции и в качестве такового возглавил академическую деятельность по подготовке к ее юбилею, тоже можно считать знаковым явлением. Безусловно, потребности «текущего момента», вернее – идеологические потребности партруководства в этой ситуации нашли выражение в сыгранной Тарле роли; но ученый сумел занять собственную позицию, смог выразить свои взгляды.

Необычайно богатым аллюзиями, подчас противоречивыми, оказалось его программное выступление на юбилейном заседании Академии наук, посвященном 150-летию Французской революции. Само название выступления подчеркивало аспект, который виделся наиболее актуальным в тех условиях: «Якобинская диктатура выросла на почве ожесточенного нашествия… не на жизнь, а на смерть войны с интервентами 1793 года»[767].

Предложенный Тарле подход расходился с ведущей тенденцией советской историографии 20-х годов, которая связывала генезис якобинской диктатуры преимущественно с гражданской войной и, исходя из классовой «базы» диктатуры, оспаривала позиции Олара и Матьеза, ставивших во главу угла обшенациональные интересы, потребности национальной обороны. Но именно национально-оборонческий подход оказался востребованным изживавшей и одновременно использовавшей революционную традицию советской диктатурой.

В конце 1930-х такой подход стал вдвойне актуальным для власти, уподобляясь обоюдоострому оружию одновременно для внешнего и внутреннего употребления: во-первых, надвигалась новая мировая война, во-вторых, угрозой интервенции Сталин обосновывал необходимость репрессий, и к этому мотиву широкая «общественность» оказалась наиболее восприимчивой. Были и другие совпадения между тарлевским пониманием диктатуры и тем ее образом, который она приобрела в Советском Союзе в 30‐х годах.

Обращает на себя внимание другой аспект юбилейного выступления, свидетельствующий о многогранности личности историка. Действует установка о «коренной противоположности» Октябрьской социалистической всем буржуазным революциям, требующая разоблачения «их» демократии. Между тем Тарле поднимает вопрос о демократизме «той» революции, связывая его с конституционностью. Неожиданно в тех условиях он выступает с исключительно высокой оценкой документа, принятого якобинским Конвентом и утвержденным референдумом, трактуя якобинскую конституцию как этап в цивилизационном развитии человечества, «наиболее демократическую из всех конституций, которые до той поры знало человечество (курсив мой. – А.Г.)». Она, утверждал Тарле, стала знаменем для «всех дальнейших наиболее демократических революционных движений всего мира»![768].

Выделенные курсивом слова предназначались тем, кто упрекнул бы академика в забвении ограниченности всех конституционных актов по сравнению со сталинской конституцией. Академик не забывал об идеологических установках, более того, в обосновании им отказа якобинцев от «наиболее демократической… до той поры» и перехода к «самой беспощадной» диктатуре угадывается метаморфоза с «наиболее демократической» Конституции 1936 г., за принятием которой последовал Большой террор.

Пожалуй, никто тогда не заметил, что Тарле дезавуировал (подсознательно?) сталинскую логику террора: «Наша мысль поворачивается от этого великого прецедента – Французской революции – к современному положению. Но у нас положение такое, что нашими врагами момент для повторения интервенции давно пропущен… У наших врагов нет никакой надежды сколько-нибудь повлиять на движение величайшей революции… которая у нас произошла и которая, утвердившись у нас, не подвергается влиянию со стороны, а, напротив, влияет на других (курсив мой. – А.Г.)»[769].

Категорически не согласен с мнением, что лучшие работы Тарле были написаны до революции[770]. «Наполеон» – шедевр историко-биографической литературы, где вполне выявились и эрудиция, и мастерство, и талант автора. Не подлежит сомнению и влияние его произведения на национальное историческое сознание.

Заметим, для современников Наполеон в изображении Тарле олицетворял универсальный, наднациональный типаж мирового правителя. И, в конце концов, далеко не в последнюю очередь благодаря творчеству академика как бы «обрусел»: французский император попал на отечественный исторический пьедестал. В методологической статье, популяризировавшей положения «Краткого курса» о роли выдающихся личностей в истории, Наполеон (единственный из иноземцев) иллюстрировал эту роль в славной компании с Петром I, Кутузовым и Александром Невским[771].

Высокого мнения о книге «Наполеон» был тот советский историк, которому выпало продолжить биографическую реконструкцию Тарле на новом этапе истории страны Советов, эволюции советского общества и не в последнюю очередь – идеологического режима. В мае, если не ошибаюсь, 1968 г., придя к Манфреду на Кутузовский проспект, я застал своего научного руководителя необычно оживленным, в приподнятом настроении. Сразу после приветствий, едва мы прошли в его кабинет, услышал: «Наконец, могу написать книгу о нем». «О Робеспьере?», – как само собой разумеющееся уточнил я. «Нет, – с явной досадой возразил А.З., – о Наполеоне». До сих пор помню свое изумление. Гораздо позднее я услышал от С.В. Оболенской, что еще в 1947 г. выпускницы МОПИ, зная о расположенности любимого профессора к Наполеону, на прощание подарили ему статуэтку императора. Тесно общаясь с Манфредом больше шести лет, я и не подозревал об этой затаенной симпатии.

А книгу о Неподкупном я действительно ждал. Незадолго перед этим в скверике возле ФБОН[772] состоялась наша беседа. Манфред спрашивал, как можно ответить на полемические выступления В.Г. Ревуненкова. Я предлагал для начала издать сборник статей специалистов (Алексеева-Попова, Сытина, Адо, конечно Далина и Манфреда, а также самого себя) с развернутым изложением мнений по затронутым вопросам, с оценками природы якобинской диктатуры. Манфред возразил: «На книгу надо отвечать книгой». И, помедлив, добавил, что думает о переиздании своей работы о Революции.

Взглянув в мое лицо, на котором, очевидно, выразилась сумятица чувств, замолчал. Да, он был прав: мне эта идея не казалась перспективной. Сводная работа «Французская буржуазная революция конца XVIII в.», изданная в 1950 г. и переизданная в 1956 г. под названием «Великая французская буржуазная революция», соответствовала своим учебно-просветительским целям, была полезна и хороша для своего времени. Манфред сделал более цельной и четкой ту схему Революции, которую выработали советские историки в предвоенный период. Ревуненков же представил контрсхему, опираясь на материалы, введенные в оборот после Войны, главным образом Альбером Собулем. Дискуссия вокруг заявленных схем представлялась мне малоплодотворной. Поэтому я сказал: «Нужно что-то новое».

Разговор тогда закончился, и следующую беседу я воспринял как его непосредственное продолжение. Мне показалось, что собеседник прислушался к моему мнению. Я думал, как думаю и сейчас, что научная биография Робеспьера, написанная Манфредом, была бы интересна и полезна. Мнение об А.З. как о мастере исторического портрета к тому времени уже сложилось (очень разные и по-разному относившиеся к его творчеству люди единодушно высоко оценивали, например, биографический этюд о Мирабо в книге «Три портрета», да и книгу в целом). Присущее Альберту Захаровичу образно-целостное восприятие исторического сюжета должно было принести свои плоды. C.В. Оболенская совершенно права: уже в этой книге в портрете Робеспьера были подлинные откровения, особенно на тему духовного одиночества Максимилиана и чувства обреченности перед Термидором[773].

Индивидуально-личностный подход к революции был широко представлен в нашей историографии[774]. Манфред, безусловно самый яркий мастер исторического портрета в послевоенной советской историографии, обосновал личностный подход в размышлениях о «раскрытии внутреннего содержания больших общественных процессов» через «изображение отдельных их деятелей»[775]. Сытин, правда, критиковал методику подобных работ, саркастически назвав ее методологией «моего героя»[776].

Услышав о замене Робеспьера Наполеоном, я был разочарован и, похоже, даже воспринял это как «измену» истории Революции. Манфред, игнорируя впечатления, которые вызвало у меня его сообщение, между тем продолжал: «Теперь я могу это сделать», т. е. написать книгу о Наполеоне. Уместно прокомментировать, что означало «теперь». Сам автор в предисловии к своему труду пишет: «В течение многих лет, работая над наполеоновской темой, я не считал себя морально вправе публиковать что-либо по этой проблематике»[777].

Препятствием были названы пиетет к Тарле, высокая оценка его биографии Наполеона, исключительная популярность последней.

Что же побудило «снять табу», которое, по словам Манфреда, он сам и наложил? «Миновало более тридцати пяти лет… Мир во многом стал иным, и поколение 70-х годов ХХ века… видит и воспринимает многое иначе, чем люди 30-х годов». Между тем «в силу многих причин общественный интерес к наполеоновской проблематике не исчезает, и, видимо, каждое новое поколение стремится по-своему осмыслить эту старую, но не состарившуюся тему»[778].

Все так. Смена эпох, смена поколений – кто станет спорить? Но приходит на ум еще одно неназванное обстоятельство – известная идеологическая коллизия 60-х годов. Придя в аспирантуру к Манфреду в 1961 г., я попросил у него в качестве диссертационной темы падение якобинской диктатуры. Манфред возразил, сославшись на ее «непроходимость», а спустя 10 лет сам предложил Е.В. Киселевой историю термидорианского переворота. «Теперь это можно», – отметил он. Какие конкретно изменения имел в виду Манфред, говоря в обоих случаях «теперь», могу только догадываться. Однако суть очевидна: подобные намеки означали, как правило, «режимность» темы, нежелательность ее разработки по тем или иным идеологическим мотивам.

Как воплощал Манфред мечту своей жизни? Виктор Моисеевич Далин, безмерно восхищавшийся всем его творчеством, был совершенно прав, когда писал об «огромном интеллектуальном подъеме», который испытывал тот, создавая «Наполеона Бонапарта»[779]. Могу засвидетельствовать: работа шла очень споро. Вообще А.З. исповедовал принцип «ни дня без строчки» и настоятельно рекомендовал его другим; но книга о Наполеоне создавалась, по-моему, иначе – с юношеским увлечением, вызвавшим большой прилив энергии. Могу судить по тому количеству книг, которые я регулярно доставлял из Фундаменталки на Кутузовский.

Кажется, еще до завершения работы в целом автор приступил к ее апробации. На заседании группы по истории Франции Института всеобщей истории он сделал доклад об Египетской экспедиции (одна из глав книги). Меня доклад заинтриговал больше всего ориентальными мотивами, о которых я до той поры не слышал (а подробнее узнал об увлечении Наполеона Востоком много позднее)[780]. Восхищение собравшихся было всеобщим и вполне искренним. Критическую ноту внес Поршнев, который в своеобразной аллегорической форме довел до коллег свои размышления об общественном значении и идеологическом смысле совершенного Манфредом труда.

«Книга рассчитана на успех и будет иметь успех»[781], – заявил Борис Федорович. Слово «расчет» вызвало легкое раздражение у автора, судя по обмену репликами с Далиным. На мой тогдашний взгляд, однако, горше было продолжение поршневской речи. Б.Ф. рассказал о своей поездке к горам Тянь-Шаня, о том, как в отдаленном кишлаке их принимал председатель местного колхоза-миллионера. Этот человек в ставшей знаменитой, благодаря портретам Сталина, полувоенной форме – френче со звездой Героя – устроил, как водится, пышное застолье в честь столичных ученых, на котором неожиданно поинтересовался: «А что, товарищи историки, нет ли чего новенького о Наполеоне?».

Имел ли Поршнев в виду, что потребность в новой биографии Наполеона связана с реанимацией сталинщины, ощущавшейся тогда в стране на уровне партийной идеологии и массового сознания, или только констатировал переплетение интереса к двум историческим личностям? Как бы то ни было, уйти от этого переплетения оказывалось невозможно. Отнюдь не из гоголевской «Шинели», а из другой, по легенде, «боевой шинели» («и сам товарищ Сталин в шинели боевой, и сам товарищ Сталин помашет нам рукой») вышла советская интеллигенция 60-х годов, и тем, кто брался за образ Наполеона, приходилось учитывать читательские ассоциации, закреплению которых вольно ли невольно способствовал Тарле своей выдающейся книгой, написанной и изданной в пору утверждения сталинского полновластия.

Книгой о Наполеоне, как и другими произведениями конца 30-х годов, Тарле создал образ гениальной личности, придав ему шокирующие для исходной советско-революционной традиции черты «объективно прогрессивного» «душителя революции». Такая трактовка была совершенно неприемлема для Манфреда. Если Тарле можно назвать историком, ревизовавшим революционную традицию и заметно от нее уклонившимся, то Манфред, подобно большинству советских историков 60-х, подобно всем моим героям-персонажам историографических портретов, выступал носителем этой революционной традиции.

В тексте самой книги о Наполеоне Манфред почти не обозначил критическое отношение к труду своего предшественника и времени его создания; но, разумеется, внутренне осмысливал и частью формулировал отличительность своей позиции. Мне он говорил примерно следующее: «У Тарле Наполеон – одиночка, я хочу показать, что у него были замечательные сподвижники». Продолжая эту линию размышлений, исследователь противопоставлял французского императора кремлевскому диктатору. Сталин, подчеркивал Манфред, не терпел вокруг себя по-настоящему талантливых людей; Наполеон настолько был талантлив сам, что собрал под своим руководством плеяду выдающихся личностей.

Действительно, в книге Манфреда немало внимания уделено «когорте Бонапарта», группе молодых офицеров и генералов, сплотившихся вокруг будущего императора со времени первой итальянской кампании. Подчеркивая ее значение, историк пишет: сочетание «качеств – мужества, таланта, ума, твердости, инициативы», присущих этим людям, делало эту группу «неодолимой». Главным объединяющим началом явилось, по определению автора, то, что они были «рождены революцией и связывали свое будущее с Республикой»[782].

Вот здесь уместно сделать паузу, потому что, как мне представляется, эта емкая и собирательная характеристика вобрала в себя суть позиции, которая оказалась присущей именно Манфреду и которая отделила его от авторитетного и обожаемого предшественника. Нельзя назвать А.З. «шестидесятником» в принятом ныне значении, подразумевающем выраженную оппозиционность политическому и идеологическому режиму. Но он всецело разделял идеалы его очищения, «возвращения к истокам», был захвачен пафосом десталинизации.

Те идеи, что витали в общественном сознании после похорон диктатора, были торжественно провозглашены ХХ съездом КПСС и стали органичными для целого поколения, к которому принадлежали мои учителя и наставники (будь-то Виктор Моисеевич Далин, член партии с 1921 г., отец – Владимир Львович Гордон, партиец с 1925 г., или исключенный из партии в 1930 г. и не пожелавший возвращаться в ее ряды после реабилитации Яков Михайлович Захер и, подобно А.З., беспартийный Борис Федорович Поршнев).

Отмечу и смену Оттепели застоем. Мои знакомые историки отдали ту или иную дань развернувшейся в 70-х годах борьбе с тем, что официально именовалось «буржуазной идеологией и ревизионизмом». Манфред отнюдь не был исключением. Напротив, стал активным участником, и это было логично, ведь он неизменно в зарубежных контактах привык представлять Советский Союз в целом и советскую науку в частности. А в последние годы жизни историк Наполеона попытался (участие в академических выборах обязывало) приблизиться к верхам идеологического (по меньшей мере) истеблишмента.

Манфред публикуется в центральной прессе на актуальные темы, выступает в теоретическом органе ЦК КПСС «Коммунисте». Темой становится критика антимарксистских тенденций в зарубежной историографии, а одним из «антигероев» – отмежевавшийся от группы Собуля британский историк, специалист по народным движениям времен Французской революции Ричард Кобб.

«Этот автор, – писал Манфред о Коббе, – …за недолгое время стал превращаться из добросовестного историка подвигов французского народа эпохи революции в его хулителя. Последние произведения Кобба представляют собой клевету на французский народ, клевету на французскую революцию, клевету на историю героической освободительной борьбы… Из передового представителя прогрессивной исторической науки он переродился в ее злобного врага[783]».

Оценка Манфреда поражает прежде всего совершенно нетипичной для А.З. какой-то слепой, другое слово трудно подобрать, ненавистью. «Хулитель», «клевета на французский народ», «переродился в злобного врага» – неужели это относится к ученому, который отдал всю жизнь изучению истории этого народа? Лидер советских франковедов совсем был не против международных дискуссий о Французской революции. Он находил в них свидетельство актуальности ее наследия. Но Манфред (и, конечно, не он один) был, буквально, заворожен идеей победоносного единства всех прогрессивных сил, в его суждениях – пафос «все большего возрастания роли идей марксизма-ленинизма» и их влияния (не в последнюю очередь через советских ученых) на мировую историографию. Крупнейшие французские историки Матьез, Лефевр, Лабрусс, основатели школы «Анналов» Марк Блок и Люсьен Февр, разумеется близкий знакомый Бродель и даже Пьер Ренувен служили для него свидетельством этого процесса[784].

Манфред был удовлетворен и эволюцией Собуля: «наш друг» «совершенствует, изменяет точки зрения, как и полагается настоящему ученому … То противопоставление санкюлотерии якобинцам, которое было у Собуля раньше, теперь уже в известной мере пройденный этап … Если вначале Собуль пытался превратить санкюлотерию в определенное политическое понятие, то сейчас он от этого уже отходит. И последняя книга, где он говорит о крестьянстве, тоже отражает в какой-то степени результаты того творческого общения, которое существует между нами и французскими учеными»[785]. Наконец-то – хотя и с оговорками («в известной мере», «в какой-то степени») – можно было считать, что лидер группы, в которую входил Кобб, «выучился», пройдя школу «творческого общения».

Научная позиция Кобба не укладывалась в эту триумфальную схему, а своей эволюцией он ставил ее под сомнение. То, что английский ученый не делал притом каких-либо политических заявлений, оказывалось, в глазах Манфреда, особо подозрительным. Есть «открытые противники марксизма, антисоветчики, антикоммунисты…

Мы их знаем по именам», – утверждал Манфред, ставя задачей раскрытие иных, «новых тенденций»: «Эти историки не стремятся афишировать свои антикоммунистические, антимарксистские настроения. Линия борьбы против марксистско-ленинской методологии осуществляется ими более тонко… Некоторые из них некогда прошли через марксистскую школу. Ныне они претендуют на то, чтобы стать “над марксизмом”»[786].

Итак, историк выражал себя патетической защитой того идеологического канона, что получил название «революционного», а потом «советского марксизма». И это отразилось в биографии Наполеона яростной антибуржуазностью и подчеркнутой верностью революционной традиции, в которой, следует отметить, Манфред сформировался и как ученый, и как человек[787]. В отличие от своего предшественника А.З. раскрыл жизнь Наполеона сквозь призму этой традиции.

Манфред радикально пересмотрел, по сравнению с Тарле, отношение императора к Французской революции. Духовный мир Наполеона в результате приобрел динамику, которую собственно запечатлело само заглавие нового биографического труда: вместо «Наполеона», прирожденного монарха у Тарле, Манфред выводит на титуле «Наполеон Бонапарт». Это не просто необходимая смена вывесок. Зная, с какой ответственностью и чувством стиля подходил мой научный руководитель к формулировкам[788], уверен, что вложил он в название своей книги хорошо продуманный смысл.

Самим названием Манфред хотел подчеркнуть эволюцию своего героя на его драматическом жизненном пути. Собственно изображение эволюции того, кто стал «императором французов», изображение Наполеона в развитии его взглядов и трансформации мировоззрения, и притом выявление особенностей его душевного мира, его психики и есть, на мой взгляд, главная установка Манфреда. В ней я вижу сильную сторону исследовательского замысла, с ней, в первую очередь, связан вклад историка в обширную мировую наполеонистику и в конце концов – в современное восприятие Наполеона в России.

Сложившийся к тому времени в профессиональном сообществе советских историков обычай требовал либо присоединения к уже выраженному советским ученым мнению с приложением комплементарных выражений, либо «критики умолчанием». Категорически не допускалась критика советского предшественника, по определению «марксиста», в одном ряду с иностранцами, которые заведомо, за небольшим исключением, идентифицировались представителями «буржуазной науки».

Не называя своего отечественного предшественника, хотя имея в виду прежде всего именно его, Манфред противопоставлял свой труд тем, кто изображал Наполеона «чуть ли не с детских лет» «монархом в потенции», «прирожденным монархом», а вольнолюбивые идеи его юности рассматривал как мимикрию дельца и карьериста, изначально стремившегося к единоличной власти.

Если Тарле представлял руссоизм молодого Бонапарта чисто эфемерным и декларативным, а презрение к «идеологам» чуть ли не изначальным, Бонапарт у Манфреда формировался «под знаменем великих освободительных идей “партии философов” и был совершенно искренен в непримиримой вражде к старому, несправедливому, ущербному миру и в желании изменить этот мир к лучшему»[789].

«Мир лейтенанта Буонапарте – это был мир Вольтера, Монтескье, Гельвеция, Руссо, Рейналя, Мабли, Вольнея, мир свободолюбивой, мятежной литературы XVIII века. Могло ли быть иначе?»[790]. Совершенно верно, вопрос риторический. Могло ли быть иначе для корсиканского революционера и увлеченного профессиональной карьерой молодого офицера, имевшего слишком мало шансов на реализацию своих знаний и призвания в королевской армии? Далее автор столь же убедительно прослеживает, как жизненные неудачи, поражения в политической борьбе на Корсике приводят к изживанию юношеского романтизма.

В противоположность опять же Тарле, подчеркивавшему исходную антипатию своего героя к якобинству, у Манфреда якобинский этап жизненного пути Бонапарта оказывается вполне органичным, а крушение якобинской диктатуры – личной и политической катастрофой. При взятии Тулона он впервые реализовал свои полководческие способности, получил признание и надежду на возвышение благодаря, не в последнюю очередь, покровительству Огюстена Робеспьера, младшего брата якобинского вождя.

Термидорианский переворот обернулся не только арестом: талантливый военачальник оказался не у дел и, несмотря на генеральский чин, почти неимущим в начавшемся «царстве роскоши». Подобно «большинству людей его времени», ему предстояло пройти «через ряд разочарований, порожденных трагическим ходом буржуазной революции (курсив мой. – А.Г.)»[791].

На первый план автором выдвигается при этом нравственная сторона произошедших перемен: «Республика, как только с нее сняли ее якобинские покровы, предстала в своей отталкивающей буржуазной наготе… Она оказалась жестоким миром низменных страстей, волчьей грызни из-за дележа добычи, республикой чистогана, спекуляции, хищнического, беспощадного эгоизма, создающего богатство на крови и поте других (курсив мой. – А.Г.)»[792].

Чтобы объяснить свершавшийся у его героя духовный сдвиг, Манфред стремился представить, какие черты термидорианского периода в наибольшей степени могли повлиять на современников, однако, похоже, в привычном для советской историографии стиле (и не только здесь) выразил особенности их восприятия в «дискурсе» иной культуры.

Хотя судьба победоносного генерала резко изменилась после 1796 г., но, доказывает историк, отнюдь еще не завершилась его духовная эволюция «от якобинца к всесильному императору»[793]. Полемика со стандартными клише продолжается. «С какого времени Бонапарт стал сознательно, планомерно стремиться к установлению своей диктатуры в форме монархии или близкой к ней иной форме организации государственной власти?», – задается вопросом Манфред.

И, отбрасывая как «наивную» и «апологетическую» точку зрения об изначальности монархических замыслов, отвечает: «По-видимому (1), проявляя необходимую научную осторожность (2), можно считать с достаточным основанием (3), что после Маренго, после кризиса IX года Бонапарт вплотную подошел (4) к мысли об установлении своей личной диктатуры в не обусловленной сроком форме»[794]. Так, с четырьмя отмеченными мной оговорками, с сугубой деликатностью, в ущерб стилю Манфред формулировал свое мнение по вопросу, который он считал малозначимым в историческом плане, но историографически острым.

«Режим, установившийся во Франции (после 18 брюмера. – А.Г.) был автократией, единоличной диктатурой, самодержавием, просвещенной деспотией, чем угодно, но только не тем, чем официально назывался. Это не было больше республикой»[795]. Интерпретация Манфреда не расходится с мнением Тарле, который называл генерала-триумфатора «неограниченным властителем после 18 брюмера»[796]. Различие между учеными заключалось не в оценке исторического факта прихода Наполеона к власти, а в психологической характеристике исторического героя.

Речь идет не об отдельном, хотя и магистральном факте и не о частном случае психологического разноречия. Можно говорить о глубоко личностном прочтении биографии своего героя, прочтении, которое выражало личностные особенности авторов. Выписанное Тарле в портрете Наполеона презрение к «идеологам» было свойственно в известной мере и самому автору. Затрагивало такое отношение и сферу морали.

Не случайно для Тарле любимым писателем был Достоевский, он даже собирался написать книгу об авторе «Преступления и наказании», которое целыми главами мог читать наизусть. Историка привлекал глубокий психологизм Достоевского, что называется, до последней черты, раскрытие низменности людских страстей под покровом нравственных заповедей. Особенно Тарле впечатлял рассказ «Бобок». «Когда буду околевать, то с ”Бобком”», – говорил он собеседнику[797]. Конечно, были у Тарле и другие литературные привязанности: Пушкин и Гоголь, Герцен и Толстой. Очень нежное отношение заметили современники к Лермонтову, акварели которого хранились в доме Тарле как драгоценные реликвии[798].

А его преемник не любил Достоевского и, по слову С.В. Оболенской, почитательницы Достоевского, называл романы последнего «больной прозой»[799]. Зато, как вспоминает дочь Манфреда Г.А. Кузнецова, «очень любил И.С. Тургенева»[800]. Достоевский и Тургенев – какой выразительный контрапункт в литературном и общественном движении России в последней трети ХIХ в.!

Впрочем, оба историка дорожили и ценили русскую классическую литературу в целом, остававшуюся для них источником вдохновения. Оба историка принадлежали к той редкой категории ученых, у которых историческая наука органично сближается с художественной литературой. И то, что писатель Корней Чуковский написал об историке Тарле, всецело применимо и к Манфреду: «Он так легко воскрешает в своем воображении любую эпоху – во всей ее живой драматичности – всех ее великих и малых людей, что в сущности для него нет мертвецов. Люди былых поколений, давно уже закончившие свой жизненный путь, все еще у него перед глазами суетятся, интригуют, страдают, влюбляются, делают карьеру, заискивают – не марионетки, не призраки, не абстрактные представители тех или иных социальных пластов, а живые люди»[801].

Не знаю, вспоминал ли Чуковский Мишле, но он воспроизводит концепцию «воскрешения» у классика постромантической историографии[802], которого позитивистская историография отвергла за то, говоря словами Чуковского, «художническое восприятие былого», которое было присуще и Тарле, и Манфреду. Однако творческие манеры двух историков различались.

Если ограничиться историко-художественной стороной творчества, можно свести важнейшее различие между ними к одной фразе: у Тарле Наполеон скульптурен, у Манфреда – живописен. Уверен, корректно при этом рассуждать не только о различии индивидуальностей, но и о влиянии господствовавших вкусов соответствующей исторической эпохи. Оба ученых – могло ли быть иначе – исповедовали, как Манфред, или декларировали, как Тарле, классовый подход, оба ссылались на «неодолимые» исторические или экономические законы. Но при всем том Манфред гораздо заметнее продвинулся в личностной характеристике общего героя.

Это видно, что называется, невооруженным взглядом уже по оглавлению, идейно нагруженному в одном случае, событийной канве – в другом. Вот, например, названия в книге Манфреда первых трех глав – «Под знаменем идей Просвещения», «Солдат революции», «Генерал Директории»; у его предшественника – соответственно: «Ранние годы Наполеона Бонапарта», «Итальянская кампания. 1796–1797 гг.», «Завоевание Египта и поход в Сирию. 1798–1799 гг.». В отличие от Тарле, описание государственного переворота у Манфреда разделено на две главы: «Накануне брюмера» и «18–19 брюмера». Тем самым подчеркивается сложность, в том числе психологическая, проделанного Бонапартом пути к совершению переворота, тогда как у Тарле история этого события выглядит скорее театральной инсценировкой.

Не имеет аналога в книге Тарле чрезвычайно насыщенная в психологическом отношении глава 13 его преемника «Вверх и вниз», где Манфред систематизирует наблюдения о духовной трансформации своего героя. Итак, замечательная особенность историка 60-х: жизненный путь Наполеона Бонапарта предстает перед читателем сплошь и рядом как перепутье. Автор увлеченно характеризует возникавшие в биографии героя исторические перекрестки, отмечает его колебания, позволяющие предположить вариативность выбора, возможность альтернативных поступков и альтернативного поведения.

Некоторые советские историки в первых рецензиях на книгу Тарле критиковали автора за обеднение эмоционального мира Наполеона, отмечая, что подчинение, например, властолюбию собственно интимной сферы достигается «ценой частичного умерщвления личности Наполеона»[803].

То была справедливая критика и, прежде всего, в отношении интимно-нравственной сферы жизни героя. Мало сказать, что Тарле недооценил тему «Наполеон и женщины»; создается впечатление, что он просто от нее отделался[804]. Конечно, хотя бы в силу историографической традиции, Тарле не мог пройти мимо союза с Жозефиной Богарне, он признает глубокую пожизненную привязанность Наполеона к предмету его первой зрелой любви. Но вся тема оказывается лишь поводом для полемического противопоставления лирики политике и выявления – в который раз – природной наполеоновской деспотичности.

В первой главе читаем: «Чтобы уже покончить (в самом начале книги! – А.Г.) с этим вопросом и больше к нему не возвращаться, скажу, что ни Жозефина, ни вторая его жена Луиза-Мария Австрийская, ни г-жа Ремюза, ни актриса м-ль Жорж, ни графиня Валевская и никто вообще из женщин, с которыми на своем веку интимно сближался Наполеон, никогда сколько-нибудь заметного влияния на него не только не имели, но и не домогались, понимая эту неукротимую, деспотическую, раздражительную и подозрительную натуру … Беспрекословное повиновение и подчинение его воле – вот то необходимейшее качество, без которого женщина для него не существовала»[805].

Зато Жозефина, а с нею женские качества и женская тема вообще получили полную и замечательную реабилитацию под пером Манфреда. Историка из другого, более человечного, скажем так, или, скорее, менее порабощавшего человека публичной сферой и более обращенного к частной жизни времени. С добродушным подтруниванием Далин писал другу: «Из всех belles de l’époque на тебя вправе пожаловаться только лэди Гамильтон и Елена Павловна» (сестра Александра I. – А.Г.)[806]. А поэт Борис Слуцкий, которому была представлена дочь А.З. Ира, пошутил: «Так Вы дочь Манфреда от Жозефины?»[807].

Из всех «красавиц эпохи» больше всего повезло, естественно, первой жене, коронованной самим Наполеоном. «Жозефина, – пишет Манфред о заключительном периоде их союза, – оставалась единственной женщиной, может быть даже единственным человеком, сохранявшим влияние на Бонапарта … Все слабости, все недостатки жены были для Бонапарта очевидны. И все-таки он оставался к ней бесконечно привязан, она удерживала над ним какую-то власть … Она владела особым даром располагать к себе людей. Со своей новой ролью первой дамы Франции она справлялась легко и уверенно … В той трудной и сложной игре, которую пять лет, с 1799 года, вел Бонапарт, она ему помогала больше и лучше, чем кто-либо иной … Она была самым умелым, самым надежным союзником и другом во всех его трудных партиях»[808].

Духовный мир Наполеона Бонапарта у Манфреда оказался богаче и, во всяком случае, разнообразнее. Возьмем еще одну параллель – отношение к науке и ученым. «Бонапарт, – писал Тарле, – никогда не проявлял особо глубокого уважения к гениальным изысканиям своих ученых современников, но он великолепно сознавал, какую огромную пользу может принести ученый, если его направить на выполнение конкретных задач»[809].

Такому утилитарному предназначению науки, подтверждающему, по Тарле, сугубо политический прагматизм героя, противопоставлена оценка Манфреда. Оказывается, по инициативе командующего, пригласившего большую группу ученых принять участие в Египетской экспедиции – знаменательный культурно-исторический факт сам по себе – на флагманском корабле по пути в Египет обсуждались самые разные, в том числе мировоззренческие проблемы. Иначе говоря, Наполеон Бонапарт проявлял широкую научную и житейскую любознательность, совершенно, кстати, естественную для образованного человека «философского века».

И опять же органичной чертой для наследия эпохи Просвещения (это ведь были не одни идеи, но и вкусы, потребности, одним словом – культура) выглядят, на что указывал Манфред, особенности наполеоновского честолюбия. Оно подразумевало не только военные и политические победы, не только удовлетворение властолюбия, на котором сосредоточился Тарле, но и, например, признание и уважение в сообществе ученых.

«Из всех наград и отличий, выпавших на долю Бонапарта (после Итальянской кампании 1796–1797 гг. – А.Г.), избрание в Институт доставило ему наибольшее удовольствие. Он аккуратно посещал все заседания… отказывался от встреч с политическими деятелями, но всегда охотно беседовал с учеными, в особенности с математиками – Лагранжем, Лапласом, Монжем, химиком Бертолле. Он придавал такое большое значение своему избранию… что… даже в приказах по армии подписывался: “Бонапарт, член Национального Института, командующий английской армией” (т. е. армией вторжения на Британские острова. – А.Г.)»[810].

Какая колоритная деталь – будущий император ставил на одну доску свой академический статус и должность военачальника! И какой контраст с советским вождем, высмеивавшим, по воспоминаниям В.М. Молотова (в записи Ф. Чуева), своего ближайшего соратника за принятие академического звания.

В целом попытка Манфреда уйти от утвердившейся схемы Наполеона-деспота, изобразив личность исторического героя более объемной, многосторонней, а его жизненный путь более сложным и драматичным, несомненно, удалась. Однако в психологизации этого исторического образа есть, на мой взгляд, спорные моменты, в которых явственны особенности исторической концепции ученого и господствовавшего мировоззрения его времени. В соответствии со своей концепцией автор вычерчивает некую траекторию жизненного пути героя – «вверх и вниз», причем путь «вниз» определенно увязывается с учреждением Империи и последовавшим за этим «усилением деспотизма».

В противовес концепции деспота «прирожденного» или, по меньшей мере, «соприродного» своей эпохе – Манфред выдвигает идею «самоослепления»[811]. Перед нами образ человека и политического деятеля, «сбившегося с пути», изменившего, другими словами, своему историческому предназначению. «Умный и талантливый человек, умевший когда-то соразмерять свои желания и цели с объективным ходом исторического развития, он, – пишет Манфред о Наполеоне-императоре, – и не заметил, как сбился с пути, потерял верное направление». «По мере своего превращения в диктатора, императора, обладавшего неограниченной властью, он, – доказывает историк, – отрывался от действительности, он переставал ее ясно видеть и понимать»[812].

В результате исторический финал превращается в цепь фатальных ошибок. Одни из них носили частный характер, например, сохранение в своем окружении предателей Талейрана и Фуше. Другие – общий, более того, общеисторический.

Тарле в определении причин краха наполеоновской империи был немногословен, возможно, прямолинеен, но безусловно убедителен: даже если бы не «ряд фатальных случайностей», на которые любят ссылаться историки, даже в случае победы под Ватерлоо, конец был бы тот же самый. «Империя, – пишет Тарле, – погибла бы потому, что Европа только начинала развертывать все свои силы, а Наполеон уже окончательно истощил и свои силы, и военные резервы»[813].

Для Манфреда же «источник мощи наполеоновской армии» имел по сути качественную природу: «В той мере, в какой она продолжала дело революции и опиралась на ее подспудные силы, она могла побеждать врагов, представлявших хотя и сильный, но уже обреченный вчерашний мир»[814].

Историк оспаривает «количественный» подход в принципе, и соответственно в драме императора явственней вырисовываются психологические и исторические альтернативы. Сделавшись императором, указывает Манфред, Наполеон перестал учитывать «категории, не поддающиеся пересчету ни в миллионах франков, ни в количестве дивизий», а именно: национальные чувства и революционные стремления[815].

Исторической развилкой, считает Манфред, стал 1805 г., когда командующий победоносной французской армией мог бы «провозгласить освобождение венгров, чехов, словаков… привлечь австрийскую буржуазию, поднять на борьбу буржуазию и народ германских земель». «Если бы Бонапарт, – полагает Манфред, – оставался верен принципам антиавстрийской кампании 1796 года, стратегии социальной войны с ее ориентацией на союз с угнетенными народными массами… Аустерлиц мог бы стать началом могущественной, неодолимой антифеодальной и национально-освободительной революции в Центральной Европе»[816].

Если Тарле подчеркивал устроительную роль Наполеона в Европе, обустройство оккупированных земель, становление нового порядка, то для преемника главным оказывались разрушение Старого порядка и перспектива нового этапа европейской революции. Конечно, «дух разрушающий есть дух созидающий» (М.А. Бакунин), и все же расстановка акцентов говорит сама за себя.

Отказ от революционной альтернативы привел, по Манфреду, к социально-исторической и психологической деградации, имевшей неотвратимые последствия для самого Наполеона, его окружения и Империи. Здесь психологизация исторического образа сливается с классовым подходом, подчеркивавшим буржуазность героя и дифференцировавшим ее в двух ипостасях: «Лучше, чем кто-либо из его современников, он (Наполеон. – А.Г.) воплотил в себе все сильные стороны буржуазного мышления, буржуазного духа. Но это же стало и источником слабости. Превратившись из буржуазного революционера в буржуазного императора, деспота, агрессора, он потерял присущую ему в молодости дальнозоркость. Он перестал понимать то, что выходило за круг корыстных интересов его класса или собственных интересов и честолюбивых своих замыслов»[817].

Такая классово обусловленная метаморфоза «стала главной причиной его личной трагедии; она привела его в конечном счете к гибели». Автор не жалел эпитетов, разоблачая позднего Наполеона как выразителя «идеологии доведенного до крайностей буржуазного эгоизма, идеологии агрессора, живущего по волчьим законам». Явившиеся порождением такой идеологии «культ силы, преклонение перед силой батальонов и пренебрежение к интересам и воле народа, положенные Наполеоном в основу своей политики примерно с 1805–1808 годов», повлекли за собой, констатировал историк, «фатальные просчеты»[818].

Пылкое развенчание автором своего героя не могло не привлечь внимание: последовали отклики, как за рубежом, так и в СССР[819]. «Единственно в чем, нам кажется, можно упрекнуть А.З. Манфреда, – писал Г.Г. Пайчадзе, – это более сдержанное освещение величия Наполеона в отличие от блестящего анализа процесса перерождения и негативной стороны его деятельности. Избегая деталей, подробного описания позитивной стороны деятельности Наполеона, А.З. Манфред, тем самым, в какой-то степени умаляет значение сильных сторон его личности»[820].

Другому рецензенту показалось даже, что вообще книгу можно разделить на две части: «первая посвящена Наполеону – великому историческому деятелю, вторая – Наполеону – ничтожному и мелкому, ограниченному буржуа и солдафону»[821]. Оба рецензента впадают в схематизацию (позитив – негатив, великий – мелкий). Сам автор избегает ее благодаря динамике своего анализа, хотя выбором контрастных сопоставлений, несомненно, дает основания для критики.

Выскажу свои соображения. В характеристике «нисхождения» героя заметна некая, кажущаяся даже нарочитой, огрубленность стиля. Создается впечатление, что автор не справляется с эмоциями. Антибуржуазность, тираноборчество, антимилитаризм – все это было востребовано, хотя и по-разному в различных кругах советского общества, в разных слоях общественного сознания. Но вполне допускаю, что избыточность лексики порождена личными переживаниями автора, его глубокой увлеченностью судьбой своего героя.

Примечательно, что в книге Манфреда, в отличие от биографии Тарле, нет главы о пребывании Наполеона на острове Св. Елены. По словам дочери, Галины Альбертовны Кузнецовой, отец не хотел (не мог?) писать об этом трагическом финале. Поэтому жизнеописание своего героя Манфред завершает прощанием с Францией перед отправлением на английский бриг: «Он повернулся и сделал решительный шаг вперед – шаг по дороге, уводящей в никуда, шаг в небытие»[822].

У Тарле получился другой финал – в духе, я бы сказал, «оптимистической трагедии». И задумываешься об исторической судьбе, отнюдь не завершившейся на далеком острове: «Где сторожил Его, как Он непобедимый, / Как Он великий, Океан» (М.Ю. Лермонтов).

В любом случае, хотя классовая мотивация определенно выходит на первый план, Манфред остается верен принципу многомерности изображения. Сама социальная детерминированность предстает в его книге все же не только «обуржуазиванием» – термин, ставший в советской историографии не просто социологической, но социально-психологической характеристикой деградации личности.

«Раньше, чем Наполеон был побежден на поле битвы, он, – пишет Манфред, – потерпел поражение…в невоенной сфере … Его победила незримая, неосязаемая, неодолимая сила старого мира». Сделавшись императором, учредив свой двор и новое дворянство, погрузившись в политику династических расчетов, «он становился пленником обычаев, духовных норм, морали, даже внешнего облика старого общества»[823].

Стоит отметить и чисто психологические оценки «нисхождения». Интересна, например, выявляемая Манфредом эволюция «артиста», превращающегося в «игрока». В пору возвышения у Наполеона Бонапарта как часть его многостороннего дарования автором выделяется «огромный актерский талант», позволявший овладевать ситуацией в затруднительных случаях; позже он представляется Манфреду «игроком», не владеющим ни собой, ни ситуацией.

Побуждает задуматься и проницательно выявляемая историком трагедия утраты среды полноценного общения. Неизбежный спутник единоличной власти – разрушение этой среды – приводит героя сначала к духовному одиночеству, а потом и «духовному одичанию»[824].

Вместе с императором перерождению подвергалось и создававшееся им новое дворянство: «Полководцы наполеоновской армии… превратившись в богатых аристократов, в собственников огромных имений, дворцов, больше не хотели ни воевать, ни служить». Напрашивается известный вывод, и автор не обходится без него: «Золото все разъедало, все превращало в тлен»[825].

К кому больше относилась эта морализация – к деятелям эпохи Французской революции или к «новому классу», возникшему после революции в СССР? Не знаю. Лишь в который раз прихожу к выводу, что бремя исторических аналогий неизбывно тяготеет над отечественной историографией, как и над национальным сознанием.

Но историк не ограничился сентенциями. Следуя своему историко-психологическому методу, Манфред стремится раскрыть нравственную и духовную деградацию «когорты Бонапарта», используя присущее ему искусство психологического портрета. Вот – герцог д’Абрантес, которому катастрофически не хватает денег при огромных доходах: «Кто мог бы узнать в этом пресыщенном, тяжеловесном человеке с расплывшимися чертами лицами, небрежными жестами, равнодушным взглядом погасших глаз молодого офицера, полного жизни и отваги, именуемого в узком кругу “Жюно-буря”?»[826].

В подобных типологических образах (Барраса, Бернадота, Сийеса, Талейрана и др.) перед читателем предстает культурно-историческая драма эпохи, как ее увидел советский историк. Сознательно или нет, Манфред создавал – разумеется, эскизно – своеобразный аналог «Человеческой комедии» Бальзака.

Вправе ли я ставить советского историка, исповедовавшего, как полагалось, исторический материализм, где марксизм сплавлялся с позитивизмом, рядом с классиком французского критического реализма? Прав был Далин, отметив, что в книге о Наполеоне Манфред стал самим собой, позволил себе «говорить полным голосом», тогда как раньше, даже биографию Марата создавал, «наступая себе на поэтическое горло»[827].

Тонко разобралась в этом вопросе Оболенская. Для нее Манфред в своем историко-биографическом творчестве выступал именно историком-писателем, «историком-художником» и сам сознавал это, отстаивая, хотя и робко, с оговорками, право историка-ученого на «художественный домысел». Соглашаюсь со Светланой Валериановной, что именно «художественно-образное мышление», укорененное в «свойствах научного мышления и характерных чертах его мировосприятия вообще», определило особое место автора «Наполеона Бонапарта» в советской исторической науке[828].

Образное мышление позволяло Манфреду достичь целостности восприятия, что было недоступно приверженцам позитивизма, эпистемология которого сделалась с конца ХIХ века признаком профессионализма в историописании. Помню критику, которой ученый подвергался за «девиацию» от дисциплинарных канонов. Однако без этого «отступничества» мы бы не имели ни «Наполеона Бонапарта», ни «Трех портретов». И я оспариваю отнюдь не вторжение «художественного домысла», а то, что местами над ним слишком тяготела логическая (или идеологическая) схема. Нечто подобное видится мне в категории «фатальных просчетов».

К числу «фатальных просчетов» французского императора как следствию его «самоослепления» советский историк относил и вторжение в Россию. В целом, отмечая то новое, что было внесено Манфредом в отечественную историографию, нельзя не коснуться темы франко-русского союза[829]. В биографии Наполеона ей посвящена специальная глава, занимающая центральное место в книге и солидно обоснованная дипломатическими документами, включая архивные материалы.

Наполеон Бонапарт выступает у Манфреда убежденным сторонником союза с Россией, а сформулированный первым консулом в январе 1801 г. вывод «Франция может иметь союзницей только Россию»[830] выглядит продуманным и обоснованным. Историк придает этому выводу, можно смело сказать, непреходящее значение. Если сама идея союза с Россией трактуется «новым словом, внесенным Наполеоном в историю французской внешней политики»[831], то неоднократно повторяемый на страницах книг вывод подается своего рода политическим завещанием императора.

Итак, если согласно установкам 30-х годов наполеоновская тема должна была звучать для советского читателя героическими фанфарами в честь разгрома Наполеона и его армии, то советский историк 60-х нашел в этой теме неожиданный поворот, увидев еще один источник для вдохновения. Немногие, думаю, теперь помнят, что Манфред, будучи вице-председателем Общества советско-французской дружбы, на всех торжественных мероприятиях выступал красноречивым пропагандистом сближения Советского Союза с Францией, а в практической деятельности – пламенным поборником научно-культурного взаимодействия и развития гуманитарных связей между народами двух стран.

И многозначительный факт – при политике разрядки, в условиях ослабления международной напряженности эта линия находила поддержку в официальных инстанциях. «Правильное понимание современной международной обстановки и роли в ней франко-советского сотрудничества, – указывалось в рецензии центрального партийного органа на книгу Манфреда о Наполеоне, – невозможно без глубокого изучения истории»[832].

Как ученые Тарле и Манфред выступали приверженцами двух различных парадигм, сосуществовавших в официальной идеологии и выразившихся в советской историографии. Манфред в занятиях Великой французской революцией (кстати ему принадлежит честь восстановления этого определения после развенчания в 30-х годах по директивному указанию во «французскую буржуазную революцию»[833]) и биографией Наполеона следовал более ранней, революционно-классовой парадигме. Соответственно, главной исторической коллизией его повествования оказывалась «Наполеон и Революция»: революционное формирование («сын Революции») будущего императора, измена Революции как измена самому себе, перспектива пролонгации Революции за пределами Франции.

У Тарле выявляется – заявившая о себе в конце 30-х годов и триумфально обозначившаяся в годы Великой Отечественной войны – национально-государственная, имперско-державная парадигма. Ей соответствовала тематика «Наполеон и Империя»: военное формирование личности, война как предпосылка создания империи, перспектива мировой империи.

Мировая империя – а имперское государство как наднациональное образование, будь то Рим, Священная империя германской нации, Поднебесная или наполеоновская империя, тяготеет именно к мировой. Или Мировая революция? Можно ли прийти к однозначному ответу при сопоставлении этих парадигм?

Сопоставляя образы, созданные вдохновением и мастерством двух выдающихся отечественных историков, я тоже не могу прийти к однозначному заключению. В различиях между двумя историческими портретами Наполеона отразилась не только эпоха, в которой они творили. Выразились их личные особенности. Оба были талантливы и убедительны в меру своего таланта, но каждый выделял свое и потому-то у современного отечественного читателя есть возможность выбора.

Разумеется, бесконечно далеко от нас, и, можно надеяться, безвозвратно ушло время, когда писал своего Наполеона Тарле. Но и очень многое отделяет нас, живущих в начале XXI века в постсоветской стране, от времени создания портрета Наполеона Бонапарта Манфредом. Позволяет ли дистанция времени быть беспристрастными?

В очень многом расхожусь я мировоззренчески и тем более по мироощущению с Тарле; но вот читаю конец его жизнеописания Наполеона: «Через четыре дня гроб вынесли из Лонгвуда. В похоронном шествии, кроме свиты и служителей, принял участие весь гарнизон в полном составе, а также все матросы и морские офицеры, все гражданские чиновники с губернатором во главе и почти все население острова. Когда гроб опускали в могилу, раздался гром пушечных салютов: англичане отдали мертвому императору последнюю воинскую почесть»[834].

Читаю и ощущаю прилив влаги к глазам, перечитываю – то же самое. А ведь меня никогда не привлекала эта личность. Прочитываю Тарле, а воспринимаю эту сцену по-лермонтовски. Задолго до книги Тарле автор поэмы «Бородино» и поэт-фронтовик Кавказской войны написал: «И как простой солдат в плаще своем походном[835] зарыт наемною рукой» («Последнее новоселье»).

В чем дело? А в том, наверное, что традиция почитания Наполеона в России имела своим примечательным истоком, как показала Лидия Леонидовна Ивченко, восприятие французского императора-полководца русскими офицерами, участниками войн против него. Для них «мир как будто опустел со смертью Наполеона»[836]. Ушла эпоха героического, которым они вдохновлялись!

Оба автора отметили человеческую индивидуальность как главную историческую ценность своего героя. У обоих раскрывается личность человека, оказавшегося вровень со своей величественной и бурной эпохой и сумевшего в ней реализоваться с такой мощью, что всю ее можно с известным основанием назвать его именем. К сожалению, профессиональная наука не имеет пока методологии, позволяющей воссоздать как историческую личность индивидуальность простого человека. Историческая портретистика живописует выдающихся людей и сосредоточивается на их экстраординарных качествах. Тарле вполне следует этой традиции, однако воссозданный им исторический финал побуждает призадуматься.

Герой оказался обыкновенным, смертным человеком, но и смерть стала его триумфом. Победители, с которыми он непримиримо враждовал всю жизнь, почтили своего пленника, как смогли, и почтили как воина. Наполеона многие и многократно сопоставляли с диктаторами ХХ века, да и сами диктаторы испытывали склонность к таким сопоставлениям. Есть, тем не менее, примечательное отличие.

Диктатор и император не только посылал людей на смерть. От Тулона до Ватерлоо он сам оставался на переднем крае сражений, не раз оказывался под прицельным огнем, не метафорически, а в прямом смысле водил солдат в атаку. Командующий верил своим солдатам как товарищам по оружию, а те, несмотря на все лишения, поражения, гибель однополчан и превосходство неприятельских сил, до конца сохранили верность командующему, признавая в нем испытанного боевого товарища. И, подобно павшему солдату, он заслужил последнюю честь залпа над своей могилой.

Глава 6

Встречи с В.М. Далиным[837]

Мне довелось знать немало крупных историков. Не забыть сектор истории западноевропейских стран Института истории АН СССР в начале 60-х годов, когда в тесной комнате на ул. Дм. Ульянова, 19 собирался цвет советской науки, известнейшие исследователи в этой отрасли исторического знания. Какие были имена! Какие люди! Увы, далеко не все одарили меня своим вниманием. Среди немногих Виктор Моисеевич Далин.

Ценю то, что было уже сделано моими товарищами-коллегами. Наиболее аналитичны и обстоятельны биографические исследования ученика Далина в 1978–1985 гг. Варужана Арамаздовича Погосяна[838]. Тонкие и проницательные наблюдения оставила Светлана Валериановна Оболенская, много лет работавшая под руководством Далина в редколлегии «Французского ежегодника»[839]. Немало жизненных штрихов дают воспоминания сына – Михаила Викторовича Далина[840].

Усилия предшественников облегчают мою задачу. В предлагаемых здесь заметках представлена лишь та грань личности Далина, которой он был обращен ко мне. Хотелось бы представить наше общение как встречи двух историков, одного – известного специалиста, признанного корифея и другого – начинающего, но уже поверившего в свое призвание.

Первая встреча произошла памятной для меня ленинградской весной 1958 г. Написав курсовую о революционном порядке управления 1793–1794 гг., я почувствовал, что определяюсь как историк, обретая увлекательную тему для научных занятий. Однажды Я.М. Захер, который уже заметно выделял меня среди участников своего семинара, предложил «пойти послушать москвичей». «Москвичами» оказались Манфред и Далин, а поводом для их «десанта» на берега Невы – 200-летие Максимилиана Робеспьера.

Доклад Манфреда был заглавным, очень личностным и особенно впечатляющим. У Далина самовыражение тоже присутствовало. В его докладе «Бабёф и Робеспьер» подчеркивалась политическая и моральная солидарность двух героев Французской революции (особенно в отношении революционно-демократической диктатуры). И, может быть, этой подчеркиваемой близостью персонажей своих исследований, которым они нескрываемо сопереживали, двое замечательных ученых символизировали собственное единение – творческий и человеческий союз, очень значимый для отечественного франковедения в 60–70-х годах, отразившийся и в моей научной судьбе.

Помнится, мое впечатление от услышанного было именно эмоциональным: «как они говорили!». Попытаюсь объяснить, что означало в моей тогдашней оценке это «как». Прежде всего – красиво, вдохновенно, раскованно, с большим эмоциональным подъемом. То был великолепный русский слог, и, несмотря на заметное грассирование, захватывающая ораторская речь.

Особо надо сказать о личностном аспекте моего восприятия. Благодаря своему учителю, а также из-за параллелей со сталинщиной я не слишком симпатизировал якобинским лидерам, и юбилейные доклады не развеяли моих предубеждений. Но такова была сила убежденности докладчиков, что я невольно оценил ее и проникся к ней уважением.

Да что я, двадцатилетний четверокурсник? Странное дело! Только что разоблачен культ личности. Собирается уцелевшее после бесконечных погромов научное сообщество особо «любимого» Сталиным города. Слышат откровенную, восторженную «реабилитацию» вождей диктатуры, опыт которой еще недавно использовался для оправдания авторитарной власти и массовых репрессий. И воспринимают положительно, с пониманием, благодарно. Героизация революции была явно востребованной, она помогала изживать глубокую душевную травму, позволяла верить в преодоление случившихся «извращений», политических и нравственных; и люди науки, тогдашние советские люди с отзывчивостью воспринимали талантливую защиту революционных идеалов, веру в их незамутненную чистоту.

Мне еще предстояло знакомство с Далиным, его разносторонней образованностью. Изначально и навсегда он остался для меня прежде всего представителем поколения историков, «делавших революцию» и своей научной судьбой пытавшихся соединить революции во Франции и России, тем романтическим юношей, что увидел в перспективе Октября 1917 г. единство человеческого рода и остался до конца верным однажды пропетой «Гренаде».

Сотворенное Манфредом и Далиным торжество Французской революции на берегах Невы имело для меня и чисто личные последствия. Я убедился в научной актуальности и общественной востребованности дела, которому собирался посвятить жизнь, а это очень помогло преодолеть короткий, но драматический отрезок времени, прежде чем я в полной мере смог заняться избранным делом. И этому способствовала моя вторая встреча с Виктором Моисеевичем.

Расставшись после окончания университета с любимым городом и любимым учителем, я очутился в Подмосковье с ворохом проблем, из которых особенно беспокоила перспектива занятия наукой. Правда, для меня открылись двери «Ленинки», и я лихорадочно штудировал источники для статьи о «тюремном заговоре» (одно из обвинений на процессе эбертистов). Однако нужно было становиться профессионалом, а это означало поступать в аспирантуру. Не мысля другого занятия, чем история Французской революции, я мог надеяться лишь на Институт истории. Но пару долгих зим меня связывали с Институтом лишь открытки, которые присылали Галина Сибирева и Инна Сиволап, приглашая меня на заседания групп по истории социальных идей и истории Франции.

Разумеется, «гранды» могли заметить мое присутствие, тем более, что Захер лично во время своего посещения Института меня рекомендовал. Но внимание мне уделил лишь Далин. Отзывчивость вообще представляла его характерную черту. Если Манфред был бесспорным лидером сообщества франковедов, Далин стал его душой. Сколько людей с разных концов страны к нему обращались, скольким он смог помочь хотя бы участием! Мне он явно симпатизировал, а, зная историю моего «завала» с аспирантурой в ЛГУ, сочувствовал. Впрочем, я не должен относить неизменную далинскую благожелательность на личный счет. Дело было прежде всего в его отношении к Захеру.

Каким было это отношение или, точнее, что же это были за отношения? Разумеется, Далина и Захера сближала общая судьба. Не только почти два десятилетия изоляции от общества и науки, но и последствия – та самая «анаконда на люстре». Подобно Захеру, Виктору Моисеевичу был закрыт выезд за границу, ограничено общение с иностранными, прежде всего французскими коллегами.

«Прошлое В.М. Далина во многом помешало гармоничному развитию его научной карьеры», – пишет В.А. Погосян. И более того, «наложило глубокий след на его дальнейшее поведение и образ мыслей». Он «избегал разговоров на политические темы, не одобрял критические высказывания о политике правительства или о каких-либо пороках советской действительности, рекомендовал проявлять большую сдержанность при разговорах на эти темы, а лучше и вообще избегать их, порицал за знакомство и общение с иностранцами, не являвшихся гостями Академии наук»[841].

Нет, подобных рекомендаций я от Якова Михайловича не получал, и он с удовольствием рассказывал об общении его дочери с британской делегацией в качестве переводчицы. Но к нерегламентированному общению падчерицы отнесся с настороженностью. Шрамы общения с известными органами давали о себе знать. Двух ученых все же сближало нечто более глубинное, чем занятие общим делом или горестный опыт ГУЛага; наверное, то была простая человеческая симпатия.

Хотя Далин и Захер были представителями одного, первого поколения советских историков Французской революции, их научная школа, отношение и к революции, и к ее изучению заметно различались. Будучи одним из первых популяризаторов Французской революции в СССР (его ранние книжки успели попасть в библиотеку В.И. Ленина в Кремле), Захер пришел в науку о революции зрелым, тридцатилетним человеком, окончившим юридический и историко-филологический факультеты Петроградского университета. Профессиональная подготовка – старая «русская школа» в лице Кареева и Тарле.

Далин, подобно Фридлянду или Старосельскому, пришел в науку о Французской революции прямо из Российской революции, от подпольной борьбы и работы в комсомоле. Учился в Институте красной профессуры. Профессиональная подготовка – семинар Лукина, который он посещал вместе с Манфредом. Сам Далин называл своими учителями Лукина, Волгина и Матьеза[842].

Едва ли в 20-е и тем более в 30-е годы Далин и Захер могли сблизиться. Тогда как Захера заставляли отмежеваться от Тарле «товарищескими проработками», газетным шельмованием и жестокими угрозами, закончившимися исключением из партии и увольнением с работы, молодой Далин совершенно добровольно и искренне критиковал академика с марксистских позиций. Такой критике была посвящена первая большая его работа[843].

Выводы Лучицкого и Тарле о капиталистической неразвитости предреволюционной Франции сделались тогда для советских историков-марксистов casus belli, поскольку ставили под вопрос формационную схему (нет капитализма – нет буржуазной революции, нет капитализма – нет социалистической революции). Обе стороны исходили из одних и тех же фактов, в частности открытого «école russe» широкого развития домашней промышленности в деревне. Но представители «русской школы» констатировали преобладание «некапиталистического» мелкого производства, а оппоненты (в том числе Далин), ссылаясь на концепты Маркса о рассеянной мануфактуре, доказывали, что Франция достигла стадии «мануфактурного капитализма».

В своем обзоре советской историографии Н.И. Кареев не без иронии заметил, что Далин, подчеркивая противоречия в работах Шульгина, Кареева, Ковалевского, Лучицкого, Ону, Тарле по экономической предыстории революции, «советует им принять учение Маркса о развитии капитализма». Вместе с тем Кареев отметил «хорошее владение» французской специальной литературой и резюмировал точку зрения Далина[844].

К научной критике представителей «старой школы» историками-марксистами добавилась, увы, идеологическая, да еще с тяжелыми политическими обвинениями, когда власти затеяли против историков, членов «старой» Академии уголовное преследование, одним из главных фигурантов которого сделали Тарле. Впоследствии Далин не любил вспоминать об участии в кампании против Тарле, как и в кампании советских историков против Матьеза. Нельзя не согласиться с В.А. Погосяном, который провел с ним немало бесед в последние годы жизни, что это молчание можно считать выражением сожаления о случившемся в 30-х годах[845].

Все же Далин выразил свое «покаяние» единственно возможным при том самом идеологическом режиме, который обличал Матьез, образом. Отмежевавшись от политико-идеологических обвинений в адрес французского историка и, соответственно, проигнорировав его обвинения такого же рода, Далин отдал дань памяти своего названного учителя в историографических текстах[846].

В злосчастном 1931-м между Далиным и Захером возникло что-то вроде барьера, ведь кремлевское руководство сумело сполна использовать соперничество между Комакадемией (в системе которой работал Далин) и находившейся на берегу Невы «старой» Академией. А возглавил идеологический погром, который был учинен среди ленинградских историков, тяготевших к Академии наук, доверенное лицо Покровского прибывший из Москвы однокашник Далина Григорий Соломонович Зайдель[847] (репрессированный в 1935 и расстрелянный в 1937 г.).

И это событие оказалось, увы, не единственной московско-ленинградской коллизией в советские времена. В конце сталинщины, обрушив на ленинградских историков ряд обвинений, историки из столичного института ходатайствовали о закрытии отделения Института истории в Ленинграде[848]. Трагикомической реминисценцией неравного соперничества двух городов сделалось возникновение в 60-х годах своеобразной питерской «фронды»: ленинградские историки поддерживали В.Г. Ревуненкова против А.З. Манфреда и И.Я. Фроянова против Б.А.Рыбакова И, хотя зачинщиками конфронтации выступали именно первые, среди части профессионального сообщества города на Неве она какое-то время воспринималась как преследование «своих», которым требовалась защита.

При визитах в Ленинград в то время доводилось слышать: «за что вы нападаете на нашего Ревуненкова?». Ретроспективно при встрече на аграрной конференции в Вологде в 2000 г. Виктор Моисеевич Панеях с юмором отзывался о проявлении этого питерского «патриотизма»: не разобрались, кого защищаем. А мой однокашник, завкафедрой истфака СПбГУ Геннадий Леонтьевич Соболев по поводу раскрытия ореола Ревуненкова в монографии «Великая французская революция в советской историографии» подчеркнул: «Ты написал превосходную книгу. А сюжет с Ревуненковым настоящая классика»[849].

Были ли у Далина с Захером внутрипартийные расхождения? Если В.М. симпатизировал левым, то Захер был явно на стороне правых. Не случайно цитата из статьи Н.И. Бухарина «Цезаризм под маской революции» стала эпиграфом к одной из важнейших тогда работ ученого[850]. Впрочем, не следует забывать, что Бухарин был близким родственником Лукина, учителя Далина (и Манфреда). С ленинских времен отношения в партии сохранялись товарищеские, и идейные разногласия отнюдь не переливались во вражду.

В отношении партийности гораздо важнее другое. Для Захера пребывание в партии было довольно случайным. Кандидатом (1923) он стал скорее всего по «производственной необходимости», преподавая в Военно-политическом институте им. Н.Г. Толмачева. При исключении в 1929 г. откровенно заявил, что чувствовал себя чужим в парторганизации. После реабилитации под благовидным предлогом (состояние здоровья) отклонил предложение «вернуться в ряды». Напротив, Далин оставался партийцем, человеком Партии всю свою сознательную жизнь до конца (даже будучи лишенным партбилета в известные годы).

Разумеется, Захеру была близка традиция 1917 г., он разделял идеалы Французской революции. Однако в отличие от Далина был далек от героизации последней и отождествления себя с персонажами, которых изучал. Он бесспорно сочувствовал «бешеным» как жертвам репрессий, достаточно вспомнить проникновенную статью «Конец Жака Ру»[851]; но ни Жак Ру, ни Шометт, ни вообще кто-либо из левых революционеров, о которых он писал, не были его героями. Зато за естественность жизнелюба и прямодушие человека, не впадающего в морализаторство (понятно, что Захер кидал камешки в тех якобинских вождей, коих искренне почитали Манфред и Далин), он симпатизировал Дантону, которого за «оппортунизм» и «аморальность» стойко ненавидела советская историография.

Любопытно, что симпатия Захера к Дантону и антипатия к нему же Далина как-то согласуются с различием натур двух ученых – широтой и открытостью одного (что обернулось его арестом в 1938 г.) и крайней сдержанностью (во всем, что не касалось идейных и научных принципов) другого. Мира Блинкова, работавшая тогда в секторе, живописала мне такую картинку. Принесла она арбуз и предложила коллегам принять участие в его вкушении. В.М. вежливо поблагодарил и отказался, зато мой учитель с наслаждением приступил к трапезе, сопровождая «пиршество» соответствующими восклицаниями.

Серьезнее были расхождения в оценках некоторых коллег. Далин с нескрываемым обожанием относился к своей однокашнице по ИКП Энне Адольфовне Желубовской, доктору исторических наук, специалисту по Парижской Коммуне. С непередаваемой теплотой он произносил само ее имя. А Захер был безжалостен: «интриганка».

Главное, конечно, что между «москвичами» и Захером существовали научные и, я бы даже сказал, идейные расхождения. Критическое отношение моего учителя к якобинской диктатуре и ее вождям только усилилось после ГУЛага. И, хотя из-за редакционного нажима ему в своих работах пришлось принять манфредовскую концепцию революционно-демократической диктатуры, Захер так и не признал в полной мере демократизм якобинской диктатуры. По его мнению, в своем законченном виде то была бюрократическая структура и переворот 9 термидора знаменовал лишь падение Робеспьера; финалом же революции следовало считать или весну 1794 г., когда было разгромлено секционное движение, или более поздние народные восстания в жерминале и прериале III г. Республики (1795).

Разногласия между моим учителем и моими будущими руководителями проходили в основном по той линии, которую во Франции широко и обстоятельно проследил Альбер Собуль[852], а у нас десятилетием позже очертил В.Г. Ревуненков. Но, в отличие от полемики с последним, воссоздавшей погромную атмосферу 30-х годов, отношения между Захером и коллегами из Института истории в Москве сохраняли взаимную благожелательность. Более того, они развивались по восходящей. И исключительную роль здесь играл Далин, благодаря которому эти отношения приобрели особую душевную теплоту. Читая надпись на оттиске статьи «М.А. Жюльен после 9 термидора», сделанной 4 апреля 1961 г., как будто видишь добрую и милую далинскую улыбку: «Дорогому Якову Михайловичу, а̀ un “enragé” très paisible»[853].

Захер был назначен оппонентом на докторской защите Виктора Моисеевича и при заметном расхождении в оценке Бабёфа написал очень благожелательный отзыв на диссертацию. Однако по состоянию здоровья не смог приехать в Москву.

Между тем в аспирантуру Института истории я все же поступил, и решающим стало притом не сочувствие Далина, не поддержка Манфреда. Сыграл роль авторитет Захера и конкретно пиетет к нему со стороны тогдашнего заведующего сектором Поршнева. Зато В.М. первым давал оценку моей способности мыслить, а заодно и профессиональной подготовленности, выступив в качестве рецензента моей дипломной работы «Падение эбертистов». Она была представлена в качестве требуемого для поступления в аспирантуру реферата.

Отзыв начинался с указания на «ряд спорных положений», на то, что автор «недостаточно критически относится к эбертистам, недостаточно отделяет группу Эбера в собственном смысле этого слова от массового санкюлотского и секционного движения и его руководителей». Затем требование «критичности» оборачивалось в мою пользу. Далин писал, что источники использованы «очень тщательно и добросовестно, достаточно критически» и что «привлечение широкого круга источников, интенсивное их использование, знакомство с новейшей литературой вопроса, критическая мысль самого автора» позволяют сделать положительный вывод. И в этом выводе опять же подчеркивалась способность к самостоятельной работе.

Самостоятельность мышления, критичность к литературе и источникам исключительно много значили для Далина и были, несомненно, предметом его особой заботы. Меня, помню, удивила его рекомендация для выработки своего мнения проработать сначала источники, а потом читать литературу. Не знаю, от кого из своих учителей, С.Н. Валка или Я.М. Захера, я воспринял прямо противоположный прием. Я не хотел «изобретать велосипед», открывая открытое, а за самостоятельность не беспокоился. Тем не менее Далин ценил мою работу с источниками и при обсуждении одной из частей диссертации назвал меня «бенедиктинцем». Понятно, что в его устах это была исключительная похвала, и такая оценка больше характеризует самого Далина.

Положительную оценку В.М. дал и моей статье о восстании 31 мая – 2 июня 1793 г. для «Французского ежегодника»[854]. То была моя первая публикация в этом издании (а из воспоминаний Оболенской известно о требовательности редколлегии). Более того, это была моя первая большая работа, и отзыв Далина стал для меня напутствием в «большую науку». Характеризует он и самого Виктора Моисеевича.

«Работа А.В. Гордона производит очень положительное впечатление. Она вся основана на печатных первоисточниках, очень мало или вовсе не опубликованных в нашей исторической литературе… Очень хорошо и всесторонне, причем критически, использована литература, как классическая… так и вся новейшая… А.В. Гордон проявил умение отобрать все существенное, не потонув в деталях».

Как всегда, у Далина на первом месте находилась источниковедческая часть, и он четко определил круг моих основных источников. Но он столь же четко резюмировал содержание: «Автор поставил своей задачей показать роль парижских секций в организации движения 31 мая – 2 июня, осветить инициативу, проявленную народными массами, роль созданного ими снизу… повстанческого центра… подталкивавшего не только якобинскую часть Конвента, но даже Коммуну и таких ее лидеров, как Шометт. Вопрос о роли Центрального комитета, о его составе, определение тех секций, на которые он опирался в своей деятельности, до сих пор не получил почти никакого освещения в советской исторической литературе… Удачен ряд выдвинутых им положений, автор сумел удачно и убедительно обосновать».

Была еще третья часть, критически-пожелательная. «Тема работы – роль секций… давала право не затрагивать сколько-нибудь подробно вопрос о роли якобинцев… Но при дальнейшей разработке проблемы обойти этот вопрос нельзя. Историческая инициатива масс была подхвачена и поддержана якобинцами, а это привело к созданию якобинской диктатуры, имевшей на первых порах широкую народную базу».

Далин продолжал «курировать» прохождение моей работы[855]: «Саша! Я попробовал сделать кое-какие замечания. Ваше резюме слишком обще, а ведь французские историки… интересуются конкретными результатами исследования… Я устранил также ссылки на Tuetey, Calvet – нужно показать не источники, кот<орыми> вы пользуетесь. Поэтому я добавил о связи с бабувистами[856], т. к. об этом в литературе еще не было… и добавил о Шометте – но все это на ваше усмотрение. М<ожет> б<ыть>, что-нибудь конкретное и новое вы добавите сами… Они[857] просят давать более обстоятельные резюме <нрзб.> с тем, чтобы видеть то новое, что есть в наших исследованиях и в принципиальной постановке вопроса. О роли якобинцев или об их отношении к движению? С тов<арищеским> прив<етом>»[858].

Далее следовал еще постскриптум: «Конечно, я нисколько не навязываю вам своих формулировок, я их набросал вчерне».

Какая деликатность! Выявляются принципиальные расхождения, и отличавшийся испытанной с 20-х годов принципиальностью ученый оставляет на усмотрение молодого коллеги, почти ученика, стоит ли принять замечания. Интересно в методологическом отношении уточнение о народной поддержке якобинцев «на первых порах». В дискуссии с Ревуненковым полемически был обобщен постулат «якобинцы с народом» для всего периода диктатуры, Манфред придерживался его, сколько помнится, изначально. Обращает на себя внимание и озабоченность об информации французских историков о «наших достижениях».

При всей благожелательности ко мне Далин никогда не отступал от критической позиции, и это подтверждает отзыв, который он дал в качестве официального оппонента. Участие Далина в моей защите было закономерным. Ему хотелось завершить начатое дело, ведь все время моего аспирантства и особенно на первых порах, хотя научным руководителем был утвержден Манфред, Далин продолжал меня опекать. А вот мне хотелось избежать его участия в процедуре защиты. И, чтобы объяснить свою позицию, придется, к сожалению, коснуться темной стороны научной жизни советской эпохи.

Вторая половина 60-х запечатлелась борением полярных тенденций: еще продолжались идейно-теоретические поиски «шестидесятников», но уже явственно проступали «родимые пятна» реакции, включая антисемитизм. Трюизмом сделались суждения о мутной волне низменных человеческих страстей, поднимаемой революционными событиями. Ради исторической справедливости и как очевидец должен заметить, что реакция, политическая или идеологическая, торжествующая или оппозиционная, на коллективном или индивидуальном уровне не отличается моральной чистотой.

В 60-х реакция в профессиональной среде дышала личными обидами, статусной ущемленностью, ощущением нереализованности (а подспудно и несостоятельности), а больше всего элементарной завистью. Типичный случай – отношение к моим научным руководителям. Манфред и Далин были не просто талантливыми людьми; их неординарность слишком выделялась по контрасту с незаметностью и тех, у кого таланта попросту не было, и тех, кто приучился скрывать его наличие.

Особенно раздражали завистников признание Манфреда в «официальных инстанциях», подчеркнуто уважительное отношение к нему директора В.М. Хвостова, ведущее положение в Институте. А его зарубежные поездки буквально кололи глаза: не случайно китайцы называют зависть «болезнью красных глаз». В тех же глазах могло показаться отнюдь не случайным, что научный руководитель, старший оппонент и диссертант относятся к одной и при том «не той» национальности[859].

Со вторым оппонентом все было в порядке. На тот случай, если бы не смог вырваться в Москву Алексеев-Попов, был Адо, который выражал не только готовность, но и желание стать оппонентом. Проблема была с Далиным; и Манфред в ответ на мои опасения предложил мне самому поискать старшего оппонента, откровенно усомнившись в успехе.

По совету Алексеева-Попова, разделявшего мою озабоченность, я обратился к А.В. Ефимову. Алексей Владимирович был влиятельным человеком, член-корреспондентом АН СССР; будучи американистом, он основательно занимался и Французской революцией. Его интересы в этой области подтвердились спустя два года, когда он принял участие в знаменитом симпозиуме по проблемам якобинской диктатуры[860]. Однако тогда Ефимов сослался на плохое знание новейшей литературы при наличии спорных проблем. Видимо, как резюмировал Манфред, член-корр осторожничал: признание «спорных проблем» отдавало скандальностью, и многие бывалые люди их избегали. Еще не ясно было, не выльется ли дискуссия, начатая Ревуненковым с идеологическими обвинениями в адрес Манфреда, в кампанию на известный манер.

Приходилось учитывать и этот «политический» момент. Хотя Далин не был затронут в ревуненковской критике Манфреда, я нисколько не сомневался, что в любой дискуссии он не отступит от поддержки друга. И оппонентом стал Виктор Моисеевич. На него выпала первая роль при защите, и случилось, что она стала заглавной. Перед самой защитой Манфред уехал в подмосковный санаторий. В Институте мне настоятельно рекомендовали (в частности С.В. Оболенская) упросить его приехать на заседание Ученого совета, ведь он был председателем соответствующей секции. А.З., будто прочувствовав мое потаенное нежелание, отказался. Он выразил уверенность, что замещающая его Г.Н. Горошкова справится со своим делом и придаст заседанию нормальный характер.

Когда сочувствовавшие мне коллеги спросили, кто же меня теперь будет защищать, я бодро ответил: оппоненты. Однако получив отзыв Далина, я был несколько обескуражен балансированием оппонента между позитивной и критической частями. Сославшись на складывавшуюся против Манфреда ситуацию, я откровенно сказал, что достоинства работы следует раскрыть более обстоятельно. На официальный письменный документ, отправленный в ВАК, ни мое заявление, ни «ситуация», однако, не повлияли. Отзыв остался неизменным.

Кроме положительного вывода, который почти дословно воспроизводил далинское заключение о реферате при моем поступлении в аспирантуру (привлечение широкого круга источников и литературы, критический анализ, способность к самостоятельной работе), в отзыве о диссертации были три части. На целой странице (из четырех) перечислялись использованные источники. Еще больше места занимало изложение «спорных положений», из которых наиболее важным было: «придание слишком большой определенности» массовым настроениям в пользу «регулируемой экономики» и «исключительного режима».

Интересным был сделанный мне упрек в недооценке колебаний Робеспьера накануне антижирондистского восстания (позиция Манфреда была прямо противоположной: он считал, что я преувеличил «легализм», нежелание попирать законность Конвента со стороны якобинских лидеров).

Правильным и убедительным оппонент признавал обоснование вывода, что именно «народная поддержка дала возможность якобинцам, несмотря на их известную буржуазную ограниченность и колебания, преодолевавшиеся благодаря “плебейскому натиску”, успешно решить основные задачи революции». В этом же абзаце сжато отмечались научный вклад и новизна проделанной работы: раскрытие роли Центрального комитета парижских секций в антижирондистском восстании 31 мая – 2 июня, освещение последовавшего за ним «федералистского мятежа» и сводная оценка требований городской и деревенской бедноты в марте-сентябре 1793 г.

Выступление на защите, состоявшейся 26 марта 1968 г., воспроизвело эту схему: документальная база, «спорные положения» (подробно обо всех), новизна. Ценным дополнением к официальному отзыву были упоминание о моей академической «родословной» (от Кареева к Захеру, причем Далин отметил, что я преодолел свойственное последнему преувеличение роли «бешеных»), и пассаж о «бенедиктинстве»: «У автора широкая база. По любви к фактам его можно отнести к касте бенедиктинцев. Это, безусловно, привлекает. Но А.В. Гордон, кроме этой способности, чрезвычайно ценной для историка, обладает стремлением к обобщениям, пытливо ищет концепции, схемы»[861].

Главное сейчас не это. Горжусь, что на защите моей кандидатской Далин произнес одну из самых блестящих речей, мною слышанных и от него, и вообще на защитах. Собственно защита стала хорошим поводом. Далин говорил о революции, о значении якобинства, вспоминал дорогие ему имена ученых, пространно, с удовольствием, обращаясь к собственному опыту, описывал источники. Он формулировал собственные взгляды на историческое исследование, на научное творчество, на историографию. Говорил, как обычно, с подъемом, все более и более увлекаясь. Можно сказать, что это было программным выступлением, притом воистину вдохновенным. В ударных местах тенорок Виктора Моисеевича звенел колокольчиком, таким весенним, молодым, радостным, что верилось: все тучи на академическом горизонте должны рассеяться.

Защита действительно прошла великолепно, только один бюллетень оказался недействительным. Недоброжелатели Манфреда слегка отыгрались при утверждении ее результатов «большим» (общеинститутским) советом: два «против» и два недействительных. Вскоре наши отношения с Далиным подверглись, однако, испытаниям уже межличностного характера.

Первое связано с упомянутым симпозиумом. Я изначально был раздосадован полемикой, начатой Ревуненковым. Лучше многих я понимал сложность выдвинутых проблем и лучше других я знал, что автор книги «Марксизм и проблема якобинской диктатуры» был новичком в занятиях Французской революцией. Стремление «подвести черту» «под теми спорами о якобинской диктатуре, которые идут среди историков-марксистов уже давно»[862] представлялось мне не просто амбициозным, но опасным в идеологическом плане. И самое серьезное: я не увидел в книге новых теоретических идей.

Поэтому, завершая диссертацию «Установление якобинской диктатуры», я не счел необходимым анализировать концепцию Ревуненкова и ограничился упоминанием его книги в списке литературы. Похоже, мое желание уйти от полемики разделяли Далин и Алексеев-Попов (хотя последний дал положительную рецензию для издания книги Ревуненкова). Во всяком случае, никто из них, включая и Адо, в отзывах о моей диссертации не упоминал Ревуненкова.

Да, кое-кто ожидал другого развития событий. На следующий день после защиты Алексеев-Попов был у А.Л. Нарочницкого, и симпатизировавший Ревуненкову главный редактор «Новой и новейшей истории», осведомившись об итогах, уточнил: вы там, небось, все «полоскали» ленинградского профессора? Вадим Сергеевич, по его словам, с удовлетворением, отвечал: «даже не упоминали».

Однако за книгой стали выходить статьи Ревуненкова, его аргументация расширялась, а обвинения в адрес Манфреда ужесточались. Эти выступления получили общественный резонанс, что свидетельствовало о востребованности полемики в идеологической ситуации начала 70-х годов, причем востребованности как с либеральной стороны, так и «почвенниками». На этом фоне определилось желание включиться в дискуссию у специалистов.

Мне вспоминается эволюция Адо, с которым мы сблизились в это время. Анатолий Васильевич стал энергично оспаривать мою позицию «невмешательства», указывая на научную значимость поставленных вопросов и на то, что, хотя автор не специализировался в области Французской революции, книга написана опытной и умелой рукой профессионального историка.

Итак, в мае 1970 г. состоялся симпозиум по якобинской диктатуре. Я взялся написать отчет для «Вопросов истории». Меня привлекала профессиональная задача: хотелось испытать (и показать) свои навыки в жанре аналитического обзора, который формировался тогда в ФБОН-ИНИОН и образцы которого я уже публиковал в этом журнале. Была и сверхзадача. Я все-таки хотел провести свою установку: надо не спорить с Ревуненковым, а обсуждать затронутые им вопросы. Мой отчет и представлял сводку затронутых вопросов с изложением позиций участников.

У меня хранится письмо Кучеренко (который присутствовал на симпозиуме, но воздержался от выступления), где он категорически предостерегает меня: «предложенный “проблемный” метод подачи материала может встретить возражение издателей и даже породить протесты авторов (их де неточно поняли, нарушена “сбалансированность” частей, выпячены места, которым они сами придают несколько иное значение и пр.)». Геннадий Семенович предлагал ограничиться сокращенной стенограммой и заверить ее подписями участников симпозиума[863].

Я, однако, оказался слишком самоуверенным. События, впрочем, развивались лишь отчасти по сценарию Геннадия Семеновича. Отчет понравился в редакции журнала. Недовольными оказались «заказчики». Мой опус при откровенном поиске «парламентских» выражений не сглаживал острые углы. Обосновывая задачи симпозиума, я писал о «критической волне в адрес якобинской диктатуры» и о том, что появление работ Ревуненкова «ярко продемонстрировало… различие точек зрения среди историков-марксистов, в том числе советских ученых». В итоге «возникла необходимость выяснения и сопоставления позиций различных советских историков как отправного пункта для дальнейших исследований и ориентации преподавания в высшей школе»[864].

Были «стрелы» в адрес Ревуненкова: «Характеризуя социальную политику якобинцев, В.М. Далин, А.В. Адо, А.В. Гордон указывали на те особенности ее, которые не учитываются в должной мере В.Г. Ревуненковым, когда он утверждает, что якобинская диктатура была не революционно-демократической, а “буржуазной диктатурой”», «вызвала возражения попытка разделения террора на “якобинский, правительственный” и “народный”, “спонтанный”», «Т.Г. Солтановская выступила против негативной оценки Марата, данной В.Г. Ревуненковым».

Были и замечания (еще более аккуратные) в адрес Манфреда, касавшиеся отношений внутри якобинского блока. «Напомнив об остроте внутренней борьбы, С.Л. Сытин высказался против переоценки фактора единства, отразившейся, по его мнению, в некоторых работах А.З. Манфреда. Социальная политика якобинцев, “равнодействующая” (С.Л. Сытин, А.В. Адо) классово разнородных сил не могла не быть противоречивой. Эгалитаризму сопутствовало “антиуравнительное начало” (А.В. Адо). Террор задевал и массы, бил по радикальным представителям народного движения (Л.С. Гордон и др.)».

Манфред был крайне раздосадован, найдя, что в таком изложении симпозиум выглядит ненужным. В сущности, А.З. был недоволен самим ходом симпозиума, о чем говорил мне после первого заседания. Тем не менее, во «Французском ежегоднике» (главным редактором которого был Манфред) точки зрения участников представлены в полном виде. Эта демонстрация различия мнений и уважения к ним явилась примечательной в условиях идеологической реакции «застоя».

Однако в порядке дополнения к стенограмме и как бы в качестве редакторского комментария Манфред предложил дополнить мой отчет заключительным абзацем о несогласии участников с позицией Ревуненкова. Я возразил. Тогда вмешался присутствовавший при разговоре Далин. С обычной, чуть застенчивой улыбкой он предложил: «Саша, будьте якобинцем». «Не хочу», – отвечал я без улыбки.

Да, в посттермидоровском советском обществе Виктор Моисеевич остался якобинцем, пережив друзей и товарищей, изжив трагическую судьбу своего поколения. И потому, как проницательно заметила Оболенская, его «упрямый оптимизм сочетался с внезапно прорывавшимся глубоким пессимизмом»[865]. Отсюда, думаю, неизменная печаль в его милой улыбке. Я не знал В.М. смеющимся, а улыбку эту помню до сих пор.

Последствия нашей размолвки отразились на судьбе моего творения. Я сообщил в редакцию зав. отделом А.С. Гроссману о пожелании Манфреда. Результат был самым удручающим. Редакция «Вопросов истории» заменила мой отчет безликой информацией о состоявшемся мероприятии и его участниках.

Помнится, я был очень огорчен размолвкой именно с Далиным. Мне никак не хотелось его обижать, зная его романтическое преклонение перед героями Французской революции, вождями якобинцев. Как всегда, в таких случаях приходилось додумывать оправдательное объяснение своей позиции, а оно сводилось к тому, что в 1793 г. я, разумеется, мог быть якобинцем, но сейчас же совсем другое время.

Второе столкновение произошло в конце 70-х годов из-за Ричарда Кобба. В ту пору советскую историографию захлестнул очередной приступ идеологической борьбы. ЦК КПСС специальным постановлением (14 августа 1967 г.) потребовал «вести систематическую наступательную борьбу против антикоммунизма, давать обстоятельную критику… апологетов капитализма, разоблачать фальсификаторов идей марксизма-ленинизма, истории развития общества… давать решительный отпор проявлениям правого и “левого” ревизионизма».

Фактически идеологическая кампания развернулась на рубеже 60–70-х годов. В 1973 г. ведущий журнал советских историков уже мог победоносно констатировать: «Институты АН СССР и кафедры вузов стали больше уделять внимания вопросам борьбы против враждебной марксизму-ленинизму идеологии, активизировали работу по критике буржуазной историографии, разоблачению реформистских концепций в исторической науке»[866].

В этой идеологической кампании сформировавшаяся среди советских ученых «культура партийности»[867] диктовала общие правила. Ведущие историки Французской революции следовали им, включившись в идеологическую борьбу. Но в поведении каждого из них раскрывалась собственная индивидуальность. Первым с обличением эволюции Кобба выступил Далин. После смерти Волгина и Захера он остался единственным видным представителем ранней советской историографии и по складу характера как никто из коллег был склонен стать знаменоносцем той традиции, что дала духовное начало этому уникальному научно-культурному явлению.

В большой аудитории на третьем этаже здания на ул. Дм. Ульянова Далин прочел предназначенный для «Вопросов истории» доклад о Коббе, где без излишних идеологических обертонов и особо навязчивых штампов обстоятельно разобрал факт его «отступничества». Притом ярко выявилось особое дарование выдающегося историка, под профессорской внешностью которого таилась натура революционного трибуна. «В.М. Далин – отличный оратор и полемист, – характеризовала его Ю.И. Хаинсон. – …Горячо и увлеченно, со всем блеском своей эрудиции он выступает на заседаниях сектора, на защитах диссертаций, конференциях. Но особенно интересно бывает наблюдать за его полемикой с иностранными учеными-немарксистами, когда он, отстаивая марксистско-ленинские идейные позиции, широко оперирует огромным количеством фактов, поражает знанием новейшей литературы». «Умение спорить и убеждать, – обоснованно предположила Хаинсон, – … восходит к революционной юности» ученого, «к тем годам, когда в молодой Советской республике революционное слово завоевывало умы»[868].

Английского ученого в СССР плохо знали, доклад Далина был выслушан с большим интересом, но не всё и не всеми было принято на веру. Мои впечатления передает написанное по горячим следам письмо коллеге: «В.М. Далин, делая недавно сообщение о последнем <Коббе>, обвинил его чуть ли не в “измене”. Я же “состава преступления” в последнем труде Кобба “Полиция и народ” не нашел. У Кобба романтизм всегда уживался со скептицизмом в отношении героики и героев. В данном труде скептицизм явно взял верх. В.М. особенно возмутили всякие едкие фразы о Робеспьере, Сен-Жюсте, Бабёфе[869]. В Коббовском сборнике[870] (я его не читал, но В.М. зачитывал) есть едкие замечания в адрес Собуля. Думаю, Кобба задели успехи Собуля по части “тиражирования” своих работ. Но за этими личностными моментами ясно, что Кобб зацепил проблемы, которые Собуль или обошел, или упростил: участие масс в контрреволюционных выступлениях, насколько адекватно militants выражали интересы масс, какой класс они представляли в конфликте с Революционным правительством… Концепция “санкюлотизма” не выдерживает напора»[871].

Подход Кобба не представлялся мне более перспективным из-за его «отвращения к теории и интеллигентского либертаризма», но я сомневался, что конец ХХ века останется за концепцией Собуля – в противовес Далину, который на том же заседании дал такую периодизацию: «1-я треть – Матьеза, вторая – Лефевра, а потом – Собуля»[872].

Негативным оценкам якобинских лидеров Коббом Далин противопоставлял позицию Лефевра, поскольку тот видел в них создателей «Народного фронта монтаньяров, якобинцев, санкюлотов», в якобинской диктатуре – прообраз «народной демократии». В этих оценках, комментировал советский историк, «преисполненных достоинства, искреннего, глубокого убеждения, основанных на многолетнем изучении революции, неизмеримо больше исторической правды, чем в нападках Кобба»[873].

Акцентированием роли меньшинств в секционном движении Кобб, по мнению Далина, «не только перечеркивает… все достижения историографии революции последних десятилетий, но и отступает далеко назад от того интуитивного, но во многом прозорливого представления о роли санкюлотов в революции, которое – 135 лет назад! – отстаивал Томас Карлейль, и от тех оценок, которые давал П. Кропоткин»[874].

По поводу стремления Кобба «проникнуть в мир… обездоленных, безымянных, запуганных… тех, кто не оставляет после себя никаких следов», Далин, ставя под сомнение искренность английского историка, задавался риторическим вопросом: «Но почему же он так презрительно относится к тем, кто, как Бабеф, пожертвовал своей жизнью именно во имя этих “самых обездоленных”?»[875].

«Почему, – продолжал советский историк риторические вопросы, – Кобб со своих новых позиций считает участников монархических банд “более интересными”, чем “бюрократов-террористов”?». Простодушная обида за последних переходила у Далина в политическую полемику: «Чем же еще, как не крайним анархо-индивидуализмом Кобба… можно объяснить, что в своих последних исследованиях… он обратился к изучению уголовного мира Парижа?».

Риторические вопросы по известной традиции времени оборачивались политическим выводом о расхождениях между Коббом и «теми, кому дороги научные достижения историографии Французской революции в ХХ в., ее демократические традиции, кому по-прежнему дорого ее пламя»[876].

Конечно, перебор в оценках очевиден. Далин отождествил верность традициям революции и демократии с апологией революционных вождей, а историческую реальность – с постулатом априорной революционности масс и их роли важнейшей революционной силы. Привлекает вместе с тем желание проследить эволюцию английского ученого, подчеркнуть достижения на новом этапе. Далин отмечал, что и в критикуемых работах видна «рука мастера», а выявление социального протеста 1811–1812 гг. – «открытие историка»[877]. Наконец, подкупает искренняя эмоциональность советского ученого, которая воспринимается как отклик на очевидную эпатажность формулировок Кобба.

Худо ли хорошо ли Далин пытался вести с «новым Коббом» заочный диалог. В обострившейся идеологической ситуации, последовавшей за подавлением Пражской весны 1968 г., этот английский историк, наряду с Фюре и Ле Руа Ладюри, был признан у нас ярким примером отхода от марксизма и наступления реакции в западной историографии. Далин, видимо, хотел серьезно разобраться в «феномене Кобба», поскольку тот в 50–60-х годах входил в небольшую группу зарубежных исследователей (А. Собуль, Дж. Рюде, В. Марков), с которыми у советских историков Французской революции поддерживались товарищеские отношения. Их официально называли «прогрессивными», а это означало, что своими работами они свидетельствовали о росте влияния марксизма и идей социализма. Выступлениями Далина, а затем Манфреда и Адо британский историк солидарно был выведен из обоймы «прогрессивных».

Однако я не мог отступиться от Кобба. Остаюсь навсегда благодарным этому человеку, которого никогда не видел, за ту душевность, которую он проявлял в письмах к Захеру, за моральную поддержку, которую он оказывал моему учителю в пору его испытаний старостью, болезнями, жилищной проблемой, отчужденностью со стороны университетских коллег, издательскими мытарствами.

К тому же я чувствовал полемическую избыточность идеологических обвинений со стороны старших товарищей. В моем распоряжении еще не было его писем, но содержание некролога, который Кобб посвятил Захеру, не оставляло сомнений. Если считать текст этого прочувствованного документа завершением определенного периода в общении английского ученого с советскими историками, то несомненным было сохранение тех качеств, что позволяли зачислять его в «прогрессивные» – антифашизм и лояльность по отношению к Советскому Союзу или, точнее, к советскому народу за выдающуюся роль в войне с фашизмом.

Движущей пружиной его расхождения с советскими историками сделались не идейно-политические факторы: «я не читал – или мне не попадались на глаза – какие-либо заявления Кобба о его взглядах, но его творчество убеждает…»[878], – признавался Манфред, переходя тем не менее к политическим обвинениям. Возмущение вызвала обозначившаяся с середины 60-х годов эволюция научного подхода английского ученого, которую советские историки в духе наступившей идеологической реакции квалифицировали в политических категориях. Думаю, немаловажным сопутствовавшим обстоятельством стал недостаток личного общения. Смерть Захера оказалась для Кобба явно невосполнимой потерей. Он не нашел замену среди коллег в СССР, и это стало серьезным фактором творческого разобщения, которое превратилось в идеологическую конфронтацию.

Отношение Кобба к Захеру явилось главным провоцирующим фактором моего выступления. Кроме того, я чувствовал идейную и методологическую близость Кобба в том, что за «народными массами» он стремился разглядеть простых людей, за революционной героикой – многообразие форм их активности, включая девиантное, а то и криминальное поведение, за классовой борьбой – межличностные и групповые конфликты, повседневные нужды и главное – извечную заботу о хлебе насущном, борьбу за существование.

Пожалуй, в позиции Кобба периода «второго самоопределения»[879], когда он позволил себе открыто и даже эпатажно изложить свои творческие и жизненные установки, меня привлекало как раз то, что вызвало неприятие Далина, – отказ от канонизированного детерминизма, когда социальные антагонизмы и классовая борьба становятся универсальным и исчерпывающим, в последней инстанции объяснением социальных процессов.

В переполненной аудитории я защищал Кобба, кажется, в полном одиночестве. Надежды на поддержку Адо не оправдались (см. главу 9). Сравнивая работы «первого» и «второго» Кобба, я доказывал их внутреннее единство. В ответ Анатолий Васильевич только упорно твердил: «Нет, что-то произошло». Единственным человеком, который ко мне прислушался, был А.Я. Шевеленко. Он подсел ко мне после заседания и подробно порасспросил. Шевеленко работал в «Вопросах истории», и его расспросы кончились тем, что редакция отвергла статью под надуманным предлогом: дескать, неизвестно отношение Кобба к вступлению советских войск в Прагу. Своим несогласием с Далиным я, как и в случае с публикацией отчета о симпозиуме 1970 г., невольно сыграл роль «терминатора».

К счастью, далинский доклад увидел свет и увидел свет дважды: в виде статьи во «Французском ежегоднике» и очерка «Пути и перепутья Ричарда Кобба» в известной историографической книге[880]. Перечитывая этот очерк, я нахожу его замечательным и одним из наиболее ярких в «Историках Франции». Благодаря историографической добросовестности автора, тому, что он не подменил анализ привычным для той поры навешиванием ярлыков, методологические установки Кобба представлены очень выпукло. Фактически в очерке, если элиминировать далинский ригоризм с одной стороны и эпатажность британского историка с другой, отчетливо различимы две научные позиции: классовый подход советского историографического канона, и то, что теперь называется «историей повседневности» и развивается как одно из направлений отечественной исторической науки.

А книгу «Историки Франции XIX – ХХ веков» я получил с дарственной надписью автора: «Дорогому Саше в память об его учителях Якове Михайловиче и Альберте Захаровиче и с самыми добрыми пожеланиями. Декабрь 1981 г.». Хотелось бы именно в этом месте заявить об уважении Далина к иной позиции, к ее принципиальному отстаиванию. Но, сколько ни роюсь в памяти, не нахожу хотя бы следа неприязни или огорчения, которые бы выразил он в связи с нашими разногласиями. Зато можно уверенно говорить об уважении Далина к инакомыслию на примере Кропоткина, очерк о котором также считаю украшением этого, думаю, лучшего для своего времени историографического издания по истории Франции.

Творчество П.А. Кропоткина оказалось местом нашей самой плодотворной встречи с Виктором Моисеевичем. И это не эмоциональный эпитет, а историографический факт, и даже событие, поскольку при «застое» 1970-х советские книги по Французской революции были редкостью. Никто из нас не удосужился «организовать» рецензию на это издание[881]; но о высокой оценке свидетельствуют сохранившиеся письма.

«Дорогой Саша, – писал из «Узкого» выздоравливавший после инфаркта Адо, – большое, большое спасибо. Получилась отличная книга… Хорошие статьи (любопытнейшие, в частности, сведения в статье Старостина) и превосходные примечания (скорее комментарии, чем примечания). Важно, что в отличие от примечаний, напр., к Марату, Робеспьеру и т. д. они далеко выходят за рамки сухой справки – я видел это уже и в рукописи, но сейчас, когда все это вижу в целом, в общем кадре книги – это особенно бросается в глаза»[882].

Высокую оценку Примечаний давал не склонный к комплиментам Сытин. А Д.Ю. Бовыкин говорил, что именно издание «Великой французской революции» Кропоткина подвигло его заняться историей. Знаменательной, безусловно, сделалась перепечатка статьи Далина, а также наших со Старостиным примечаний в немецком издании книги[883].

Интересна советская история книги Кропоткина. После публикации сочинений Кропоткина в 1920-х годах, ставших библиографической редкостью, наступила продолжительная пауза, объясняемая двусмысленным и отчасти просто враждебным отношением со стороны идеологического режима 1930–1950-х годов. Положение начало меняться при Оттепели. Однако еще в начале 60-х Захеру устроили разнос в редакции «Мысли» за «снисходительность» (см. главу 3). Вышедшая в 1966 г. самая известная книга Кропоткина «Записки революционера» сопровождалась значительными идеологическими купюрами, которые воспроизводились и в издании 1988 г.

При Оттепели историческими взглядами мыслителя-революционера основательно занялся Евгений Васильевич Старостин (1935–2011), который довел эти занятия до защиты кандидатской диссертации при поддержке Далина и Адо. Он же подавал заявку на публикацию «Истории Великой французской революции», которая, наконец, была принята редколлегией авторитетной академической серии «Памятники исторической мысли». Евгений Васильевич проделал к тому времени колоссальную текстологическую работу по сличению многочисленных изданий и самой рукописи книги. Сочинению Кропоткина были посвящены глава его кандидатской диссертации и статья во «Французском ежегоднике»[884]. И то, и другое было высоко оценено Далиным, и все же, выступая в качестве ответственного редактора, он хотел подстраховаться, используя мою франковедческую специализацию. Неплохой пример отношения к изданию памятников!

Всецело полагаясь на Евгения Васильевича[885] в текстологической работе, Далин добивался, чтобы и примечания были на высоте – на уровне новейшей историографии Французской революции. В.М. ценил этот род научной работы, хорошо его знал (достаточно вспомнить об упомянутых Адо комментариях к изданию текстов Марата[886]) и любил. Здесь наши научные вкусы и установки полностью совпали, хотя методологические различия сохранились.

Весной 1976 г. Далин предложил мне принять участие в издании книги Кропоткина. Вспоминается, как очень трогательно, чисто по-далински он сформулировал свое предложение о сотрудничестве: «Саша, у меня есть к Вам большая просьба» и затем, не излагая сути, «только я очень хочу, чтобы Вы не отказывались». Я не отказался и так увлекся Кропоткиным, что предложил включить в издание в дополнение к далинской «Кропоткин – историк Великой французской революции» (перепечатанной в «Историках Франции») параллельную статью. Мой пыл охладила редактор Ю.И. Хаинсон, для которой работы Далина были высшим образцом исторического исследования. По тону моих примечаний Юлия Исааковна почувствовала, что параллели могут стать перпендикулярами. «Вы только спорить будете», – предположила она.

Думаю, она ошибалась. Далин отправлялся от источника, от переписки Кропоткина с Дж. Гильомом, и прав Адо: в статье замечательно выразилась особенность «творческого почерка» Далина, его умение «от новых, казалось бы, частных фактов, документов, архивных находок» идти «к постановке более широкой, значительной проблемы»[887]. О далинской «страсти первооткрывателя» прежде всего в поиске новых источников писал и Манфред[888]. Сам Далин, по воспоминаниям Оболенской, уподоблял историка, не сделавшего архивного открытия, футболисту (наверное форварду), не забившему ни одного гола.

А я бы пошел от историографии, попытавшись показать, какое место в ней занимает концепция Кропоткина. И так же как своими примечаниями я стремился, не оспаривая позицию Кропоткина, создать современный историографический контекст к его труду, точно так же я хотел предложить параллельный текст к далинской статье. Спорить мне бы пришлось не с Далиным, а с самоцензурой.

Следовало рассказать о влиянии Кропоткина на тех, кто изучал революцию «снизу», а значит, и на Захера, и на Собуля, которое они по политическим или идеологическим причинам отвергали. В расположении к Кропоткину признавался лишь все тот же Кобб[889]. И здесь поучительно сопоставить далинское отношение к двум историкам.

Предубеждение Кропоткина к государственной власти – хрестоматийный факт, его оценки Робеспьера, Бабёфа, якобинской диктатуры и «движения равных» ничуть не благожелательней, чем у Кобба. Аналогично у обоих предпочтение вождям и героям революции «неизвестных», ее безымянных участников. Но, в отличие от Кобба, Кропоткин верил в революцию и дал высокую оценку исторического значения того события, которое он заключил в хронологические рамки 1789–1793 гг.

Похоже, это и определило столь жесткое различие в восприятии Далиным Кропоткина и Кобба. И, наверняка, кроме ауры Кропоткина в революционной традиции, важно было место его в отечественной культурной традиции, которая значила для Виктора Моисеевича очень многое. Для выражения своего отношения к русскому историку-революционеру он нашел безупречную, с точки зрения научной этики, позицию. Высказав сожаление, Далин написал о неприятии Кропоткиным марксизма и в таком же тоне о других расхождениях в подходах к революции.

Далин поддержал позицию Старостина об издании Кропоткина без купюр, которых требовала советская идеологическая цензура. В результате, благодаря в том числе его поддержке, «Великая французская революция» оказалась первым кропоткинским изданием с 20-х годов, увидевшим свет в оригинальном виде.

Вскоре мы со Старостиным написали статью о Кропоткине, основываясь на его маргиналиях к «Социалистической истории» Жореса[890]. Как возник замысел этой работы, мой друг объяснил сам для Сержа Абердама, когда французский историк, душа проекта исследования взаимодействия советской и французской исторической науки[891], заинтересовался этим сюжетом.

Е.В., готовя к изданию «Великую французскую революцию» Кропоткина, обнаружил в его фонде книгу Жореса, которую русский историк в процессе создания своего произведения основательно проштудировал, испещрив текст бесчисленными пометками от научных комментариев до политически-ругательных. Старостин проделал колоссальную работу по их дешифровке, затрудненной даже чисто технически (неразборчивые и фрагментарные записки карандашом), и воспроизведению. Потом мы совместно осуществили вторичную «дешифровку», интегрировав эти фрагментарные записки («для себя») в общий контекст труда Кропоткина и «Социалистической революции» Жореса[892].

Думаю, это было сделано неплохо и, можно сказать, по-далински. Был введен в оборот архивный источник и использован на все 100 %: от анализа частного документа нам удалось перейти к серьезной историографической проблеме, впервые на конкретно-историческом уровне сопоставив концепции двух классиков изучения Французской революции в начале ХХ века. С понятным удовлетворением я докладывал о результатах этой работы на заседании, посвященном 85-летию Далина в Институте всеобщей истории.

Прямым исполнением далинского завета стала публикация текстов Сен-Жюста в знаменитой академической серии «Литературные памятники». Судьба этого памятника оказалась на редкость драматичной, вместив смену людей, поколений и даже исторических эпох. За несколько лет до смерти Далин предложил мне участвовать в издании Сен-Жюста («Саша, у меня есть к Вам большая просьба. Только я очень хочу, чтобы Вы не отказывались»). Ответственность за издание перешла к Далину от Манфреда, а тем оно было заявлено под названием «Сен-Жюст. Речи». Когда ответственность перешла от Далина ко мне, я решил дополнить речи и доклады этого хорошо известного у нас деятеля революции его малоизвестными нашему ученому сообществу трактатами, которые более полно раскрывают интеллектуальный облик якобинского лидера.

Однако вначале проблема была в моей собственной занятости, и «толкачом» издания стал секретарь серии Дмитрий Владимирович Ознобишин, который периодически будоражил меня телефонными звонками: «Je suis Saint-Just (Это – Сен-Жюст)». Затем возникла проблема коммуникации. Переводчики работали в северной столице, Татьяна Александровна Черноверская редактировала, работая в Новосибирске, а я, находясь в Москве, объединял и координировал их усилия, предпринимая неоднократные поездки по Октябрьской железной дороге.

Гораздо более серьезной проблемой оказалось, однако, то, что случилось тем временем со страной Россией. Финансовые трудности Академии наук и ее издательства, с одной стороны, антиреволюционный психологический климат, с другой («Зачем нам якобинцы?» – слышал я и в издательстве, и в редколлегии серии), привели к тому, что готовая работа пролежала несколько лет без движения. Угрозу, нависшую над изданием, отвела солидарная поддержка многих хороших академических людей. Некоторых из них мне бы хотелось здесь с благодарностью упомянуть, ибо мы все способствовали выполнению далинского завета.

Полную и активную поддержку оказывала сменившая Д.В. Ознобишина в должности ответственного секретаря серии Инна Григорьевна Птушкина, решение о публикации было принято при участии Дмитрия Сергеевича Лихачева и энергичном содействии Николая Ивановича Балашова и Бориса Федоровича Егорова, наконец, все могло рассыпаться, если бы не заведующая отделом издательства Нина Александровна Никитина. Особо упомяну ученицу и многолетнюю сподвижницу Далина Галину Сергеевну Черткову, написавшую отзыв для издательства и переживавшую все перипетии издания. Горжусь, что это многострадальное издание, к прохождению которого приложили руки, да еще вложили душу столько людей, увидело свет[893]. Это произошло летом 1995 г. в том же великом российском городе, на той же Университетской набережной Невы, где случилась моя первая встреча с Далиным.

А последняя прижизненная встреча с Далиным состоялась в конце 1983 г. В.М. попросил прийти, сказав, что хочет подарить мне книгу. И вот второй раз я на Кутузовском. Вхождение в дом напоминало ритуал: «Саша, я очень извиняюсь, но должен попросить Вас снять обувь». И вот я в некотором недоумении вступаю в кабинет. Далин берет заранее приготовленную книгу и вручает мне. Все! Не помню, о чем был разговор. Ничего значительного, тем более прощально-завещательного. Тоже с книгой – «Дантон» Луи Мадлена, скромное, без переплета издание начала Первой мировой войны. Далекий от меня автор, неблизкий, как и все «герои», персонаж.

Грех мой, я гораздо позднее, собравшись писать воспоминания к 100-летию Далина понял, что все дело в надписи. И прочел я ее будто впервые: «Дорогому Саше в память об его учителях. 11.XI.83». Элементарный аналитический прием: сопоставляя с надписью на книге «Историки Франции», вижу различие – отсутствие имен. Не означает ли этот пропуск, что Далин писал обо всех моих учителях и как бы от их имени, включая в их число себя? Наверное, ему хотелось, ненавязчиво, по-далински сообщить мне, как он надеется на отклик с моей стороны, на мою благодарную память.

Эти строки, однако, стали не просто долгом памяти. 100-летие Виктора Моисеевича и предложение редакции «Французского ежегодника» написать воспоминания побудили меня осмыслить, кажется впервые, бесценность общения с Далиным. Его оптимизм и его жертвенность, вера в идеалы и верность избранному делу – это уроки большой и трудной жизни. Уроки добрые и мудрые, которые по-хорошему воодушевляют и по-старинному научают.

Незадолго до кончины Далину присвоили звание почетного доктора наук Безансонского университета. Помню эту церемонию и невыразимо грустные глаза Далина, осененного торжественной лентой. Пришло признание от страны, истории которой он посвятил всю свою творческую жизнь, с учеными которой у него были очень уважительные и самые дружеские связи[894]. Не слишком ли поздно? В последнем письме другу Виктор Моисеевич процитировал Веру Инбер: «Уж своею Францию / Не зову в тоске. / Выхожу на улицу / В ситцевом платке»[895].

Оболенская, приведя эти строки, размышляет о далинской мечте снова посетить Францию, о разочаровании советской действительностью. А я размышляю об ином. Виктор Моисеевич был замечательным представителем поколения «Гренады»: «Я хату покинул, / Пошел воевать, /Чтоб землю в Гренаде / Крестьянам отдать». В этих строчках уроженца Екатеринослава (Днепропетровска – Днепра) слышится что-то автобиографическое и для Далина. И хочется по-светловски спросить: «Откуда у хлопца испанская грусть?».

Уроженец Одессы, участник Гражданской войны за установление Советской власти на земле Украины, пришедший в науку, в Институт красной профессуры из руководства украинским комсомолом, Далин никогда в разговорах со мной[896] не касался собственно украинской темы, хотя переписывался с одесскими друзьями. Не реагировал он и на мои занятия современным Востоком (по контрасту с Алексеевым-Поповым и Сытиным, а также с М.Я. Гефтером, оценившим мою книгу о Франце Фаноне).

Другое дело – Франция. Вместе с Манфредом Далин был самым пламенным франкофилом среди наших франковедов. Не только культурная и историческая традиция, современная научная жизнь, политические и общественные события в этой стране всегда оставались в центре его внимания. Прав, очень прав Варужан Погосян, написавший о «скрытой надежде» ученого на «приход к власти в западных странах, и в особенности во Франции, левых политических сил»[897].

То было очень специфическое душевное состояние советских историков Запада; еще дольше оно сохранялось у историков Востока. По замечательным воспоминаниям индолога Коки Александровны Антоновой, немало ее коллег и не только в 30-х, но и в 50-х годах мечтали об участии в индийской революции[898]. Что же говорить о первом поколении советских китаистов, которые принимали самое непосредственное участие в Гражданской войне на земле Поднебесной?

Такой вот был революционно-романтический интернационализм в профессиональной среде, Виктор Моисеевич отнюдь не исключение. И происходившее во Франции, упадок влияния советского опыта и идей социализма, равно как упадок влияния марксизма во французском историческом сообществе, могли лишь усугубить его печаль и тревогу.

А в заключение мне хочется вспомнить другой юбилей – Далина, полного сил и юношеского задора. 1972 год. Большой актовый зал на улице Дм. Ульянова, 19. Зал полон. Председательствует директор Института всеобщей истории академик Евгений Михайлович Жуков. Отмечают не только научные заслуги юбиляра. Говорят о человеческих качествах. Кинорежиссер Алексей Каплер вспоминает о той духовной поддержке, которую давала товарищам по заключению далинская вера, его «упрямый», по выражению Оболенской, оптимизм.

Виктор Моисеевич взволнован, расчувствовался. Выступает, благодарит и вдруг заявляет: «Мне хотелось бы, чтобы, как и во времена моей молодости, наше собрание закончилось пением Интернационала». То ли возглас, то ли просто выдох пронесся по рядам. «Интернационал» давно уже не пели даже на партийных собраниях. Председательствующий от изумления исторг какой-то непонятный звук и просто вдавился в свое кресло. Инициатива пришла снизу. Вперед вышла Софья Моисеевна, жена и подлинно боевая подруга: «Вставай, проклятьем заклейменный…». Зал нестройно, но дружно подхватил.

Глава 7

Историк из Одессы В.С. Алексеев-Попов[899]

Родословная Вадима Сергеевича Алексеева-Попова (1912–1982) выводит из демократической интеллигентной среды, воодушевленной идеями свободы, справедливости, общественного служения, которому вслед за несколькими поколениями предков была посвящена жизнь, научная и просветительская деятельность Вадима Сергеевича[900].

В.С. занял особое место в известной мне профессиональной среде достопамятных духовным пробуждением и переломных к идеологическому застою шестидесятых годов. Cам он называл себя «философствующим» историком. Ставя это определение в кавычки, с долей самоиронии Вадим Сергеевич писал Я.М. Захеру о своей увлеченности «философией» тех исторических сюжетов, которые выбирал и которые разрабатывал. Тем не менее он был именно историком и остро ощущал грань между историей и абстрактной теорией философского уровня, когда говорил о посещении семинаров популярного в московской интеллектуальной среде 70-х годов неортодоксального философа В.С. Библера: «Мне там не хватает воздуха».

Корректно будет назвать Вадима Сергеевича историком, озабоченным вопросами теории. К нему, пожалуй, применим афоризм «теория или ничего». А историческое теоретизирование, перестав быть уголовно наказуемым, оставалось непопулярным в профессиональной среде. Не случайно, один крупный ленинградский ученый говаривал, что, будучи историком, заниматься теорией все равно, что «доить козла». Советские историки привыкли уходить от теоретических проблем, спасаясь от идеологического режима в относительно тихой гавани фактологической эмпирики и находя отдохновение в уютных берегах традиционного нарратива.

В.С., презирая такой «уют», упорно и бесстрашно занимался теоретическими разработками. Надо сказать, он принадлежал к категории убежденных марксистов – убежденных не в силу партийной принадлежности, а вследствие личной духовной потребности. Притом, натура исключительно творческая, В.С. представлял учение Маркса широко и глубоко, как «умение мыслить марксистски»[901].

Подчеркну, В.С. отталкивался не только от трудов классиков марксизма. До последних лет пребывая в непрестанном напряженном поиске, он искал духовную подпитку в самых различных источниках: у неортодоксальных марксистов, как Люсьен Гольдман или Дьердь Лукач, в филологическом анализе русской «формальной» школы и науковедческих разработках школы Г.П. Щедровицкого (1929–1994), в крестьяноведении и психоанализе, в теории информации и даже физиологии.

Нередко подобная теоретизация встречала, мягко говоря, непонимание коллег. Когда В.С. представил для «Французского ежегодника» систематизацию идейных течений Просвещения, выстроенную на основе науковедческих разработок, редактор А.З. Манфред попросил объяснить, «чего он (Алексеев-Попов) хочет». Выслушав меня, Манфред заметил, что в таком «переводе» проект становится более ясным, но остается непонятным, зачем нужна столь сложная (сам В.С. назвал ее «многослойной») схема[902].

Отвечая на упреки коллег в усложненности своих построений, В.С. писал: «Я все же думаю, что если та “философия”, к которой я привержен, поможет взгляду на факты, их анализу и осмыслению – то она нужна»[903]. Разумеется, теоретические схемы рождались у него не на пустом месте. Нередки в его письмах упоминания о размышлениях над историческими документами, над фактами, которые в них содержатся, над философскими и политическими текстами. Он высоко ценил, говоря его собственными словами, «трудовой пот» от поиска и упорной работы исследователя с источниками[904].

В.С. с почтением относился к той источниковедческой школе, которая сохранялась у лучших представителей старшего поколения. «Первая встреча с Вами у Вас на Моховой, – писал он Захеру, – заронила во мне семя, выросшее в занятие историей Французской революции, и, увлекаясь ее “философией”, я всегда учился на Ваших работах – и учусь – тщательности, “скрупулезности”»[905]. Проштудировав сборник отчетов комиссаров Временного исполнительного совета и Коммуны Парижа об установлении чрезвычайного порядка управления в провинции после свержения монархии и истолковав их деятельность как «предысторию» диктатуры 1793 г., В.С. писал Захеру: «Эти материалы много мне дали, и я знаю, что Вы были бы довольны, что я от общих идей перешел к фактам»[906].

В.С. отличался прочувствованным, чисто гуманитарным – и здесь разительный контраст с системосозидательством Б.Ф. Поршнева – отношением к истории. Он видел в ней деятельность людей, наделенных стремлениями и страстями, переживающих события, пребывающих в том либо ином настроении, короче говоря – «в полноте жизненных проявлений»[907], которую и надлежит раскрыть исследователю. В понимании Вадимом Сергеевичем любых исторических процессов человеческий фактор выходил на первый план – и когда его заботила позиция тех или иных политических лидеров, и тогда, когда он обращался к характеристике революционных масс.

Достоинством моей диссертационной работы «Установление якобинской диктатуры», на защите которой он выступал в качестве официального оппонента, В.С. считал, что «автор не только отвлеченно стоит на определенной позиции», но и «проявляет глубокую заинтересованность в познании масс», «ставит во главу угла роль их требований в генезисе» якобинской диктатуры, и – это замечательно характеризует самого оппонента – «чувствуется, что ему близка эта масса»[908].

Замечательной, даже трогательной чертой В.С. было привнесение личностного, «человеческого» фактора в историографические оценки. Он находил, что интерес к определенным проблемам и деятелям революции является продолжением личности ученого, и потому, например, Захер выбрал изучение жизни и деятельности выразителей настроений городской бедноты, а Манфред стал биографом Робеспьера (потом и Наполеона).

Обстоятельством, осложнившим положение в профессиональном сообществе и, увы, профессиональную судьбу В.С., была «периферийность». Восторжествовавшая в советское время сверхцентрализация изрядно затронула научную сферу. В привилегированном положении находилась не только Академия – «штаб науки», но и университеты, пединституты Москвы, а также, хотя и в значительно меньшей степени, Ленинграда. Привилегии определяли статус и материальное положение ученых, включали разнообразные «квоты»: приема в аспирантуру, издания литературы, зарубежных командировок[909]. В столице были сосредоточены важнейшие издательства и журналы исторического профиля. Чувствительным был контроль столицы за научной карьерой кадров из провинции.

Такой внутренний контроль научного сообщества во многом был оправдан. В 1950–1960-х годах в секторе новой истории Института сосредоточился цвет советских исследователей Запада. В.С. очень ценил общение с московскими коллегами, поездки в столицу и Ленинград[910]. К сожалению, и мне это также хорошо известно, общение было непростым: порой возникали нечувствительность, с одной стороны, обида и разочарование – с другой. Сообщая о визите в Одессу Марка Булуазо, В.С. с горечью писал, что французский профессор «проникся большим сочувствием» к его «положению… на “периферии”, чем Ваши московские маститые коллеги»3. Лишь немногие дарили то, чем В.С. так дорожил – «радость взаимопонимания»4 – Захер, Осип Львович Вайнштейн, который был профессором у В.С. еще в Одессе в 1933 г. и с которым он подружился в 1935 г. в Ленинграде[911], В.С. Люблинский[912]. Теплые воспоминания остались у В.С. о С.Б. Кане.

Очень прочувственную и благодарную статью В.С. написал к 100-летию В.П. Волгина, с которым он познакомился еще аспирантом. Вячеслав Петрович сыграл известную роль в переориентации Алексеева-Попова на историю идей эпохи Французской революции, отсоветовал заниматься аграрным уравнительством, знаменитым loi agraire и помог, используя свой высокий статус вице-президента Академии наук, получить микрофильмы документов Национальной библиотеки Франции о Cercle social, которым и занялся В.С. Поощрив интерес Вадима Сергеевича к идеям Руссо, Волгин поспобствовал включению сочинений философа в престижную академическую серию «Литературных памятников»[913].

В коллизиях центр – периферия дело не ограничивалось лишь духовным авторитетом. Центр претендовал на монополию в научно организационной деятельности, и проявление инициативы со стороны провинциальных ученых было весьма затруднено – элементарно отсутствовали средства на издание книг или приглашение иногородних коллег на конференции, что делало обыденностью участие многих, по выражению В.С., «заочным». Впрочем, и сейчас, спустя более полувека, подобная практика сохраняется.

В таких условиях организация Алексеевым-Поповым, доцентом славного своим прошлым, но сугубо периферийного в советское время Одесского университета двух, можно сказать, всесоюзных конференций – по истории якобинской диктатуры и к 250-летию Руссо[914] – было делом исключительным и, возможно, беспрецедентным.

Благоприятными факторами явилось то, что в Одессе сохранялись традиции российско-французских связей, что кафедру всеобщей истории немало лет возглавлял авторитетный ученый К.П. Добролюбский, что здесь существовал Воронцовский архив с обильными материалами по раннему периоду революции. Случалось В.С. по справедливости гордиться родным городом, ставшим его судьбой[915]. Вне сомнения, культивирование Одессой своего исторического и культурного наследия позволило, в конечном счете, получить поддержку и в университете[916], и со стороны городских властей.

И все же важнейшим фактором стал энтузиазм Вадима Сергеевича, его, без всякого преувеличения, подвижничество. Достаточно почитать переписку с Захером, чтобы ощутить, сколько физических сил, нервов и, в последнем итоге, лет жизни стоили В.С. эти конференции, а главное – издание их материалов. Конференция по истории якобинской диктатуры состоялась в 1958 г., ее труды были опубликованы в 1962 г.[917].

Осложнением становилось и то, что В.С. принадлежал к породе максималистов. Он бесконечно совершенствовал свою статью «Проблемы истории якобинской диктатуры в свете трудов В.И. Ленина»[918], которая в итоге составила четверть книги. Помимо того, была работа с другими авторами, которая далеко выходила за пределы редактирования, даже самого тщательного. Очень ярко характеризовало требовательность В.С. то, что ему приходилось, как он говорил, «дорабатывать многие статьи» и притом «очень и очень основательно». В.С. добивался высокого теоретического уровня всего сборника. А это требовало уточнения и согласования правки, и как следствие – бесконечной переписки!

Приходилось – что, очевидно, было самым тяжелым – согласовывать, а лучше сказать словами В.С., «пробивать» сборник на всех иерархических уровнях, начиная с университета, где далеко не все поддерживали инициативу ученого. И, наконец, не последнее по значению – административно-техническая издательская работа, которая тоже едва ли не полностью легла на плечи В.С. Он «достает» бумагу и непосредственно вывозит ее из Одесского порта, находит латинский шрифт для французских резюме статей и привозит его из Кишинева, самолично рассылает по почте сначала оттиски, а затем и саму книгу.

Одно накладывалось на другое, провоцируя конфликты, создавая порой критическую ситуацию вокруг издания сборника. Заметим, первоначально анонсировался объем 17 п.л., в итоге получилось более 40! И это при тираже 1300 экз. Нетрудно догадаться, какая нагрузка падала на университетское издательство, притом, что сроки сдачи материалов в печать – а, значит, и выхода сборника из печати – постоянно переносились[919].

«После того, как я добился в Киеве разрешения на увеличение его объема до 30 печ. листов, – писал Алексеев-Попов, – столкнулся здесь, в самом у[ниверси]тете с грязной кампанией, поднятой исключительно с целью опорочить, запачкать и унизить меня, добившись уничтожения набора, якобы пришедшего в негодность и т. д. Фельетоны и статьи в многотиражке, лживые рапорты нового д[иректо]ра, заявления на партийном комитете у[ниверси]тета – все было пущено в ход». В общем, над сборником, по выражению В.С., нависла угроза «убийства». «К счастью, комиссия Парт[ийного] К[оми]тета оказалась объективной и помогла распутать все это дело».

Чего стоил Вадиму Сергеевичу такой «производственный конфликт»? «Много курил, обострились последствия блокады. Начались спазмы сосудов в голове, немеет левая нога… Был еще все время… лейкоцитоз». Бесконечное хождение по врачам, анализы, диагнозы. Тревога… «Потерял способность писать», и более того: «Иногда в перерывах между лекциями мне просто делалось дурно»[920].

Наше знакомство с Вадимом Сергеевичем произошло при обстоятельствах печальных и символичных. 17 марта 1963 г. Снежная пустыня на окраине Петергофа, сковывающий дыхание мороз, сгущающиеся сумерки и маленькая группа людей вокруг гроба Якова Михайловича Захера. Кроме В.С. и меня, из ученой среды были Владимир Сергеевич Люблинский и Василий Никитич Белановский. Люблинский представлял в своем единственном лице все ленинградское франковедение заодно с академическим миром бывшей столицы, а Белановский тоже чисто индивидуально как личность – университет с той самой кафедрой, которой Захер посвятил свою профессиональную жизнь.

Об этой нашей встрече В.С. вскоре напишет: «Мы соединены памятью учителя, друга, вечно живого человека. Будем всегда помнить об этом»[921]. Так оно и случилось. У меня Яков Михайлович был университетским наставником, руководителем курсовых и дипломной работы. Как, однако, Захер сделался учителем и для В.С.?

Алексеев-Попов защитил кандидатскую диссертацию перед войной под руководством заведующего кафедрой новой и новейшей истории ЛГУ А.И. Молока; и тема диссертации об отношении рабочего класса и социал-демократии Германии к Парижской Коммуне была далека от круга интересов Захера, которого к тому времени репрессировали.

Но после войны, по возвращении в Одессу, обусловленном нимало состоянием здоровья[922], В.С. занялся общественной мыслью ХVIII века, эпохой Французской революции; и одним из толчков к этому оказались лекции Захера, которые в промежутке 1935–1938 гг. ему, будучи студентом, посчастливилось услышать. В посвящении к первой крупной публикации по новой теме говорилось: «Первому обратившему внимание советских историков на важность изучения истории “Cercle social” – в знак глубокой благодарности за интерес к изучению Великой французской революции, пробужденный Вами»[923].

Еще до реабилитации Захера В.С. и Раиса Михайловна Тонкова-Яковкина договариваются с престарелой мамой Якова Михайловича, продававшей в крайней нужде его материалы и книги, о приобретении части библиотеки. При этом они просили маму оставить сделанные в Париже фотокопии газет «бешеных» в уверенности, что те в первую очередь понадобятся Захеру по возвращении к науке и потому было бы «морально несправедливо», чтобы ими воспользовался другой исследователь[924].

В первом же письме В.С. сообщал как о «давнишней мечте» о желании установить контакт с Захером. Он хочет знать мнение признанного знатока Французской революции о своих неопубликованных работах. Одна из них «Якобинцы и якобинство в историко-политической оценке В.И. Ленина накануне и в годы первой русской революции»[925] имела особое значение в творческой судьбе В.С.

Несмотря на унифицирующее давление идеологического канона, существовали серьезные противоречия среди советских историков Французской революции, и в первую очередь они касались оценки якобинской диктатуры.

Понятие «революционно-демократическая диктатура» и сам термин вошли в употребление еще в 20-х годах, подвергшись типологизации в работах Фридлянда и Старосельского. Канонизированные ссылкой на Ленина в статье Лукина (1934)[926], с изданием тома истории Французской революции 1941 г. понятие и термин сделались установочными.

Между тем, как это зачастую случалось в канонизированном дискурсе, при всей императивности понятийного аппарата, неопределенности и даже двусмысленности избегать не удавалось. Пример – указанная оценка якобинской диктатуры. Провозглашенная «революционно-демократической», она не переставала в классовых категориях (даже в упомянутой статье Лукина) значиться «мелкобуржуазной». А это открывало путь принципиальному расхождению двух направлений советской историографии: либо диктатура «революционной демократии», под которой понималась широкая и аморфная коалиция преимущественно небуржуазных слоев («низов») бывшего третьего сословия, либо диктатура «мелкой буржуазии»[927], опирающейся на эти низы. Алексеев-Попов выдвигал свою концепцию именно как антитезу второму направлению, наиболее последовательного представителя которого он усматривал в Старосельском.

Решительным противником апеллирования к «мелкой буржуазии» в определении социальной природы якобинской власти и самих якобинцев был лидер советских франковедов Манфред, который в послевоенный период сделался активным и авторитетным протагонистом концепции «революционно-демократической диктатуры». При том выявилось расхождение между «якобинократизмом» (фокусирование на власти якобинцев) Манфреда и ходом мысли тех, кто рассматривал диктатуру «снизу» (к которым наряду с Захером относился Алексеев-Попов), и это расхождение Вадим Сергеевич в характерной для него манере пытался рассмотреть через призму личностей.

«Дело отнюдь не только в Вашей огромной эрудиции, – писал В.С. Захеру. – Дело в том, каким продолжением Вашей личности является Ваш интерес к определенным проблемам и фигурам революции. То, что Вы – основной и ведущий историограф “бешеных”, а, например, А.З. Манфред – убежденный поклонник Робеспьера и смотрит в сущности на революцию его глазами (если даже не Дантона) – это закономерно». Досталось от В.С. и сподвижнику Манфреда Далину: «Хотя он занимается Бабёфом – по-своему “робеспьеристски” мыслит в смысле какой-то холодности и в смысле антипатии к тем людям, к которым с антипатией относились Робеспьер и Бабёф»[928].

Выступив противником «робеспьеризма», В.С. переводил далее идейные разногласия с личностей на уровень территориальных школ[929], на ставшее нелепо знаменитым десятилетие спустя противопоставление научных столиц, отождествлявшее идейную позицию ученых с местом их проживания: «То, что советская ленинградская школа представлена была с самого начала авторами исследований о “бешеных”, о Шометте, об Эбере и эбертистах, то, что в книге Софьи Андреевны [Лотте. – А.Г.] позиция автора именно левее якобинства и что сейчас она пишет книгу о рабочем классе – а в Москве больше занимались Маратом и Робеспьером, – это тоже, видимо, не случайно».

В доказательство приводилась своеобразная историографическая родословная: «Ленинградская школа… взяла то ценное, что дал Евгений Викторович [Тарле. – А.Г.] своим “Рабочим классом в период революции”, Кареев – работами о секциях, своим прошлым трудом о крестьянах, и развивала изучение социальной истории революции в ее левосоциальных движениях и идеях – преодолевая матьезовское увлечение Робеспьером»[930].

Идентифицируя себя с направлением, которое он назвал «ленинградской школой», В.С. намеревался защищать подготавливаемую докторскую диссертацию по «Cercle social» в ленинградском отделении Института истории и просил Захера быть оппонентом. Впрочем, среди предполагаемых оппонентов указывался и Далин («ибо он все время мой действительный оппонент»[931]).

Очевидное свидетельство, что разногласия в подходах между ленинградской и московской «школами» отнюдь не выливались в публицистические страсти 70-х годов. Хотя в личностном плане отношения между В.С. и «москвичами», конкретно Манфредом, не были особенно близкими, на деловом уровне они активно поддерживались, свидетельством чему являются письма В.С. в манфредовском фонде Отдела рукописей РГБ (сообщение В.А. Погосяна).

Между тем разногласия были серьезными и очень чувствительно задевали В.С. как исследователя «Cercle social». Якобинократизм Манфреда сливался с бабефоцентризмом Далина. Показав своим монографическим исследованием, что Бабеф пришел к социалистической идее еще перед революцией[932], Далин поставил под вопрос значение Марксова положения об этапах ее вызревания, а ведь именно на нем зиждилась научно-теоретическая, «диссертационная» значимость предпринятого В.С. исследования[933].

«Деятельность “Кружка”[934] не имела никакого значения для развития социалистических идей (поскольку она не оказала никакого влияния на Бабёфа)», – записывал я свои впечатления от далинского доклада «Бабёф и Социальный кружок». «А.З. Манфред поспешил углубить выводы докладчика… Он настаивал на необходимости выкинуть “Кружок” как лишнее звено из марксовой триады». «У меня мелькнула шальная мысль, – делился я своими впечатлениями с Захером, – что он [Манфред. – А.Г.] собирается утопить и “Социальный кружок”, и “бешеных” в общем революционном движении 1789–1794 гг. (наряду с якобинцами и Робеспьером) и вывести Бабёфа из него»[935].

Аналогичный вывод из полемики сделал В.С.: «Я лично никак не могу согласиться с тем, что надо считать Робеспьера и вообще якобинцев робеспьеристского направления в числе идейных предшественников Бабефа». Манфред, по мнению Алексеева-Попова, подменял вопрос об идейных корнях Бабёфа намерением бабу-вистов использовать опыт якобинской диктатуры, иначе – «опыт рев[олюционного] творчества масс, теоретически осмысленный якобинцами»[936]. А по поводу далинского доклада, на котором он не присутствовал из-за позднего оповещения, заметил: «Доклад этот направлен против моих работ и против мысли Маркса, что важнее»[937].

Своим подходом к якобинской диктатуре В.С. вносил коррективы в сформулированную Манфредом точку зрения «якобинцы – это блок». Пожалуй, именно ему, единственному из советских историков того времени удалось на рубеже 50–60-х годов разработать последовательную альтернативу господствовавшим и позднее реанимированным В.Г. Ревуненковым представлениям, что система управления 1793–1794 гг. была диктатурой одного класса – буржуазии.

Особенности якобинской диктатуры, считал Алексеев-Попов, «могут быть поняты лишь в свете характеристики, данной ей В.И. Лениным, как диктатуры низших классов, общественных низов, диктатуры “всех революционных элементов народа”[938], лишь руководимой в политическом отношении революционной “якобинской” буржуазией (курсив мой. – А.Г.)»[939]. Он признавал, что якобинцы были подлинными революционными демократами, искренними в своей ориентации на поддержку масс; но, вместе с тем, утверждал В.С., этот революционный демократизм не был их исходной чертой, они смогли глубже осознать общие задачи революции и потребности текущего момента под давлением масс, которые своими активными и насильственными действиями «перевоспитали» якобинских лидеров[940].

В качестве основополагающей для понимания природы диктатуры выдвигалась – и в этом выражалось новаторство В.С. – идея гегемонии социальных низов, а в понимании самой гегемонии первостепенное значение придавалось духовному состоянию общества: распространение коллективистской морали, принципов гражданственности (civisme), подъем патриотических чувств, сливавшихся с идеалами социальной справедливости. Это и означало, в представлении В.С., «духовную гегемонию плебса».

Алексеев-Попов уже в 1957 г. был настолько убежден в правоте своей точки зрения, что упрекал старшего коллегу, дружбу которого он хотел снискать, в том, что в монографии Захера нет категории «гегемонии низов»[941]. Обычно само понятие связывают с Антонио Грамши. Я не помню упоминания В.С. этого имени, да и ссылок на него в работе Алексеева-Попова нет. Объяснение может быть двояким. Во-первых, хотя лидера итальянских коммунистов с конца 1950-х годов в СССР начали «дозированно» публиковать, к его взглядам по-прежнему относились настороженно. Во-вторых, можно предположить параллельный ход мысли, ведь Грамши пришел к «гегемонии», отправляясь от того же источника, что и Алексеев-Попов – от ленинской концепции революционно-демократической диктатуры.

Разумеется, в условиях идеологического режима для всякого новаторства требовалось прикрытие классиками марксизма. Однако, считаю, В.Г. Ревуненков несправедливо отнес «Проблемы истории якобинской диктатуры в свете трудов В.И. Ленина» к классическому для советской историографии «цитатному» методу[942]. Формирование «метода» явилось следствием утверждения культуры партийности[943], породившего в 30-х годах многочисленные публикации на тему «классики марксизма-ленинизма о Французской буржуазной революции», и эти творения по преимуществу представляли набор наиболее актуальных в тогдашней политической обстановке цитат о необходимости диктатуры и пользе террора.

Принципиальным отличием работы Алексеева-Попова на этом сером фоне было обстоятельное изучение источников и обширной литературы, а глубокое выявление ленинского подхода посредством текстологического анализа его работ с учетом идейно-теоретического контекста дискуссий в РСДРП (Плеханов, Мартынов и другие оппоненты Ленина) позволило отойти от буквального цитирования в сторону, можно сказать, «нового прочтения» классики.

Принципиально важно, что от «экзегетики» Вадим Сергеевич переходил к социологии. Обосновывая идею «гегемонии низов», он углублялся в социальную структуру Парижа, обозначая место в ней тех самых социальных «низов»[944]. Совершенно новой в послевоенной советской историографии была трактовка учреждения Республики (1792) как этапа «становления» революционной диктатуры.

Идеи демократии «снизу» и «гегемонии низов» не получили широкой поддержки в советской историографии якобинской диктатуры. Этому воспрепятствовало в первую очередь привычное (особенно для советского человека) отождествление категорий «диктатура» и «власть», из-за которого якобинская диктатура означала просто «власть якобинцев» как некоей, по подобию большевиков, «партии» или, еще замечательней – как «власть Робеспьера».

Более того, идеи В.С. были скомпрометированы начавшейся в период идеологической реакции 1970-х годов «деякобинизаци-ей»[945]. Разоблачение диктатуры и террора переместилось со ставшей запретной темы «культа личности Сталина» на якобинцев и Робеспьера, придав якобинскому правлению сугубо одиозный аспект. Ярким образцом такого смещения оказалась упомянутая книга Ревуненкова.

При отчетливых различиях в подходах двух историков фундаментально общим для Манфреда и Алексеева-Попова была высокая оценка Французской революции с якобинской диктатурой как ее кульминацией. Оба они поддерживали происходившую после смерти Сталина своеобразную реабилитацию революции ХVIII века. С середины 1930-х годов по прямому указанию вождя восторжествовало умаление ее как «буржуазно ограниченной», что выявилось и в соответствующем развенчании из «великих»: отныне «Великой» могла называться лишь Октябрьская революция[946]. Поскольку идеологический канон исключал возможность подлинной демократии в буржуазном обществе, вопрос о демократичности революции ХVIII века повисал в воздухе.

Различие подходов в рамках советской концепции Французской революции как одновременно буржуазной и демократической выявилось внутри редколлегии задуманного в Институте истории к 175-летию революции трехтомника[947]. Разногласия сфокусировались на оценке издания 1941 г. Манфред: «Еще один общий вопрос хочу поставить на обсуждение. В качестве эталона взят старый том. Это ошибка. Том был очень полезен. Но он сильно устарел». Прежде всего, Манфред категорически отверг прежнее название, потребовав заменить его на «Великая французская революция», чтобы подчеркнуть общедемократическое содержание последней[948].

Алексееву-Попову новое издание в сравнении с томом 1941 г. виделось «проблемным, новаторским»[949]. И он был солидарен с Манфредом в позитивной переоценке Французской революции. При этом его понимание демократичности последней предполагало сосредоточение на социальных движениях: «Признавая раскрытие народных масс в революции главной задачей издания, надо увеличить место, отводимое в нем показу как их состава, структуры, так и их борьбы… Исходя из этого, история восстаний, определявших начало революции 1789 г. и ее дальнейшее развитие по восходящей линии, в данном издании должна дать детально разработанные узловые, опорные пункты этой истории, служить ее костяком, ее мускулатурой. Именно эти разделы должны оставить у читателя особенно сильное, неизгладимое впечатление. Именно в этих разделах должна быть во весь рост выписана фигура главного героя революции – человека из народа, образ народной массы»[950].

Последовательное освещение революции «снизу» требовало воссоздания образа коллективной личности, выступающей в роли революционного субъекта. Развивая идею «гегемонии народных низов», В.С. подчеркивал значение массового сознания в генезисе якобинской диктатуры. В принципе этот перенос акцента был созвучен выявившемуся чуть позже общему движению исторической мысли[951]. Однако для советского исследователя такой переход был затруднен известными постулатами «теории отражения», а также догматами ограниченности «политического рассудка» революционеров ХVIII века и «отвлеченности» их политической этики.

Поставленную В.С. задачу за рубежом решали в это время Собуль, Кобб, Рюде. Между тем отношения между советскими и «прогрессивными», как их называли, зарубежными учеными складывались непросто (см. гл. 3). В Союзе понимали, что ими собран огромный новый фактический, в том числе архивный материал, почти недоступный в ту пору советским историкам. Но В.С., проявляя широту взгляда, подчеркивал необходимость использования при подготовке трехтомника не только материалов, но и выводов самих исследователей, пустивших эти источники в научный оборот[952].

Настроенность на международное значение издания, считал Алексеев-Попов, «делает такого рода кооперацию весьма желательной, если даже не прямо необходимой»[953]. И он указывал на вполне конкретную сферу. То была ни много ни мало вся проблематика якобинской диктатуры, привилегированная сфера интересов советской историографии. «Наиболее плодотворных в научном отношении результатов… – писал он членам редколлегии, – <в> последние годы достигло то наиболее близкое к марксизму направление (А. Собуль, Ж. Рюде, В. Марков), которое обогатило историографию вопроса ценными исследованиями по истории “санкюлотов”, их роли на высшем этапе развития революции, их взаимоотношений с якобинским руководством»[954].

В.С. видел в зарубежных историках своего рода союзников в том подходе к якобинской диктатуре, который требовал оценки ее характера «снизу», с точки зрения отношений между якобинскими лидерами и «санкюлотами». Вместе с тем, у него были серьезные претензии к идейно-теоретической позиции Собуля и других учеников Лефевра.

Своими размышлениями, которые он не афишировал, В.С. откровенно делился с Захером: «Читаю книгу Собуля[955]. По-прежнему резко бросается в глаза: а) то, что он в pendant к Ж. Лефевру, объявившему автономной и специфической революцию крестьян (или во всяком случае) борьбу крестьян в революции, объявляет не только специфической, но и автономной – борьбу плебеев. Это, конечно, глубоко неверно и свидетельствует, по-моему, о том, что он не только из тактических соображений не опирается открыто на мысли Маркса, Энгельса и Ленина, но что он внутренне, увы, чужд им в понимании действит[ельной] роли этих масс в самой динамике бурж[уазной] революции ХVIII в.»[956].

Алексеев-Попов не соглашался с мнением Захера, что работы Собуля и его сподвижников «выдержаны в общем и целом в духе марксизма-ленинизма». «Мне лично, – подчеркивал он, – эта оценка представляется пока еще, к сожалению, преждевременной»[957]. Конечно, Захер был достаточно искушен, чтобы не видеть прорехи – с советской точки зрения – марксистского образования у Собуля и его сподвижников. «Для Собуля характерно усвоение только учения Маркса и Энгельса, но не В.И. Ленина»[958], – соглашался он с замечанием А.В. Адо.

Однако у Захера оставались большие сомнения относительно демократизма якобинской власти. По его мнению[959], очень близкому к концепции Кропоткина, в своем законченном виде то была бюрократическая структура. К тому же самой логикой своей работы, сосредоточенной на леворадикальных активистах секционного движения («бешеных»), он подчеркивал конфликтность их отношений с якобинцами, которая вылилась в конечном счете в прямые репрессии со стороны последних. Такая позиция подрывала основы советской концепции якобинской диктатуры как власти, опиравшейся на народное, и прежде всего секционное, движение. В этом Алексеев-Попов принципиально расходился с Захером.

Ознакомившись с рукописью труда Захера о «бешеных», В.С. пишет: «Подойдя к якобинцам со стороны “бешеных”, Вы изобразили их… как “якобинцев против народа”». В.С. настоятельно рекомендовал своему старшему другу внести коррективы[960]. «Наиболее существенный недостаток труда Я.М. Захера я вижу в том, – писал Алексеев-Попов в рецензии для издательства, – что… он явно увлекается противопоставлением положительных качеств “бешеных”… “отрицательной” стороне облика якобинцев». В результате утрачивается то, что делало последних великими революционерами. А «это, – констатировал рецензент, – уже явный перегиб в борьбе с матьезовской идеализацией Робеспьера, и от этого перегиба автору следует освободить свою работу»[961].

В критике Вадимом Сергеевичем монографии Захера, возможно, было немало справедливого – я не читал этой рукописи. Но, очевидно, выдающийся исследователь «бешеных» имел право на свою позицию. Столкнулись в сущности две научные позиции; можно, наверное, говорить и о конфликте поколений. Беда была в том, что в научный спор вмешалась идеологическая цензура в образе редакции Соцэкгиза. В.С. не случайно в письме Захеру оговаривался, что своими замечаниями «не хотел испугать редакцию»[962]. Увы, для советской цензуры народность диктатуры («якобинцы с народом») входила в идеологический канон.

Впрочем, похоже, редакция «испугалась» еще до получения рецензии В.С. (см. главу 3). Причем редактор книги Захера в основном выражал господствовавшую точку зрения на якобинскую диктатуру, которую отстаивал и Алексеев-Попов. Не случайно тот получил вскоре письмо от этого редактора с требованием прислать рукопись монографии «Ленин и история якобинской диктатуры». Очевидно, руководство издательства, с которым активно контактировал В.С., восприняло его слова о подготовке «якобинского сборника»[963] как сообщение о работе над монографией.

В.С. выступал, подобно, кстати, Манфреду, поборником формирования общей позиции советской историографии. Он был пламенным сторонником самого тесного сотрудничества и коллективного творчества советских историков, свой личный вклад в которое считал вопросом «гражданской совести»[964]. Что сказать? Это было проявлением той «культуры партийности», что утвердилась в советской историографии в 30-х годах.

Притом В.С. высоко ценил монографию Захера, был уверен, что ее переведут на «многие языки», и потому хотел ее максимального совершенствования за счет включения в подготовленный автором текст разработок коллег, в том числе своих собственных мыслей. В замыслах В.С. была книга, ни много ни мало «отражающая весь коллективный опыт советской историографии»[965]!

Понятно, у Захера было иное, более традиционное представление об авторстве. И В.С. очень боялся, что потеряет расположение того, к кому, по собственным словам, относился, как сын (вообще его письма Захеру исключительно трогательны). «Уехал [из Ленинграда] со сложным чувством… Мне кажется, что на меня до сих пор устремлен Ваш испытующий взгляд». «Не осталось ли у Вас какой-то неуверенности во мне?», – обращался он к Якову Михайловичу[966]. «Ради Бога не лишайте меня своей дружбы»![967].

В.С. надеялся, что профессор поймет искренность чувств и доброжелательность отношения: В.С. брался отредактировать рукопись, и действительно, его буквально постраничные замечания свидетельствуют о готовности к такой работе – вот уж подлинно «хотели как лучше», а обернулось форменным издевательством редакции над автором. К счастью, Захер все понял и проявил характерную для него широту натуры. Их отношения выдержали испытание советским идеологическим режимом; дружеская и деловая одновременно переписка продолжалась до последних дней жизни Захера.

Кончина Я.М. тяжело переживалась Вадимом Сергеевичем. «Прошлый год, – писал он А.Р. Иоаннисяну, – был для меня очень тяжелым, я бы сказал трагическим. В марте мы потеряли Я.М. Захера, с которым я последнее время был очень, очень душевно близок. Это была благороднейшая личность»[968].

Под знаком дружбы Алексеева-Попова с Захером складывались и мои отношения с В.С. Хотя я стал москвичом и научным руководителем моей кандидатской диссертации оказался не кто иной, как Манфред, В.С. упорно (и справедливо) видел во мне ученика Захера. «Рад за Якова Михайловича», – писал он, ознакомившись с моей диссертационной работой и дав ей высокую оценку[969]. Обобщая результаты своего исследования, я развивал то понимание якобинской диктатуры как организационной структуры народного движения, которое предложил Алексеев-Попов. Притом заимствовал формулировки, которые дал мой научный руководитель.

В.С. все это оценил: «Было мне отрадно читать Вашу работу и потому, что она увлекла меня своей серьезностью. И еще потому, что увидел, что не зря я положил так много сил на нашу конференцию и издание ее трудов. Вот Вам они и пригодились. Хотя не скрою – тут у Вас есть чуть-чуть “реверансы”». В.С имел в виду «мысли и определения» из работ Манфреда, хотя и признавал их «подлинно удачными»[970]. В общем, он счел работу «своею» и предложил не только оппонировать при защите, но и редактировать при подготовке к печати. Характерная для В.С. деталь: в своем выступлении на защите он говорил, что моя диссертация «подтверждает наше понимание самого типа якобинской диктатуры» и «позволяет найти новые аргументы в пользу нашего понимания этой диктатуры (курсив мой. – А.Г.)»[971].

Особенно это касалось той главы диссертационного исследования, которая была посвящена федералистскому восстанию лета 1793 г. В.С. неизменно выделял ее. Шла дискуссия о социальной природе якобинской диктатуры, и в ходе ее В.Г. Ревуненков акцентировал противоречия между «якобинской буржуазией» и «санкюлотскими» низами Парижа. А в упомянутой главе было показано, что ставший движущей силой процесса установления диктатуры социальный раскол в общенациональных рамках происходил по другому принципу – между крупной буржуазией, поддерживавшей «федералистов», и поддержавшими якобинский Конвент демократическими слоями (низы буржуазии, крестьянская масса, городская беднота)[972].

Вот почему В.С. писал: «Самым важным Вашим вкладом – ударяющим по Ревуненкову с огромной силой, кстати, – считаю главу о федер[алистском] мятеже, раскрытие его социального аспекта. Это и ново, и убедительно, неопровержимо вместе с тем»[973]. Выявляющееся в документах моего личного архива отношение Алексеева-Попова к полемике между ленинградским профессором и теми, кого последний именовал сначала «школой Лукина – Манфреда», а потом даже «московской школой», очень интересно и многозначительно.

Дело в том, что Алексеев-Попов публично не участвовал в полемике. По просьбе Ревуненкова (с которым они, очевидно, были знакомы еще до Войны), В.С. написал рекомендательный отзыв для издания его книги, имея при этом перед глазами, как я предполагаю, не текст рукописи, а присланные ее автором тезисы[974]. Понятно, никаких личных выпадов в адрес коллег здесь не содержится. Думается, вряд ли бы их В.С. пропустил, ведь он писал по другому поводу: «Интересен научный спор, а не какие-то удары по людям»[975].

Дав своего рода благословение на издание первой книги Ревуненкова, положившей начало дискуссии, В.С. затем как бы устранился. На симпозиуме по проблемам якобинской диктатуры в Институте всеобщей истории (май 1970 г.) он – единственный из активных исследователей этих проблем – не присутствовал, что вызвало известное недоумение коллег, заподозривших нежелание ввязываться в полемику из-за предстоявшей защиты своей диссертации. Возможно и другое объяснение: В.С. мог опасаться, что симпозиум превратится в «наш ответ Ревуненкову», в шельмование того по известному образцу.

Во время моей защиты В.С. рекомендовал мне не упоминать имя Ревуненкова, что всецело отвечало и моей внутренней установке критиковать позицию, а не человека. То же сделал и В.С. в своем выступлении на диссовете. И, когда на следующий день после защиты симпатизировавший Ревуненкову академик Нарочницкий спросил посетившего его Алексеева-Попова: «Вы там, небось, все полоскали ленинградского профессора», В.С. с удовлетворением (как он сказал мне) ответил: «Даже не поминали».

Между тем критическое отношение В.С. к позиции Ревуненкова выглядит совершенно определенным: «Сейчас у нас наметилась дискуссия по вопросу о том, едина ли была революционная диктатура или существовали диктатура более демократическая в лице секционной организации и диктатура буржуазная в лице Конвента… Мне кажется, что содержание, выводы, наблюдения, построенные на анализе фактов работы тов. Гордона, ее соответствующие главы показывают, что установление якобинской диктатуры было единым процессом»[976].

В.С. не удержался и от жестких обобщений. Сопоставляя мое исследование и позицию неназываемого оппонента, он говорил, что в первом случае выражен «дух отношения Ленина, а не выдержки из него»[977]. Похоже, поддержав издание работы Ревуненкова, В.С. надеялся, что произойдет дискуссия, плодотворность которой он априорно допускал. И здесь его постигло разочарование. «Серьезной дискуссии не будет»[978], – сделал он вывод из разговора с Нарочницким, главным редактором «Новой и новейшей истории», который, опубликовав дискуссионную статью Ревуненкова, сделал официальное приглашение другим специалистам. И В.С., и я получили такие редакционные приглашения, и я даже отправил свою статью, которая, естественно, не была опубликована.

Одновременно В.С. критически отозвался о рецензии руководителя своей кандидатской, где о книге Ревуненкова говорилось: «оригинальная историографическая работа», «подход автора… глубоко продуман и хорошо обоснован», «книга принесет большую пользу»[979]. «Рецензию А.И. Молока прочел. Осталось грустное впечатление»[980], – такой была оценка Алексеева-Попова. Напротив, он положительно отозвался о симпозиуме в Институте всеобщей истории, большинство участников которого критиковало позицию Ревуненкова. «Много важного и в Вашем выступлении, и у Адо. Пожалел, что не поехал»[981], – написал он мне после ознакомления с публикацией материалов симпозиума.

Что же получается? Ярлык «московская школа», который прилепился к дискуссии 1960–1970-х годов с нелегкой руки профессора ЛГУ, очевидно неадекватен[982]. Определенно, кроме Манфреда, Далина и Адо, против его позиции заодно с историком из Ульяновска Сытиным (см. гл. 8) выступал и Алексеев-Попов. И, напротив, в Москве Ревуненкова откровенно поддерживали Нарочницкий с Молоком.

Еще любопытное наблюдение: во время конгресса историков в Москве (1970) В.С. познакомил с концепцией Ревуненкова Альбера Собуля, на труд которого тот неизменно ссылался. «Tres abstrait (слишком абстрактно)», – отозвался о схеме «двух диктатур» лидер марксистского направления во французской историографии.

Во время этого конгресса В.С. пригласил к себе в гостиничный номер очень близкого ему по духу Сергея Львовича Сытина и меня. Ожидалось, что мы сообща можем выдвинуть некую альтернативную перспективу в дискуссии по якобинской диктатуре. Обменявшись довольно сходными мнениями, мы ничего основательного за вечер предложить не смогли. Но таков был отклик В.С. на входивший тогда в моду метод «мозгового штурма». Наш одесский друг увлекался всеми новыми научными процедурами, особенно если они касались коллективного творчества.

Как видим, в центре научных интересов В.С. и в начале 70-х оставалась якобинская диктатура. И когда редколлегия упомянутого трехтомника Института истории предложила ему главы о начальном («диссертационном») периоде революции, В.С. попросил Захера походатайствовать, чтобы ему дали тот период 1792–1793 г., который он назвал временем «становления революционно-демократической диктатуры» (имея в виду, что после 2 июня 1793 началось «установление»).

Все же в конце 1962 г. В.С. приступает к диссертационной теме, и сам взгляд на нее заметно изменяется. Еще весной 1961 г. она представлялась ему чисто идеологической: «Развитие социальных идей в первые годы Великой французской революции: “Cercle social”». И вот резкий поворот – «Демокр[атическое] движение и демокр[атическая] идеология на первом этапе и “Социальный кружок”». Хотя последний остался в виде некоего маркера, опыт социально-исторического исследования якобинской диктатуры не прошел даром: В.С. отступает от первоначального замысла, сосредоточенного на идейном значении «Социального клуба» Фоше и Бонвиля.

«Я теперь исхожу не из мысли Маркса[983], а из фактов истории самой революции, чтобы показать, что отражением борьбы масс было политически оформленное демокр[атическое] движение представителей других слоев – “франкмасонских”, то, что и оно сыграло свою важную роль и практическую (республиканско-демокр[атическое] движение лета 1791 г.), и идеологически-теоретическую»[984]. Иными словами, Вадим Сергеевич берется за социально-политическую «базу», не сводя ее притом к «массам» – плебейству.

«То, чем я теперь увлечен, – это ощущение необходимости целостно – по месяцам показать, каковы были различные проявления сталкивающихся… тенденций внутри антиабсолютистского лагеря. Нащупать и показать это не только в плоскости чисто политической, но в наибольшей полноте жизненных проявлений – пресса, публицистика, клубы, театр (курсив мой. – А.Г.».

Нет слов, программа грандиозная, и В.С. это превосходно понимает: «Я сознаю, что взвалил на себя огромную тяжесть – но только так мне сейчас интересно думать, собирать материал и хочется писать». И только «так может выйти книга – интересная для чтения, а не “сочинение на машинке” для получения ученой степени. Это меня абсолютно не увлекает»[985].

Замечательная исследовательская установка – чтобы было «интересно думать»! В.С. как исследователь явно перерос диссертационный уровень («требований ВАК»), потому и ставит перед собой сверхзадачу – представить не просто диссертационное сочинение, а монографию, причем беспрецедентную в советской историографии Французской революции по широте подхода и источниковой базе. «Предвижу не только трудности работы, но и одиночество мое в самом замысле», – признается он Захеру, видя в старшем друге своеобразный ориентир: «Ведь только Вы можете быть единственным моим читателем, и писать я буду именно для Вас»[986].

Вряд ли план Вадима Сергеевича мог быть реализован. Требовались месяцы и годы работы во французских библиотеках и архивах. Такие возможности в ту пору были лишь у очень немногих советских ученых. К тому же В.С. увлекали разные сюжеты. И разнонаправленность продолжалась и тогда, когда, говоря его словами, «появился аппетит к своей теме, взятой под таким, более общим углом зрения». В.С. пишет новое введение к диссертационной теме и на этом останавливается.

«Очень обидно, но надо вплотную браться за Руссо»[987], – досадует В.С., имея в виду заказ на издание политических сочинений мыслителя. Однако спустя несколько месяцев тон резко меняется: «Руссо меня сейчас поглотил, да ведь моего Фоше и Бонвиля без него не поймешь»[988]. Великий мыслитель Просвещения толкуется В.С. в связи с революцией, ее идейной подготовкой, влиянием на левые течения. Между тем становится все более очевидно, что Руссо впечатляет В.С. и сам по себе – мощью своего мышления.

Вадим Сергеевич несколько лукавил, когда сетовал на вынужденность обращения к творчеству мыслителя. Руссо – если не первая, то, безусловно, «вторая любовь» В.С. – и впоследствии она вытеснит первую. Руссо «увлекает до крайности», пишет он и берется за совершенствование своей философской подготовки, штудируя одного за другим классиков Просвещения: Монтескье, Гельвеция, Дидро, восходя от них к Гроцию и философской мысли ХVII века[989].

С изданием сочинений Руссо происходит нечто подобное изданию «якобинского сборника». Хотя ответственным редактором значился Манфред, составителем, организатором и душой этого большого предприятия стал Алексеев-Попов. Он пишет «заглавную» статью «О социальных и политических идеях Жан-Жака Руссо» (3 п.л.), причем, по своему обыкновению, дописывает и переписывает ее. Он выступает комментатором. Занявшись научным редактированием переводов, нередко погружается собственно в переводы тогда, когда работа «штатных» переводчика и редактора его не удовлетворяет – ведь Руссо едва ли не самый сложный классик Просвещения, – и приходится «сопоставлять слово за слово с оригиналом»[990]. Фактически перевод самых важных текстов, включая трактат «Об общественном договоре», – в большой мере плод труда самого В.С.[991].

В.С. приступил к Руссо, ища в его творчестве идейно-теоретические предпосылки якобинской диктатуры. В этих поисках он разошелся с Манфредом, который твердил вслед за Неподкупным, что теория диктатуры (Gouvernement révolutionnaire на языке эпохи[992]) так же нова, как обстоятельства, которые ее породили. И пошел по пути Старосельского (см. гл. 2), который прочертил в положительном смысле ту идеологическую филиацию, которую спустя два десятилетия после него концептуализировал израильский историк Якуб Тальмон как генезис «тоталитарной демократии» (руссоизм – якобинизм – большевизм)[993].

В.С. не ссылался ни на Старосельского, ни на Тальмона, хотя весьма популярную в западной литературе концепцию второго он должен был знать. Между тем, судя по интенции, В.С. создавал своеобразную альтернативу. Концептуально она, на мой взгляд, проигрывает четко обозначенной версии Старосельского, зато образ мысли Руссо в статье, приложенной к изданию трактатов демократического мыслителя Просвещения, предстает гораздо шире и многообразней. Руссо у Алексеева-Попова – не только политический мыслитель, как у Старосельского, но в еще большей мере мыслитель социальный[994].

В.С. как особое направление рассматривает эгалитаризм Руссо, определяя его специфическую радикальность в общем контексте идеологии Просвещения. Определяет он и социальную базу этого радикального эгалитаризма, отказываясь от любимой «фишки» ранней, да отчасти и послевоенной советской историографии– концепции «мелкобуржуазности». Тот слой трудящихся собственников, что представал в буквальном воспроизведении ленинских цитат некоей «третьей силой» между буржуазией и социальными низами, Алексеев-Попов отнес к последним как часть трудового народа.

Здесь его союзником оказался Поршнев, давший в книге «Феодализм и народные массы» определение «единоличной трудовой собственности» как антитезы, в первую очередь, феодальной земельной собственности, а затем, в период кризиса феодализма, и «буржуазно-капиталистической»[995].

В.С. отвергал применение «мелкобуржуазности», как категории сложившегося капиталистического общества, к переходной эпохе крушения феодализма. В рамках классового подхода вопрос, поднятый Алексеевым-Поповым, был принципиальным, и поскольку в таких случаях ссылка на авторитет была необходима, В.С. напоминал, что Ленин обычно писал о «низших слоях тогдашней буржуазии»[996].

Алексеев-Попов критически, насколько было возможно, относился к классовым коррелятам, осуждение неумеренного использования «мелкобуржуазности» оказывалось одним из проявлений. Из социологической категории «мелкобуржуазность» в начале 30-х годов стала превращаться в политико-этический штамп для объяснения сложных общественных явлений.

Довелось услышать от известного диссидента 60–70-х годов Григория Соломоновича Померанца проницательное и едкое суждение по поводу такой вульгарной социологии: «Раньше говорили бес попутал, а теперь – мелкая буржуазия». Особенно навязчивым клише «мелкобуржуазности» становилось по отношению к идеологическим феноменам: помнится, представителями мелкобуржуазной идеологии объявляли французских «новых левых» во главе с Сартром, а также популярного среди них Франца Фанона и значительную часть идеологии национально-освободительного движения.

Боролся я с нормативным вульгаризмом тем, что избежал в своей книге «Проблемы национально-освободительной борьбы в творчестве Франца Фанона» (1977) подобной «классовой» оценки. Кстати именно общение с Вадимом Сергеевичем, так же как влияние научного руководителя А.З. Манфреда, способствовало преодолению штампа «мелкобуржуазности» в моей диссертации. В историографическом введении я по традиции обозвал Мишле «мелкобуржуазным историком». В.С. это очень покоробило, а на мой недоуменный вопрос «Кто же он?» ответил: «Мишле – народник». Впрочем, было время и народников тянули под «мелкую буржуазию».

В общем В.С. преодолевал клише методом уклонения. А по поводу нормативного прибегания к классовым коррелятам в оценке идеологических явлений говорил мне примерно так: классовые оценки нужны как ориентиры, бакены на фарватере, но нельзя же пробивать фарватер до самого дня.

Самой серьезной историографической новацией В.С. было, как мне видится, обращение к концепции отчуждения у Руссо. Хотя Маркс, восприняв ее через Гегеля, поработал с ней в своих ранних произведениях, советская руссоистика постаралась без нее обойтись. Опасная была тема, поскольку отчуждение личности в западной литературе приобрело универсальное значение как порок всякого социума. В.С., естественно, вслед за Марксом связал отчуждение личности с обществом, где господствует частная собственность.

Поскольку Руссо, дойдя до критики частной собственности, не отказал ей в праве на существование в своем социальном проекте, он «и не видел путей преодоления самоотчуждения человека, и разоблачение его полно и гнева, и горечи, и отчаяния, которому суждено было конец его жизни отравить сознанием трагического одиночества». А выход советский ученый знал: «Призыв Руссо сделать человека целостным мог быть услышан и претворен в жизнь только научным социализмом»[997].

Разумеется, как представитель общества «победившего социализма» В.С. подчеркивал у Руссо, заодно с революционностью и пророчеством революционной диктатуры, идею коллективизма. Но ему была близка и защита мыслителем личности против диктата: «Он борец за суверенитет народа, за решающую роль общей воли, интересов большинства… и несмотря на все свои колебания он возвышается до понимания неизбежности революции и демократической диктатуры. И в то же время Руссо мудрый защитник прав личности, ее своеобразного суверенитета от возможного произвола со стороны диктатуры, теряющей свой демократический характер»[998].

Разумеется, подобное антидемократическое перерождение могло быть публично отнесено только к якобинской диктатуре, деградация которой в 1794 г. подкреплялась ссылкой на классиков. При всем том В.С. затронул после разоблачений на ХХ съезде КПСС весьма болезненную тему. И она получала развитие в новом повороте – обращении к критике у Руссо сведения государства к «небольшому числу людей, которые не суть народ, но служители народа, и которые, обязавшись особою клятвою погибнуть самим ради его безопасности, пытаются этим самым доказать, что он должен погибнуть во имя их безопасности». Этот постулат Руссо, обличавший двуличие бюрократии, Алексеев-Попов оценил как «одно из величайших проявлений диалектичности его мировоззрения»[999].

Еще в начале 70-х годов Алексеев-Попов продолжал упорно работать над диссертационной темой. Тема продолжала расширяться, ко второй части «Проблема и организация сил антиабсолютистск[ого] лагеря на первом этапе революции. 1789 г.» он пишет 3 п.л. И одновременно столько же на тему «Х[арактеристи]ка общих основ рационалистич[еской] философии Просвещения и критика ее у Руссо, в связи с генезисом романтического направления в обществ[енной] мысли». Предназначенный для книги о Руссо текст В.С. рассчитывал включить и в диссертацию[1000].

В последние годы Руссо окончательно вытесняет диссертационную тему. Работая над книгой о нем, В.С. увлекается темой «Толстой и Руссо». Предлагая мне сотрудничество, он так объяснял свой замысел: «Глубоким социальным источником той констелляции, которую образует эта пара (Толстой – Руссо), является то, что оба они сложнейшим образом “представляют” в сфере идеологии, нравственности и т. д. – огромный особый мир “крестьянства”»[1001].

В незаконченной статье к 200-летию классика Просвещения В.С. касался крестьянской темы[1002]. Направления просвещенческого эгалитаризма сопоставлялись с типами аграрного радикализма и даже употреблялось применительно к тому направлению, что Алексеев-Попов назвал «дистрибутивным», специфическое понятие «черного передела», русский аналог loi agraire, которым он некогда собирался заняться.

К этому времени, думается, Вадим Сергеевич исчерпал для себя аналитические возможности канонической советской руссоистики. Изучение истории идей было ограждено двумя доктринальными линиями материализм – идеализм и социализм – эгалитаризм (как присущее эпохи проявление буржуазной идеологии). Очевидная иерархия этих полярных категорий обратимости не подлежала, что делало оценку творчества мыслителя заведомо сложным делом, если отказаться, подобно Алексееву-Попову, от классовой этикетки «мелкобуржуазный».

Самый влиятельный в эпоху Революции классик Просвещения, увы, не был материалистом и с материалистами даже враждовал. Не был Руссо и социалистом, хотя оказал влияние на тех, кто был поименован в марксовой триаде возвышения к коммунистической идее. Была идея диктатуры как ипостаси Общей воли, и Алексеев-Попов, вслед за историками 20-х годов, за Старосельским, исследовал этот «мыслеобраз»[1003] исчерпывающим в рамках советского марксизма способом.

Оставалось, раскрывая «механизм действия гения» в различные эпохи истории мировой культуры, перейти в другое поле, тем более что такой переход был вполне органичен. Через Толстого, утверждал В.С., открывается путь к исследованию «второй жизни» Руссо, и через подчеркиваемую исследователем идейную преемственность между Руссо и Толстым эгалитаризм первого выглядел более радикальным. Пореформенные дискуссии российской общественной жизни отразились в рассуждении об установлении «трудового статуса» земельной собственности, защите «трудовой собственности» и упразднении крупного землевладения.

Более перспективным, однако, в идейном сближении двух корифеев мировой культуры была бы, на мой взгляд, разработка этико-моральных аспектов социального протеста как «протеста против общественной лжи и фальши» (Ленин)[1004]. И значение такого протеста у Толстого и Руссо в конструировании, как показал Кропоткин, новой этики[1005].

В.С. привлекло другое направление – изучение «диалектики душевной жизни». Предметом его углубленного интереса становится «Исповедь», конкретно – значение этого произведения Руссо как «школы психологического реализма» для русских писателей 1830– 50-х годов. Как всегда, В.С. ищет методологическую подпорку и находит в литературоведческих исследованиях Лидии Гинзбург[1006]. Вадим Сергеевич, как обычно происходило с ним при знакомстве с инновациями, буквально вдохновился работами ленинградского филолога (возможно, найденной духовной близости способствовало также одесское происхождение Гинзбург и ее блокадное бытие). Рекомендовал их мне.

Еще одно письмо, В.С. берется за «последний тематический узел». Называется он весьма знаменательно: «Руссо о диалектике души». Классик Просвещения, представавший Вадиму Сергеевичу политическим и социальным мыслителем, становится теперь объектом духовно-нравственных размышлений. В.С. волнует сочинение «Руссо, судящий Жан-Жака». По сути ученый и в генезисе якобинской диктатуры подчеркивал духовно-нравственные аспекты («гегемония плебса»). Но как материалисту ему требовалась рациональная опора, и такую опору для изучения сферы сознания он (подобно Поршневу, которого он не называет) видел в психологии. В.С. чувствует, что анализ творчества Руссо уводит его в совершенно новую область – психоанализ, и просит найти «подходящего тонкого психолога для совета»[1007].

Увы, это было последнее письмо. Творческий путь и собственно жизнь ученого трагически сократили внешние обстоятельства, та идеологическая реакция, которой ознаменовались годы «застоя». Затронуло В.С. преследование диссидентов («дело Игрунова»). Один из членов этой группы, называвшей себя «Субъект исторической деятельности (СИД)» и обвиненной в хранении и распространении самиздата, Глеб Павловский, хорошо знавший В.С. как староста руководимого тем научного кружка, дал В.С. «Архипелаг Гулаг», чтобы, как говорил Павловский, узнать мнение уважаемого преподавателя-историка. Этот экземпляр органы и изъяли. На суде, к заседаниям которого он по болезни не привлекался, был зачитан его отзыв о книге Солженицына как о «тенденциозной», «злостно искажавшей жизнь страны»[1008].

Полагаю, вполне искренний отзыв. Многое в тогдашней советской действительности моему старшему другу не нравилось. Почерпнутую им у Руссо концепцию отчуждения личности он относил и к советскому обществу и считал едва ли не самой актуальной в творчестве классика Просвещения[1009]. Крайне раздражало В.С. моральное состояние советского общества. «От нас пахнет», – слышал я от него. И все! Никакой больше «антисоветчины». Он был именно советским человеком, и как советскому человеку, между прочим участнику Великой Отечественной, ему было горько от той общественной деградации, в которую погрузил страну деградировавший режим.

Спустя несколько лет после инцидента с «Архипелагом Гулаг», в 1978 г. его «ушли» с родного истфака. В ответ на мое предположение, что уход В.С. был отнюдь не добровольным, его бывшая студентка Елена Викторовна Полевщикова написала: «Вы правы, “ушли”, конечно, даже у нас, непосвященных студентов, было такое ощущение! А до того, как “ушли”, еще и учили, с какими темами на коллоквиумах выступать: я помню какое-то потрясённое (и даже немного восхищенное) недоумение Вадима Сергеевича по этому поводу после разговора с нашей царственной (ныне уж покойной) деканессой… Мы с подругой ждали его, чтобы вместе прогуляться (это случалось иногда), думаю, что вряд ли мы уловили всю сложность ситуации, но я помню ощущение горечи сквозь едкий комментарий В.С.»[1010].

Яркий образ этой, по выражению Елены Викторовны, «достойной уважения особы», воссоздал бывший студент, ныне профессор Одесского университета Г.П. Гребенник, что, пожалуй, проливает определенный свет на ситуацию, в которой оказался В.С. в последний период университетского бытия. Гребенник отчасти соглашается: многолетней (1966–1984 гг.) «деканессе», доктору исторических наук Заире Валентиновне Першиной «в памяти ряда поколений студентов истфака… уготовано почетное место легендарного декана». Была она высококлассным администратором: «умна, хорошо разбиралась в людях и, когда ей было нужно, талантливо играла в интеллигентность». «Уверенно руководила факультетом», культивируя «византийский стиль управления… Кого нужно – ”отстреливала”, кого нужно – ”прикармливала”»[1011].

Впрочем, скорее всего, в трагическом финале сыграли решающую роль не личные качества «деканессы», а то, что она была, по выражению Гребенника, «отличником системы» советской бюрократии, управлявшей университетским образованием, да в немалой степени и наукой. А эта система, изрядно деградировавшая в годы «застоя», уже не терпела личностное самовыражение. «Как лучше – не надо. Надо, как надо», – поучает сановный чиновник николаевской эпохи своего помощника в фильме Эльдара Рязанова «О бедном гусаре замолвите слово». Вадим Сергеевич стал системе не нужен и был «отстрелян».

Между тем преподавание, общение со студентами значили очень многое в его жизни. «Вадим Сергеевич был, в сущности, одинокий человек, – замечает Гребенник, ученик В.С. середины 70-х. – Университет, работа держали его в этой жизни». Он был «носитель огромных знаний, озабоченный проблемой кому-то их передать». Его педагогическая работа выступала при этом продолжением его научных исследований, и, бросая вызов советской образовательной системе, требовавшей строго придерживаться министерской программы, В.С. читал авторские курсы.

Большую часть лекционного времени, по тем же воспоминаниям, Алексеев-Попов отводил идеологии Просвещения и Французской революции, «ее основным линиям – консервативной, жирондистской и якобинской». «Судя по всему, – замечает Гребенник, – его самого интересовал феномен идеологии». На семинарах он ставил задачу «провести сравнение английской и французской революций и объяснить, почему первая осуществлялась, как он выражался, “в религиозной рубашке”, а вторая носила ярко выраженный атеистический характер и проходила под лозунгом “Долой религию, да здравствует разум!”». Для анализа революций «Вадим Сергеевич применял методологию, почерпнутую в работах К. Маркса. Последний в его глазах был великим мыслителем. А на первом месте у В.С. всегда шел его любимый Жан-Жак Руссо».

В.С. был не только увлеченным, но и требовательным педагогом. И при случае (недаром его прозвищем было «Алеша Попович») не скрывал раздражение нерадивостью своих учеников. Из поколения в поколение студенты слышали о том, как он вытащил из кармана пиджака только что полученную зарплату и со словами «зачем мне государство платит, если я не могу вас ничему научить!» бросил деньги так, что они веером разлетелись по аудитории. «Зато если он выделял кого-то из нас в лучшую сторону, то одаривал своим доверием», – свидетельствует Гребенник.

Я был гостем Вадима Сергеевича, и несколько дней в июне 1980 г. прожил со своей семьей у него на квартире. Меня тогда поразили навязчивые разговоры о болезни, о лекарствах. В.С. выглядел несколько подавленным и угнетенным по контрасту с той энергетикой, которую он излучал во время своих московских приездов. И все же его внешний облик никак не свидетельствовал о тяжелой болезни, а именно это звучало из уст жены.

Пожалуй, ощутил серьезность ситуации я только тогда, когда заглянул за шкаф, которым было отделено ложе В.С. Помимо лекарств, полки с внутренней стороны были уставлены зажженными свечами. Вспомнилось, что когда моя жена еще на нашей московской квартире спросила В.С. про загадку его двойной фамилии, он сказал: наверное, пошла от попа Алексея.

А беседы наши между тем шли своим чередом, и обсуждались его новые замыслы. И приведенное последнее письмо старшего друга, в дополнении к моим одесским впечатлениям, свидетельствует, что Вадим Сергеевич до самого конца находился в творческом поиске, открывая для себя все новые горизонты познания.

Глава 8

Почетный гражданин Ульяновска С.Л. Сытин

Сергей Львович Сытин запомнился исключительно цельной личностью. При всем многообразии сфер его деятельности и разносторонности качеств, которых требовала эта деятельность. И отнюдь не последнее по значению – при крутой смене пережитых им периодов советской истории и переломе эпох отечественного бытия, который он очень остро, в прямом смысле болезненно переживал!

Воссоздать облик Сытина (1925–2001), кроме его трудов и личных воспоминаний, мне больше всего сейчас помогает наша интенсивная переписка, десятки писем за 1972–1993 гг., а также вырезки статей, которые он присылал. Очень значимы статьи и материалы ульяновских авторов, на протяжении многих лет знавших Сергея Львовича как педагога и краеведа. Большой интерес представляют очерки ученицы Сытина доцента кафедры истории Отечества Ульяновского государственного университета Ирины Львовны Зубовой, предпринявшей опыт интеллектуальной биографии ученого[1012]. Свои очерки Ирина Львовна дополнила ценными замечаниями к первоначальному тексту этой главы, который я ей послал.

Кроме историографического анализа, очерки Зубовой ценны как источник знания об общественно-политической и научной позиции Сытина в тот период, когда прекратилась наша переписка. В 90-е годы она работала учителем истории и обществознания в средней школе и «испытывала, как многие тогда, определенные трудности с осмыслением происходящего и объяснением их на уроках». И, регулярно встречаясь, обсуждала с С.Л. эти жгучие проблемы.

Столь тесное общение придает особую значимость ее оценке: «С.Л. Сытина нельзя отнести к кабинетным ученым и в то же время нельзя назвать жертвой, пассивным проводником партийных идей или подобно Покровскому оголтелым поборником идеологического и политического курса властей. Он, скорее всего, являлся идеологически убежденным интеллектуалом, который видел призвание советских ученых-обществоведов в служении социалистическому идеалу на поприще науки и средствами науки и при этом активно и сознательно участвующими в общественной жизни»[1013].

Хотя закончил Сытин истфак МГУ, альма-матер считал МГПИ, здесь он защитил кандидатскую диссертацию и своим учителем называл Сергея Борисовича Кана, историка социалистических идей, с вдовой которого (и с самим институтом) поддерживал связи много лет спустя[1014]. А его преподавательская и научная деятельность пожизненно оказалась связанной с городом на Волге и Ульяновским педагогическим институтом, доцентом которого он был на протяжении четырех десятилетий.

Я знакомился с Сергеем Львовичем, можно сказать, дважды. Первый раз – с историком Французской революции в Москве, второй – с почетным гражданином города на мемориальных Сытинских чтениях в Ульяновске. Первые встречи состоялись во время симпозиума в Институте истории по якобинской диктатуре в мае 1970 г.[1015] и в августе того же года во время Международного конгресса историков в Москве.

В.С. Алексеев-Попов, который был очень дружен с Сытиным, видя в нас своих единомышленников, призвал его и меня к себе в номер академической гостиницы, где квартировал по случаю конгресса, чтобы устроить нечто вроде «мозгового штурма», как это тогда называлось (см. гл. 7). Предметом была социальная природа якобинской диктатуры, споры о которой оживились после книги В.Г. Ревуненкова под широковещательным названием «Марксизм и проблемы якобинской диктатуры» (1966). Вообще разномыслие среди советских историков существовало еще с 20-х годов, когда открыто выявлялось. Существовало и в страшных 30-х, когда, по горькому признанию С.О. Шмидта, «все осознали, что следует фальшивить в один голос»[1016], и разномыслие прикрывалось формальным следованием общеобязательным установкам. Даже после присвоения якобинской власти звания «революционно-демократической диктатуры» оставалась почва для различного толкования.

Коротко, к тому времени, когда мы втроем собрались в гостинице «Академическая», различались два подхода – «сверху» и «снизу». Господствовавшее направление, представленное лидерами отечественных франковедов Манфредом и Далиным, ставило во главу угла деятельность якобинского Конвента, роль Робеспьера, как факторы, определившие революционно-демократический характер диктаторской власти в 1793–1794 гг.

Сытин вместе с Алексеевым-Поповым, подобно ушедшему к тому времени из жизни Якову Михайловичу Захеру, отстаивали роль социальных низов, городской бедноты и крестьянства, доказывая, что именно политическая активность этих слоев заставила якобинцев пойти на радикальные социальные преобразования.

Признавая понятие якобинского блока как социальной базы диктатуры, Сытин подчеркивал социальную разнородность блока и существование антагонистических противоречий внутри него между буржуазией и тем слоем, который он называл (вслед за Энгельсом) «предпролетариатом».

В сущности выделение роли этого последнего в революционных событиях и сделалось отличительной чертой позиции Сытина с того самого момента, когда он занялся историей Французской революции. Революционная история рассматривалась им под тем углом зрения, как она преломилась в деятельности «бешеных», «крайне левой политической группировки» революционного периода, по его определению. А занялся он Французской революцией в самое неподходящее время для научного творчества вообще и изучения этой революции особенно. То был конец 40-х годов, когда в апофеозе идеократии явственно проступали наиболее одиозные черты, по выражению Сытина, «ущербно-защитной идеологии»[1017] с декларированием по всякому случаю истинности высказываний вождя и других классиков марксизма.

Диссертация молодого историка, защищенная в 1952 г., не избежала общей участи исторических исследований того времени. Лейтмотивом в автореферате диссертации звучит идея И.В. Сталина о «буржуазной ограниченности революции 1789–1794 гг.» и ее «коренной противоположности Великой Октябрьской социалистической революции»[1018]. Та самая идея, с которой Сталин выступил еще в 20-х годах, обосновывая необходимость сохранения режима диктатуры на весь период строительства социализма и несовместимость «пролетарской» диктатуры с «буржуазной» демократией, и которая представляла квинтэссенцию его основополагающего произведения «Вопросы ленинизма» (которое следовало бы назвать «Основы сталинизма»).

Тема «коренной противоположности» была развита при директивном программировании принципов исторического образования в СССР. «Основной осью учебника новой истории, – подчеркивали партийные руководители, – должна быть эта именно идея противоположности между революцией буржуазной и социалистической». Соответственно предписывалось: «показать, что французская (и всякая иная) буржуазная революция, освободив народ от цепей феодализма и абсолютизма, наложила на него новые цепи, цепи капитализма и буржуазной демократии». Так буржуазная демократия превращалась в любимого врага, и уничтожение ее «цепей» ставилось в заслугу Октябрьской революции в ряду освобождения «от всех форм эксплоатации»[1019].

Во исполнение сталинских указаний революция во Франции была развенчана из «великих» – как она почиталась русской революционной мыслью от Кропоткина до Ленина – и превратилась в рядовую среди революций Нового времени. Ее новым наименованием сделалось «Французская буржуазная революция 1789–1794 гг.». Так и называлось юбилейное коллективно-установочное издание предвоенной советской историографии, авторы которого попытались свести различные подходы 20-х годов к общему идеологическому знаменателю и сформулировать, наконец, в соответствие с партийными директивами официальную «советскую концепцию» революции. Здесь «пролетарская» точка зрения получила развитие. Авторы установили правда, что интересам пролетариата и в XVIII веке больше отвечала диктатура, потому выступление «бешеных» в защиту конституционной демократии было признано «ошибочным» («тактическая ошибка»). Зато «мелкобуржуазность» в оценке их классовой природы исчезла: «бешеные» были признаны партией «плебейских масс – пролетариата и полупролетариата», которая представляла эти массы в якобинском блоке[1020].

Соответствующее положение со ссылкой на Ленина присутствовало в автореферате Сытина: «именно союз городского "плебса" (современного пролетариата) с демократическим крестьянством придавал размах и силу английской революции XVII, французской XVIII века»[1021].

Коллизия «антипролетарскости» («коренная противоположность» пролетарской революции) самой революции и народности («протопролетарскости») ее основы в виде движения плебейства и крестьянства, оставила след на всей разработке тематики Французской революции в советской историографии. В полной мере проявилась она и в трактовке деятельности «бешеных», в том числе у Сытина. Участие этой группы (Жак Ру, Варле, Леклерк, Клер Лакомб и «общество революционных республиканок») ярко запечатлелось в процессе установления якобинской диктатуры весны-осени 1793 года. Притом их напряженные отношения с якобинской верхушкой, вплоть до репрессий, жертвой которых они стали, столь же ярко характеризовали буржуазную природу якобинской диктатуры и революции в целом.

Соответственно классовому подходу отношения между якобинцами и «бешеными» оказались репродуцированием отношений между буржуазией и тогдашним пролетариатом. Исходно Сытин связывал деятельность «бешеных» с этим, «предпролетарским» слоем, как (говоря языком современной политтехнологии) «ядерной» основой. В отличие прежде всего от Захера, для которого социальной базой «бешеных» было плебейство в целом, включая часть мелкой буржуазии. Аналогичной явилась позиция французских марксистов, в первую очередь Собуля, которые вообще отказались от кодифицированного у классиков марксизма термина «плебейство» в пользу исторического «санкюлоты».

Называя «бешеных» «предпролетарскими революционерами»[1022], Сытин признавал тем не менее широкую группировку слоев, интересы которых выражали «бешеные», но вперед выдвигал «пред-пролетариат». Поскольку же этот последний виделся субститутом авангарда социалистической революции для своей эпохи, то роль «бешеных» не могла не выступать однозначно прогрессивной. Тем самым Сытин расходился с историографической традицией от Жореса к Захеру, которая, допуская политическую прогрессивность «бешеных», отказывала им в экономической «прогрессивности», поскольку их борьба за регламентирование товарно-производственных отношений тормозила накопление капитала и начало промышленной революции.

Личность Захера незримо присутствовала на нашей встрече в «Академической». Пиетет Алексеева-Попова к моему учителю выразился в нашей дружбе. Сергей Львович как исследователь «бешеных» формировался в оппозиции к ранней концепции Захера. В духе времени в автореферате диссертации она была названа «порочной», тем более, что автор был осужден за «антисоветскую деятельность» и пребывал в ГУЛаге. Когда Захер вышел на свободу – да и времена изменились – концепция была признана «ошибочной» (впрочем, «ошибки» были признаны и самим Захером).

Но вот что самое интересное и значительное, характеризующее обоих историков как личности. Между ними установилась дружеская связь. Сергей Львович присылал Захеру свои статьи с неизменной очень почтительной надписью (теперь эти оттиски попали ко мне). А наибольшее впечатление производит фотография Сытина с надписью «Якову Михайловичу Захеру на добрую память от Сергея Сытина. Ульяновск. 21/II – 1961 г.». Замечательное фото за рабочим столом на фоне буйной комнатной растительности. Очень задумчивое с грустинкой лицо волевого и доброго человека. Фото как автобиография и предвестие будущего пути! И именно такой фотопортрет, который доверяет только близким людям, Сытин посылает своему старшему коллеге, предшественнику и научному оппоненту.

В подходе Сытина деятельность «бешеных» выглядела всецело прогрессивной в том числе и по отношению к якобинской диктатуре. А в этом пункте он расходился не только с социал-демократической концепцией экономической реакционности «бешеных», воспринятой в довоенных работах Захера, но и с советской традицией 30-х годов, подчеркивавшей ошибочность выступления «бешеных» против якобинской диктатуры в августе-сентябре 1793 г.

Сытин предложил свою оригинальную трактовку, изящно обходившую острые углы канонизированной схемы: то была со стороны «бешеных», доказывал он, «оппозиция» якобинскому правительству, а отнюдь не «борьба против режима революционной диктатуры». И такая оппозиция «играла большую революционную роль», ибо была направлена против дантонистов и «умеренных» и тем, по Сытину, способствовала превращению якобинской диктатуры в «диктатуру низов»[1023].

Большой след в советской историографии 50–60-х годов оставила формулировка Сытина о том, что «бешеные» руководили движением городских низов столицы – «революционным движением плебейских масс Парижа». У этой формулировки есть предыстория.

Еще в 20-х годах в обстановке торжествовавшей партократии в советской историографии реанимировалось возникшее гораздо раньше, во французской в первую очередь историографии ХIХ века, восприятие революции через призму борьбы партий, а партиям, по представлениям уже периода культа личности, требовался вождь (или вожди). При апогее идеократии спонтанность виделась «стихийностью», которая становилась все более одиозной, отождествившись к концу 30-х с «бессознательностью»[1024]. Предложенный историкам «социальный заказ» заключался не столько в изучении положения, настроений и требований масс, сколько в обосновании необходимости руководства ими.

При таком мировосприятии значение «бешеных» стало возрастать, а в их деятельности усмотрели прообраз партийной организации, направлявшей народные массы Парижа (были попытки найти ответвления в других городах) на высшем этапе революционного процесса. Решающий вклад в переоценку и завышение роли Жака Ру и его соратников (организационные связи между которыми так и не были установлены) внес упомянутый коллективный труд 1941 г. В нем была введена сама формулировка «движение бешеных». Утверждалось (автор раздела – Ф.А. Хейфец), что «в марте 1793 г. бешеные создали свой центр в Париже»[1025] и что вокруг них с февраля 1793 г. «сплотились плебейские низы, пролетарии Парижа и полупролетарии»[1026]. Тем самым «бешеные» превращались в политическую силу, сопоставимую по влиянию в столице (роль населения которой на весь ход революции была общеизвестной) с якобинцами.

В своих ранних работах Захер характеризовал этих революционеров как выразителей настроений и чаяний парижской бедноты, не имевших ни своей идеологии, ни политической программы, ни организации. Виднейший из них – Жак Ру, по словам ученого, «не вел за собой толпу, а покорно следовал за ней»[1027]. В книге 1961 г. Захер писал: «бешеные» шли «во главе движения», требовавшего государственного вмешательства в рыночные отношения[1028].

Такое изменение оценок красноречиво подчеркнуто названиями первых работ Сытина, подхватившего эстафету в изучении «бешеных» и назвавшего свою диссертацию «Революционное движение плебейских масс Парижа под руководством Ру и Леклерка». Особое негодование, сколько помнится, эта формулировка вызывала в 60-х годах у Далина. Причина была та же, что и в отношении отстаивания значения «Социального кружка» Алексеевым-Поповым (см. гл. 7). Далин считал, что выдвижение «бешеных» умаляет роль Бабёфа в предыстории социалистических идей в период Французской революции.

Следует заметить, что Сытин по-своему истолковал название «движение бешеных» (кстати в частной переписке он предложил заменить термин «бешеные – enragés» с явно одиозным акцентом на более нейтральный «ярые»), указав на активность секций, самоуправления парижских кварталов. Почти за десятилетие до появления классического труда Собуля «Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры» (1958) Сытин определил массовое движение парижской бедноты именно как «секционное движение», указав тем самым на организационную его структуру.

При этом в качестве своеобразной дани вождистской традиции он представил «бешеных» предводителями этого движения, подставив себя под огонь справедливой критики, когда после труда Собуля выяснилось многообразие и самого движения, и его вожаков, групп «активистов (militants)», по Собулю. Сытин впоследствии скорректировал оценку, а в разговоре со мной объяснил выпячивание роли «бешеных» «диссертационными соображениями»; диссертационная конъюнктура, понятно, отражала самым нормативным образом конъюнктуру идеологическую.

«“Бешеные” – группа предпролетарских революционеров, возглавлявшая в 1792–1793 гг. борьбу народных масс Парижа за удовлетворение своих социально-экономических требований», – писал Сытин в статье, предназначавшейся для третьего издания БСЭ. Статья была отклонена, вместо нее был принят мой вариант, по поводу которого Сытин уточнил свою позицию: «Было движение городской бедноты, во главе которого оказались (в числе прочих) Ру, Леклерк, Варле, Лакомб (курсив мой. – А.Г.)»[1029].

Однако ведущая тенденция в советской историографии выводила на руководящую роль якобинцев во главе с Робеспьером и его соратниками, которые, в отличие от «бешеных», располагали общенациональным политическим авторитетом и общефранцузской организацией (филиалы Якобинского клуба были по всей стране), а главное – государственной властью, что делало якобинцев наиболее подходящим символическим прототипом для большевиков. Эта аллюзия, в свою очередь, сакрализовала якобинскую диктатуру.

Отстаивая роль «бешеных», Сытин шел против течения, но ему, к счастью, не пришлось подвергнуться той «выволочке», которую учинили в Соцэкгизе Захеру, изуродовав его монографию в угоду господствовавшей якобинистской схеме (и в меру издательской культуры) (см. гл. 3). Однако, к сожалению, Сергею Львовичу отчасти из-за господства этой схемы, не удалось издать свою монографию. Материалы его диссертации были опубликованы лишь в нескольких местных изданиях и, разумеется, представляют теперь библиографическую редкость[1030].

Основоположения диссертации здесь сохранялись, а сталинские цитаты заменялись цитатами из Ленина. Без всякого ущерба для смысла! Ибо, как говорил в беседе со мной Захер, все, что у Сталина было верно, взято у Маркса – Энгельса – Ленина, а то, что было сочинено им самим, то неверно. Вероятно, Сытин разделял подобное отношение к советскому марксизму времен культа.

В споре Ревуненкова со «школой Лукина – Манфреда», как называл своих оппонентов Владимир Георгиевич (потом – «московской школой»), Сытин занял особую, независимую позицию. Он упрекал Манфреда в упрощенном толковании ленинского высказывания о «якобинцах с народом», ставшего своеобразным символом веры и программным положением для оценки якобинской диктатуры и ее лидеров.

«Вы знаете, – обращался Сытин к участникам упомянутого симпозиума 1970 г. в Институте истории, – много прекрасных аллегорических скульптурных групп, символизирующих[1031] союз пролетариата и крестьянства. Можно ли эти аллегории использовать для характеристики союза якобинцев и народа? Отвечать приходится решительным “нет”. Союз якобинцев с народом могла бы олицетворить лишь группа людей, которые в силу железной необходимости крепко держатся одной рукой друг за друга, а другой рукой наносят соседу ощутительные удары. Это был временный союз классов-антагонистов или же предшественников этих классов, и он реализовался в ходе борьбы между союзниками (курсив мой. – А.Г.)»[1032].

Вместе с тем Сытин не принимал толкование якобинской диктатуры как антинародной с тотальным противопоставлением лидеров якобинцев народу (при отождествлении эбертистов с «бешеными»), которое выразилось в сочинениях Ревуненкова. «Попытки сблизить эбертистов и “бешеных” на почве единого понимания равенства затруднительны, так же как затруднительно утверждать, что Робеспьер толковал равенство в чисто буржуазном духе. В действительности все было гораздо сложнее», – убеждал Сытин.

Толкование ульяновским историком идеологии якобинского блока было присущим Сытину и оригинальным, а соотношение различных идейных элементов выглядело впечатляюще образным. Предлагая для наглядности символ олимпийских колец, Сытин говорил: «Во взглядах Робеспьера мы находим многое, что является мостиком от Робеспьера к левым якобинцам. Соответственно есть моменты, сближающие взгляды левых якобинцев и “бешеных”. Но надо помнить, что кольца хотя и перекрещиваются, но не совпадают, имеют уже свою качественную определенность»[1033].

Нераздельно и неслиянно! Так Сытин не только опровергал схему тотального противостояния якобинцев народу у Ревуненкова, но и корректировал свои положения о поляризации якобинского блока на антагонистические части. Замечателен в этом аспекте был и тезис о том, что роль Робеспьера следует понимать как «роль гениальной равнодействующей сил»[1034]. Потом, правда, в нашей переписке Сытин слегка сдавал назад – «равнодействующей», но не «равноадекватной», иными словами якобинский вождь располагался ближе к буржуазной части блока.

Сытин напряженно размышлял над итогами дискуссии по проблемам якобинской диктатуры, и итоги эти его совершенно не удовлетворяли. В течение нескольких лет в переписке мы все время затрагивали этот вопрос, и С.Л. настойчиво стремился к углублению теоретического уровня дискуссии. «Много копался…в вопросах, связанных с революционно-демократической диктатурой, с диктатурой вообще. Кажется – влез в самую глубину вопроса, многое находит рациональное объяснение. И…почва полностью уходит из-под ног. Оказывается, что то, в чем виделся фундамент, “гранит” науки – воздушный шарик, полная неопределенность… Сейчас вынужден поднимать всю гору литературы, связанной с генезисом капитализма»[1035].

В целом в рамках марксистской теории Сытин выступил на этом знаменательном для советской историографии Французской революции форуме как наиболее подготовленный к общетеоретическим вопросам и глубокий мыслитель. И – совершенно определенно – при всех критических замечаниях в адрес Манфреда отверг «деякобинизацию», начинавшуюся в СССР работами Ревуненкова.

К самому Ревуненкову Сытин, подобно Далину, относился как дилетанту в исследовании якобинской диктатуры. Характеризуя сборник, посвященный Ревуненкову в рамках Ученых записок Ленинградского университета, Сергей Львович писал: «Сборник не разрешили открыто посвятить юбилею (В.Г. Ревуненкова. – А.Г.), и он внешне выглядит как очередной выпуск ученых записок. Начинается он, действительно, статьей о вкладе Ревуненкова, которая написана…[1036] специалистом по истории Бразилии[1037]. В Ленинграде говорят, что писал ее сам Ревуненков. Во всей нашей литературе автору удалось найти лишь один положительный отзыв на опусы Ревуненкова – Галкина. Кроме того, делается глухая ссылка на Нарочницкого. Читать все это было грустно. Но ведь другого и быть не могло. Хорошо еще, что Ревуненкову никто прямо не высказал главную мысль, что он вообще не может относиться к исследователям ВФР (Великой французской революции. – А.Г.)»[1038].

Феномен автора, взбудоражившего сообщество историков революции своеобычной трактовкой классиков, заботил Сытина не просто в личностном, а в историографическом плане. Как всегда, Сытин приступает к теме тщательнейшим образом и, вопреки моим предостережениям о бесполезности занятия, начинает перечитывать сочинения Ревуненкова одно за одним, в хронологическом порядке. Он удручен: «Вызывает острую досаду прежде всего низкая культура исследования»[1039]. И тем не менее спустя десятилетие вновь возвращается к начатому: «Начал и сейчас буду форсировать большую тему – “Методологические проблемы изучения Якобинской диктатуры”. Для начала буду писать обзор о том, как используют все, что говорил Ленин о революции и якобинцах, наши историки – начиная с Ревуненкова»[1040].

На новом форуме, состоявшемся в разгар Перестройки в том же Институте[1041], Сытин еще более решительно выступил против «деякобинизации» и в целом против «смены вех», когда бывшие «герои» представали «злодеями», и наоборот, когда в присущей советской историографии идеализации якобинцев вскрывали формирование культа личности и порой историков революции XVIII веке обвиняли в том, что своими работами они прокладывали дорогу сталинскому террору. В этих условиях Сытин занял вполне определенную позицию. Он защищал историческое значение Французской революции и якобинской диктатуры.

Тем не менее С.Л. признавал возможность ставшей тогда очень популярной морально-гуманистической темы. «Наш анализ событий прошлого, – подчеркивал Сытин, – должен сочетать как классовый, так и общечеловеческий подходы». С такой точки зрения война – «прежде всего величайшее бедствие в жизни людей». То же революция. «Мы, – самокритично признавал Сытин, – приучили самих себя и наших читателей, слушателей к тому, что революции – это… воплощение прогресса… Но ведь революция – это и самая острая форма классовой борьбы, когда во многих случаях льется человеческая кровь»[1042].

Сергей Львович мог бы, разумеется, добавить дежурные фразы о «локомотивах истории», «повивальной бабке» и особенно о «празднике угнетенных». Но и без того был ясен отход от классического марксизма в его советской разновидности, сводившейся именно к классовому подходу как универсальному объяснению исторического процесса в целом и оценке конкретных событий в частности, в том числе оправданию всех эксцессов. Сытин не отрицал целесообразность революционного террора, когда он является ответом на террор контрреволюционный, но определенно высказывался против идеализации: «Дико воспевать, любоваться или хотя бы бесстрастно описывать даже революционный террор»[1043].

Вместе с тем Сытин был против «двух правд»: «Истина может быть единством противоречий, присущих той или иной системе, но взаимоисключающих истин… быть не может»[1044]. Конкретно это было сказано в адрес тех, кто выступал с поношением Французской революции и ее якобинских деятелей, а также, как подметил Сытин, косвенно и Просвещения. Однако он придавал и эпистемологическое значение своему тезису: «Плюрализм мнений нужен науке как воздух». Но это «не коллекционирование мнений, а их соревнование на пути к истине». «Хотя бы относительной»[1045], – смягчал свою позицию Сытин.

В отличие от него Адо, выступления которого на этом форуме тоже были самокритичными, трактовал плюрализм именно как сосуществование различных мнений: «Время и наша собственная научная и общественная эволюция и работа постепенно приведут нас к обдуманным и взвешенным решениям, которые вряд ли будут у всех одними и теми же… Вовсе не обязательно, чтобы существовала в нашей историографии совершенно единая концепция Французской революции… Возможно, что кристаллизуются разные концепции, которые будут существовать, соревнуясь»[1046].

В общем-то оба ведущих советских историка говорили об одном, но акцент был различным. Сытин надеялся на торжество единого мнения и ревизионизм в виде «деякобинизации» не принимал. Адо допускал «кристаллизацию» различий, хотя, возможно, из-за присущей ему осторожности, не расшифровал детали, касающиеся отношения к «ревизионизму» Франсуа Фюре и его единомышленников во французской историографии.

Вместе с тем Сытин сам в это время проявлял себя «ревизионистом», но, разумеется, совершенно на иной манер. Размышляя об эволюции советской историографии, он склонялся к «возвращению к корням», к работам первого поколения советских историков Французской революции. К такому пересмотру его подвигла выявившаяся в ходе Перестройки возможность освободиться от навязанных в 30-х годах историкам революции сталинских идеологических установок: «Сейчас пришла пора посмотреть на ВФР с точки зрения выявления штампов и примитивов, которые оказались внесены в изучение этого сюжета в 30-х гг. и позже. В этом плане очень нужны работы наших историков 20-х годов»[1047].

Подобно мне, Сытин критически воспринял идею переиздания к 200-летию Французской революции компендиума 1941 г., изобиловавшего подобными «штампами и примитивами». Между тем в Секторе новой истории стран Западной Европы ИВИ идея была вначале поддержана и даже, с оговорками, Адо[1048]. Спустя несколько лет Анатолий Васильевич откровенно назовет издание 1941 г. примером «упрощенного, прямолинейного применения» классового подхода, характерного для «нашего исторического мышления того времени»[1049].

Сытин поддержал меня и в вопросах методологического характера. Рубеж 80–90-х годов был для меня сложным временем. Продолжая заниматься Французской революцией, я оставался в значительной мере на позициях традиционного для советской историографии классово-формационного подхода, между тем как, обратившись к крестьяноведческой проблематике, должен был от него отказаться. Впрочем, уже по отношению к борьбе между жирондистами и якобинцами и установлению якобинской диктатуры я чувствовал познавательную ограниченность этого подхода.

Уже в условиях Перестройки я смог высказать свои затруднения, сформулировав тезис о «разрешающих возможностях» метода, иными словами, его эпистемологических пределах. Сергей Львович меня поддержал. Поддержал он меня и в отношении крестьяноведения, научно-теоретический статус которого как междисциплинарного направления исследований я пытался сформулировать. Вопреки тому, что бдительные оппоненты сразу определили немарксистский характер моих разработок. В 1989 г. я со всеми понятными предосторожностями (максимум материала – минимум формулировок) довел их до монографии, а затем представил к докторской защите. В августе 1991 г. под лязг гусениц танков разослал автореферат.

«Рад Вашему автореферату, – откликнулся Сергей Львович. – Какую глыбу Вы подняли. Мало кто решается в наши дни брать такие сюжеты. Предпочитают бродить “на изящных задворках науки”»[1050]. Оценка Сытина меня порадовала. Правда следует сделать оговорку. Одобрение моих крестьяноведческих исследований не означало со стороны Сытина поддержку моей «девиации» от марксистских канонов в отношении крестьянства. На это справедливо указала И.Л. Зубова: «Вы про свою монографию пишете, что разрабатывали материал по принципу больше фактуры, минимум концептуальных формулировок. С.Л. Вас поддерживал. Он и мне такое наставление неоднократно давал при работе со школьниками»[1051].

И такое наставление характеризует, я думаю, позицию Сытина времени Перестройки. Выраженный концептуалист, он предлагал отойти от сшибки терминов, которые из методологических концептов превращались в дискуссиях рубежа 80–90-х годов в ярлыки. Тем более это стало актуально для школьного образования после 1991 г.

В отношении к советской истории Сытин высказывался против того, чтобы «начавшееся освещение “белых пятен”» – эвфемизм темных сторон развития советского общества, включая Большой террор – «заслонило все остальное». «Предстоит, – указывал он, – не менее сложная задача – пересмотр проблем, связанных с современным капитализмом, практикой социалистического строительства». А в отношении методологии истории Сытин выступал одновременно «как против догматизма, так и против попыток подмены социалистического плюрализма буржуазными концепциями развития общества»[1052]. И.Л. Зубова подтверждает: Сытин «поддерживал плюрализм социалистических концепций исторического развития общества. Этот принцип он переносил на политический плюрализм, он должен быть ограничен рамками социалистического выбора»[1053].

Еще по поводу отклонения его статьи для БСЭ-3 С.Л. писал редактору: «Теперь Вы видите, Елена Васильевна, что для редакции было бы гораздо спокойнее не связываться со мной по поводу “бешеных”, а точнее “ярых”. Последние два года я занимался другими сюжетами (старым Симбирском в частности), но это не мешает мне оставаться одним из “ярых”, когда речь заходит о 1793 годе»[1054].

Редкую последовательность в вопросах единства прошлого и современности проявлял историк «бешеных» – и не только по отношению к рынку (ведь «ярые-бешеные» выступали за жесткую регламентацию и ограничение рыночных отношений), и не только по отношению к «той» революции.

Спустя два десятилетия Сытин возвращается к своим работам по Французской революции, ощущая потребность внести в них новые «нюансы». В разгар Перестройки он завершает перевод газет Ру и Леклерка. По повелению души и чувства времени, не надеясь на публикацию! «Восстановил в памяти многие нюансы. Думаю, что сейчас для всех нас (необходим. – А.Г.) взгляд на проблемы без тех ограничений, которые складывались почти полвека»[1055].

В пору самых горьких переживаний и мучительных размышлений о судьбах страны на крутом повороте к неизвестному будущему Сытин вспоминает о своих исследованиях по Французской революции. «Для нас с Вами 1993-й год, – писал Сытин, поздравляя с Новым годом, – конечно, ассоциируется с 1793-м. Проект Декларации прав Робеспьера – ”право собственности – право пользоваться и распоряжаться своим имуществом, не нанося ущерба гражданам”. Слова Жака Ру с трибуны Конвента: “Свободы, собственность, республика – это пустые звуки, когда один класс может морить голодом другой”. Закон о смертной казни за скупку и спекуляцию, максимум цен». И без перехода от прошлого к настоящему: «Увы, у нас явно устанавливается царство спекулянтов, откровенных барышников»[1056].

Сейчас, просматривая нашу переписку и публицистические статьи, которые он присылал, обращаю внимание на полное игнорирование ныне самой популярной темы распада Союза. Нет, беспокойство Сытина вызывала судьба социализма, в том числе в международном, да что там, во всемирно-историческом масштабе!

Оставаясь убежденным приверженцем социалистической идеологии, Сытин между тем отчетливо выступал за реформирование советского общества. Он активно поддержал начавшееся обновление, вошедшее в историю страны под названием Перестройки и занял свое место среди тех, кого называли тогда «прорабами перестройки». Был избран членом парткома Института в этот критический для партии и страны момент. В октябре 1989 г. после зачтения «Письма ЦК КПСС к партийным организациям, ко всем коммунистам» на открытом партийном собрании Института Сытин сделал магистральный доклад «Задачи коммунистов института в условиях обострения кризисных явлений в обществе»[1057].

В том же номере газеты «Призвание», органа парткома, ректората, профкома Института, где было опубликовано это сообщение, на первой же странице была перепечатана статья Сытина из «Учительской газеты» от 8 августа 1989 г. Статья называлась «Особый предмет», естественно, имелась в виду история, конкретно – ее преподавание в школе, ее воспитательное значение.

Последнему Сытин придавал исключительное значение, связывая вначале, чтобы подчеркнуть это значение, в идеологемах эпохи с руководящей ролью партии. В 1985 г. (до начала Перестройки) он писал, что школьный учитель истории «призван возглавлять в школе партийно-политическое воспитание», а потому абитуриент исторического факультета педвуза должен получить рекомендацию райкомов ВЛКСМ и КПСС, а характеристики учителей истории следует утверждать на заседании бюро райкомов КПСС[1058].

В ходе Перестройки взгляды Сытина на воспитательное значение преподавания истории заметно менялись. В упомянутой статье 1989 г. он ставил вопрос более широко – о мировоззренческом значении преподавания истории, о роли истории в формировании личности. Ученик должен знать, для чего он изучает этот предмет, и цель такого изучения, по Сытину, «правильно оценивать окружающее, место нашей страны в окружающем мире, свое место в обществе»[1059].

Само собой, «правильно» означало тогда по-марксистски. И Сытин предлагал начинать изучение курса истории и обществоведения в старших классах с «азов диамата и истмата». Одновременно он считал необходимым практикумы по конкретной социологии и знакомство с «азами статистики (включая обработку данных с помощью компьютера)». Такая работа должна была носить прикладной характер, содержать сведения о классе, школе, колхозе или промышленном предприятии, районе и т. д.

Даже сейчас, спустя три десятилетия после бурных социальных и политических пертурбаций, при насыщении школ средствами информатизации и насыщении знаний учащихся необходимой методикой эти цели остаются поистине революционными и… едва достижимыми. Сытин, педагог-реформатор заглядывал, таким образом, далеко вперед. Он предлагал радикальную перестройку всей системы исторического преподавания, изменение его структуры c приближением к требованиям современности и учетом возрастных особенностей учащихся, расширение курса за счет интегрирования истории с литературой, экономической географией, основами государства и права.

Но прежде всего Сытина тогда заботила перестройка школьного образования[1060]. От восторжествовавшей после сталинских указаний 1934 г. хронологической поступательности (история Древнего мира в пятом классе, Средних веков в шестом и т. д. – «от Адама до Потсдама», как шутили студенты) он предлагал перейти к проблемно-стадиальному усвоению истории учащимися по «ступеням», называя это «возвращением на новой основе к принципу концентров»[1061]. Вспомним Поршнева.

В духе знаменитой фразы М.Н. Покровского об истории как «политике, опрокинутой в прошлое» Сытин провозглашал: «надо отталкиваться от настоящего». При этом его проект в конечном счете сводился, однако, не к политизации истории, а скорее к историзации политики, обогащению политических представлений учащихся историческим фундаментом. Первая ступень его проекта – «изучить строй своей страны, ее порядки в сочетании с элементами экономической географии и истории СССР до 1917 г.», а также «в том же плане» окружение, «важнейшие страны мира».

По мысли Сытина, систематическое изучение истории, «от древности до наших дней», начинается лишь со второй ступени. При этом он резко возражал против «растворения отечественной истории в общем курсе», оставляя за ней функцию «родиноведения», с включением истории отдельных народов («в зависимости от региона, где находится школа»).

Другая особенность программы Сытина – резкий акцент на самое новейшее время с радикальным перераспределением учебного времени. Так, на преподавание древности и Средних веков следует оставить «не более 25–30 % от существующего», давая учащимся лишь общее представление о понятии формации, развитии производительных сил, борьбе против эксплуатации и культуре. Преподавание новой и новейшей истории (до 1945 г.) тоже следует сократить (до «60–75 % от существующего), однако давать в виде «целостных курсов», раскрывая «генезис капитализма, закономерность буржуазных революций, развитие рабочего и социалистического движения … наиболее яркие эпизоды национально-освободительного движения».

Для новейшей истории с 1945 г. учебные часы предполагалось сохранить, а период с 1985 г., по мысли Сытина, должен изучаться как «самостоятельный раздел объемом в три, пять, семь раз большим» с «развернутой характеристикой экономики, государственного строя и политической организации, политических партий, рабочего, коммунистического и национально-освободительного движения важнейших стран и регионов».

Сытин считал, что «за плечами учеников» окажется в результате «вся отечественная и всеобщая история до наших дней», а не ХIХ век, «которым мы завершаем неполную среднюю школу». Логика, конечно, при такой постановке вопроса была налицо, однако в общем программа для второй ступени преподавания истории выглядела совершенно очевидно историей современности с беглым экскурсом в более раннее время.

Что же касается третьей ступени, то предполагался «органический сплав» обществоведения с историей СССР после 1861 г. и новой и новейшей историей с 1848 г., начиная, как уточнялось, с «возникновения научного коммунизма».

Сытин был великолепным методистом, вдумчиво относившимся к самим дидактическим основам преподавания, и выработанные им методические принципы относились далеко не только к школьному обучению и не только к преподаванию истории. Вместо «авторитарной педагогики», восторжествовавшей в 30-х годах в советской школе, он, в духе А.С. Макаренко, В.А. Сухомлинского и вслед за В. Шаталовым и другими педагогами-новаторами его времени ратовал за «педагогику сотрудничества», за диалог и партнерские отношения в процессе обучения[1062].

Это отнюдь не предполагало какого-то панибратства, заигрывания с учащимися, ослабления дисциплины и требовательности. Напротив! Сытин ставил перед собой и студентами очень большие задачи. Он добивался не только полноценного знания своего предмета: от студентов-историков он требовал широкого кругозора и большого объема общих знаний, прекрасно понимая значение учителя истории в школе как носителя просвещения в самом широком смысле. И потому, по воспоминаниям бывших студентов историко-филологического факультета Ульяновского пединститута, любая его лекция или семинарские занятия временами переходили в тесты на общую эрудицию – он мог спросить, например, что такое теория расширяющейся Вселенной[1063].

Работая над доскональным усвоением учениками своего курса и над расширением их знаний, Сытин стремился к большему – формированию у студентов способности к самостоятельному мышлению. Ставку на запоминание, превращавшую учащегося, по образному выражению Сытина, в «чемодан» знаний на всякий случай, бульшая часть которых ему и не могла пригодиться в жизни, должны была заменить способность к анализу полученных знаний и выделению главного, умение спорить и отстаивать свои убеждения.

При большом уважении к личности студентов его строгость и требовательность были поистине легендарными. Сытин мог вышутить неудачный ответ, высмеять нерадивого. Его придирчивость нередко переходила в «язвительность», особенно по части увлечения общими рассуждениями и бездумным повторением широковещательных истин. И.Л. Зубова видит в такой «язвительности» не свойство характера, а своеобразный методический прием, который побуждал учащихся задуматься над кажущимися очевидными представлениями и искать ответа на сложные вопросы. Их записывали, чтобы потом спросить у Сытина. Вопросы поощрялось задавать на любые волновавшие студентов темы[1064].

Сытин неустанно развенчивал миф о легком труде, внушая своим ученикам, что успех любого дела на девять десятых состоит из черновой работы, «усилий – иногда на пределе возможностей человека, и не может ежеминутно и ежечасно доставлять удовольствие и радость», которые приходят только с приобретением мастерства. Он приводил пример балерины, за полетом которой на ярко освященной сцене с громом аплодисментов и цветами стоит немыслимо тяжелая работа и пенсия в 35 лет[1065].

И Сытин задумывался о предпосылках овладения студентами профессионального мастерства, формулировал навыки и приемы им овладения. Такой явилась цитированная брошюра об элементах научной организации труда в работе студента, получившая одобрение педагогической общественности. В ней, по словам рецензента, Сытин вел с читателем «непринужденную беседу», задавая элементарные вопросы типа: «умеете ли вы читать, писать, считать время», и исходя из своего огромного преподавательского и житейского опыта давал практические рекомендации, «как быстрее и лучше запомнить прочитанное, составить конспект – не формальный для отчета, а действительно приносящий пользу при повторном обращении… как вести картотеку, как за короткий промежуток времени успеть сделать многое»[1066].

Карточная система сбора материалов была своеобразным «ноу-хау» Сытина. Прекрасно понимая, что лишь небольшое число студентов свяжет свою жизнь с наукой, он считал тем не менее, что навыки исследовательской работы пригодятся всем. И еще на заре своей педагогической деятельности написал брошюру о порядке работы над курсовой, в которой фактически сформулировал навыки профессионализма[1067]. Здесь последовательно характеризовались этапы работы, и упор делался на обработку источников и строгую фиксацию материала, для чего, в частности, предлагалась фиксация каждой выписки на отдельной карточке (отсюда название этой методики «карточная система»).

Очень содержательной была установка на самостоятельность ученического творчества вплоть до заряженности на научную полемику. Ставя во главу угла доказательность высказанных в работе положений, автор методических указаний писал: «Следует исходить из мысли, что кто-то оспаривает, отрицает истинность высказанного студентом суждения, а он отстаивает свою правоту, доказывает ее теми или иными фактами, другими суждениями»[1068].

Любопытна была и методологическая установка на критику использованной литературы. Автор выступал категорически против сведения историографического обзора по теме к перечислению известных автору сочинений. При этом студент призывался после проделанного исследования «придти к окончательным выводам о той или иной работе, о справедливости или ошибочности той или иной точки зрения»[1069].

Впрочем, в условиях идеологической борьбы выбор у студентов был не слишком широк: «Необходимо в первую очередь сопоставить и противопоставить позиции буржуазной и марксистско-ленинской, советской исторической науки… Желательно выяснить и своеобразие точек зрения… внутри каждого из этих двух основных лагерей в современной исторической науке». При этом, однако, «совершенно ясно, что студент – автор обзора должен сразу же давать недвусмысленную оценку всем этим точкам зрения»[1070].

Отчасти эта рекомендация воспринимается как дань идеологическому режиму, однако, если учесть общественно-политическую позицию Сытина в 90-х, можно сказать и по-другому. Своей нацеленностью на идеологическую борьбу, своей укорененностью в «культуре партийности» Сергей Львович больше всего из знакомых мне советских историков напоминает Виктора Моисеевича Далина.

Признаки идеологизации отнюдь не принижают значимость сделанного Сытиным в методике преподавания и изучения истории. Его творческий дух и новаторский подход вполне проявились в борьбе за реформу школы. Особое значение в перестройке преподавания истории он придавал созданию новых учебников, обосновав эту необходимость критическими замечаниями в адрес официальной доктрины. «Первые поколения школьных учебников, – писал Сытин, – созданных на основе схем “Краткого курса”», не отвечали требованиям творческого освоения учащимися курса истории. «Действующие сейчас учебники унаследовали почти все эти схемы». Их общая черта – внедрение фаталистического взгляда на историю: «Все происходило, могло происходить только так, как произошло».

Сытин выстраивал последовательную альтернативу догматам о предопределенности человеческого бытия соотношением производительных сил и производственных отношений (вера в которую проистекала в советском марксизме от формационного учения «Краткого курса»). Диалектическое понимание общественного развития, в его трактовке, предполагает «возможность вариантов, проявление необходимости через случайность и вообще роль случайности».

Критикуя учебники истории советской школы, Сытин по сути опровергал постулаты того учения, что получило название «советского марксизма»: «Понятие общественной формации связывается с одним типом производственных отношений… классовая структура… антагонистических формаций… сводится к двум основным классам, игнорируются проблемы неоднородности каждого класса и борьбы внутри классов, роль выдающихся деятелей или игнорируется, или дается в духе культа личности»[1071].

Особый интерес вызывает здесь обоснование Сытиным явления многоукладности. О значении этого социального явления в истории он говорил и на «круглом столе» в Институте всеобщей истории 1988 г.: «С 30-х годов начиная, при изучении феодализма, капитализма и социализма (исключая НЭП) исчезло понятие многоукладности. Каждая формация стала изучаться лишь с точки зрения господствующих производственных отношений… Выбрасывалось за борт даже мелкое товарное производство, которое как уклад проходит через все формации»[1072].

Можно предполагать, что, призывая изучать кризисные – а ведь Перестройка и представала уже к тому времени периодом кризиса в социалистическом обществе – эпохи возникновения «сложнейших переходных, гибридных форм», историк придавал тезису о многоукладности программное политическое значение, усматривая в контексте Перестройки возможность преобразования советского общества в многоукладную социальную систему, возможно, по образу НЭПа. Сытин писал, что «предстоит пересмотр проблем, связанных с современным капитализмом, практикой социалистического строительства»[1073].

Впоследствии Сытин расширял и углублял проблематику социальных трансформаций, сосредоточившись, по свидетельству И.Л. Зубовой, на новейшей трансформации капитализма под влиянием Октябрьской революции и в условиях возникновения социалистической формации. Его интересовали эволюция форм капиталистической собственности, сохранение мелкотоварного производства и его интеграция с крупным монополистическим, роль национализации и приватизации в государственном регулировании капиталистической экономики. Особое внимание привлекал комплекс вопросов, связанных с организацией и управлением производством, стимулированием труда, на которые, как он считал, не были даны ответы ни капиталистической, ни социалистической системами. Занялся Сытин и областью массового сознания. Исследуя эволюцию сознания рабочих в Европе и США в новое и новейшее время, он стремился выявить возникновение мифологизированных форм и их использование буржуазией[1074].

Ожидание решений о реформировании школы от специального пленума ЦК или от Учительского съезда не оправдывалось: «В институте изрядный хаос. Производное от состояния нашей школы. Весьма незавидного. Надежды на съезд учителей не оправдались. Он фактически провалился»[1075]. Между тем общий ход Перестройки все ускорялся и внушал опасения.

С конца 1989 г. в письмах Сытина начинают преобладать тревожные ноты: «Институтские и в целом школьные дела перестройке явно не подвержены. Здесь движение скорее назад, чем вперед. Рыночный социализм – большая утопия, новый миф. Неужели Югославия, Венгрия, Польша не дают материала для обобщений? Другое дело, когда рыночный социализм используют всего лишь как трамплин для попытки возврата к капитализму. Тревожат последствия событий в Вост. Европе»[1076].

«Год будет трудным, – предсказывал Сергей Львович в поздравлении на 1991 г., – возможно, самым трудным после 1941-го. Но мы же мастера создавать своими руками кризисы, из которых потом надо выбираться, как из глубокой ямы». Впрочем, Сытин еще не рассматривал ситуацию лишь в негативном плане. Он ценил и падение идеологического режима, которое принесла Перестройка: «Получил Ваше в высшей степени интересное письмо от 28 апреля. Буду с нетерпением ждать публикации о Сен-Жюсте. Мне очень понравилась Ваша мысль о разрешающей способности используемого метода[1077]. Хорошо, что сейчас мы не скованы в возможности поиска новых возможностей»[1078].

Конечно, драматизм происходящего властвовал над всем профессиональным сообществом, время требовало ответа на вопросы, поставленные 70-летним социалистическим периодом. Стало очевидно, что эра торжественно провозглашенного «развитого социализма» обернулась подлинным застоем. Слова генсека ЦК Ю.В. Андропова о том, что «мы не знаем общества, в котором живем», воспринимались красноречивым опровержением повсеместно красовавшегося лозунга «верной дорогой идете, товарищи». Вопрос о преобразованиях в экономике стоял еще с 60-х годов, и прошедшее с тех пор время еще более обозначило перспективу тупика. Сытин с этим не соглашался, тупиком ему виделся именно переход к рынку, что он и высказал еще до антикоммунистической революции 1991 г.

В разгар Перестройки, когда значительная часть общества, особенно в столицах, прониклась успехами гласности, торжествовала отмену конституционной статьи о монополии КПСС на власть, испытывала эйфорию от перехода к конкурентным выборам, Сытина не покидало ощущение приближающейся катастрофы. Обозначая итоги 1989-го года, он писал: «Год трудный, смутный, тревожный… Время уходит на газеты и журналы. Каждая лекция, каждый семинар – диспут. В общем-то решается судьба социализма»[1079].

При этом он ощущал личную ответственность за происходящее, за перспективы развития страны, как очень немногие. И искал ответа не только для себя, но и для своего окружения, для тех, кто ему доверял и привык руководствоваться его мнением. Ответа оперативного и убедительного: «Год ушел на попытки осмысления происходящего – мне же почти ежедневно приходится общаться со студентами и учителями»[1080].

Его письма 1990-х годов пестрят упоминаниями об этих напряженных размышлениях, о многочасовой работе с прессой, о сборе статистического материала. Еще в 1990 г. определилось главное направление его поисков, в какой-то степени сходное с разработками латиноамериканской школы «периферийной экономики» и экономической мир-системы И. Валлерстайна. Но Сытин постарался приспособить их выводы к СССР, который у этих ученых постмарксистского направления никак не входил в Третий мир или общность «развивающихся стран».

«Потратил год на расшифровку формулы “богатые страны становятся еще богаче, а бедные – еще беднее”. Есть кое-какие интересные наблюдения. Был бы очень благодарен, если бы Вы посмотрели для меня в статистич. справочниках США данные о нац. богатстве за 1986, 1987, 1988 и 1989 годы»[1081].

В том же письме: «Переход к рынку – явный тупик. Как и попытка приспосабливать демократию богатых стран к бедной стране»[1082]. С тех пор убеждение, что Советский Союз – «бедная страна» и потому ей не подходят ни рыночная экономика, ни демократия («богатых стран»), становится квинтэссенцией рассуждений Сытина о перспективах реформирования советского общества.

И здесь любопытное совпадение с высказываниями В.Г. Ревуненкова. Уже после падения советского режима тот говорил корреспонденту ленинградской газеты: «Социализм в СССР, пусть плохонький, убогонький, полунищий, замешанный на терроре, но все-таки был»[1083]. Однако у ленинградского профессора заметна и примесь цинизма. Ладно «полунищим» и «убогоньким», так еще и террористическим выглядит у него социалистический идеал! Что-то про «террористический капитализм» слышать не приходилось. И ссылки профессора на опыт Французской революции как движения от феодализма к капитализму через террор не проходят: два года якобинского террора – лишь эпизод в капиталистическом развитии страны. Чтобы внедрить социализм, у советских коммунистов было семь десятилетий, а он оставался все таким же, как описал Ревуненков.

Скепсис относительно перспектив чувствуется и в толковании советского социализма у Сытина. С этим толкованием в нашей переписке смыкаются рассуждения об «ущербно-защитной идеологии», которыми Сытин делился с И.Л. Зубовой. Объясняя ей, школьной учительнице в 90-х смысл происходящего, Сергей Львович указывал на особенности советской идеологии, позволявшие благодаря широкому восприятию ее массами «не только выживать в крайне тяжелых геополитических и исторически сложившихся внутренних условиях, но и относительно успешно реализовывать народно-хозяйственные и культурно-образовательные проекты». Хотя такой «ущербно-защитный» вариант идеологии отличался «примитивными грубоватыми, гипертрофированными формами в изображении реальности, транслированием упрощенных, а часто и гротесковых исторических представлений», именно благодаря этому, подчеркивал Сытин, он легко усваивался основной массой населения страны с низким уровнем образования и неразвитостью критического мышления[1084].

Из подобных наблюдений над Страной Советов Сытин делал далеко идущие выводы: «Суть дела, как мне кажется, в том, что бедный социализм с богатым капитализмом соревноваться, конечно, не может. Но богатый капитализм – редкое исключение. А вот в сравнении с бедным капитализмом социализм выглядит не так уж плохо. Даже бедный социализм»[1085]. Развивая эту мысль, Сытин приходил к весьма неортодоксальному для марксизма выводу: «Противопоставление социализма капитализму и наоборот вообще вряд ли правомерно. Современный капитализм – если исключить паразитическое потребление – это общественное производство на основе умного[1086] плана, концентрации и централизации и т. п.»[1087].

Сытин не пошел за тогдашними лидерами коммунистов, позиции которых были очень сильны в регионе. Ни одна из политических группировок, сформировавшихся к началу 90-х, его не привлекала: «Нелепость происходящего в стране, сумму демонстрируемого всеми направлениями и лидерами кретинизма переварить трудно»[1088]. Но после 1991 г. основным противником для Сытина сделалась «партия» рыночных реформ, олицетворяемая Егором Гайдаром.

Главным занятием Сергея Львовича в 90-х годах становится публицистика – еще одно призвание, в котором он как личность проявил себя. Он был прирожденным полемистом, что выявилось еще в научных дискуссиях. Теперь он с тем же блеском постоянно выступает в печати, на телевидении, радио по политическим и социально-экономическим проблемам, о сохранении исторической среды города. Названия газетных статей «на злобу дня» (его выражение) говорят сами за себя: «Контрасты развития: Богатые становятся еще богаче, бедные – бедней»[1089], «Идем, но куда?»[1090], «На этих выборах дорог каждый голос: Материалы к размышлению»[1091]. Позже были «Новые реалии или новые мифы? (полемические заметки)»; «Наше национальное богатство. К вопросу о том, как 100 тысяч Силаева превратились в 10 тысяч Чубайса» и др.

В своих статьях Сытин, интенсивно используя статистические данные, иллюстрировал ими неравномерность социально-экономического развития в мировом масштабе, массовое обнищание в ходе «шоковой терапии», высказывался решительно против превращения Российской Федерации в президентскую республику, что он связывал со стремлением довести до конца «шоковую терапию». Вообще последняя, совершенно очевидно, была той точкой, от которой развертывалась его критика рыночных реформ.

«Легализация диктатуры “шокотерапевтов”», как он определял принятие новой конституции, вызывала крайнее негодование Сергея Львовича, и его гнев переходил, что совершенно не характерно было для него, в личную плоскость: «Гайдар без заимствованного им на Западе монетаризма – всего лишь человек, страдающий избыточным весом. Гайдар как ярый проповедник монетаризма – серьезная угроза для каждого из нас, для нашего с вами будущего»[1092].

Сосредоточив огонь критики на «шоковой терапии», Сытин-публицист в полной мере выражал протестные настроения, охватившие большую часть постсоветского общества. Для Сытина-ученого вставал, однако, законный вопрос об альтернативе. К нему он тоже был подготовлен: «Вы спрашиваете о моей позитивной программе? Это “социалистическое рыночное хозяйство”, это Кейнс, Гэлбрейт, Ральф Румпель. Японская и германская модели в противоположность монетаризму и тэтчеризму. Безусловное отрицание шоковой терапии в любых вариантах. Хасбулатов и Лобов, но не гайдаровцы. Госкапитализм, но не примитивный вариант первоначального накопления за счет разрушения экономики и откровенного грабежа»[1093].

Замечу, что в 1989 г. (см. выше письмо от 31 декабря) он расценивал «рыночный социализм» как миф и утопию. Ища выход из сложившегося положения в стране, Сергей Львович в защите социализма заметно эволюционировал. И формулируя свое социальное кредо – правда в частной переписке – уходил от отрицания рыночной экономики в принципе и в качестве долгосрочной перспективы для России. Характерна и его оговорка, сопровождавшая изложение кредо: «Я не ссылаюсь ни на Маркса, ни на Ленина – при глубочайшем уважении к их гению… Я занят цифрами, статистикой… И на этой почве спора со мной у моих оппонентов просто не получается»[1094].

А оппоненты у Сытина были; и больше всего его огорчало то, что они оказывались среди его старых товарищей, друзей: «Зимой я послал статью примерно 20 старым моим корреспондентам, с которыми меня связывают десятилетия. Элементы расхождения во взглядах бывали и раньше – это естественно. Но столь резкой поляризации взглядов за год-полтора я не ожидал. И это, конечно, тревожно»[1095].

«Двух станов не боец», по выражению поэта, Сытин шел своим курсом, встречая непонимание и неприятие с двух сторон идейно-политического спектра. «В доперестроечный период, – отмечает И.Л. Зубова, – Сергей Львович не боялся отстаивать взгляды, идущие в разрез с мнением равнодушного большинства, угодного и удобного властному руководству. В период перестройки, когда большинство, ранее упрекавшее его в инакомыслии и чуть ли не в склонности к диссидентству, легко отказалось от прежних принципов, он же продолжал отстаивать и развивать свои позиции»[1096].

Прекратил переписку с Сытиным Адо, сказав мне, что письма из Ульяновска производят на него слишком тягостное впечатление. Мы все переживали тяготы безудержной коммерциализации и галопирования цен в магазинах, Анатолий Васильевич в силу личных обстоятельств, может быть, сильнее других (см. главу 9). Но стратегическая необходимость перехода к рыночной экономике и расставания с государственно-социалистическим распределением, пожалуй, в моем профессиональном окружении не вызывала сомнений. Помню, как ратовал за рынок Г.С. Кучеренко: «все будет», уверял он свою тещу, недоумевавшую, откуда возьмутся продукты среди всеобщего дефицита[1097].

А высказанное Сытиным политическое предпочтение Хасбулатова сотоварищи после октябрьских событий 1993 г. становилось нонсенсом, по крайней мере в столице и по крайней мере для меня и моих коллег. Вполне могу допустить, что в провинции, особенно в пределах «красного пояса», это смотрелось иначе. После 1993 г. прекратилась и наша переписка.

Задумался сейчас. Легко ли было верить в социализм, констатируя, что это «бедный социализм», и в идеологию, понимая ее ущербную суть? И что такая перспектива могла сулить России на рубеже третьего тысячелетия? Нечто горько-некрасовское: «Ты и могучая, ты и обильная. / Ты и убогая, ты и бессильная»? Рискну предположить, что не только от демонтажа социализма[1098], но и от ощущаемых противоречий социалистического мировоззрения Сергей Львович переживал в последние годы то болезненное состояние духа, о котором пишет И.Л. Зубова.

Хорошо, что у него сохранялась давнишняя отдушина. Сергей Львович увлекался фотографированием, коллекционировал кактусы. «Спасаюсь от институтских дрязг… кактусами, – писал он мне еще в 1973 г. – Когда-то увлекался ими, потом два десятка лет условий не было. Нет ли знакомых в московских ботанических садах? Очень нужны семена кактусов, а доставать их здорово трудно»[1099]. И на 75-летии ученого, по воспоминаниям, лучшим подарком оказывались кактусы.

Сытину было свойственно тонкое восприятие природы, была семья. Наконец, его ученики. «Перед окном – цветущая черемуха. Вечерами вожусь с внуком. Отдыхаю в аудитории со студентами»[1100]. Можно сказать, отдача от общения была весьма заметной, любовь к этому общению – взаимной. Студенты тепло и порой с юмором относились к своему уважаемому преподавателю. Нередко пародии на особенности преподавательской манеры Сытина, в частности пристрастие к тестам на общую эрудицию, становились гвоздем эстрадных номеров студенческой самодеятельности во время фестивалей «Студенческая весна»: «Ваши знания вызывают у меня желание сбросить на вас атомную бомбу! Кстати, как она устроена?». Смеялись все – и студенты, и преподаватели, в том числе и сам Сергей Львович[1101].

И вот я вспоминаю Сергея Львовича в Ульяновске с его учениками. Я слышал о пиетете, Сытин присылал заметку о том, как праздновалось его 60-летие[1102], потом узнало том, как тепло отмечался на квартире Сытина его 75-летний юбилей (2000 г.). 2008 год, IV Сытинские чтения, большой, заполненный до пределов зал, и – о, мое удивление! – в президиуме большие чиновники из региональной и муниципальной администрации. Почетный гражданин города, о чем я узнал только в Ульяновске!

Да, это была дань общей признательности. Его усилиями в немалой мере был создан музей-заповедник «Родина В.И. Ленина». Сергей Львович считал, что имя вождя поможет сохранить какую-то часть старого Симбирска, и до сих пор, чтобы оценить историческую, культурную и даже архитектурную ценность какого-либо здания, высшим авторитетом остается мнение Сытина[1103].

Меня рекомендуют как друга Сергея Львовича и как посланца научной общественности Москвы. Второе, полагаю, для пущей важности, что о местной знаменитости знают и в столице. Но по сути верно, без стандартных деклараций «от имени и по поручению» я представлял Москву и институт Академии, которая тогда еще была в официальном почете.

Записывают мое интервью и показывают на местном телевидении; помнится, совершенно смутил вопрос о впечатлениях о пребывании в Ульяновске. Притом, что я приехал несколькими часами раньше и лишь успел заметить, что город претендует на звание «культурной столицы Поволжья», как гласили транспаранты.

Предоставляют честь открыть Чтения, и я выступаю с единственным, к сожалению, историографическим сообщением о Сытине[1104]. В целом же конференция носила краеведческий характер, и эта ипостась личности и деятельности Сергея Львовича была представлена в полной мере. Исключительно значимой видится практическая деятельность Сытина по раскрытию исторической топографии города. Эта деятельность вышла далеко за рамки опознания «ленинских мест» для историко-мемориального заповедника. В сущности Сытин воссоздавал картину замечательного российского города конца ХIХ – начала ХХ века.

Воссоздавал буквально, составив уникальную фотолетопись Симбирска, состоящую из более чем семи тысяч снимков и двадцати тысяч негативов, определив границы Симбирского кремля, восстановив первоначальный облик исторических зданий, благодаря в немалой мере чему и был сохранен уникальный вид Симбирска конца XIX – начала XX века[1105].

Воссоздавал и историко-теоретически, затратив неимоверные по трудоемкости усилия: «Никак не закончу огромную по объему работу “Материалы для охраны и реставрации исторической среды в пределах ленинской мемориальной зоны Ульяновска”. Кроме общих вопросов – свыше 100 отдельных очерков об отдельных объектах. Историческая ценность, материалы для реставрации в том виде, в каком дома, улицы были при Ульяновых. Написал около 800 страниц машинописи, надо написать еще 1500–2000 стр.».

И этот гигантский труд заведомо предназначался для архива, для использования в будущем: «Печатать – бессмысленно, работа сугубо “для служебного пользования”. Нужна нескольким десяткам специалистов – реставраторам, музейным работникам, писателям, художникам»[1106].

Исследовательский подход Сытина, замечает И.Л. Зубова, имел «мало общего с традиционным краеведением, страдавшим чрезмерным эмпиризмом с описательным повествованием и пересказыванием содержания источника». Только ученый, владеющий междисциплинарными знаниями и подходами, мог выдвинуть «идею создания музея-заповедника в городе Ульяновске, изучающего и показывающего жизнь различных слоев симбирян во всем ее многообразии в 70-е годы позапрошлого века». Создание и работа музея-заповедника стали «яркой иллюстрацией междисциплинарного подхода и микроистории, превосходящей саму себя»[1107].

Сытин переосмыслил само содержание краеведения, подчеркнув его выдающееся значение в патриотическом воспитании молодого поколения. Предлагая вводить в старших классах школы музейную, архивную и археологическую практику, он ставил конкретную и в высшей степени гуманную задачу: «Надо научить грамотно защищать памятники истории, культуры и архитектуры»!

Ссылаясь на слова отца Ленина И.Н. Ульянова, Сытин предлагал понятие «родиноведения». Подчеркивая его значение для перестройки ни много ни мало всей системы национально-патриотического воспитания, Сытин высказал соображения, буквально выстраданные огромным педагогическим опытом и предельно актуальные до сих пор: «Патриотическое воспитание (не лозунговое) начинается “от калитки родного дома”. И от этой калитки надо вести юных к понятию “Родина”, “Отечество”. Сейчас же мы начинаем с величественных и непонятных абстракций»[1108]. И даже хуже, добавил бы я сейчас.

Сытин был исключительно строгим к себе и людям ученым. Он много размышлял и записывал свои размышления, часто не думая о публикации, а с каким-то смирением относительно судьбы своих творений. Особенно это касается его краеведческих работ, в которых старался не афишировать ни своего имени, ни своего вклада. На многих из выпущенных им брошюр не было даже указания автора[1109]. Приходит на ум образ летописца: «Когда-нибудь монах трудолюбивый найдет мой труд усердный, безымянный, засветит он, как я, свою лампаду – и, пыль веков от хартий отряхнув, правдивые сказанья перепишет»[1110].

Сытин был редкостным трудоголиком, испытывавшим удовлетворение, по словам И.Л. Зубовой, от самой элементарной, «черновой работы историка», которой он занимался ежедневно, нередко не выходя из дома и превратив квартиру в творческую мастерскую. Штабели коробок из-под обуви, наполненных выписками из архивов и разложенных в определенном системном порядке, заполняли целую комнату в его квартире (пространство другой комнаты и прихожей заполняли книги)[1111].

Ему был присущ особо трудоемкий стиль исследовательской работы, которым он напоминает мне Алексеева-Попова. Размышляя об итогах обсуждения проблем якобинской диктатуры, Сытин решает «довести до конца» начатый ранее «один подсобный сюжет “Ленин о мелкой буржуазии”», присовокупив сожаление: «Сколько у меня отнимают времени эти вспомогательные сюжеты». «Делаю массу выписок, обрастаю картотеками, начал с якобинцев, перешел к ленинским оценкам революции, а от них к проблемам мелкой буржуазии. Теперь надо проделать обратный путь»[1112].

Замечу, «мелкобуржуазность» оказалась каким-то заклятием для советских историков, да и вообще обществоведов. На самой заре советской историографии Французской революции Н.М. Лукин (Антонов) провозгласил якобинское правление «властью мелкой буржуазии»[1113]. Его ученики уже, не задумываясь, писали о «диктатуре мелкой буржуазии»[1114]. Н.И. Бухарин шел гораздо дальше. Революция, писал он, открывала «дальнейшую дорогу капиталистическому строю», а «субъективной классовой силой, двигавшей эту революцию, была мелкая буржуазия». Ниспровержение «революционной мелкобуржуазной диктатуры» обусловливалось, таким образом, «логикой самой революции», логикой утверждения капитализма[1115].

«Мелкобуржуазность» очевидно становилась важной идеологической категорией, объясняющей в духе становящегося идеологического канона природу, ход и перспективы Французской революции. С этим уже трудно было бороться. И сам Лукин, хотя и обосновал в статье 1934 г. возможность применения ленинского понятия «революционно-демократической диктатуры», был склонен ставить в качестве классового коррелята к нему все ту же «мелкобуржуазность».

Ничего не поделаешь: все, что не подходило под категории «буржуазия» и «пролетариат», в соответствие с классовым подходом попадало в безразмерную категорию «мелкой буржуазии», которая к тому же приобрела оттенок одиозности. Так, когда Альбер Матьез выступил с осуждением «Академического дела» и превращения историков в «слуг» режима, возмущенные советские коллеги в ответ обозвали его «типичным представителем» мелкой буржуазии.

Матьез, в свою очередь, потребовал разъяснения, что такое «мелкая буржуазия»[1116].

После избавления вместе со сталинщиной от самых жестких выражений классового подхода понятие «революционной демократии» стало вытеснять «мелкобуржуазность». Наиболее последовательно это сделал Манфред, оппонент Сытина, но и соратник Алексеев-Попов отказался в применении к якобинскому блоку категории «мелкая буржуазия» в пользу «низы буржуазии» (соответствующий термин тоже был найден в сочинениях Ленина).

Сытин с этим решительно не соглашался, полагая, что отказ от использования такой категории ведет к отказу от классового подхода. Тема «мелкобуржуазности» буквально преследовала его. Сужу по письмам и тем разработкам, которые он присылал мне еще в начале 1970-х в связи с проблематикой якобинской диктатуры. И в 90-х, по свидетельству И.Л. Зубовой, в связи с проблематикой современного капитализма продолжал заниматься определением мелкой буржуазии как особого класса, отличного от буржуазии в целом.

Аналогичным было углубление в тему «предпролетариата». Сытин считал такое углубление необходимым для полноценной характеристики «бешеных». Не успев еще прийти в себя после болезни, Сытин берется за эту тему: «Сижу помаленьку над историографическим обзором о составе французского предпролетариата в XVIII веке. Я ведь в начале 60-х годов собрал огромный материал о классовой структуре французского общества накануне и в годы революции. У меня большая картотека о составе той же буржуазии, в которой отражена практически вся основная французская и наша литература. Я этот материал когда-то для предреволюционного периода даже обобщил и набросал (страниц 80 машинописных)[1117]. Но все это украшает мои же книжные полки»[1118].

Думаю, увлечение подобными «вспомогательными сюжетами» и в немалой степени помешало Сергею Львовичу завершить в 1970-х годах монографию о «бешеных». Впрочем, могут быть и другие объяснения. Например, замечание того же времени: «Одной французской революцией не проживешь. Я в этом давно убедился. Пока я занимался даже в рамках революции “бешеными”, очень многого не мог уловить»[1119]. Потому-то Сытин очень приветствовал мои занятия Третьим миром.

Существовала еще одна острая проблема. Я еще не размышлял вплотную над кандидатской, а Захер, как само собой разумеющееся, говорил мне, что докторскую диссертацию по Французской революции можно писать только на документах французских архивов. Это убеждение мэтров старой школы, той самой école russe, признанной в самой Франции, передалось ученым советской формации и укрепилось в 20-х годах (когда политическое руководство еще следовало курсу на развитие международного научного сотрудничества, в результате чего не только Захер (благодаря которому газеты Ру и Леклерка оказались в Союзе), но и Лукин, Фридлянд, Щеголев, Далин смогли получить длительные научные командировки во Францию.

Недоступность французских архивов сделалaсь condition sine qua non развития советского историознания, обрекавшей ее на малоплодотворные дебаты об оценках и переоценках материала, уже введенного в оборот в мировой науке. Советские историки 50–60-х более или менее чувствовали эту ущербность. Между тем и после разрядки дорога к французским архивам, как и вообще поездкам во Францию, открылась лишь немногим. Сергей Львович не входил в число этих «счастливчиков». И это явилось одной из причин его переориентации на краеведение.

В отличие от Алексеева-Попова, Сытин, сколько мне известно, даже не ставил вопроса о такой поездке, предвидя, очевидно, негативное решение. Но в глубине души у него теплилась надежда, тень которой выступила в ту пору, когда поездки во Францию сделались более или менее доступными, сначала, правда, для столичных ученых из бывших «невыездных».

В ответ на мое восторженное описание знакомства с Парижем (июль 1989) и поездки в Лейпциг на юбилей Вальтера Маркова (автора биографии Жака Ру) у Сытина вырывается вздох грусти: «По хорошему завидую Вашим вояжам, встрече с В. Марковым и Парижем. Мне там уже не побывать»[1120].

Как это эмоционально напоминает Далина, процитировавшего собеседнице незадолго до кончины стихотворение Веры Инбер: «Уж своею Францию / Не зову в тоске. / Выхожу на улицу / В ситцевом платке». Конечно, для Сытина на первом месте были архивы, ведь он так тяготел к архивным исследованиям, к работе над документами. Сложности с обретением источников – постоянная тема в его письмах. Наверное, ущербность документальной базы и предопределила в значительной мере при требовательности к качеству научного труда незавершенность его исследований на революционно-французскую тему.

При строгих требованиях к профессионализму (его критика работ Ревуненкова – образец) Сытин в разработке исторических сюжетов в полной мере, как заметно и в его дискуссионных выступлениях 70-х, использовал образное мышление и богатое воображение. Он высоко ценил не только эрудицию, но и интуицию историка, считая, что она позволяет проникнуть в глубины исторического процесса, познавая его как бы изнутри.

С.Ю. Разин рассказывал (2013), что, будучи студентом Ульяновского пединститута, заинтересовался материалами заседаний крестьяноведческого семинара в Институте российской истории. Материалы в 90-х годах регулярно публиковались в «Отечественной истории». За их прочтением его застал Сытин. Проглядев список участников, он указал на одну фамилию: «Вот этого прочти. Он историю нутром чувствует».

Таким он вспоминается сейчас, Сергей Львович Сытин, историк-мыслитель, педагог-новатор, краевед-энтузиаст. Уроженец столицы, посвятивший всю свою профессиональную деятельность, 50 лет жизни познанию и прославлению города на самом гребне волжского берега.

Глава 9

А.В. Адо и его школа

Анатолий Васильевич Адо (1928–1995) принадлежал к мало популярной и тогда, и сейчас категории историков-концептуалистов. Фактография его не увлекала и не убеждала. Он тщательно работал с источниками, собрав огромный массив фактических данных; но накопление фактов само по себе отнюдь не было определяющим для его творческого почерка. «Для него, – свидетельствует его ученица З.А. Чеканцева, – всегда важна была рефлексивная позиция и открытость мышления при работе с фактическим материалом, и эту установку он передал своим ученикам»[1121].

«Системосозидатель» Поршнев недаром видел в Адо своего преемника. Факты укладывались у Адо в определенную систему. Такой системой явилась концепция крестьянства как субъекта Французской революции. Выстраивая эту концепцию, Адо создал историографический шедевр, и беру на себя смелость сказать – как историк этой революции и как крестьяновед – превзойти это творение едва ли кто сможет.

При этом Адо можно упрекнуть в односторонности, в поле зрения его не попадали: протестное поведение сельского населения при якобинской диктатуре, оппозиция деревни городу в снабжении продовольствием, неприятие секуляризации, наконец – контрреволюционные восстания. А.В. хорошо знал проблему, но сознательно шел на ограничение избранного предмета исследования, предполагая, очевидно, восполнить это в дальнейшем.

Мне кажется, подобная избирательная каузальность его не смущала. Довелось мне в нашем разговоре критиковать концепцию «антинародности якобинцев» В.Г. Ревуненкова за односторонность. И сослался я на ленинскую цитату из книги самого Адо о необходимости опираться «на всю сумму фактов». Адо возразил: «а разве это возможно?».

Впрочем, вопрос о сознательном ограничении поля исследования всегда сложен. В отзыве о моей кандидатской диссертации А.В., похвалив меня за разработку темы объединения различных социальных сил как предпосылки установления якобинской диктатуры, одновременно покритиковал за недооценку факторов разъединения. И при этом признал, что недостатки в данном случае являются продолжением достоинств[1122].

И вот что показательно: сосредоточившись на той категории фактического материала, что характеризовала крестьянскую революционность, Адо в своем труде выявил необходимость целостной типологии политического поведения крестьянства в его отношении со Старым порядком. А это уже, в свою очередь, привело Адо к выстраиванию новаторской концепции аграрных итогов Революции, где в центре оказалась субъектность крестьянства в постреволюционном развитии Франции.

Соглашусь с Тамарой Кондратьевой, самой ранней ученицей Адо, что именно концептуальность Адо как историка позволила ему сформировать свою школу исследователей Французской революции[1123], притом что далеко не все представители школы занимались крестьянством, а многие впоследствии вышли далеко за рамки истории Революции, да и траектории исследований его учеников разошлись в идейно-теоретическом плане.

Тема научных школ буквально ворвалась в современную отечественную историографию. Написаны многие десятки, а может быть, уже сотни «сколарных» работ[1124]. Выстраивается само понятие научной школы как группы ученых, объединенных наличием авторитетного в профессиональном сообществе лидера, отношения с которым укладываются в иерархическую структуру «учитель – ученик», и методикой исследования – «школой» в самом конкретном и буквальном смысле слова. Как правило, указанием на наличие «школы» служит последний критерий – достаточно продолжительное существование семинара, который ведет научный лидер в рамках университетского образования. Само собой, для обозначения «школы» требуется также достаточная представительность группы – наличие «учеников», которые активно проявляют себя публикациями в том направлении исследований, что было задано «учителем», руководителем семинара.

Руководствуясь таким толкованием, можно выделить в изучении эпохи Французской революции несколько школ: «школа Кареева» в Петроградском университете (А.М. Ону, Я.М. Захер, И.Л. Попов-Ленский, П.П. Щеголев, Е.Н. Петров, С.Н. Данини (Глаголева), В.В. Бирюкович), «школа Лукина» в Институте красной профессуры (Н.П. Фрейберг, С.М. Моносов, Р.А. Авербух, В.М. Далин, И.П. Завитневич, С.Д. Кунисский, А.З. Манфред) и «школа Адо» в МГУ (Т.С. Кондратьева, С.Ф. Блуменау, З.А. Чеканцева, Л.А. Пименова, Е.О. Обичкина, Е.И. Лебедева, Н.Ю. Плавинская, Э.Е. Гусейнов, И.Б. Берго, А.В. Тырсенко, Д.Ю. Бовыкин).

Зачиналась школа у Г.С. Кучеренко (Д.А. Ростиславлев, С.Я. Карп, А.В. Чудинов, И.Н. Кузнецов), однако сам Геннадий Семенович, по свидетельству А.В. Чудинова, «тему Французской революции, мягко говоря, недолюбливал»[1125]. Наконец, говорили о «школе Ревуненкова», но лично я знаю лишь одного исследователя Французской революции из числа учеников Ревуненкова – Сергея Николаевича Короткова.

Несомненно, к числу представителей «школы Адо» могут быть причислены и те современные ученые, которые не прошли семинарскую «школу», занимались смежными темами, но ощущали влияние ее руководителя и в той или иной степени идентифицируют себя с ним (А.В. Ревякин, Е.И. Федосова). Очень близка была к «школе Адо» Галина Сергеевна Черткова, дипломница А.В., ученица Далина, в 80-х годах тесно сотрудничавшая с Адо в издании «Документов истории Великой французской революции». Ради точности следует отметить мобильность ученичества: Надежда Плавинская, защитив диплом у Адо, перешла в аспирантуру к Кучеренко, а Евгений Кожокин перешел «под крыло» А.В. после смерти своего научного руководителя Застенкера.

Благодаря наличию такого количества представителей в научный оборот введено обилие свидетельств о «школе Адо», воспоминаний о нем самом. Кропотливый сбор воспоминаний и вдумчивый обзор свидетельств предпринял последний из семинара Адо Д.Ю. Бовыкин[1126]. Все это помогает в моей работе и позволяет избежать подробностей научно-педагогической деятельности Анатолия Васильевича. То, что описывают коллеги, приводит меня к мысли, что Адо стал для них учителем в самом высоком смысле – и таким, кто научает азам профессии, и таким, кто способствует духовно-нравственному формированию.

И если методподготовка выдерживает в нашем университетском образовании (пока!) разнообразные пертурбации чуть ли не с позапрошлого века, то методология меняется весьма драматически, что заметно и по новейшей эволюции «школы Адо». А следовательно, и в этом отношении лидер ее заложил определенный запас прочности, который позволяет при крутой «смене вех» сохранять верность духовно-нравственным ценностям, внушенным Адо своим ученикам.

У меня специфический взгляд на школу, поскольку большинство тех, кто поименован «учениками Адо», проходили еще и мое тестирование в качестве официального оппонента. Некоторым даже «повезло» иметь меня в таком качестве дважды: при защите кандидатской и докторской диссертаций. А у С.Ф. Блуменау и Л.А. Пименовой уже и собственные ученики удостоились такой чести.

Были тяжелые случаи, и стиль «хромал», и сложности с интерпретацией диссертационного текста по ваковским требованиям имели место. Но если коротко, то повезло и мне. «Александр Владимирович[1127], бью Вам челом», – было традиционное вступление Адо, за которым следовала просьба об оппонировании. И я с радостью откликался, потому что бывал уверен в качестве диссертационного текста.

Даже получив согласие, Адо старался держать все под контролем. И продолжал заботиться о предстоящей защите: «Звонил Вам сегодня, но Вы еще в отъезде, а я завтра утром уезжаю в санаторий. Хотел напомнить Вам, что защита моего аспиранта Э. Гусейнова (“Формирование политической группировки жирондистов”), у которого Вы любезно согласились выступить референтом, состоится в октябре… Он будет Вам звонить, привезет работу»[1128]. В своей многолетней практике никогда не встречал подобной заботы руководителя о защите своего аспиранта!

Первое мое оппонирование случилось в 1979 г., в год тяжелейшего инфаркта А.В. Моей «подзащитной» выступала Зинаида Алексеевна Чеканцева. Смею так говорить, поскольку отсутствие Анатолия Васильевича накладывало на меня особые обязательства. А.В. это оценил: «Хотел, во-первых, от души – хотя и с опозданием – поблагодарить Вас за доброе отношение ваше к моей ученице З. Чеканцевой и за содержательное, интересное выступление по ее работе»[1129].

Потом последовали защиты Милы Пименовой, Жени Обичкиной, Эльмара Гусейнова. К середине 80-х, как с удовлетворением отмечал Адо, сложилось нечто подобное «клану способных молодых людей», которые учились у него – уже «что-то вроде небольшой школы»[1130].

А познакомился я с Анатолием Васильевичем очень давно, когда никакой «школы Адо» и в помине не было. Случилось это весной 1958 г., Адо приехал с группой студентов на архивную практику в Ленинград и навестил в Петергофе Захера. Он занимался статьями Альбера Собуля, готовя их к изданию (то было первое издание выдающегося историка-марксиста в СССР). И консультировался с Я.М. относительно перевода различных терминов и, главное, характера и стиля комментариев. Оттепель была в самом начале, и требовалась вящая деликатность в отношении даже тех дружественных нам ученых, которых называли «прогрессивными»[1131].

На Якова Михайловича Адо произвел хорошее впечатление, он с удовлетворением обратил внимание на его французское произношение, и Адо пояснил, что брал частные уроки. А меня А.В. поразил своим стильным видом (на нем был модный кожаный пиджак, подобный которому мы видели тогда у «стиляг» на Невском). Вообще он был как бы из другого мира. Подлинно столичная штучка!

На следующий год я посетил Адо в Доме аспирантов и молодых преподавателей МГУ на Ломоносовском проспекте. Разумеется, он был одет по-домашнему, но ощущение параллельных миров сохранилось. Я кончал университет, и будущее представлялось мне совершенно неопределенным. Понимал бесцельность своего визита, но то была инициатива Захера, который был очень озабочен моим научным будущим. Адо был беспощаден: пути в науку о Французской революции для меня нет. Чувствовалось, что ему неприятно это говорить, но, в конце концов, ни его университетское положение, ни деловые связи не были настолько солидными, чтобы предложить мне содействие в поступлении в аспирантуру.

Все же чувство обиды у меня осталось, и я не встречался с Адо вплоть до того момента, когда мне понадобился официальный внешний отзыв для защиты кандидатской. А.В. очень охотно пошел навстречу и даже сказал, что не прочь стать оппонентом. Его отзыв оказался замечательным с тонким прочувствованием задач, которые я перед собой поставил, и с полным одобрением самого подхода: «Прежде всего, – писал Адо, – хочу приветствовать научную смелость автора диссертации… Во-первых, потому что тема, избранная А.В. Гордоном… чрезвычайна трудна и очень широка по замыслу… Сюжет не кандидатской, а докторской диссертации. Во-вторых, и это главное – потому что тема эта “классическая”… вызывающая оживленные споры. Притом споры не только в одном плане – вся марксистская наука против буржуазной; споры идут и в марксистской науке, в том числе советской».

Адо признавался: у него возникло опасение, «не будет ли неоправданной дерзостью со стороны молодого исследователя претендовать на свое особое слово» в разработке такой темы. «Опасения оказались напрасны»: автор «сумел сказать свое слово, сказать его уверенно и смело»[1132]. В тот критический для любого ученого момент поддержка Адо очень вдохновила меня.

И с того времени (1967) между нами образовался творческий союз, основанный как на взаимной симпатии, так и на деловых отношениях. Иллюстрацией может служить надпись, сделанная А.В. на подаренном мне втором издании его знаменитой монографии: «Дорогому Александру Владимировичу Гордону в память о нашем многолетнем сотрудничестве и с самыми добрыми пожеланиями 18.I.88».

Образование нашего творческого союза объясняется довольно просто с историографической точки зрения. Как говорится, «ничего личного». Точнее, у меня, как и у Анатолия Васильевича, были превосходные личные отношения с Манфредом и Далиным (оба были оппонентами на защите докторской диссертации Адо). Но оба «гранда» исповедовали «якобинократизм», были приверженцами в известной мере того «культа власти», что сложился в изучении Французской революции в 30-х годах. Я же через Захера, Адо через Поршнева унаследовали более характерный для 20-х годов «культ революции» как великого народного движения[1133].

Мое положение было особенно деликатным. Правда Далину понравилась моя статья о роли секций и их центрального органа в восстании 31 мая – 2 июня 1793 г. Понравилась тем, что я ушел от выпячивания роли «бешеных», но Манфреду не понравилось акцентирование роли активистов секций в ущерб Якобинскому клубу и его лидерам. И он выразил надежду, что при описании дальнейших событий все станет на свои места. Не стало! Опять у меня в центре внимания оказались «низы», их настроения, их устремления. Хотя Адо к тому времени еще не продвинулся в своих исследованиях к 1793 г., уже его работа о положении в деревне накануне свержения монархии укрепила мою позицию по генезису якобинской диктатуры.

И я обильно ее цитировал. Это заметил Манфред: «Вы очень часто ссылаетесь на Адо». «Это хорошо!» – заявил я, сделав вид, что не заметил подвоха. «Нет, плохо, – сказал мой научный руководитель, – другие могут обидеться». Он имел в виду Далина. Я обошел это замечание. В отношениях со мной Альберт Захарович отличался исключительной терпимостью, а Виктор Моисеевич очень ценил исследовательский талант Адо. Как-то я назвал Анатолия Васильевича «историком-аграрником». Далин возмутился. В его представлении аграрная история была чем-то узким. А Адо был для него уже тогда крупным историком Революции в целом.

Наши защиты почти совпали: моя кандидатская в марте 1968 г. и через несколько месяцев докторская Адо. Летом я был приглашен к нему домой, и он предоставил в мое распоряжение свою замечательную картотеку источников по крестьянским выступлениям в различных департаментах Франции. Хотел я тогда составить политическую карту провинции летом 1793 г., отправляясь от откликов на изгнание из Конвента жирондистов в результате восстания 31 мая – 2 июня (то, что сделал при Третьей республике Анри Валлон, но весьма поверхностно, а Матьез вообще без указания источников объявил о том, что против Конвента выступило 67 департаментов, и эта цифра столь же бездоказательно вошла в советские издания).

Картотека Адо оказалась замечательным подспорьем: разумеется, я даже не мечтал о командировке во Францию[1134], и потому указания на источники из Национального и департаментских архивов – а они преобладали – я просто пропускал. Но в картотеке оказались также сигналы на местные издания по департаментской истории революционного времени, имевшиеся в наших библиотеках, и особую ценность представляли печатные Инвентари (Inventaire sommaire) департаментских архивов из РНБ (тогда Публичная библиотека им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде)[1135].

Важная деталь – российская часть картотеки свидетельствует, что еще до поездки во Францию Адо основательно «пропахал» отечественные фондохранилища и, таким образом, ехал к французским архивам вполне подготовленным! Великолепно он знал и отечественную литературу. На свой доклад в Институте истории он попросил меня пригласить Константина Романовича Симона (1887–1966). К моему полному удивлению у этого хорошо знакомого мне классика библиографии и библиотековедения, сотрудника ФБОН оказалась статья по французской деревне в «Журнале Министерства народного просвещения» за 1916 г.

Озадачило меня лишь одно обстоятельство. В картотеке, составленной de visu и, следовательно, имеющей библиографическую ценность, были указания только на источники по революционным выступлениям крестьянства. Адо пояснил: при архивных разысканиях документы о контрреволюционных выступлениях в деревне чередовались с не меньшим постоянством, но он их сознательно пропускал. «В каждом департаменте была своя Вандея», – резюмировал А.В.

Такую произвольность Адо объяснил тогда ограниченностью со временем. Пожалуй, все же проблема была не чисто технической, а больше идейно-теоретической. Думаю, не будет ничего обидного для памяти А.В. в моей констатации, что основной его труд, дело всей жизни в науке, книга о крестьянстве во Французской революции написана именно с марксистских позиций, более того, в русле марксистско-ленинской парадигмы крестьянских восстаний как движущей силы Революции.

В советской историографии существовала тенденция «подтягивать» мыслителей и ученых к марксизму, когда хотелось дать им «права гражданства» при господствовавшем каноне. Идеологические времена поменялись, и в новейшей историографии принято акцентировать отход выдающихся советских историков от марксизма: впечатляет, например, термин «несоветская медиевистика», или в смикшированном варианте «неофициальная советская медиевистика»[1136]. Выясняется задним числом, что существовала такая в недрах профессионального сообщества в СССР.

Стоит ли бояться определения «марксист»? Ведь не считал его уничижительным Кареев, отмечая значение марксизма для изучения Французской революции. И французские историки полемизировали с марксистом Поршневым, а позднее и с самим Адо об аграрных итогах Революции на равных.

Недостатки были. В марксистско-ленинской парадигме контрреволюционные выступления крестьянства списывались, как и в республиканском мировосприятии со времен Конвента, на «фанатизм» и влияние духовенства. Новеллой классового подхода в советском марксизме сделался «кулак» как извечный враг революционной власти от Вандеи до «военного коммунизма».

При всем том в марксистско-ленинской парадигме заключался и позитивный ресурс – возможность осмыслить крестьянские выступления в политическом аспекте, продвинувшись дальше идеологемы «бунта бессмысленного и беспощадного». Привившаяся в либеральной историографии, последняя вдохновляла и консервативных историков (вклад Ипполита Тэна здесь особенно значителен). Отразилась она и в работах французских историков социалистического направления, особенно тех, кто находился под влиянием II Интернационала (Жорес – Лефевр и его ученики). Разрыв с этой мощной и многообразной традицией в трактовке крестьянских выступлений революционной поры и совершил Адо уже в первом издании своего труда (1971).

В рамках привычного для советской историографии подхода «снизу», освещения революции под углом зрения положения и участия в ней народных масс, аналога крестьяноведческим исследованиям Адо не было. Его монография явилась первым в советской историографии революции портретом коллективного субъекта, коллективной личности, выступающей в роли революционного субъекта.

Адо представил портрет коллективного деятеля, изобразив крестьянство Франции в кульминационный момент его истории. При этом он опирался в полной мере на теорию классовой борьбы и был даже, подобно Поршневу, активным приверженцем этой теории, о чем свидетельствует его принципиальная критика буржуазной и ревизионистской историографии в 60–70-х годах.

Во введении к первому изданию монографии Адо отчетливо противопоставил свой подход методам «современной буржуазной историографии», конкретно структурализму и «буржуазному экономизму», резко выступив против подмены борьбы классов «процессами экономической эволюции»[1137]. Во втором издании (разгар Перестройки) эти конфронтационные тона были заметно приглушены, но суть подхода не изменилась. Уже в последние годы А.В. отмечал (причем в статье «для заграницы») ту роль в формировании самого замысла своей работы, которую сыграла идея Поршнева о «великой крестьянской войне», сопровождавшей Французскую революцию[1138].

Анатолий Васильевич при естественном для глубокого исследователя стремлении к утверждению собственной позиции оставался по большому счету учеником Поршнева, и, думаю, тот справедливо гордился достижениями Адо в разработке тематики крестьянской революционности еще до того, как эти исследования завершились первым изданием монографии (высказывание Поршнева на юбилейном банкете 1965 г. я приводил в посвященной ему главе).

Подчеркну и другой момент. Адо, подобно учителю, постарался восстановить методику теории в ее классической полноте, очистив от редукционистских упрощений «классовой арифметики» ранней советской историографии. Оборотной стороной новаторства Адо (как и Поршнева) было то, что с углублением классового подхода последний стал выходить за рамки советского марксизма, канонизированной «Кратким курсом» и его версией учения Маркса.

Революционное французское крестьянство Адо – это класс переходного общества с внутренним многообразием и нарождающимися антагонизмами капиталистического способа производства, но сохраняющий в революционную эпоху свою докапиталистическую целостность, которая находила полнокровное выражение в его единстве как движущей силы революции. Революционная борьба крестьян предстает «движением», т. е., как доказывал советский историк, их многообразные требования и устремления могут быть суммированы. Общим знаменателем при этом у Адо оказывался антифеодализм.

Подобная логика исследования имела свои уязвимые места. Адо классифицировал три вида классовой борьбы крестьянства: «война против замков», «война за землю» и «война за хлеб» (отмечал он и борьбу сельских рабочих)[1139]. В первом («первом и основном», по Адо) случае антифеодализм был самоочевиден; но уже в борьбе за землю крестьяне отчасти, а в некоторых районах, в очень значительной части, противостояли буржуазии, и это противостояние определило всю последующую историю французского крестьянства. Что же касается «войны за хлеб», то налицо был раскол самой деревни между производящей и потребляющей ее частями.

В борьбе за хлеб крестьяне, указывал Адо, выдвигали эгалитаристские требования, в том числе земельного передела, которые, подчеркивал он, затрагивали феодальную структуру землевладения. Совершенно верно, если считать сохранение крупного землевладения наследием феодализма. В ленинской трактовке и в понимании самих крестьян так и было: противостояние крупной земельной собственности с мелким землевладением воспроизводило квазифеодальную (в духе Старого порядка) структуру аграрных отношений.

Все же, не могу не возразить, передел земли затрагивал в том числе отнюдь не феодальный принцип частной собственности на землю. Не случайно все публичные политические фракции революционного времени соединились против «loi agraire».

Почему же исследователь, превосходно видя эти шероховатости, настаивал тем не менее на антифеодальной доминанте? Понятно, что противостояние Старому порядку, сеньориальным привилегиям и притеснениям, церковной десятине обеспечивало концептуальное единство крестьянства. Немаловажно, видимо, что на этой основе выстраивались новые и, как представлялось, устойчивые подпорки для марксистско-ленинской традиции считать крестьянство важнейшей движущей силой революции. В этих же целях советскому историку потребовалось сделать и следующий шаг в развитии своей концепции – представить крестьян радикальной силой капиталистического прогресса.

Движение в этом доктринальном направлении в значительной мере носило полемический характер. Адо оспаривал господствовавшее в западной историографии, включая марксистов, убеждение в реакционности уравнительных и коммуналистских устремлений крестьян. Поскольку общим знаменателем для подобных устремлений провозглашался «антикапитализм», советский ученый, отстаивая прогрессивность крестьянского натиска, должен был доказывать его «капиталистичность». Такой ход мысли был в то же время и органичным для историка-марксиста, хорошо знакомого с ленинскими идеями о том, что торжество уравнительных требований крестьян («чистка земли» от феодализма) создает наилучшую базу для прогресса капитализма в аграрной сфере.

Адо предпринял исключительные по затратам труда[1140] и напряжению мысли усилия, чтобы вписать крестьянскую активность революционной эпохи в рамки классической концепции Французской революции как перехода от феодализма к капитализму, но в результате его усилий эти рамки зашатались еще сильнее.

«Классическая концепция» в ее исходном либеральном варианте породила тенденцию к принижению крестьянской активности и выведению ее за рамки революции. Возник своего рода эпистемологический парадокс. Либеральные историки, защищая в прямом и переносном смысле «чистоту» буржуазной революции, отвернулись от крестьянского участия в ней. Объясняя этот парадокс и ссылаясь на уничижительный отзыв Олара о «жакериях», Адо отмечал неприемлемость «факта гигантского размаха народного насилия в годы революции» для «либерального сознания»[1141]. И вопрос о крестьянском участии подняли те французские историки, что стояли на антиреволюционных позициях.

Адо откровенно, и даже для 70-х годов смело, подчеркивал вклад Ипполита Тэна и в самую постановку вопроса, и в раскрытие динамики крестьянского действия («семь жакерий»[1142]). Вспоминается, как шокировало признание Адо при обсуждении его доклада в Институте истории АН. Председательствовавший Манфред, напомнив об «одиозности» Тэна, предложил докладчику поискать более подходящего предшественника. Но Анатолий Васильевич после характерного жеста «что поделаешь» подтвердил, что первый обзорный очерк крестьянских восстаний в ходе революции принадлежит именно Тэну[1143].

Аналогичное уточнение Адо внес в отечественную историографию. Высоко оценивая вклад «école russe» в изучение аграрного вопроса, он подчеркивал, что не эти либеральные ученые, а стоявший на антибуржуазных позициях Петр Кропоткин первым в мировой историографии выступил с «крестьянским прочтением» Французской революции[1144]. В свою очередь, именно русский ученый-революционер подтолкнул выдающегося французского историка Жоржа Лефевра к созданию концепции особой, «автономной» от буржуазной «крестьянской революции». Резюмируя историографический парадокс, можно сказать, что отдаленными предшественниками Адо в создании синтеза крестьянских действий в революции оказались ученые, противостоявшие «классической концепции» революции или в какой-то части маргинальные для нее.

Так, даже при признании «революции крестьян» в советской историографии оставался непреодоленным груз классической традиции, находившей в деревенских выступлениях эхо борьбы в Париже. После картины, воссозданной Адо, с «эхом» было покончено. Напротив, открылась возможность более полно представить характер революции вообще и якобинский период в частности, по-новому осветить дискуссионные вопросы.

Впервые с такой основательностью были вскрыты аграрные истоки якобинизма. «Война против замков» могла прекратиться, поскольку войну замкам (вплоть до их уничтожения) объявил якобинский Конвент. Радикальные требования об отмене феодальных повинностей без выкупа нашли разрешение в декрете 17 июля 1793 г. Установки продовольственных выступлений воплотились в законах о максимуме. Не только социальное содержание якобинской политики, но и формы якобинской диктатуры (включая террор) явились, как показал Адо, реализацией и отражением крестьянского натиска.

Одновременно Адо раскрыл пределы этого натиска, показав, что не только политика якобинцев («половинчатая», «ограниченная» их буржуазностью или мелкобуржуазностью, как провозглашала советская историография предшествовавшего периода), но и настроения и устремления значительной части самого крестьянства препятствовали радикальному разрешению аграрного вопроса в духе «loi agraire» или, говоря по-русски, «черного передела». Адо категорически высказывался против утверждений, что радикально-уравнительные побуждения были присущи крестьянству «вообще». Для Адо социальную базу радикального эгалитаризма представляла исключительно безземельная и малоземельная беднота[1145].

Решительно пересмотрел Адо и вопрос об аграрных итогах революции, принципиально важный для определения самой ее сути. Ученый полностью отказался от идеологических штампов сталинского времени о том, что революция не могла дать народу ни хлеба, ни земли и что французские крестьяне своим энергичным участием добились лишь замены феодальной эксплуатации капиталистической и победоносно сменили «полукрепостную» зависимость на господство «буржуазного капитала». Напротив, Адо по духу оказалась ближе высокая оценка Кропоткина: «Крестьянин наедался досыта в первый раз за последние несколько сот лет. Он разгибал наконец свою спину! Он дерзал говорить!»

Особенно примечательна близость двух отечественных историков, когда они подчеркивают предпочтительность революционных итогов во Франции по сравнению с Англией. Благодаря удару, нанесенному крупной собственности, Франция, доказывал Кропоткин, сделалась «страной самой богатой по распределению своих богатств между наибольшим числом жителей». И национальное богатство здесь создают не мировая торговля и эксплуатация колоний, а любовь крестьян к своей земле, их «уменье с ней обращаться», трудолюбие[1146].

Признавая неполноту крестьянской победы, выразившуюся в сохранении господства крупного землевладения, и связывая с этой незавершенностью аграрной революции отставание Франции в индустриализации, Адо подчеркивал важность завоеванного для крестьян и благотворность их победы для страны. Убежденность в прогрессивности крестьянского хозяйства и крестьянского натиска, поскольку тот способствовал его укреплению и реализации заложенных в этом типе хозяйствования больших возможностей, противопоставила советского исследователя большинству западных ученых, которые отождествляли и отождествляют исторический прогресс с полным торжеством в аграрной сфере крупного производства и экспроприацией непосредственного производителя. Этот же, «английский» путь считала, вслед за Марксом, столбовой дорогой для истории Нового времени и марксистская историография.

Острее всех почувствовали новаторский характер труда Адо французские марксисты. Пересмотрев прежние оценки (о «реакционности» крестьянских устремлений), они, начиная с Собуля, поставили вопрос о крестьянском «дополнении» к классической концепции Французской революции. Так, возникли понятия революции крестьянской по форме, буржуазной по содержанию и даже «буржуазно-крестьянской» революции. На этой же основе, с учетом сохранения крестьянства как социальной общности, преобладания крестьянского хозяйства и самого типа непосредственного производителя в аграрной экономике страны в ХIХ – ХХ веках получила развитие концепция особого, «французского» пути формирования капитализма[1147].

О том, что Адо на высшей точке взлета своего творчества оставался в русле советского марксизма, свидетельствует, на мой взгляд, участие в идеологической борьбе с «ревизионистами» и, особенно многозначительно, его критика эволюции Ричарда Кобба.

Профессор ведущего советского университета принял активное участие в развернувшейся в СССР в 70-х годах идеологической кампании против антикоммунизма и антимарксизма, выбрав свои мишени. То были Коббен, Фюре, Ле Руа Ладюри и менее видные историки соответствующего направления[1148]. Не следует считать это участие вынужденным в силу известного принципа партийности советской науки.

У выдающегося советского историка, сформировавшегося в марксистской школе и создавшего свой капитальный труд о крестьянских движениях на основе классово-формационного подхода, безусловно преданного революционной традиции, были и личные мотивы для вмешательства в идеологическую борьбу с «ревизионистами». «Отторжение»[1149] – удачное слово, которым ученик Адо определил его отношение к критике последними основоположений «классической», марксистской, советской, наконец, историографии.

Притом советский историк стремился и умел быть добросовестным историографом. «Как правило, Адо не просто критиковал западных историков, с которыми не был согласен: он одновременно и представлял их читателю – подробно и взвешенно», – пишет Бовыкин. Соглашаясь с замечанием Т.С. Кондратьевой «он умел ценить своих противников», автор работы о взглядах и личности Адо уточняет: «Оппоненты… априорно вызывали у него уважение; единственным известным мне исключением был, пожалуй, только Р. Кобб»[1150].

Почему?

Далин все же находил в позиции Кобба какие-то «оправдательные» нюансы. Без сомнения, английский ученый как непревзойденный знаток департаментских архивов Франции вызывал у него определенную симпатию в противоположность Ревуненкову, которого он аттестовал как «не специалиста по истории Французской революции»[1151]. Между тем для последнего, решительно не соглашаясь с его утверждениями об антинародном характере якобинской диктатуры, Адо искал и находил взвешенные оценки, причем далеко не всем специалистам они представлялись убедительными.

В том-то и дело, Адо не желал серьезно полемизировать с Коббом – даже на таком критическом уровне, как разбирался с «буржуазными реинтерпретациями» Коббена и др. На памятном заседании, где Далин выступил со своим критическим докладом, перепечатанным в том же году «Французским ежегодником» (а затем в очерках «Историки Франции»), я просил Адо поддержать меня, доказывая, что принципиальных изменений в подходе Кобба не произошло. «Нет, что-то изменилось», – задумчиво повторял А.В.

А что же? Личное – нет. Кобб был мало симпатичен Адо и тогда, когда они встречались в Париже и даже общались в тесном кругу на квартире Собуля. Это сквозило в его сдержанных оценках в ответ на мои расспросы. Из этих оценок у меня сложился образ одинокого чудака, делящего время между архивной работой и поглощением спиртного. Но последнее свойство отнюдь не повлияло на Кучеренко, который, по свидетельству В.А. Погосяна, испытывал по отношению к Коббу, с которым встречался в Париже в 1964 г., чувство уважения, не утраченное впоследствии[1152]. Да и Анатолия Васильевича нельзя причислить к трезвенникам[1153].

Остается предположить, что дело было в политической ситуации, заострившей методологические расхождения. Ведь еще в 1966 г. Адо назвал недостатком моей кандидатской ограниченность критики Собуля и отсутствие критики в адрес Кобба, «а он наиболее ярко проводит ту мысль, что… установление революционного порядка управления было равнозначно подавлению народного движения… наиболее резко… противопоставляет “якобинцев” и “санкюлотов”»[1154].

С осуждением Кобба Адо выступил в конце идеологической кампании: лишь спустя восемь лет после доклада Далина – было время подумать! – Адо поддержал далинскую критику[1155]. Другая любопытная деталь – в критических замечаниях о Коббе он неизменно ссылался на очерк Далина.

Однако не следует преувеличивать влияние коллег. Идея поступательного торжества марксизма в его ленинской интерпретации, отстаивавшаяся Манфредом и Далиным, была близка и Адо. Его тоже радовала эволюция Собуля, тем более, что он мог считать себя причастным к ней своими работами и благодаря тесному общению. «Собуль подверг критическому пересмотру тезис Лефевра о преимущественно антикапиталистической, а потому консервативной направленности “крестьянской революции” 1789–1790 гг., который стараются взять на вооружение буржуазные историки (курсив мой. – А.Г.)»[1156], – писал Адо, отмечая значение эволюции французского историка в борьбе против реинтерпретаций роли народного движения в революции.

Советский историк с удовлетворением констатировал, что высокую оценку роли крестьянства, в особенности уравнительного течения, в борьбе за «демократический революционный путь решения аграрной проблемы» в «условиях буржуазной революции» разделяют представители молодого поколения, «утвердившего себя в литературе (о Французской революции. – А.Г.) в 70-е годы». Назывались имена Э. Резенде, Ф. Готье, Х. Бурстина. Положительно оценивал Адо также работы М. Вовеля, Р. Робен[1157], Г.Р. Икни, К. Мазорика, Г. Лемаршана. Все это укрепляло воодушевление советского историка в его противостоянии «ревизионистскому» переосмыслению революции.

С таких триумфаторских позиций Адо оценил научную эволюцию Кобба. Вслед за Далиным, он констатировал перерастание «анархо-индивидуализма» оксфордского профессора в «глубоко отрицательное отношение к демократическому движению в революции конца XVIII века, к якобинцам и якобинству» и даже – в «отказ от научного социального анализа Великой французской революции как исторического явления»[1158].

Показательно, что советские историки заклеймили «отступничество» Кобба от «прогрессивной» историографии Запада, когда последняя в лице Собуля и его круга не усматривала в его работах casus belli, предмета для разрыва отношений. Кобб участвовал вместе с друзьями и учениками Собуля в праздновании его юбилея (1974 г.)[1159]. Можно ли сказать, что партийность на французский манер была менее обязывающей и, по крайней мере, более широкой?

«Наш друг французский прогрессивный историк Клод Виллар[1160] совсем недавно почти в категорических выражениях потребовал, чтобы историки-марксисты вообще отказались от термина “буржуазный ученый”. Я не пошел бы так далеко… этот термин имеет право на существование»[1161], – писал Манфред, доказывая, вместе с тем, необходимость дифференцированного и осторожного его употребления. Для Кобба снисхождения не было.

«Хотя голос оксфордского историка звучит очень индивидуально, он по существу все же вливается в общий хор новейших буржуазных пересмотров истории революции, – уверял Адо. – … Ретроградность экономических устремлений городской массы, постоянный конфликт город – деревня на продовольственной почве – эти утверждения, обычные для многих буржуазных авторов, мы находим и у Кобба»[1162].

«Все же вливается»? Но ведь такую «ретроградность» подчеркивал и Собуль в классической монографии о парижских санкюлотах, а на противоречивость отношений между городом и деревней в связи с продовольственными реквизициями «революционных армий» Кобб указывал и тогда, когда считался «прогрессивным».

Нет, не кажется (да и не казалось) мне убедительным утверждение старшего товарища об «обуржуазивании» Кобба. Точнее был обозреватель приложения к «Таймс», который назвал «Полицию и народ» позднего Кобба «бунтом (a revolt)» не только против марксистской историографии, но и всех разновидностей историографического «истеблишмента». Кобб «заложил взрывчатку под мосты, по которым беспрепятственно шествовало к широким историческим интерпретациям целое поколение и правых, и левых»[1163].

Важнейшим из таких «мостов» я бы назвал «народное движение». Его живописали правые, начиная с Тэна, находившие в выступлениях «черни» мотив для осуждения Революции. В поддержке «народа» усматривали справедливость Революции историки из числа ее сторонников. Народное движение в облике «крестьянской революции» у Лефевра или «движения санкюлотов» у Собуля было тем предметом, в исследование которого внесла наибольший вклад левая («прогрессивная») историография ХХ века. На этот вклад не покусились даже «ревизионисты», лишь выведя за рамки Французской революции как революции буржуазной и «крестьянскую революцию», и «движение санкюлотов».

Кобб позволил себе усомниться в самой связи между категориями «народ» и «движение». Были у него предшественники? Да, но не из буржуазной историографии. Следует обратить внимание на Кропоткина, которого англичанин называл «самым проницательным историком Французской революции»[1164]. В своего рода «кропоткианстве» можно искать идейные истоки размежевания Кобба с советскими историками, а также с Собулем[1165].

Исходную установку Кобб формулировал почти по Кропоткину «Французская революция и в своих городских, и в своих деревенских формах была прежде всего народным движением»[1166]. Между тем в исследовании «революционных армий» он обнаружил, что революционные выступления оказывались делом рук политически активных меньшинств.

Следующим шагом Кобба было переключение внимания с революционных militants (так Собуль назвал активистов выступлений парижских секций) на параллельное существование в народной среде иных меньшинств (контрреволюционных, криминальных). В конечном счете, Кобб ставил задачей прояснить, что из себя представляла народная масса, какими были ее образ жизни в революционную эпоху, устремления и склонности простых людей и в какой степени их выражали те или иные меньшинства. Поэтому английский историк был совершенно прав, когда утверждал, что, поставив под вопрос категорию «народное движение», он не изменил предмету «народная история»[1167].

Заметим, что вопреки упрекам Далина и Адо Кобб отнюдь не отказывал в самом праве на существование фундаментальной для советских историков категории. «Выражение “народное движение”», – писал он, – уже само по себе есть концепция (un thèse)… Оно подразумевает значительную степень организованности и идейности (orientation), существование каких-то элементов признанной программы и главное – осознание участниками своей принадлежности к движению и своей коллективной идентичности». Проанализировав три десятилетия французской истории (1789–1820 гг.), Кобб заключал, что о существовании «народного движения такого порядка» можно говорить лишь применительно к временно́му промежутку в один год – с апреля 1793 г. по апрель 1794 г.[1168].

С таких весьма максималистских позиций Кобб предлагал видоизменить исследовательский подход, разработанный Собулем (а заодно советскими историками). Вопрос, «почему народное движение потерпело поражение в ходе Французской революции», он находил некорректным, поскольку таковое, по его убеждению, «не имело ни малейшего шанса на успех». И вопрос вопросов, «как стало явью подлинно народное движение», потому что, полагал Кобб, «именно это самый удивительный факт истории Французской революции»[1169].

Другим своим отличием от Собуля, Рюде, Тенессона Кобб называл перемещение акцента с целей и организационных структур народного движения на «тип ментальности и поведения». К такому повороту он обнаруживал склонность изначально. «Санкюлотерия не была классом», – утверждал Кобб, и это не совокупность слоев «городского общества XVIII века». «Это – продукт революции», и это «скорее политическая позиция, определенный моральный подход к политическим проблемам, чем социальная общность»[1170]. Критическое отношение Кобба к тому, что он называл «социологией», позже обострилось, направив его эволюцию в сторону исторической антропологии.

В основе разрыва Собуля с Фюре, по мнению Клода Мазорика, «лежало, прежде всего, недопонимание»[1171]. Я очень сомневаюсь, что можно объяснить недопониманием критику взглядов Фюре или поздних работ Кобба советскими историками. Далин и Адо хорошо понимали, что английский историк предлагает иную парадигму «народной истории» революции, но не были готовы ее допустить как альтернативу. И бабувистика Далина, и крестьянские исследования Адо были проникнуты отождествлением «народной истории» революции с революционной историей народа, иначе – с революционной традицией. Следуя этой логике, Адо исключил из первого и второго издания своей капитальной монографии контрреволюционные выступления французского крестьянства, притом что считал их не менее значительным явлением. Время для исследовательского постижения Вандеи тогда еще не пришло.

Трактуя «народную историю» как историю борьбы народа с его угнетателями, советские историки превратили изучение революции в иллюстрацию решающей роли масс в историческом процессе. Важнейший постулат исторического материализма выявлялся в категории «народного движения», которая, в свою очередь, приобретала не только методологическое, но и аксиологическое значение. В послевоенной[1172] советской историографии Французской революции «народное движение» стало восприниматься как постоянно действовавший институт, наделенный неизменными и слабо дифференцированными в социальном отношении атрибуциями.

Этот институт изображался главным двигателем и самостоятельным, наделенным одушевленностью историческим субъектом. «Мощное народное движение властно ставило вопрос о дальнейшем развитии революции; оно также недвусмысленно указывало и путь, которым следовало бы идти (курсив мой. – А.Г.)»[1173], – так определял Адо ситуацию, возникшую на рубеже 1792/93 г., и путь, приведший к революционной диктатуре.

Под влиянием «ревизионистской» критики советский историк в 80-х годах высказался за дополнение подхода к революции «снизу» изучением позиции «верхов» – дворянства и буржуазии. В отчете об историографической конференции 1983 г. читаем: «А.В. Адо, отметив научную ценность традиционного для советской и зарубежной марксистской науки интереса к народным движениям, левым идейно-политическим течениям (якобинизму, уравнительству, утопическому коммунизму и т. п.), подчеркнул необходимость исследования роли дворянства и буржуазии в революции»[1174].

Между тем критику со стороны Кобба Адо так и не воспринял. И в переиздании своей монографии остался верен трактовке крестьянской истории революции как истории крестьянского (революционного) движения. Очень важно, думаю, что вступление Адо в полемику с Коббом – через 8 лет и на излете идеологической кампании – совпало с подготовкой второго издания монографии. Могу предположить, что побудительным фактором для Адо сделались размышления по поводу переиздания. В 80-х годах крестьянская революционность рассматривалась в мировой науке уже не так, как в 60-х, в пору дискуссии Мунье с Поршневым и выхода в свет первого издания книги Адо.

Я имею в виду не идеологическую сторону, заостренную в полемике с Коббом, а эпистемологическую, конкретно поворот от социальной истории к исторической антропологии, от классов к общностям, от структур к ментальностям. Пытался я обратить внимание Анатолия Васильевича в эту плоскость, приносил ему свои первые историографические работы по «peasant studies», бурно развивавшемуся тогда в англоязычной литературе междисциплинарному направлению исследований. А.В. остался равнодушен к крестьяноведению, хотя сомнения, видимо, были, судя по тому, что, делясь впечатлением от моей рецензии[1175], сказал: мне бы пришлось писать совершенно новую работу. Это правда.

Юбилей 200-летия Французской революции совпал у нас с Перестройкой, которая стала эпохальным явлением в том числе в научной жизни. Подготовка начиналась еще по прежним доктринальным канонам, а завершалась уже в свете «нового мышления»[1176]. Был, как следовало ожидать, поток статей, сборников и иных публикаций. Был задуманный в качестве компендиума достижений советской историографии мемориальный фолиант «Великая французская революция и Россия» на русском и французском языках, выпущенный издательством «Прогресс» прямо к юбилею (1989).

Но мне хочется остановиться на вкладе «школы Адо» в виде серии изданий, подготовленной историческим факультетом Московского университета по инициативе Адо и преимущественно силами его учеников[1177], а также капитальной хрестоматии, наиболее полного издания документов Революции в СССР[1178]. Среди монографий выделялось, естественно, второе издание труда Адо, переведенного спустя десятилетие – очевидная иллюстрация запаса историографической прочности! – на французский и немецкий языки[1179].

Cерия монографий истфака МГУ была задумана в рамках нормативного классового подхода; однако результаты исследований вышли за пределы традиционных положений. Подвергнув основные части французского общества углубленному классовому анализу, исследователи констатировали, что ни одна из них не консолидировалась в революционную эпоху по типу экономических классов, специфичных для капитализма, и потому отношение этих социальных образований к революции не укладывается в привычную схему ее движущих сил.

Л.А. Пименова показала, что дворянство не было единым «классом феодалов», а представляло совокупность различных слоев и групп. От других частей общества дворяне отличались не столько экономически, отношением к собственности, сколько особыми правами, превратившимися к концу Старого порядка в одиозные для общественного мнения привилегии. Отметив революционизирование значительных групп дворянства в конце Старого порядка и политико-мобилизующую роль дворянской оппозиции королевской власти, автор оспорила «классическую» схему глубокой реакционности и изначальной контрреволюционности этого сословия[1180].

Из других работ явствовало, что и третье сословие не представляло единой политической силы. Существенными оказывались противоречия не только между буржуазией и крестьянством, буржуазией и городскими низами, но и внутри каждого из этих образований. Замещая схему классовых агентов исторического процесса как сил, действующих единообразно в строго определенном политическом направлении, обусловленном отношением к средствам производства, воссоздавалась картина отдельных социальных миров, части которых пришли в сложное взаимодействие. Представителей этих миров объединял, в первую очередь, образ жизни, а в защите своих интересов они руководствовались специфическим мировосприятием, в котором средневековые представления об общественном порядке сочетались с ожиданиями и устремлениями, порожденными «веком Просвещения».

Так происходили восполнение и коррекция утвердившейся схемы: контрреволюционное дворянство, оппортунистическая буржуазия, сначала революционная, а затем – в силу позиции своих важнейших групп – контрреволюционная, последовательно революционные низы. Хотя авторы по традиции согласовывали свои выводы с принятой схемой, они своими исследованиями создали предпосылки для более дифференцированного подхода.

Знаменательным явлением юбилейного периода стали многочисленные и разнообразные конференции. Большое количество материала, опубликованного в нашей стране и за рубежом в связи с юбилеем, само по себе требовало коллективного осмысления эволюции исторической мысли и формулирования индивидуальной исследовательской позиции. Однако решающим фактором, повлиявшим на историографический процесс, сделалась идеологическая обстановка Перестройки.

В официальной доктрине претерпела своеобразное, подготовленное самосознанием «шестидесятников» преломление концепция революции-прототипа. В выступлениях М.С. Горбачева и А.Н. Яковлева вновь зазвучала революционная фразеология, но это уже был не памятно-зловещий ряд «диктатура – террор – враг (народа)», а «права человека», «свобода, равенство и братство».

Тем не менее именно диктаторско-террористическая рецепция Французской революции оказалась отправной в ее восприятии в условиях Перестройки. Отвергая по этическим и гуманистическим мотивам этот идеологический конструкт, советская историография на последнем этапе своего существования отвергла по сути тот культ насилия, в который превратилась Французская революция в ее версии 30-х годов. Заодно, однако, под очевидным влиянием прежде всего отечественного («трагического») опыта утверждавшееся в изучении истории либеральное сознание проявляло себя «реакцией отторжения» (Адо)[1181] по отношению к якобинству, а также к революции в целом и революциям вообще.

Зарождалась та радикальная «смена вех», что в полную силу развернулась после 1991 г., и этот мощный идеологический процесс не мог не затронуть историографию. Начался, по слову Е.М. Кожокина, «период самоуничижения и нигилизма»[1182]. Такой нигилизм в научной публицистике и особенно популярной литературе оборачивался всплесками суровой, порой уничтожительной критики в адрес советских историков Французской революции. Выстроилась схема основных пунктов критики: революция – якобинская диктатура – террор. В центре оказались два последних, по отношению к которым советские историки Революции обвинялись в «идеализации».

«Еще до войны, – говорил на «круглом столе» в ИВИ Н.Н. Болховитинов, – в советской историографии прочно утвердилась концепция, однозначно прославившая революционный террор, якобинскую диктатуру и ее лидеров». «Понятно, – допускал академик, – что в годы сталинизма практически не было возможности возражать против тезиса об обострении классовой борьбы, полного и абсолютного оправдания якобинского террора». Но, возмущался известный американист, «якобинская диктатура и ее лидеры продолжали оставаться… объектами восхваления» и после благодаря «школе московских франковедов» и ее лидеру А.З. Манфреду[1183].

Забавно выглядит сейчас, что либерально настроенный Николай Николаевич Болховитинов поддержал обвинения в адрес пресловутой «московской школы» В.Г. Ревуненкова, который в последних работах не скрывал своих сталинистских симпатий. Но тогда все это выглядело совсем не забавно. То, что не договаривал Болховитинов, уже зазвучало в прессе: «Не были ли безудержная идеализация личности и политики Робеспьера со стороны революционной историографии одним из факторов трагического развития идей революции в двадцатых – тридцатых годах?»[1184].

Исторические передержки, связанные с отождествлением различных ситуаций, были замечены. Опровергая версию «безжалостного тигра», «холодного тирана и интригана» наподобие Сталина, Адо напомнил канву термидорианского переворота: «Робеспьер знал своих врагов, ведал даже подробности заговора, но ничего не предпринимал». Историк объяснял это именно особенностями личности, отличавшей якобинского лидера нравственностью, «пониманием, какой кровавой трагедией, при его участии, обернулась революция»[1185].

Адо назвал антиякобинскую риторику в осуждении советской историографии эмоциональной «реакцией на преступления сталинизма»[1186]. В новом варианте воспроизводилось злополучное проецирование идейных установок и моральных ценностей одной эпохи на иную. «Наше сознание, – говорил Адо, – как и все почти современное европейское сознание, порядком «дереволюционизировано», и нам трудно воспринять и ощутить… мышление революционеров, совершавших великую революцию, и людей – историков, которые непосредственно вышли из этой революции и писали о другой, тоже великой революции – Французской»[1187].

О необходимости историзма в оценке предшественников говорила и представитель молодого поколения Л.А. Пименова: «Советская историография Французской революции создавалась людьми, которые сами ощущали себя революционерами… Преимущественное внимание к якобинской диктатуре… было естественно и закономерно для людей, которые сознательно или неосознанно отождествляли себя с якобинцами»[1188].

Вспоминая те годы и перечитывая спустя почти три десятилетия сказанное Анатолием Васильевичем, отчетливо ощущаю сложность его положения. Что это было? Не боясь пафоса, уподоблю его позицию положению командира на капитанском мостике корабля, попавшего в шторм. По большому счету он остался единственным из советских историков Революции. Сергей Львович Сытин держался стойко, но с тем ригоризмом и элементом дидактики, которые уже не воспринимались более молодой аудиторией. Геннадий Семенович Кучеренко никогда, сколько помню, не ввязывался в острые дискуссии.

Я пребывал в смешанных чувствах. Обременительность классового подхода в советско-марксистской версии ощутил, еще завершая диссертацию «Установление якобинской диктатуры», и отказался от него, войдя на рубеже 70-х и 80-х в крестьяноведение. В диссертации же (1968) террор как принятый движитель установления диктатуры уступил место «дирижизму», вторжению власти в экономику, отвечавшему, как я проследил в документах, массовым требованиям регламентации («максимум») социально-экономических отношений. Однако подспудно я чувствовал, что все мои «инновации» не значимы и вопрос стоит в сущности о революционной традиции, от которой я не отказывался. А главное, занятый лихорадочным дописыванием монографии «Крестьянство Востока: исторический субъект, культурная традиция, социальная общность» (она вышла в 1989), я не успел еще сформулировать свою позицию. Умно и корректно в общем выступал Е.Б. Черняк, но он не был специалистом по Революции.

Вся острота ситуации, я это хорошо видел, тяжело переживалась Адо. Вполне настроенный в духе либерального этоса Перестройки, он не собирался отказываться от своих творческих позиций, от своего исследовательского опыта. Между тем его слова ждала аудитория, среди которой выделялись его же ученики. И речи Адо были продуманными и взвешенными. Пройдя сквозь сито идеологических пертурбаций трех десятилетий позднесоветской и постсоветской истории, я готов подписаться под многим, из того, что говорил на рубеже 80–90-х мой старший товарищ.

А.В. указывал на то, что большевистская вера в насилие была спроецирована советской историографией на Французскую революцию. А это обернулось недооценкой преемственности с обществом Старого порядка и акцентированием произошедшего разрыва с прошлым. «Мы преувеличивали, абсолютизировали реальные возможности самого акта насильственной революции, его способность коренным образом перестроить все общество, во всех его структурах сверху донизу»[1189], – самокритично за себя и за коллег-предшественников признавал наиболее авторитетный в 80– 90-х годах представитель советской историографии.

Одновременно Адо выразил опасение, как бы не произошла новая аберрация и принципы идеологической перестройки конца ХХ века не были спроецированы на реалии конца XVIII века. Это опасение выражалось им на юбилейных обсуждениях постоянно. «Имеем ли мы право судить о людях и событиях прошлого только с позиций нового мышления?» Вновь и вновь задавал этот вопрос он своим коллегам. «Кроме чувства настоящего, существует такая вещь, как историзм, – напоминал Адо. – Мы обязаны помнить о достигнутом тогда уровне цивилизованности, учитывать, насколько общество было связано выработанными в ту пору общественными и политическими структурами, могло ли, умело ли оно решать назревшие проблемы таким образом, чтобы это соответствовало нашим этическим критериям»[1190].

Существуют два плана, постоянно подчеркивал Адо. Один – «революция и наша современность», когда выявляется, что «из наследия Французской революции сохраняет немеркнущую ценность» и что следует рассматривать как «присущее лишь той эпохе» и, в частности, «отнести к тем кровавым формам исторического творчества, которые мы не можем принять сегодня». Но есть и другой план – «научного исторического анализа острых и сложных проблем Французской революции в контексте ее эпохи, когда задача историка не столько дать нравственную или иную оценку, сколько объяснить и понять (курсив мой. – А.Г.)»[1191].

Между тем смешение этих двух планов – морально-политического и научно-теоретического – происходило даже в ходе встречи специалистов за «круглым столом» в Институте всеобщей истории – наиболее содержательном мероприятии всего цикла юбилейных собраний в СССР[1192]. Характерно, что там же такое смешение получило обоснование. Отвергая крайности как абсолютизации современного опыта («грубая конъюнктурность»), так и «циничного исторического релятивизма», Г.С. Черткова высказывалась за «парадоксальное сопряжение современного взгляда на вещи с пониманием его двойной исторической относительности». Только такое сопряжение, убеждала Галина Сергеевна, «ведет нас к подлинному историзму, включающему в себя наш гражданский опыт, но не подавляющему его и им не подавленному»[1193].

Восприятие реалий революционной эпохи XVIII века сквозь призму идеологической ситуации конца ХХ в. выдвинуло на первый план соотношение классового и цивилизационного подходов к Французской революции. «Общечеловеческие ценности» против «узкоклассового подхода» – таков был лейтмотив очень многих выступлений. Вдохновенно говорил Болховитинов: «Почему великие документы Французской или Американской революций надо рассматривать только как буржуазно ограниченные? Разве принципы французской Декларации прав человека и гражданина или американский “билль о правах” не выражали общечеловеческие интересы?» Напомнив программное содержание революционных актов, закладывавших основы правового государства, утверждавших демократические нормы политической жизни, провозглашавших свободу, равенство, ценность человеческой личности, ученый повторял свой риторический вопрос: «Почему же мы с такой настойчивостью доказывали и продолжаем доказывать буржуазную сущность и ограниченность этих документов?»[1194].

«Поскольку революция эта была буржуазной, на первый план выдвигался критерий “буржуазной ограниченности”», – говорил Адо, объясняя логику советской историографии «упрощенным, прямолинейным применением принципа классового подхода»[1195]. Это был как бы полуответ, ибо полный ответ на поставленный Болховитиновым вопрос затрагивал принятую в советской и «классической» историографии Запада концепцию буржуазной революции и, в конце концов, полноценность классово-формационного подхода. Резко и последовательно выступая против «узкоклассового» подхода, Адо исходил вместе с тем из классово-формационной методологии.

«Размышляя о вкладе этой (Французской. – А.Г.) революции, о ее наследии, важно, – считал ученый, – различать те их составляющие, которые были вызваны к жизни историческими рамками буржуазного общества того времени, и то, что обретало надформационное, общедемократическое значение, вошло в развитие цивилизации»[1196]. В сущности подобный дуализм уже стал достоянием марксистской традиции, только не сталинской 30–50-х годов, которую и осуждал Адо, а более ранней. Ленин, который в отличие от своего преемника, высоко ценил революционное наследие XVIII века, высказал эту оценку в колоритной фразе: «Для своего класса буржуазии она сделала так много, что весь XIX век, тот век, который дал цивилизацию и культуру всему миру, прошел под знаком французской революции»[1197].

Итак, «urbi et orbi», «для своего класса» и для «всего мира» – эта мировоззренческая установка классика сохраняла свое методологическое значение. Допущение «исторических рамок», детерминировавших ход и исход революции интересами буржуазии и задачами перехода от феодализма к капитализму, было характерно для многих выступлений за «круглым столом».

Такой подход демонстрировал вполне ту самую особенность советской историографии, которую Черткова назвала «финализмом». «Речь идет, – говорила она, – о стремлении рассматривать революцию прежде всего с точки зрения ее результатов, осуществления ею тех задач, которые перед ней стояли (притом, естественно, не может не предполагаться, что эти цели и задачи нам известны…). Этот подход оказался в свое время чрезвычайно плодотворным и очень много дал науке. Однако мне кажется, что на сегодня (хотя весьма возможно, что не навеки) он как бы “уперся в стену” (курсив мой. – А.Г.)». В качестве альтернативы Черткова предлагала «отнюдь не отказываясь от стадиальной характеристики революции посмотреть на нее… от истоков, а не от результатов» с тем, чтобы увидеть «диалектику детерминированности и альтернативности» не только «в предпосылках революции», но и в «самом революционном процессе»[1198].

Корень проблемы оказывался именно в «дипломатических» оговорках, которыми Черткова сопровождала свои проницательные замечания. Альтернативность уже у всех тогда была на слуху, а Черняк даже сфокусировал свой взгляд на ней, описав четыре альтернативы революционного процесса в якобинский период. Пикантность их выбора заключалась именно в уверенности советского историка в том, что цели и задачи революции ему известны.

Мало того, что толкование «целей революции» с неизбежностью заводило историческую мысль в сферу телеологии (почему и сам подход, деликатно названный Чертковой «финалистским», в истории философии соответственно и квалифицировался). Формулируя «задачи революции», – а этим в юбилейный период занимался, понятно, не только упомянутый историк – последний исходил из стадиально-формационной схемы, идеологически ориентированной на поступательное движение человечества к социализму.

В письме отцу в 1989 г. Адо писал, в частности, что ему кажется более разумным не «классовый подход» к истории, а «социальный анализ», что ему видится догматичной традиционная точка отсчета – исходить из задач буржуазной революции. «Здесь опять же телеологические представления, что есть некие “задачи” буржуазной революции, изначально предписанные неким высшим разумом, и странам и народам надлежит эти задачи исполнять, а историкам – следить, как эти задания были выполнены (или не выполнены)»[1199].

Впрочем, в ходе юбилейных дебатов в формационную схему вносились различные поправки. Необходимость осмысления революции в контексте целой переходной эпохи от феодализма к капитализму отстаивали Адо, Сытин, Черняк. Стремясь совместить этот подход с бытовавшим в советской историографии (революция – рубеж между феодализмом и капитализмом), вызвавшим своим механицизмом насмешки «ревизионистов», Адо предлагал новую трактовку революции – «не как жесткая финальная дата падения феодализма и полного утверждения капитализма, а как важнейший “событийный” рубеж… межформационного перехода». «Выросшее» из «процесса большой исторической длительности» такое «мощное и единовременное» «волевое усилие большинства народа» внесло в этот процесс, по мысли Адо, «изменения принципиального порядка», переведя «на новую колею» и придав «более мощный и современный движитель»[1200].

Молодые историки, ученики Адо пошли дальше. Раскрывая составляющие исторического «перехода», Пименова предложила избегать привязки Старого порядка к формационному определению: «экономика была многоукладной», в государстве и обществе «сложное переплетение разнородных элементов». Да, «сохранялись комплекс феодальных повинностей, сословное неравенство, провинциальный партикуляризм, цеховые регламенты и другие феодальные по происхождению элементы, главным образом государственно-правовой системы». Но, задавалась вопросами молодой историк, были ли они «определяющими, ключевыми» и «не изменилось ли их содержание с течением времени»?

«На современном уровне знаний, – заключала Пименова, – у нас нет оснований характеризовать систему общественных отношений предреволюционной Франции в целом как феодальный строй… Лучше пользоваться… термином Старый порядок». Благодаря своей неопределенности (формационной) он «не навязывает… готовой концепции, под которую пришлось бы подгонять факты». В то же время – и это было особенно перспективно – Пименова обращала внимание на многоуровневое содержание процессов, сопровождавших стадиальный переход: «конец биолого-демографического Старого порядка в XVIII веке, свержение государственно-правового Старого порядка в ходе Французской революции, уничтожение социально-экономического Старого порядка в ходе начавшейся в XIX веке промышленной революции»[1201].

Об относительной автономности процессов, происходивших в различных сферах общественной жизни, и несводимости их к экономической первопричине говорили различные участники «круглого стола». Социальное, в глазах выступавших, уже не требовало обязательного экономического дополнения по образу классического бинома советской историографии (пресловутой «соцэйки»), намечались подходы и «от культуры», и «от политики», и «от экономики».

Универсализация законов классовой борьбы и абсолютизация самого явления приводили к тому, что эти законы навязывались тем сферам, где они заведомо не действовали. «Пасынком нашей исторической науки, – говорил А.В. Ревякин, – стала экономическая история, где традиционное для классового подхода деление на “наших” и “врагов” оказалось не особенно плодотворным». Взаимоотношения между такими категориями, как «производитель» и «потребитель», «спрос» и «предложение», «строятся по иным законам, пренебрегая которыми, в экономической истории ничего не поймешь»[1202].

Эмансипация от классово-формационной схемы позволила Ревякину внести свой вклад в полемику о роли революции в экономическом развитии Франции. К идеологическим спорам, плодотворной либо бесплодной и даже вредной была она в экономической сфере, Ревякин предложил корректную поправку. Он отметил, что важнейшие негативные для французской экономики явления не были обусловлены революцией как таковой, а были следствием международной ситуации (крах внешней торговли, упадок «атлантического», т. е. рассчитанного на колониальные связи сектора промышленности). И вопрос о влиянии революции в краткосрочной перспективе следует сформулировать так: «почему французская экономика сумела не только выдержать все испытания, но обернуть их себе на благо?».

Вот и оказывается, по Ревякину, что решающую роль в преодолении кризиса и последующем развертывании промышленной революции сыграл человеческий фактор – «взрыв хозяйственной инициативы», выход в предпринимательство представителей различных слоев, в том числе из низов общества, и, в конечном счете, формирование нового типа деловых людей, сменивших старую, дореволюционную буржуазию. Возможности для их выдвижения и простор для их деятельности создали, в свою очередь, революционные преобразования[1203].

Дефекты классового подхода с присущей ему универсализацией классовой борьбы обнаружились даже в той проблематике, где он, казалось, должен был действовать безупречно. Симптоматично, что культурно-историческое измерение было востребовано прежде всего в излюбленном поле советской историографии – изучении народных движений. Ученицы Адо З.А. Чеканцева и Е.О. Обичкина обратились, и это очень показательно, к разработкам французских исследователей (Ж. Николя, И.М. Берсе, М. Вовель и др.).

Вновь задумались об «автономности», по Лефевру, крестьянского движения. «Традиционная марксистская оценка его остается в силе, – заявляла Обичкина, – но две неразрывные стороны одной большой проблемы – крестьянство и французская революция – могут быть рассмотрены… с точки зрения особой крестьянской линии борьбы». Рассматривая эту линию, молодой историк доказывала «социально-психологическую» общность антифеодальных и антиреволюционных выступлений. Правда, отдавая предпочтение перед Лефевром своему учителю, она считала возможным объяснение «крестьянской линии» в целом как одного из путей «экономической модернизации» страны – «радикально-крестьянского пути» капиталистического развития[1204].

А Чеканцева напоминала, что ученики Собуля Ф. Готье и Г.Р. Икни пришли к амбивалентности в оценке крестьянского радикализма: «историческая специфика аграрного эгалитаризма состоит в отказе от феодализма и в то же время в оппозиции процессу развития капиталистических социальных отношений»[1205]. Так, «от фактов», от конкретно-исторических обобщений, от разработок зарубежных ученых, в том числе марксистской ориентации, советские историки нащупывали неформационное, «третье» измерение.

Характеристика крестьянских выступлений неизбежно затрагивала проблему традиционности. В советской историографии к этой категории как инструментарию немарксистских теорий модернизации относились с большим подозрением. Однако она подспудно восторжествовала в изучении обществ Третьего мира, и, хотя в исследовании Французской революции ее избегали, влияние третьемирской проекции оказывалось ощутимым. И это был еще один удар по отождествлению Старого порядка с феодальным строем.

Примечательно, что Адо, характеризуя генезис террора, обратился именно к традиционным корням крестьянского мышления, уходившим в глубь веков. «Историки, в частности, его (террор. – А.Г.) связывают с самим типом народного массового сознания… с унаследованными еще от средних веков представлениями о ценности человеческой жизни, о праве посягнуть на нее… К концу XVIII века физическое насилие отступало в жизни французского общества, но традиции его были еще достаточно сильны». В связи с этим советский историк крестьянства приводил примеры крестьянских расправ, превращавшихся в языческое празднество. В ответ на мою реплику по поводу того, что он назвал «устрашающим торжеством» – «это жертвоприношение», Адо подтвердил: «Да, действительно, это ритуальные действия»[1206].

Замечания историка о генезисе террора (в заключительном выступлении за «круглым столом») прозвучали очень весомо прежде всего потому, что в них содержался прямой ответ антиякобинскому пафосу выступлений на этом обсуждении (и еще более в перестроечной публицистике). Адо отвечал и на консервативно-почвенническую, и на радикалистско-либеральную критику советской историографии якобинства. Методологическое содержание его выступлений было не менее значимым, чем идеологическое. Впервые обратившись к культурно-историческому анализу, выдающийся советский историк отметил роль в развязывании террора не только крестьянской традиционности, но и «вклад» Просвещения с присущим ему естественно-правовым, «нормативным мышлением».

«Естественный и разумный порядок, его истины считались столь очевидными, что любому неиспорченному человеку они могли быть открыты с легкостью и простотой». Соответственно, не признающий эти истины, оказывался «испорченным», заключал Адо, ссылаясь на высказывание, произнесенное задолго до Террора, еще в 1790 г.: «В политике, как и в морали, существуют настолько самоочевидные истины, что поверить в порядочность тех, кто их нарушает, просто невозможно»[1207].

Проделанный Адо культурно-исторический анализ, пусть это не было осознано вполне ни историком, ни его коллегами, можно считать методологическим прорывом, поскольку то было разрывом с привычным классовым объяснением террора в советской историографии, концептуализованным в 20–30-х годах и реанимированным спустя четыре десятилетия («мелкобуржуазная революционность» у приверженцев «деякобинизации по-советски»).

Е.Г. Плимак, который, подобно В.Г. Ревуненкову, отстаивал мелкобуржуазную сущность якобинского терроризма, с наступлением Перестройки нашел новый классовый коррелят и для якобинской, и для большевистской деформации: «Не следует ли признать, что в революциях роковую роль играет люмпенский слой, деклассированные элементы, от кого бы они ни откололись – от рабочего класса, буржуазии или дворянства? Люмпены дали нам Сергея Нечаева и Сталина, люмпенский элемент в лице последнего проник на самую вершину власти».

Специалисты по Французской революции возражали против новой «классовой модели». Кожокин, автор двух монографий о социальных низах, напомнил, что «сентябрьские убийства», наиболее одиозные деяния «той» революции, «совершили отнюдь не люмпены», что документировано участие «добропорядочных буржуа», домовладельцев, ремесленников, квалифицированных рабочих. «Винить во всем плохом люмпена, – заключил он, – значит создавать претендента на образ врага для ответа на вечный вопрос “кто виноват?”»[1208].

Адо поддержал молодого коллегу, напомнив об историографической традиции «во всем плохом во французской революции винить люмпенов», которую с равным энтузиазмом поддерживали и противники революции, и ее сторонники. «Размах разрушений и цена революции действительно зависели от степени цивилизованности масс»[1209], – подчеркнул Адо, отметая «классовую модель» и вводя, как бы походя, еще одну культурно-историческую категорию «цивилизованности».

В то же время Ревякин указал на устойчивость такой социально-психологической категории, как «стереотипы массового сознания», подчеркнув, что и она может стать ключом к пониманию феномена террора. Историк обратил внимание на сходство террористической логики Марата и мотивов популярности смертной казни в массовом сознании советского общества конца ХХ века[1210].

Более широко и заметно альтернатива классовому подходу выстраивалась в политологическом анализе. В соответствии с общемировой тенденцией, в том числе с процессами «деякобинизации» во французской историографии, у молодых советских историков отчетливо выявилась эволюция от социально-экономической детерминированности («экономоцентризм» или «экономический материализм») к самоценности политической сферы. Такие категории, как «государство», «власть» обретали свою логику эволюции, внеклассовую (или надклассовую) природу. А заодно в повестку дня входил радикально альтернативный формационному цивилизационный подход.

Кожокин, сопоставляя Французскую и Российскую революции, сосредоточился на различиях и объяснил их «духом нации». «Подобно французской, российская революция началась, – утверждал Кожокин, – во имя свободного развития гражданского общества… Однако ключевая для установления демократии и правового государства теория народного суверенитета в России не получила ни развития, ни признания. Зато изначально чрезвычайно силен был антикапиталистический заряд».

Антикапитализм Российской революции Кожокин объяснил сочетанием факторов духовного порядка. Во-первых, антибуржуазностью, которая «пронизывала всю российскую культуру»: от Толстого до Маяковского, от Владимира Соловьёва до Константина Леонтьева (именно литературе российское общество обязано образом «пошлого буржуа», мещанина). Во-вторых, мессианством: «В России 1905–1917 годов обществу казалось, что о буржуазном царстве разума уже все известно. И великая нация не желала идти по чужому пути». Она выбрала социализм как «путь в незнаемое, путь в будущее, достойное великой нации». Идея социализма как новая ипостась российского мессианства «примиряла славянофилов и западников, она включала в себя и исключительность российской судьбы, и европейскую цивилизованность»[1211].

Сочетание национальной исключительности («судьбы», «духа») с «европейской цивилизованностью» становилось ключом к пониманию Российской революции. Сам автор делал упор на возможность исторического выбора, конкретно – между капитализмом и социализмом. Но последний оказывался для России, провозглашал Кожокин, национальной идеей, обусловленной ее культурным прошлым. Подобное прочтение национальной судьбы, разумеется, было идеологически оправданно, соответствуя курсу на сочетание социализма (как «исключительности») с общечеловеческими ценностями («цивилизованность»).

Этот проект цивилизованного социализма был отброшен спустя всего лишь два года, чтобы возродиться в настроениях нынешней политической элиты спустя два десятилетия в виде модернизированного и модернизующего этакратизма. Только «поверхностный взгляд» может усмотреть в Русской революции «некий аналог Великой французской революции», – заявил руководитель оргкомитета празднования 100-летия Революции 1917 г. ректор МГИМО академик А.В. Торкунов. «Было создано мощное государство СССР, ставшее преемником исторической России. Государство стало организатором и всепроникающей силой своеобразной модернизации, которая была осуществлена на российской почве, сплотив входившие в него народы, мобилизовав все силы, это государство с поддержкой союзников одержало величайшую победу над фашизмом… Революционный процесс своими корнями уходил в цивилизационную специфику России с ее общинной основой, с ее стремлением сравняться с Европой, войти в нее на равных, и в то же время постоянной опаской чрезмерной вестернизации (курсив мой. – А.Г.)»[1212]. Итак, Семнадцатый год – это модернизация без вестернизации!

В общем, как резюмирует активный участник обсуждений 1988–1990-х годов Александр Викторович Чудинов, советские историки Французской революции «находились на распутье: с одной стороны, они еще и не помышляли о том, что когда-либо смогут выйти за пределы марксистской парадигмы, в лоне которой произошло их профессиональное становление, с другой – они уже остро ощущали невозможность дальнейшего развития науки в жестких идеологических рамках и всеми силами стремились эти рамки раздвинуть»[1213].

Несомненно, юбилейные обсуждения продемонстрировали энергичное стремление к обновлению. В.П. Смирнов прав: «Уже проявились характерные тенденции постсоветской историографии». Была, однако, особенность, отличавшая этот этап от последовавшего за августом 1991: даже приверженцы подходов, расходившихся с советской традицией, как правило, старались не акцентировать своего расхождения с той версией марксизма, которая была ее теоретической и мировоззренческой основой.

«Все объявляли себя “марксистами”, но, – считает Смирнов, – фактически в той или иной степени находились под влиянием “ревизионистского” направления французской историографии»[1214]. В ходу были рассуждения о многообразии точек зрения, о «диверсификации» проблематики (Адо), наиболее смелые заговаривали о необходимости плюрализма. Последний при этом, как мы видели на примере Сытина (гл. 8), толковался по-разному.

Юбилей 200-летия продемонстрировал необходимость воссоздания историографической полноты. Была подчеркнута актуальность вклада тех историков прошлого, которыми советская историография упорно пренебрегала, если не занималась разоблачением. Адо сформулировал вывод, что советская историография была частью – хотя и особой – «классической» традиции. И объективно это было так. Но субъективно, по оценке Черняка, советские историки «не рассматривали себя частью мировой исторической науки»[1215]. Это выражалось и в критике «отступлений» представителей «классической» традиции, и особенно в неприятии подходов вне этой традиции, прежде всего «ревизионистской» линии.

На юбилейном обсуждении, в частности в Институте всеобщей истории, был сделан серьезный шаг к выходу из идеологической изоляции. Родилось понимание, что «“автаркия” отечественной науки неизбежно обречет ее на растущее отставание от мирового уровня»[1216]. Собственно уже Адо признал справедливость «ревизионистской» критики в таких моментах, как увлечение советской историографии якобинцами и социальными «низами», выявлением разрыва с дореволюционным обществом и разрушительными аспектами революционного насилия. Молодые историки были настроены к конструктивному восприятию «ревизионистского» движения. При этом ученики Адо склонялись, можно сказать, к акцентированию множественности исторической истины или, точнее, допустимости различных форм ее вербализации.

Пименова, например, констатировала, что между марксистами и «ревизионистами» нет принципиального расхождения в понимании исторического смысла якобинского периода: «Идея “заноса” представляет всего лишь вариант известного высказывания Ф. Энгельса о том, что Французская революция в период якобинской диктатуры вышла за пределы непосредственно достижимых задач буржуазной революции». Разница в том, что для первых это «позитивное явление», а для вторых – «негативное», т. е. различие «не в научных подходах, а в ценностных ориентациях».

Очень интересным было последовавшее за этой констатацией разъяснение, где Людмила Александровна показывала определяющее влияние ценностей на подходы: «В одном случае революция как таковая предстает высшей ценностью, воплощающей абсолютное добро, и служит критерием для оценки исторических событий и поступков людей, то есть положительно оценивается то, что было революционным, политически радикальным; отсюда проистекает идея восходящей линии революции и оценка якобинской диктатуры как ее высшего этапа. В другом случае в качестве высшей ценности выступают права человека и положительно оценивается то, что гарантирует их, а то, что их ущемляет, рассматривается как вредное, исторически бесплодное (курсив мой. – А.Г.)».

«Историку, занимающемуся изучением Французской революции, – заключала Пименова, – стоит задуматься, какие ценности лично ему ближе (курсив мой. – А.Г.)[1217]. Чувствовалось, что Людмила Александровна определилась с личными ценностями, и потому, возможно, сопоставление «революция как таковая» vs «права человека» выглядит не вполне корректным, ведь и марксисты оценивали революцию не только per se, но и как реализацию «завоеваний».

Принципиальным различием оказывалось здесь то, что марксисты делали упор на завоевании социальных прав, фактически игнорируя проблему индивидуальных прав, процесс освобождения личности. Фундаментальным было и другое различие, которое тоже выявилось в оценке якобинской диктатуры: марксистская, прежде всего советская историография сосредоточивалась на проблематике государственной власти, тогда как оппоненты – на формировании гражданского общества.

Главное Пименова сказала: для советских историков наступало время выбора, который становился самоопределением личности ученого. О том же, но другими словами и исходя из иного опыта говорил ее учитель: «Новое мышление вооружает нас в размышлениях о том, что из наследия Французской революции сохраняет немеркнущую ценность и что должно быть рассмотрено именно как присущее лишь той эпохе (что следует, в частности, отнести к тем кровавым формам исторического творчества, которые мы не можем принять сегодня)».

Назвав это «вопросом научного и общественного выбора каждого историка», Адо заключал: «В наши дни, когда для исследователя наступила пора раскованного, свободного от идущего извне науки принуждения и есть возможность думать и писать без внутреннего и внешнего цензора… этот выбор является реальной возможностью»[1218].

Трудно переоценить значение того обстоятельства, о котором говорил Адо. Торжество «нового мышления» означало, конечно, освобождение от уз культуры партийности, сковывавших исследовательскую мысль нескольких поколений советских ученых, но оно же вводило новую регламентацию – запросы активной части стремительно формировавшегося гражданского общества. Как выразился Черняк, историк, уклоняющийся от этической оценки террора и якобинской диктатуры, рискует не найти себе «достойного читателя и слушателя»[1219].

Адо в полной мере ощущал давление этой реальности. Более того, по-человечески он был склонен именно к моральной оценке исторических деятелей и их политики. «Какой же чудовищный, античеловеческий режим породила советская действительность после 1917 года»[1220], – записывал он в своей рабочей тетради 6 ноября 1988 г. В отношении оправдания Сталина победой в Отечественной войне, масштабными сдвигами в экономике и т. д. Адо был категоричен: «Преступления ничем оправдать нельзя»[1221]. Прочитав уже после 1991 г. биографию генерала Волкогонова, разоблачавшую Ленина, Адо был в негодовании от «поразительной безответственности» вождя революции[1222].

Тем не менее Адо сопротивлялся морализации и последовательно стремился отстоять в условиях беспрецедентной «дереволюционизации» принцип научности, требование историзма. Принимая свободу выбора как завоевание Перестройки, он возражал против полной «смены вех», против «поворота на 180˚» в оценке якобинства, отвергал тенденцию «от идеализации и прославления якобинцев… перейти к их безоговорочному осуждению» и тем самым «интегрироваться в очень давнюю и ныне весьма влиятельную антиякобинскую историографическую традицию». Адо предостерегал от «повторения не лучших наших традиций – на смену одним мифам создавать иные»[1223].

Дело было не просто в политической конъюнктуре Перестройки, а в глубинных подвижках общественного сознания. Не случайно в научных обсуждениях 1988–1990-х гг. стал прорисовываться конфликт поколений в отношении главного вопроса – приемлемости революции как формы исторического прогресса. Тем, кто создавал советскую историографию, было свойственно, говоря словами Пименовой, ощущение «личной причастности» и к революции 1917 г., и к революции 1789 г.[1224]. Вперед выходило поколение отечественных исследователей, которым это ощущение было сторонним[1225]. Написал я эту фразу 10 лет тому назад и поставил точку. Поспешил!

Последние годы жизни Адо с большой теплотой и пронзительностью описаны Дмитрием Юрьевичем Бовыкиным. Мои наблюдения (а мы контактировали в этот период с А.В. довольно интенсивно) в чем-то дополняют, в чем-то корректируют проделанный им анализ. Катастрофически осложнявшийся быт, это точно, буквально «заедал» жизнь. Начиналось задолго до финала. Увидел Адо как-то на мне новый костюм: «– Александр Владимирович, очень мне нравится, как Вы одеваетесь. – Анатолий Васильевич, в чем дело? Возьмите жену и идите в магазин». Адо только развел руками. И это был человек, который на заре нашего знакомства поразил меня своим стильным видом!

Женолюб и любимец женщин, он оказался в конце жизни обойденным женской заботой. Более того, перенесший несколько инфарктов профессор, занятый большой университетской работой, взвалил на свои плечи всю тяжесть семейных забот, все более осложнявшихся – болезнью жены, разладом в семье сына, отъездом за границу снохи, оставившей малолетнего внука на попечение деда. А Анатолий Васильевич очень любил внука, с трепетной нежностью он произносил само имя – Ванечка. И был очень ответственным дедушкой.

Когда в моей семье родился второй ребенок (1984), поздравив, он спросил: «Как Вы решились?». Я ответил, что решение было за женой, поскольку бремя забот ложится в основном на нее. Адо возразил: «Ну что Вы? Это же такая ответственность для мужчины».

Вообще Адо был чрезвычайно ответственным человеком. Переживал за состояние дел на факультете, за поручения (даже чисто формальные), за состояние науки, за учеников. Le noblesse oblige просто было разлито в его крови. Не дворянской – это верно, но очень благородной. Не участвуя в академических «играх», стоивших жизни многим, включая столь близких ему Поршнева и Манфреда, он между тем высоко ценил свой профессорский статус. Вышел как-то А.В., провожая меня, на лестничную площадку и, указав на дверь своей квартиры, молвил: «Вот здесь раньше была бы надпись “профессор Императорского Московского университета”».

И тяжело переживал деградацию этого статуса в 90-х. Адо не склонен был жаловаться, но иногда его, что называется, прорывало. Профессорское жалование, подобно всем зарплатам научной сферы, не росло, зато галопировали цены. «Не могу я это видеть, – в сердцах восклицал Адо. – Приходишь в магазин, а там новые ценники».

Существовала и элементарная проблема «достать». Моя внучка Яна была почти ровесницей Ванечки Адо. Первоочередной задачей было молоко. Дед-свояк приходил к молочному магазину в 6 утра и занимал очередь. К открытию (8 ч.) подтягивались основные силы. Вчетвером мы врывались в магазин и получали 8 пакетов (по два на нос) молока. А.В., как я понимаю, приходилось решать эту задачу одному.

Кроме тяжести быта, угнетала неопределенность, тревога за перспективы реформ, судьбу страны. В коммунистах Адо, прав Бовыкин, разочаровался окончательно после августовского путча 1991 г. Опасной виделась и угроза справа. А.В. с омерзением, другое слово трудно подобрать, воспринимал активизацию националистов. «Заглянешь в их газеты, – говорил он мне, – и чувствуешь себя каким-то гадким, противным самому себе. Будто тебя в чем-то вымазали».

Бовыкин пишет, что Перестройка и особенно постсоветский период оказались для Адо «временем наиболее активной переоценки ценностей». Могу сказать, что у этого процесса был и международный контекст. Сошлюсь на впечатления от поездки в Лейпциг в октябре 1989 г. на 80-летие Вальтера Маркова. Первым был вопрос: «А почему не приехал Адо?». А.В. Чудинов напомнил о том, как располагал А.В. к себе французов, то же было с немцами. Профессор ведущего университета страны, автор исторического труда, название которого было на слуху, Адо еще располагал необыкновенной человеческой привлекательностью. Эта аура пересекала все границы, воздействуя на людей различных взглядов и интересов в жизни.

В Лейпциге, где он побывал несколькими годами раньше, Адо ждали по-разному. Не скрою, больше всех опечалился бывший центрфорвард нашей истфаковской (в ЛГУ) команды 1957–1958 гг., ражий детина, видимо склонный к Бахусу в хорошей компании. По-другому ждал академик Манфред Коссок, лидер историков-новистов ГДР. В городе, охваченном мощным народным движением, буквально сотрясавшим основы политической системы, он держался, по моему наблюдению, совершенно невозмутимо[1226].

На прощание он мне сказал, что ждет от Адо поддержки идеи международного фронта для противостояния враждебным идеологическим течениям в исторической науке и прежде всего для отпора «ревизионистской» историографии[1227]. Вероятно, нечто подобное и предчувствовал Адо, отказавшись от поездки в Лейпциг. Когда я доложил, что от него требуется, он только усмехнулся. Оба мы прекрасно ощущали абсолютную несвоевременность антиревизионистских «пактов» в условиях Перестройки.

Кстати, то самое народное движение, которое мне довелось видеть тогда в Лейпциге – «блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые» – совсем не напоминало «бунт бессмысленный и беспощадный», жакерии, описанные Тэном и проанализированные Адо. По контрасту с архетипической яростью толпы впечатлял мерный шаг десятков тысяч людей. Шагающие в неудержимом марше дисциплинированные колонны! Я не знаю вожаков, наверное, то были такие же militants, как при выступлениях парижских секций. Однако был своеобразный вдохновитель – лидер советской Перестройки. Время от времени из почти беззвучно маршировавших колонн раздавалось как выдох «Гохби». Народное движение апеллировало за санкцией к советскому руководителю.

Известный факт, что Адо подал заявку на книгу о Вандее в издательство «Мысль». Неизвестный, что дорогу ему перешел я. В издательстве сказали, что уже подписали договор со мной. По словам редактора, огорченный Анатолий Васильевич, имея в виду разработку крестьянских проблем революции, произнес: «Гордон не номер один, но номер два, точно». Узнав об этом, я очень пожалел, что помешал старшему товарищу. При всем моем тяготении к проблеме Вандеи, я был так занят своей крестьяноведческой монографией, что не рассчитывал осуществить заявку в обозримый срок.

Потом мы объяснились на эту тему, и я примерно представляю, что задумывалось Адо. Скорее всего предполагался образ «жакерии», подобной тем, что были описаны в его монографии (разумеется, с другим знаком). Естественно, Адо «тянуло» к Вандее, как и любого соотечественника в ХХ веке (помню, Т.В. Артемьева, историк российского Просвещения, говорила, что до поступления в университет, она думала, что Вандея «где-то в России»). Но, возможно, еще важнее было воссоздание некоей историографической полноты, ведь Далин в рецензии на первое издание, а я в рецензии на второе упрекали Адо в игнорировании контрреволюционных выступлений крестьян. Более того, Адо раньше и лучше оппонентов сознавал этот недостаток. Поэтому вандейская тема становилась для него вопросом профессиональной чести.

Впрочем, он не ждал многого в разработке темы. Мне говорил, что при скудости источниковой базы у нас и обширности литературы во Франции и других странах отечественная книга о Вандее возможна либо как фактологический обзор на основании зарубежной литературы, либо как историографический анализ той же литературы.

Безусловно, А.В. размежевался бы с традиционной советской оценкой Вандеи как роялистско-клерикального заговора. Он одобрил мой отход от этой оценки в диссертации, то, что мои «соображения о социальных истоках Вандеи и шуанерии» (а я подчеркивал спонтанность и крестьянскую аутентичность вандейского движения) порывают с «упрощенной трактовкой этого вопроса в нашей литературе»[1228]. Пересмотр крестьянской контрреволюционности в духе Пьера Шоню или Александра Исаевича Солженицына отнюдь не предусматривался, как не пошла по этому пути и Елена Михайловна Мягкова, издавшая первую отечественную монографию по Вандее уже с помощью французских архивов и в постсоветской России[1229].

Адо выступил редактором моей книги «Падение жирондистов» (1988). Правда, он ее не редактировал по-настоящему, но прочел внимательно. И, когда я написал статью для издания сочинений Сен-Жюста «Речи и трактаты», он сразу заметил: «Мне кажется, Вы написали то, что не смогли сделать в книге». Замечу, и книга, репродукция диссертации 1968 г., и статья «Иллюзии-реалии якобинизма» были написаны в русле революционной традиции.

Адо очень сочувствовал этому проекту и ждал его реализации. Отзыв для издательства по его просьбе написала Г.С. Черткова. К сожалению, дело затянулось на три года (как раз из-за «деякобинизации»: «Зачем нам нужен якобинец?», – слышал я и в издательстве, и в редколлегии «Литературных памятников»). Адо неизменно интересовался прохождением книги, и я спешил обрадовать ее выходом, наконец. Он был первым, кому мне хотелось вручить ее. Увы, я вернулся из Питера, где издавалась книга, 1 июля 1995 г.

Я бы не спешил с выводом об отказе Адо при Перестройке от «классической» концепции Революции и революционной традиции в пользу «ревизионистской» историографии. Выступления Адо на юбилейных мероприятиях 1989–1991 гг. это не подтверждают. Личные мои впечатления тоже.

Прекрасно понимаю притом молодого коллегу Бовыкина. Дмитрий Юрьевич был последним учеником Адо, вступил в «школу» в период Перестройки. Разумеется, он прав, когда отмечает происходившую на его глазах эволюцию взглядов своего учителя. Такое название и дано историографическому очерку[1230]. Бовыкин вполне прав, доказывая, что двигателем выступала сама эпоха или, точнее, смена эпох. Более того, у его учителя были серьезные предпосылки для того, чтобы воспринять движение времени. Анатолий Васильевич был человеком широких взглядов и, как настоящий человек науки, был открыт новому.

Мои претензии к версии Дмитрия Юрьевича относятся к затронутому им поколенческому аспекту: «И Анатолий Васильевич, и его отец в свое время проделали значительную эволюцию, во многом характерную для интеллигенции, которой довелось жить при советской власти. Вот только времена, в которые они жили, были, разумеется, разными, и эволюция эта оказалась разнонаправленной. Выйдя из образованной и благополучной семьи, Василий Иванович стал коммунистом, искренне принял идеалы Октябрьской революции, чем, на мой взгляд, во многом объясняется и его непрестанный интерес к революции французской. Сам же А.В. проделал, в известной степени, обратный путь, характерный уже для его поколения: будучи в молодости уверен в том, что революция – залог прогресса человечества, он постепенно, на протяжении жизни все больше разочаровывался в коммунистических и революционных идеалах»[1231].

Введя в оборот бесценные свидетельства, особенно письма отцу, Бовыкин показал, сколь нелегко давалась Адо «переоценка ценностей»: «Новые времена, и это хорошо, хоть и тяжелые это времена, и больно за потерянные десятилетия, и грустно, что ни мы, ни наши дети так и не увидим цивилизованной России, дай-то бог, если внуки к старости захватят частичку (и это еще при условии, что растущий агрессивный консерватизм народных масс и аппарата плюс черносотенные силы в псевдоинтеллигенции не растопчут сделанное уже и не вернут нас к худшим временам тоталитарного режима (пусть и косметически приукрашенного)»[1232].

Замечу, что представление о «девиации» Революции 1917 г. входило в сознание «поколения Адо» с разоблачением культа личности и уже у шестидесятников порождало пафос «очищения» революционной традиции. Новым в размышлениях Адо 80-х был, в отличие от оптимизма 60-х годов, глубокий скепсис в отношении будущего России. Впрочем, следует подчеркнуть, что цитируемое письмо Адо отцу было написано до антикоммунистической революции 1991 г.

Глубокий скепсис слышится и в записи Адо марта 1991 г. (опять же «до того»), приведенной его ближайшим другом Владиславом Павловичем Смирновым: «Нам на долю досталась осень, досталась зима. Нам говорили: весна впереди, она – наше счастливое будущее. Весна так и не наступила, а мы уже отцвели. Такое нам выпало время». Смирнов замечает, что эти чувства могли разделять многие из представителей его поколения – «поколения Адо». Тем не менее Владислав Павлович в ретроспективной оценке социальных и политических сдвигов мнение о беспросветной «зиме» опровергает[1233].

В поколенческом плане ценно, на мой взгляд, свидетельство Смирнова: «Как-то Застенкер спросил меня: “О чем вы мечтали, будучи студентом?”. Я растерялся и пробормотал что-то вроде: “Хотел стать хорошим специалистом”. – “Как странно, как странно”, – промолвил Наум Ефимович. Это меня задело, и я спросил: “А вы о чем мечтали в молодости?”. – “Конечно, о мировой революции”, – ответил Застенкер»[1234].

Вот и задумаешься: Наум Ефимович Застенкер (1903–1977) был человеком революционного поколения советских историков, репрессированным подобно другим в 1937–1939 гг., другом Далина и зачинателем знаменитой дискуссии о «средних слоях», закончившейся идеологическим погромом на истфаке МГУ[1235]. А Адо выступал против подобных дискуссий именно в опасении таких погромов. Главным для него всегда оставались исследовательская работа и воспитание научной смены. В том и в другом он безусловно реализовался, и, как мне представляется, мог бы сказать вслед за Поршневым, что «выполнил главное дело своей жизни».

Уверен, безысходность не выражает и всей полноты настроений Адо последних лет жизни. Мне он запомнился оптимистом. Едва пережив тяжелейший инфаркт 1979 г., он пишет мне: «В целом, я восстанавливаюсь и полон оптимизма»[1236]. И сколько раз он еще «восстанавливался» после инфарктов и ударов судьбы. Да и умер Адо не на больничной койке и не в своей постели, а после дружеской встречи, среди общего веселья.

Перестройка «повлекла за собой десятилетие методологического смущения и растерянности многих российских историков, особенно старших поколений», – пишет А.В. Гладышев, характеризуя кризис изучения истории социалистических идей вместе с личным кризисом Г.С. Кучеренко[1237]. Вот именно, проблема существовала не только для «старших поколений». Да и что касается «старших», тоже все выглядело индивидуально. Согласен, что Геннадий Семенович переживал «тяжелейший творческий кризис», а вот у Адо такого не нахожу.

А.В. активно начал осмысление пройденного советской историографией пути[1238], что со второй половины 90-х стало и моей задачей. Добавлю, что первотолчком для меня явилось стремление молодых друзей услышать о поколении учителей. Очень хочется также вспомнить душевную поддержку Арона Яковлевича Гуревича. Для него драматический путь советского историознания Французской революции был ярким и поучительным эпизодом историографической драматургии советского времени. А потому первый мой опыт рефлексии после досконального обсуждения на редколлегии и многочисленных критических замечаний был опубликован именно в «Одиссее»[1239].

А что Время? Написал же Александр Кушнер при апофеозе Застоя: «Что ни век, то век железный». И еще: «Времена не выбирают, /В них живут и умирают. /Большей пошлости на свете /Нет, чем клянчить и пенять. /Будто можно те на эти, /Как на рынке, поменять».

Список сокращений: Названия журналов

ВИ – Вопросы истории

ИМ – Историк-марксист

ННИ – Новая и новейшая история

ФЕ – Французский ежегодник

AHRF – Annales historiques de la Révolution française

Примечания

1

Так я перевел самоназвание исследовательского направления, бурно развивавшегося в то время на Западе (peasant studies), и предложенный мной термин прижился.

2

Гордон А.В. Крестьянство Востока: Исторический субъект, культурная традиция, социальная общность. М.: Наука, ГРВЛ, 1989. 224 с.

3

Гордон А.В. Проблемы национально-освободительной борьбы в творчестве Франца Фанона. М.: Наука, ГРВЛ, 1977. 240 с.

4

См.: Камынин В.Д. Личностный фактор в исторической науке (историографические портреты). Екатеринбург, 2012. 286 с.

5

Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. М.: Наука, 2009. 381 с.

6

Французская буржуазная революция 1789–1794 / Под ред. акад. В.П.Волгина, акад. Е.В. Тарле. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941. 851 с.

7

Манфред А.З. Предисловие. / Фридлянд Г.С. Жан-Поль Марат и гражданская война ХVIII в. / Ред. А.З. Манфред. М., 1959. – Режим доступа: http://vive-liberta.diary.ru/p183598845. htm?oam

8

См.: Чудинов А.В. История Французской революции: Пути познания. М., 2017. 280 с. (Серия «Мир Французской революции»).

9

См. подробнее: Гордон А.В. Уроки Мишле // Профессия – историк (к юбилею Л.П. Репиной). М., 2017. С. 178–211.

10

Гордон А.В. Великая французская революция как явление русской культуры. (K постановке вопроса) // Исторические этюды о Французской революции / Памяти В.М. Далина. М., 1998. С. 219–245.

11

Кареев Н.И. Французская революция в марксистской историографии в России / Вступление и публикация Д.А. Ростиславлева // Великая Французская революция и Россия. М., 1989. С. 196–221.

12

Данилов В.Н. Общество историков-марксистов и историки «старой школы» // История и историческая память. 2016. Вып. 13–14. С. 94.

13

Фридлянд Г.С. Итоги изучения Великой французской революции в СССР // Классовая борьба во Франции в эпоху Великой революции. М.; Л., 1931. С. 394.

14

Погосян В.А. В окружении историков (сборник статей и рецензий). Ереван: Эдит принт, 2011. 264 с. (Автор в настоящее время подготовил к печати второе, значительно дополненное издание этой книги). О советско-французском научном сотрудничестве, кроме ряда публикаций в АHRF и ФЕ, см.: Poghosyan V. La correspondance d’Albert Soboul avec les historiens soviétiques. Saarbrücken, Éd. univ. européennes, 2017. 104 p.

15

Michelet J. De la méthode et de l’esprit de ce livre // Idem. Histoire de la Révolution française. Paris: Gallimard, 1989. Vol. 1. P. 281–303.

16

Адо А.В. Французская революция в советской историографии // Исторические этюды о Французской революции. М., 1998. С. 310.

17

Учреждена декретом ВЦИК РСФСР 25 июня 1918 г. в Москве как Социалистическая академия общественных наук. Задумывалась в качестве мирового центра социалистической мысли. В первый состав были избраны, наряду с Троцким, Бухариным и другими руководителями РКП(б), Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Франц Меринг, а также исключенные в 1919 г. Карл Каутский и Фридрих Адлер. Открыта для слушателей 1 октября 1918 г. В апреле 1919 г. была переименована в Социалистическую академию, в 1924 г. – в Коммунистическую академию. Упразднена Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 7 февраля 1936 г. «О ликвидации Коммунистической академии и передаче её институтов и учреждений в Академию наук СССР».

18

В 1925 г. ОИМ насчитывало 40 человек, к концу 20-х, превратившись во всесоюзную организацию – 800. См.: Данилов В.Н. Общество историков-марксистов и историки «старой школы» // История и историческая память. 2016. Вып. 13–14. С. 93–103.

19

Похороны Покровского в 1932 г. проходили на Красной площади в присутствии Сталина и его сподвижников: Молотова, Ворошилова, Калинина, Андреева. Имя академика было присвоено Московскому университету. А в 1936 г. принимается Постановление ЦК партии и СНК, разоблачавшее «историческую школу Покровского».

20

См.: Артизов А.Н. Судьбы историков школы М.Н. Покровского (середина 1930-х годов). – Режим доступа: file:///C:/ Users/Александр/Documents/Покровского%20школа+%20 уничтожение+Артизов. pdf

21

Рязанов вел себя «очень свободно и во многом правильно», – писал В.И. Вернадский сыну, отмечая стремление академиков избрать его вице-президентом Академии наук и толкуя отказ последнего давлением партруководства. «Он и Бухарин после первой сессии решительно выступили против коренной ломки АН, а стояли за постепенное слияние» (с Комакадемией) (Вернадский В.И. Пять «вольных» писем сыну / Публ. К.К. // Минувшее: Исторический альманах. 7. М., 1992. С.434).

22

Цит. по: Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1995. С. 115.

23

Самуилович в автобиографической анкете 1929 г.

24

Серебрякова Г.И. Историки: О Тарле и Фридлянде. – Режим доступа: vif2ne.ru/nvz/forum/archive/204/204512.htm. (Первая публикация – Лит. Россия. 1967. № 2). См. также: Приложения / 1981 Из лит. наследия / IV. Воспоминания /о Тарле/. – Режим доступа: http://historic.ru/books/item/f00/s00/ z0000187/st058.shtml

25

Фридлянд Г.С. Итоги изучения Великой французской революции в СССР // Классовая борьба во Франции в эпоху Великой революции. М.; Л., 1931. С. 394. Здесь и дальше буду следовать в библиографическом описании известным инициалам автора, хотя он сам вместо инициалов в своих печатных работах добавлял к фамилии псевдоним Цви, сохранившийся от участия в еврейской социал-демократической организации «Поалей Цион» (1913–1921).

26

Из предисловия ко второму изданию книги Фридлянда «Дантон» (1965). – Режим доступа: http://archive.li/ RTF0b#selection-243.0-268.0

27

Об истории Института см. – Режим доступа: http://bekhterev. ru/ob_institute/istorya_instituta/. За ссылку на этот источник я благодарю Д.Ю. Бовыкина.

28

Фридлянд Григорий Самуилович (АРАН. Ф. 350. Оп. 3. Д. 27. Л. 1–2).

29

Число студентов, записавшихся в 1916–1917 учебном году на просеминарии: В.А. Бутенко – 10, А.А. Васильев – 6, И.М. Гревс – 8, Н.И. Кареев – 22, Л.П. Карсавин – 4, П.Н. Митрофанов – 8, И.В. Лучицкий – 3, К.В. Хилинский – 4 (см.: Егорова С.Л. Историк В.А. Бутенко. Портрет на фоне эпох. Сыктывкар, 2013. С. 26–27).

30

Там же. С. 61. Первым историографический портрет В.А. Бутенко воссоздал учитель С.Л. Егоровой. См.: Золотарев В.П. Вадим Аполлонович Бутенко (1877–1931) // ННИ. 1996. № 6.

31

См.: АРАН. Ф. 350. Оп. 3. Д. 27. Л. 3.

32

Серебрякова Г.И. Указ. соч.

33

Там же.

34

См.: АРАН.Ф. 350. Оп. 2. Д. 714. Л. 54.

35

АРАН. Ф. 350. Оп. 3. Д. 27. Л. 1.

36

Наша беседа состоялась в конце 60-х годов.

37

Флигель усадьбы Остермана-Толстого, тогда Третий дом Советов, сейчас в усадьбе размещен Музей декоративно-прикладного и народного искусства, ул. Делегатская, 3.

38

Серебрякова Г.И. Указ. соч. Когда я познакомился с Идой Григорьевной, она распродавала довольно жалкие остатки этой ценнейшей, но многократно опустошенной библиотеки. Мне достался французско-русский словарь Редкина. Довольно редкое по тем временам издание. Аналогичный словарь Макарова я приобрел в Ленинграде в букинистической лавке.

39

См.: АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 355. Л. 6.

40

Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора / Авторизованный пер. с франц.; предисл. Д. Рязанова и Ц. Фридлянда. М.; Л.: Гос. изд-во. 1928; Его же. Термидорианская реакция / Пер. с франц. С. Гурвич, предисл. Ц. Фридлянда. М.; Л.: Соцэкгиз. 1931.

41

Выписка из протокола № 1 общего собрания членов Общества историков-марксистов 19 февраля 1926 г. // У истоков журнала «Историк-марксист». – Режим доступа: (literary.ru/ literary.ru/readme.php?…id).

42

Кареев Н.И. Французская революция в марксистской историографии в России / Вступление и публикация Д.А. Ростиславлева // Великая Французская революция и Россия. М., 1989. С.203.

43

Там же. С.197.

44

Классовая борьба во Франции в эпоху Великой революции. С.404.

45

Фридлянд Г.С. Жан-Поль Марат и гражданская война XVIII в. Т. 1. М.; Л.: Соцэкгиз, 1934. С. 18.

46

В свете событий 1917 г. и установления Советской власти академик Ю.В. Готье, автор книги о Смутном времени (Пг., 1921), оправдывал историческую апологию самодержавной России как своего рода патриотический долг отечественных историков. Отмечая в рецензии на книгу Р.Ю. Виппера об Иване Грозном (М., 1922) идеализацию самодержца, Готье оправдывает ее тем, что, «скорбя о страданиях России теперешней», ученый «склонен, быть может, преувеличивать достоинства одного из ее былых создателей» (Русский исторический журнал. Кн. 8. 1922. С. 297.) См. подробнее: Данилова Л.В. Становление марксистского направления в советской историографии эпохи феодализма // Исторические записки. 76. М., 1965.

47

См.: Кареев Н.И. Французский революционный трибунал 1793–1795 годов // Вестник культуры и политики. 1918. № 3. С. 3–10; Революционный трибунал в эпоху Великой французской революции: Воспоминания современников и документы / Под ред. Е.В. Тарле. Ч. 1–2. Пг… 1918–1919.

48

Авербух Р.А. А. Олар и теория насилия // Печать и революция. 1925. Кн. 1. С. 43.

49

Aulard A. Études et leçons sur la Révolution Française. 9-me série. P., 1924. P. 4 sqq.

50

Текст Олара был переведен на русский в эмигрантском издании (Олар А. Теория насилия и Французская революция. Париж: Изд-во Я. Поволоцкого, 1924). Заинтересованность эмигрантов в популяризации точки зрения французского историка и подчеркнутая этим фактом идеологизация вопроса особенно задели советских историков. В «поясняющем» предисловии Б.С. Миркина-Гецевича утверждалось: «Олар заклеймил насилие главным образом потому, что Москва, практикующая террор и насилие, пытается оправдать кровь Чека террором Конвента». Эмигрантское издание собственно и стало толчком к полемическим выступлениям в советской научной периодике.

51

Фридлянд Г.С. (Цви). История Западной Европы 1789–1923 гг. Ч. 1. М., 1926. С. 154.

52

Эрдэ Д.И. 9 термидора в исторической литературе / Предисл. Ц. Фридлянда. М.; Л., 1931. С. 78.

53

Фридлянд Г.С. «9 термидора». Стенограмма доклада на заседании Общества историков-марксистов 27 января 1928 г. (АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 355. Л. 6).

54

Текст доклада см.: ИМ. 1928. Т. 7. С. 158–188. Прения – С. 189–206.

55

Фридлянд неизменно ставил Сен-Жюста на первое место, считая его, так сказать, более продвинутым в области социальных идей.

56

ИМ. 1928. Т. 7. С. 160

57

Интерес к докладу Фридлянда оказался настолько велик, что, по свидетельству Далина, к зданию Комакадемии на Волхонке 14, где 27 января и 3 февраля 1928 г. проходили заседания, пришлось вызывать конную милицию (см.: Кондратьева Т.С. Большевики-якобинцы и призрак Термидора. М., 1993. С.153). Напрашивается предположение, что ажиотаж возник после первого заседания, на котором Фридлянд прочел свой доклад. На втором заседании докладчику пришлось сделать резюме, где он нюансировал свою позицию, смягчив наиболее резкие выводы, на что не преминули указать оппоненты, почувствовавшие себя дезориентированными. Хранящаяся в Архиве Академии наук рукопись (незаконченная) запечатлела следы интенсивной работы автора над стенограммой своего доклада перед ее опубликованием (см. АРАН. Ф.350. Оп.2. Д.355).

58

Великая Французская революция и Россия. С. 203.

59

ИМ. 1928. Т. 7. С. 189–191.

60

Колоколкин В., Моносов С. Что такое термидор. М., 1928. С. 65. Брошюра, в которой доводы оппозиции о «русском термидоре» опровергались противопоставлением ситуаций в революционной Франции и Советском Союзе, была издана издательством «Московский рабочий» тиражом в 45 тыс. экз. и носила научно-популярный характер. Этим и определялось соавторство историка Моносова и журналиста Колоколкина.

61

Моносов С.М. Очерки по истории якобинского клуба. Харьков, 1925. С. 76. (2 изд. – 1928 г.).

62

Кондратьева Т.С. Указ соч. С. 145.

63

АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 355. Л. 5.

64

ИМ. 1928. Т. 7. С. 191.

65

ИМ. 1928. Т. 7. С. 188.

66

Колоколкин В., Моносов С. Указ соч. С. 60.

67

См.: ИМ. 1928. Т. 8. С. 210. Рецензент скрылся под инициалами «А.М., возможно, А.И. Молок.

68

См.: Эрдэ Д.И. Указ. соч. С. 4.

69

ИМ. 1928. Т. 7. С. 205.

70

Эрдэ Д.И. Указ. соч. С. 4.

71

Сделав упор на борьбе «бешеных» за введение в действие Конституции 1793 г., ученица Лукина Наталия Павловна Фрейберг доказывала, что в рамках провозглашенной этим актом политической демократии «нарождающемуся пролетариату было бы бесспорно легче выковывать свое социалистическое оружие» (Фрейберг Н.П. Декрет 19 вандемьера и борьба Бешеных за конституцию 1793 года // ИМ. Т. 6. 1927. С. 172–174). Об этом интересном исследователе и оригинальном представителе направления «историков-марксистов» см.: Гавриличев В.А. Из истории изучения в СССР Великой французской революции: Наталия Павловна Фрейберг // Европа в новое и новейшее время. М., 1966). Умерла в 1933 г. (по свидетельству Далина, отравившись грибами). Есть некролог Группы по истории эпохи промышленного капитализма и довоенного империализма Московского института философии, литературы и истории (МИФЛИ), где она работала доцентом (ИМ. 1933. № 5. С. 208. – Режим доступа: www.diary.ru/~vive-liberta/ p167847222.htm).

72

Фридлянд Г.С. Жан-Поль Марат и гражданская война XVIII в. Т. 1. М.; Л.: Соцэкгиз, 1934. С. 374–375.

73

Эта фраза повторяется дважды: Там же. С. 17, 459.

74

Лукин Н.М. За большевистскую партийность в исторической науке: К итогам дискуссии на западном участке исторического фронта // ИМ. 1931. Т. 22. С. 4–5.

75

ИМ. 1928. Т. 7. С. 158–159.

76

Там же. С. 188.

77

Опровержение этой версии появилось недавно в специальной научной статье: «Общество историков-марксистов… не было инициатором крайних административно-политических мер в отношении историков “старой школы”… Оно плелось в хвосте тех печальных событий, в которые были вовлечены на рубеже конца 1920-х – начала 1930-х гг. историки “старой школы”» (Данилов В.Н. Указ. соч. С. 101–102).

78

Мой отец, Владимир Львович Гордон был секретарем одной из партячеек и свидетелем подобных «акций» в знаменитом ленинградском Физтехе. И резюмировал «суд чести» над собой уже в послевоенное время этой фразой, сохранившейся от 30-х – «меня избили».

79

Тарновский К.Н. Проблемы аграрной истории России периода империализма в советской историографии (1917 – начало 1930-х годов) // Исторические записки. 78. М., 1965. С. 60–61.

80

Цит. по: Смирнова В.А. Первый директор Института К. Маркса и Ф. Энгельса Д.Б. Рязанов // Вопросы истории КПСС. 1989. № 9. С. 83. См. также: Литвин А.С. Без права на мысль. Казань, 1994. С. 129–130.

81

Покровский М.Н. Очередные задачи историков-марксистов // ИМ. 1930. Т. 16. С. 13–14.

82

Зайдель Г.С., Цвибак М.М. Классовый враг на историческом фронте: Тарле и Платонов и их школы. М.; Л., 1931. С. 139, 147.

83

«Началось все с письма Сталина», – так утверждал на совещании 1962 г. С.М. Городецкий (Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно-педагогических кадров по историческим наукам. М., 1964. С. 362). И это преувеличение – след того впечатления, которое сохранилось в исторической памяти ученых.

84

Полетика Н.П. Воспоминания. 1978. – Режим доступа: Vvoblin@hotmail.com

85

Сталин И.В. О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция» // К изучению истории. Сборник. М., 1946. (1 изд. – 1937). С. 3–16.

86

Цит. по: Дубровский А.М. Дневник историка С.А. Пионтковского как исторический источник. – Режим доступа: file:///C:/ Users/Александр/Pictures/Riga%20modern/Дубровский%20 А.М. pdf

87

Алаторцева А.И. Советская историческая наука на переломе 20–30-х годов // История и сталинизм. М., 1991. С. 274.

88

См.: Мухин И.Н. История МИФЛИ // «Будущего нет и не может быть без наук…». Памяти профессора МГУ М.Г. Седова. М., 2005. См. также: Калистратова Т.И. Институт ФОН МГУ – РАНИОН. 1921–1929. Нижний Новгород, 1992.

89

Будучи сотрудником сектора Вебер рецензировал первые главы моей диссертационной работы и с удовольствием делился своими воспоминаниями об историках первого поколения, к которым и сам отчасти принадлежал. См.: Дунаевский В.А. Борис Георгиевич Вебер (1902–1984) // История и историки: историографический ежегодник. 1982–1983. М., 1987. С. 284–289.

90

Стенограмма заседания Группы Института истории Комакадемии (АРАН. Ф.359. Оп.1. Д.220).

91

Цит. по: Дубровский А.М. Дневник историка С.А. Пионтковского как исторический источник. Режим доступа: file:///C:/Users/ Александр/Pictures/Riga%20modern/Дубровский%20А.М. pdf

92

См.: ИМ. 1930. Т. 16. С. 5.

93

Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М.; Л., 1928. С. 5.

94

См.: Дунаевский В.А. Полемика Альбера Матьеза с советскими историками // ННИ. 1995. № 4 (публикация документов); Погосян В.А. К вопросу о полемике Альбера Матьеза с советскими историками // ФЕ. 2012. С. 430–445. См. также: Гордон А.В. Власть и революция… С. 93–96.

95

Цит. по: Погосян В.А. Указ. соч. С. 437.

96

См.: Фридлянд Г.С. «Казус» Матьеза // Борьба классов. 1931. № 1. С. 100–105.

97

Mathiez A. Choses de Russie soviètique //AHRF. 1931. N. 2 (44). P.153–154, 156.

98

Лукин Н.М. Новейшая эволюция Альбера Матьеза // ИМ. 1931. № 21.С. 41–42.

99

Там же. С. 39, 42.

100

Там же. С. 42.

101

Цит.: Там же. С. 39–40.

102

Там же. С. 38–43.

103

Борьба классов. 1931. № 1. С. 104.

104

Медведев Ф. Мои великие старухи. – Режим доступа: https:// books.google.ru/books?isbn=5977507569

105

См.: Боярчиков А.И. Воспоминания. М., 2003. – Режим доступа: http://www.memorial.krsk.ru/memuar/Boyarchikov.htm

106

Протокол № 11 заседания Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х и начала 50-х гг., с приложениями. 29.05.1990. – Режим доступа: http://www. alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/67974

107

Цит.: Дунаевский В.А., Чапкевич Е.И. Евгений Викторович Тарле: человек в тисках беззакония // Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии наук СССР. М.: Наука, 1995. С.108–127. – Режим доступа: http://www.ihst.ru/projects/ sohist/papers/dunch95f.htm

108

«Les historiens de Staline pourront m’attaquer tant qu’ils voudront. Je ne leur ferai pas l’honneur d’une réponse. La vérité qu’on n’étouffe pas pour toujours finira par se faire jour, même en Russie. Elle me vengera» (А.Mathiez à G.Friedland. 20 décembre 1930. Цит. по: Погосян В.А. Sur la polémique entre Albert Mathiez et les historiens soviétiques. AHRF, 2017, N 1 (387). Р. 54.). Русский перевод см. публикацию В.А.Дунаевского. ННИ 1995 № 4, С. 205.

109

Серебрякова Г.И. Указ. соч.

110

Артизов А.Н. Указ. соч.

111

Широкой известностью пользовались учебник по истории Западной Европы 1789–1914 гг. (ч. 1–2. М., 1923; 2-е изд. 1928–1930) и особенно хрестоматия «История революционного движения в Западной Европе. 1789–1923» (М., 1924; 6-е изд. 1931; совм. с А.Г. Слуцким), служившая основным учебным пособием в совпартшколах и комуниверситетах.

112

Артизов А.Н. Указ. соч..

113

Фамилия в данном случае объясняется, думаю, тем, что Сергей Григорьевич был сводным братом Иды Григорьевны и Феликса Григорьевича. Его мама Ада Евсеевна Гуревич (видел портрет этой очень интересной женщины) работала в Музее революции, а после рождения Сергея (1934) переехала в Ленинград.

114

Радек упомянул об общении с Фридляндом в своем последнем слове: «Знал ли я до ареста, что это кончится именно арестом? Как я мог не знать об этом, если был арестован заведующий организационной частью моего бюро Тивель, если был арестован Фридлянд, с которым за последние годы я часто встречался» (Карл Радек: «В течение 2 с половиной месяца я мучил следователя» – Режим доступа: maxpark.com/community/14/ content/5499948).

115

Установка памятного знака «Последним адресом». – Режим доступа: https://ru.openlist.wiki/Фридлянд_Григорий_ Самойлович_(1897)

116

Артизов А.Н. Указ. соч.

117

См.: ИМ, 1937. № 2. C. 32–39. – Режим доступа: http://nauka. info/search.php?searchid=2227684&text=

118

1937: Институт красной профессуры / Сост. А.Н. Артизов, В.Н. Черноус // Отечественная история. 1992. № 2. С. 125.

119

Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана. М., 1990. С. 9–10.

120

Ольшевский А.А. Письма Марата // Книга и революция. 1923. Год 3. № 3(27). С.22.

121

Стенограмма доклада т. Фридлянда «Марат» в Институте истории Коммунистической академии от 22.06. 1934 (АРАН. Ф. 359. Оп. 2 Д. 255. Л. 42).

122

Mathiez A.Les travaux russes sur l’histoire de la Révolution Française // AHRF. 1927. N. 24. P. 589–592.

123

Gottschalk L. Jean-Paul Marat, l’Ami du peuple. P.: Payot, 1929. 206 p.

124

Gottschalk L. Quelque études récentes sur Marat // AHRF. 1936. N 34 Р. 97–122 (цит. по: Далин В.М. К истории изучения Великой французской революции в СССР // Великая французская революция и Россия. 1989. С. 111).

125

Фридлянд Г.С. Ж.-П. Марат до Великой Французской революции / Ц. Фридлянд. М.: Ком. ун-т им. Я.М. Свердлова, 1926. 65 с.; Его же. Классовая борьбы в июне-июле 1793 г. (Якобинцы против Ж.-П.Марата. Ж.-П.Марат против Ж. Ру) // ИМ. 1926. № 1–2.

126

Жан Поль Марат. Памфлеты / Ред., вст. статья и коммент. Ц. Фридлянда. М.; Л.: Academia, 1934. 856 с. В 1937 г. вышло сокращенное издание без материалов Фридлянда и упоминания его имени.

127

Фридлянд Г.С. Жан-Поль Марат и гражданская война XVIII в. Т. 1. М.; Л.: Соцэкгиз, 1934. 512 с.

128

Там же. С. 29–30.

129

Там же. С. 463–510.

130

Фридлянд Г.С. Марат. Т. 1. С. 17.

131

Там же. С. 16.

132

Там же. С. 22.

133

С одной стороны, этот период представлялся четко обозначенным, с другой – перед ним ставились задачи на целую всемирно-историческую эпоху. «Диктатура пролетариата, – утверждал коллега Фридлянда, – …рассчитана на сравнительно узкий исторический период, необходимый для подавления сопротивления эксплуататоров и для устранения “тех каналов, по которым прорастают классы”, – так она переводит капиталистическое общество в общество бесклассовое и безгосударственное» (Старосельский Я.В. Руссо и якобинская диктатура // Революция права. 1928. № 2. С. 43).

134

Там же. С. 23.

135

Маркс К. Святое семейство // Маркс К., Энегельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 2 С. 132.

136

Сен-Жюста, видимо за вантозские декреты, Фридлянда неизменно ставил выше Робеспьера как социального мыслителя.

137

Фридлянд Г.С. Марат. Т. 1. С. 13.

138

И Марат, и Матьез не включали все крестьянство, которое к началу Революции достигало 80 % населения страны, т. е. 20 млн человек. Из них к пауперизованным слоям, по оценке современной французской историографии относилось 55–60 % сельского населения. При том А.В. Адо считал и эту оценку преувеличенной (Адо А.В. Рец. на кн.: Иоаннисян А.Р. Коммунистические идеи в годы Великой французской революции. М., 1966. // ВИ. 1968. № 8. С. 171).

139

Фридлянд Г.С. Марат. Т. 1. С. 20–21.

140

Там же. С. 17.

141

Там же. С. 30.

142

Стенограмма доклада т. Фридлянда «Марат»… (АРАН. Ф. 359. Оп. 2 Д. 255). Сокр. вариант см.: ИМ. 1934. № 5 (039). С. 61–63.

143

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255. Л. 30.

144

Там же. Л. 18/об.

145

Там же. Л. 4.

146

Там же. Л. 9.

147

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255. Л. 36.

148

Там же. Л. 37.

149

Там же. Л. 31.

150

Там же. Л. 39.

151

«Французская революция породила идеи, выводящие за пределы идей всего старого мирового порядка. Революционное движение, которое началось в 1789 г. в Cercle social, которое в середине своего пути имело своими главными представителями Леклерка и Ру и, наконец, потерпело на время поражение вместе с заговором Бабёфа, – движение это породило коммунистическую идею, которая после революции 1830 г. снова введена была во Франции другом Бабёфа, Буонарроти. Эта идея, при последовательной её разработке, есть идея нового мирового порядка». (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 2. Т. 2. С. 132).

152

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255.Л. 34.

153

Чудинов А.В. Историк – воюющий: Н.М. Лукин // Историк и власть: Советские историки сталинской эпохи. Саратов, 2006. С. 245.

154

Лукин Н.М. Ленин и проблема якобинской диктатуры // ИМ. 1934. № 1 (035). С. 99–146.

155

Фридлянд Г.С. Якобинская диктатура во Франции. Стенограмма лекции. 28.02.1934 (АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 714. Л. 53).

156

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255. Л. 34–35.

157

Захер Я.М. «Бешеные»: Крайне левые французской демократии 1792–1794 гг. – Л.: гос. тип. им. Евг. Соколовой, 1930. 241 с. (У меня экземпляр с сокращенным названием «Бешеные»).

158

АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 714. Л. 54.

159

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255. Л. 41.

160

См.: Гордон А.В. Падение жирондистов: Народное восстание в Париже 31 мая – 2 июня 1793 года. М.: Наука, 1988. 152 с. Руководитель моей диссертации, из которой вышла эта книга, Альберт Захарович Манфред нашел, что я преувеличил роль Марата в сравнении с другими якобинскими лидерами, при том, что я отверг и бытовавшую в историографии версию об «авторстве» Марата по отношению к восстанию, поддержанную Фридляндом.

161

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255. Л. 34/об.

162

См.: ИМ. 1934. № 5. С. 61–62; АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255. Л. 25.

163

ИМ. 1934. № 5. С. 62.

164

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255. Л. 5/об.

165

ИМ. 1934. № 5. С. 61.

166

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255.Л. 8/об.

167

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255Л. 24/об.

168

Там же. Л. 41/об.

169

ИМ. 1934. № 5. С. 61.

170

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 255. Л. 37.

171

Там же. Л. 5.

172

Там же. Л. 3.

173

Стенограмма лекции Г.С. Фридлянда «Якобинская диктатура во Франции», прочитанная в Комакадемии. 28. 02.1934 (АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 71;. Л. 21.).

174

Там же. Л. 29.

175

American historical review. N.Y., 1963. Vol. 69, N 1. P.211.

176

Все же эта ссылка дорогого стоит: «Оригинальную постановку вопроса о структуре якобинской диктатуры дал Я.В. Старо-сельский». (Далин В.М. Историки Франции ХIХ – ХХ вв. М.: Наука, 1981. С. 80).

177

Медушевский А.Н. Политическая история русской революции: нормы, институты, формы социальной мобилизации в ХХ веке. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. 656 с.

178

Режим доступа: АРАН. Ф.355. Оп.1. Д.80. ЛЛ. 43–44.

179

Ее беллетризованными воспоминаниями оказался «Сентиментальный роман», автобиографичность которого автор подтверждала: «А.В. Старосельский – это Семка Городницкий “Сентиментального романа”. И вся Семкина семья – отец и брат – писаны с натуры, что вообще-то со мной бывало очень редко». (Письмо М.Г. Козловой от 20 окт. 1970 г. – ЦГАЛИ. Ф. 2223, оп. 2, ед. хр. 65). – Режим доступа: http://rulibs.com/ru_zar/prose_ su_classics/panova/1/j197.html). Достоверность биографий в романе подтверждают воспоминания И.А. Новосельской.

180

Анна Аркадьевна Долинина (1923–2017), арабист, доктор филологических наук. Наша беседа о Я.В. Старосельском состоялась в июне 2009 г.

181

Ксения Яковлевна Старосельская (1937–2017), переводчик с польского, член редколлегии журнала «Иностранная литература». Беседу К.Я. со мной, состоявшуюся в 2009 г., записала и расшифровала Я.Г. Гудкова.

182

Нэлли (Нелли) Александровна Новосельская входила в круг ростовских друзей Я.В., среди которых были Ольга Марковна Танхилевич и Владимир Иванович Щепкин. Дневник хранится у ее дочери Марии Валентиновны Шмаиной, восемь страничек из него были пересланы мне Ольгой Алексеевной Новиковой-Монтерде, испанской гражданкой русского происхождения, которой я выражаю свою глубокую признательность (дальше Новосельская И.А. Воспоминания).

183

Панова В.Ф. Сентиментальный роман. – Режим доступа: http://e-libra.su/read/370814-sentimental-nyy-roman.html

184

Боярчиков А.И. Воспоминания. М., 2003. С. 171.

185

Нелли Александровна Новосельская (Фридман Анна Соломоновна) 6.01.1906 – 20.07.1990. См.: Файн В.Я., Вершинин С.В. Таганрогские Сабсовичи и их потомки: Опыт генеалогического исследования. М., 2013. С. 260. – Режим доступа: file:///C:/ Users/Александр/Documents/Sabs.pdf).

186

«Мириам, правда, что ты христианка?» Из интервью Марии Валентиновны Шмаиной журналу «Правмир». – Режим доступа: http://www.pravmir.ru/creative/miriam-pravda-chto-tyi-hristianka/)

187

Воспоминания Анны Аркадьевны Долининой о Я.В. Старо-сельском были записаны мной на ее петербургской квартире 9 июня 2009 г. Присутствовал Борис Соломонович Каганович, который и организовал нашу встречу и посмотрел расшифровку. Мама Анны Аркадьевны Вера Ивановна, урожденная Щепкина, знала Я.В. по Ростову-на-Дону, а с братом мамы Владимиром Ивановичем Щепкиным Старосельский подружился еще по революционным событиям в этом городе и был дружен до самого конца. В доме Долининой Я.В. появился в 1938 г., когда ей было 15 лет, и до своего второго ареста под Новый год 1940 (или 41 г. – Анна Аркадьевна не смогла уточнить) постоянно бывал. Жил он у них и после второй «отсидки», пренебрегая запретом появляться в центральных городах и «подставляя» гостеприимных хозяев. (Запись воспоминаний А.А. Долининой была расшифрована Яной Гориславной Гудковой в сентябре 2017 г.).

188

Ксения Яковлевна Старосельская (интервью). Июнь-июль 2017. Запись Ольги Новиковой, сверенная К.Я.

189

См. – Режим доступа: http://leninism.su/books/4149-vserossijskoe-uchreditelnoe-sobranie.html?start=6

190

См.: Пирумова Н.М. Пётр Алексеевич Кропоткин. М., 1972. С. 103.

191

Существует предположение, услышанное мной от Галины Сергеевны Чертковой, аспирантки В.М. Далина и знакомой М.Я. Гефтера, что последним толчком, побудившим Якова Владимировича свести счеты с жизнью, стала невозможность работы над тем самым исследованием о Французской революции, которому он в сущности посвятил всю свою творческую жизнь. По этому предположению, Я.В. не смог по возвращении из ГУЛага собрать все части рукописи, которую он разделил перед вторым арестом.

192

Гусева Ю.В. Le manuscrit inédit d’Ya. V. Starosselsky déposé à l’INION (Отзыв для Института социальной истории в Амстердаме был любезно предоставлен Ю.В. Гусевой).

193

Отчет о заграничной командировке науч. сотр. Старосельского Я.В. АРАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 231. Л. 57. Без даты и подписи.

194

Секция общей теории права и государства в секретариат Комакадемии. 4.1.28 (АРАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 231. Л. 5).

195

Материал к докладу комиссии по загранкомандировкам. АРАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 231. Л. 51.

196

АРАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 231. Л. 56.

197

История с «Бисмарком» Ерусалимского напоминает историю с «Наполеоном» Тарле только без внутриполитических, но зато с выразительными внешнеполитическими коллизиями (см. гл.5).

198

АРАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 231 Л. 66.

199

Отчет о заграничной командировке науч. сотр. Старосельского Я.В. АРАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 231. Л. 57.

200

Старосельский Я.В. (С-ий). / Рец. Я.М. Захер. «Бешеные». Л., 1930. // ИМ. 1930. Т. 18–19. С. 205.

201

Алексеев-Попов В.С., Баскин Ю.Я. Проблема истории якобинской диктатуры в свете трудов В.И. Ленина // Из истории якобинской диктатуры 1793–1794. Одесса, 1962. С. 23. кий (1868–1932 рр.) – видатний науковий, просвітницький, політичний та громадський діяч // Часопис Національного університету «Острозька академія». Серія «Право». – 2011. – № 2(4): [Електронний ресурс]. – Режим доступа: http://lj.oa. edu.ua/articles/2011 /n2/11pvothd.pdf)

202

Студент-юрист Я. Старосельський зібрав делегацію професорів та студентів Донського університету (усього більше 30 людей), яка добивалася від голови Донвиконкому Знаменського того, щоби вирок не виконували, а справу передали в Москву (Попелюшко В.О. Академік Іонікій Олексійович Малиновсь-

203

Старосельский Я.В. (С-й.). Буржуазная революция и юридический кретинизм // Революция права. 1927. № 3. С.92. Старосельский обычно подписывал свои статьи и рецензии сокращенно: С-й.

204

Там же. С. 96.

205

Старосельский Я.В. Принципы построения уголовной репрессии в пролетарском государстве // Революция права. 1927. № 2. С. 102.

206

Революция права. 1927. № 2. С. 60–61.

207

Там же. С. 94.

208

Там же. С. 83.

209

Там же. С. 101.

210

Труды Первой всесоюзной конференции историков-марксистов. Т. 1. М., 1930. С. 305.

211

См.: Кондратьева Т.С. Большевики – якобинцы и призрак Термидора. М., 1993. 240 с. 2-е фр. издание: Kondratieva T. Bolcheviks et jacobins: Itinéraire des analogies. P.: Les Belles lettres. 2017. 350 p.

212

Революционное правительство во Франции в эпоху Конвента (1792–1794): Сб. документов и материалов / Под ред. Н.М. Лукина. М., 1927. С. 4.

213

Старосельский Я.В. Проблема якобинской диктатуры / С предисл. Е.Б. Пашуканиса. М.: Ком. акад., 1930. VIII, 306 с.

214

Старосельский Я.В. Проблема якобинской диктатуры. М., 1930. С. 9.

215

Типичное для ранней советской историографии отожествление политико-идеологического понятия «третьей силы», колеблющейся между буржуазией и пролетариатом, с классово-экономической категорией мелких собственников, сохранившееся у части авторов и в послевоенный период.

216

Жан-Жак Руссо и идеология диктатуры в Великой Французской Революции. Доклад Я.В. Старосельского в секции права и государства 17 июня 1927 г. (АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 211. л. 2). Далее ссылки на архивный фонд. Переработанный текст был опубликован: Старосельский Я.В. Руссо и якобинская диктатура // Революция права. 1928. № 2. С. 20–56. В работе над документами из фонда Старосельского в Архиве Академии наук мне помогла Елена Владимировна Гурко, а Алла Августовна Златопольская указала на некоторые неизвестные мне ранее журнальные тексты. Обеим выражаю здесь свою признательность.

217

В обосновании командирования Старосельского во Францию, напомню, значились «Исторические иллюстрации к учению Ленина об организации революционной власти на примерах Великой французской революции, Парижской коммуны, 1905 года и Октября» (АРАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 231. Л. 5).

218

Там же. C. 21.

219

Старосельский Я.В. Проблема якобинской диктатуры. С. 8–9.

220

Старосельский Я.В. Руссо и якобинская диктатура // Революция права. 1928. № 2. С. 43.

221

Там же. С. 182, 219.

222

Там же. С. 306.

223

Там же. С. 264.

224

Так утверждал Старосельский в рецензии на «Бешеных» Захера (ИМ. 1930. Т. 18–19. С. 205).

225

Старосельский Я.В. Проблема якобинской диктатуры. С. 258.

226

По так называемому делу «Союз марксистов-ленинцев» Верховный суд СССР в июле 1988 г. отменил постановления Коллегии ОГПУ от 1932–1933 г. в отношении М.Н. Рютина, и других лиц, включая Я.В. Старосельского, и дела прекратил за отсутствием в их действиях состава преступления (Протокол № 5 заседания Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х и начала 50-х гг., с приложением. 27.07.1988. – Режим доступа: http://www. alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/66146).

227

См.: О деле «союза марксистов-ленинцев». – Режим доступа: https://scepsis.net/library/id_3312.html

228

Старосельский Я.В. Руссо и якобинская диктатура // Революция права. 1928. № 2. С. 39. Статья перепечатана: Ж.-Ж.Руссо: Pro et contra. Антология. Т. 2. / Сост., вступ. ст., коммент. А.А. Златопольской. СПб., 2016. С. 197–239.

229

Расценивая постановку вопроса о единоличном руководстве как свидетельство освобождения якобинцев от «наиболее живучих» остатков «идеологии формального демократизма», Старосельский отмечал, что сам вопрос может стать делом «просто административной техники» (Старосельский Я.В. Проблема якобинской диктатуры. С. 177–178).

230

Старосельский Я.В. Руссо и якобинская диктатура C. 54.

231

Старосельский Я.В. Проблема якобинской диктатуры. С. 258.

232

См. напр.: Моносов С.М. Очерки по истории Якобинского клуба. Харьков, 1925. С. 3.

233

Старосельский Я.В. Руссо и якобинская диктатура. С.30.

234

АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 211. Л. 16.

235

Б.С.Лившиц, профессор Института мирового хозяйства, арестованный по делу «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других»(по этому делу была осуждена и друг Старосельского по Ростову О.М. Танхилевич) 17 апреля 1933 г. сообщал следствию о «контрреволюционных настроениях и враждебном отношении к партии и ее руководству» Старо-сельского, с которым он познакомился на похоронах бывшего троцкиста Красного», и что Старосельский «является соучастником нелегальной контрреволюционной организации так называемых марксистов-ленинцев». От Старосельского Лившиц узнал о «существовании антипартийного документа “марксистов-ленинцев”» (Протокол № 11 заседания Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х и начала 50-х гг., с приложениями. 29.05.1990. – Режим доступа: http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issuesdoc/67974)

236

Старосельский Я.В. Монографии по политической истории Великой французской революции за 1928–1929 гг. // ИМ. 1930. Т. 16. С. 165.

237

У этого труда оказалась такая же драматическая судьба, как и у автора. Рукопись сохранилась у жены Старосельского, которая передала ее в Институт истории с целью публикации. Внушительный, более 50 листов (1400 страниц машинописи) фолиант «Борьба за народоправство в буржуазной демократии» перешел ко мне от Галины Сергеевны Чертковой (1938–2002), ей рукопись досталась от М.Я. Гефтера, а тому от Е.М. Кожокина, которому было поручена работа над ней в Институте всеобщей истории. В 2002 г. рукопись была сдана мной на депонирование в библиотеку ИНИОН и оказалась утраченной вместе со всеми депонированными изданиями во время пожара 30 января 2015 г. Почти наполовину (до стр. 583) рукопись монографии Старо-сельского была оцифрована (Mode of access: http://dl.dropbox. com/u//39498179/staro%201.pdf). Кроме того, копия сохранялась у Ксении Яковлевны Старосельской. Попытка издания предпринималась, по моим сведениям, трижды. В начале 60-х годов, по свидетельству Н.Л. Денисовой, работавшей секретарем в секторе истории западноевропейских стран Института истории, они с Г.С. Чертковой считывали перепечатку рукописи, изрядно поврежденной временем и неблагоприятными условиями хранения. В.М. Далин предложил мне подготовить рукопись к печати. Занимаясь диссертацией и работая в ФБОН, я не смог это сделать. С поворотом к «застою» вопрос отпал. И встал вновь во время Перестройки и подготовки в Институте всеобщей истории к юбилею Революции, однако и в этот раз из-за проблем редподготовки дело затянулось. В третий раз уже в 2010-х изданием заинтересовался Институт социальной истории (Амстердам). И Ю.В. Гусева подготовила с этой целью обзор рукописи на французском языке, которым я с ее любезного разрешения воспользовался.

238

Старосельский Я.В. Борьба за народоправство в буржуазной демократии. С. 467.

239

Там же. С. 583–585.

240

Там же. С. 992.

241

Основой государства Общей воли, по Руссо в интерпретации Старосельского, может быть только «общество трудовых мелких собственников, совершенно не затронутое капитализмом». (АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 211. Л. 12).

242

АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 211. Л. 21.

243

См.: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. М, 2009. С. 229–232.

244

АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 211. Л. 39–40.

245

Там же. Л. 34.

246

Там же. Л. 42.

247

К моменту доклада Старосельский в свои 28 лет был отнюдь не юношей. Но в науке он, бесспорно, выступал новобранцем. Впрочем, то было не редкостью среди историков первого советского поколения. Они очень торопились создавать свои концепции, хотя способность к концептуализации накопленного материала была далеко не у всех, да и собранного фактического материала обычно не хватало.

248

АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 211. Л. 42.

249

Там же. Л. 2.

250

Старосельский Я.В. Руссо и якобинская диктатура // Революция права. 1928. № 2. С. 56.

251

Виппер Р.Ю. Кризис исторической науки. Казань, 1921. С. 3.

252

Там же. С. 11–12.

253

Покровский М.Н. Рец. на кн.: Виппер Р.Ю. Кризис исторической науки. Казань, 1921 // Под знаменем марксизма. 1922. № 1–2. С. 36.

254

Там же. С. 35–36.

255

Режим доступа: https://scepsis.net/library/id_3312.html.

256

Лотте С.А. Против «матьезовщины» и «устряловщины»… // Проблемы марксизма. 1931. № 2. С. 212.

257

См.: Революция права. 1927. № 2. С. 57.

258

Захер Я.М. «Бешеные». Л., 1930. С. 35.

259

Фридлянд Г.С. Классовая борьба в июне-июле 1793 г. // ИМ. 1926. Т. 1. С. 52.

260

Старосельский Я.В. / Рец. на кн. Захер Я.М. «Бешеные» //ИМ. 1930. Т. 18–19. С. 207.

261

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2. С. 132.

262

См.: Старосельский Я.В. Проблема якобинской диктатуры. С. 263–306.

263

Старосельский Я.В. / Рец. на кн. Захер Я.М. «Бешеные». С. 206.

264

Это была сестра мамы Анны Аркадьевны Мария Ивановна Щепкина, тоже врач, дочь которой Вера, кузина Анны Аркадьевны, и рассказала ей об этом романе.

265

В установлении даты смерти Я.В. Старосельского мне помог историк из Мичуринска Вадим Павлович Николашин, которому я выражаю здесь свою глубокую признательность. Вот, что он сообщил: «Дата смерти 19 мая 1951 года, причина смерти: отравление верапамилом, смерть была зарегистрирована Щепкиной Марией Ивановной», последнее время Яков Владимирович работал в тубдиспансере» (В.П. Николашин – А.В. Гордону 1 ноября 2017 г.).

266

Ольга Марковна Танхилевич родилась в Ростове в 1900 г. (В.Я.Файн, Вершинин С.В. Указ. соч. С. 253). О ее трагической судьбе см.: Войтоловская А.Л. По следам судьбы моего поколения. Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 1991 (см. Режим доступа: https://www.litmir.me ›… ›). В книге Войтоловской Танхилевич – необыкновенно яркая личность, одаренная большими способностями к философскому мышлению, языкам, литературному творчеству. И такой же романтик революции, как все ростовские друзья Старосельского. Есть в пересказе Войтоловской, которая называет Старосельского близким другом Танхилевич, суждение и о нем – «остроумнейший и всегда сомневающийся».

267

О.А.Новикова – А.В.Гордону. 14 ноября 2017 г. Записка Старосельского написана крайне неразборчиво, и расшифровала ее для меня Я.Г. Гудкова.

268

Новосельская И.А. Воспоминания.

269

О.А. Новикова – А.В.Гордону. 2 июня 2017 г.

270

Walter G. Le probléme de la dictature jacobine // AHRF. 1931. N 48. P. 515–529.

271

Ревуненков В.Г. Проблема якобинской диктатуры в новейших работах советских историков // Проблемы всеобщей истории. Л., 1967. С. 83.

272

Основанием главы явился очерк, опубл. во «Французском ежегоднике» (Гордон А.В. Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер // ФЕ. 2014. Т. 2. С. 347–393. Сокращ. перевод: AHRF. 2017. № 1. P. 55–78).

273

Золотарев В.П. Яков Михайлович Захер (1893–1963) // ННИ. 1993. № 4. Вариант этой статьи см.: Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 334–345.

274

Брачев В.С. «Дело» Я.М. Захера // Общество. Среда. Развитие (Terrahumana). 2012. № 2. C. 41–45.

275

Cсылки на этот архив я далее опускаю. В тех случаях, когда документ приводится без указания источника, подразумевается, по умолчанию, что он принадлежит к этому фонду. Завещания ученый не оставил, о чем свидетельствует обращение его сына, Юрия Яковлевича Захера в редакцию журнала «Вопросы истории» от 30 апреля 1964 г. Сразу после смерти отца он, выступая душеприказчиком, в дополнение к тому, что уже находилось у него, вывез наиболее ценную часть рукописного наследия из Петергофа («два портфеля», по выражению Зои Ивановны – См.: З.И. Захер – А.В. Гордону. 28 марта 1963 г.). Ю.Я. Захер скончался 30 июня 1975 г., не оставив никаких распоряжений. Последнее время он жил у приятельницы, а умирал у сестры. Через несколько лет после его кончины я приехал в Ленинград, но ни у дочери ученого Натальи Яковлевны Соломинской, ни у жены Ю.Я., ни у Зои Ивановны эту часть архива я не нашел. Отсутствует даже то, что я когда-то видел у Зои Ивановны – лагерная тетрадь стихов Я.М. и семейный фотоальбом. При том Ю.Я. в переписке со мной свидетельствовал о хранившихся у него рукописях книг и статей, а также о выписках из документов Национального архива Франции. Сведений о письмах Я.М. в переписке не было.

276

Один экземпляр рукописи «Шометта» был направлен Ю.Я. Захером в Институт истории А.З. Манфреду. Лаборант Юрия Яковлевича по просьбе Манфреда оставил его в секретариате. Следы рукописи затерялись. Другой экземпляр был отправлен в ГДР. Его приняло к публикации берлинское издательство Rütten und Loening. Однако переводчица, как говорил мне в октябре 1989 г. в Лейпциге Вальтер Марков, перебралась в ФРГ. Никто судьбой этой рукописи, как и другой – «“Бешеные” Варле, Леклерк и Лакомб», принятой издательством Akademie-Verlag, не интересовался («Список книг и статей, отправленных для печатания»).

277

Расписались профессор Захер и студентка Блюм (так определен их статус в документе ЗАГСа) 25 марта 1925 г. Для 31-лет-него Я.М. – это был первый брак, для 29-летней Анны Моисеевны – второй. По окончании института она работала врачом, умерла в 1950 г.

278

Ныне г. Миасс Челябинской области.

279

Впоследствии Михаил Вениаминович.

280

См.: Калишевский М. Особый мир Тенишевского училища. – Режим доступа: http: //www.zarplata.ru/a-id-13251.html

281

Тенишевец. 1908 № 5. С. 8 (литографированный журнал училища).

282

Тогда Горное училище.

283

Внучка Я.М. Инга Юрьевна подарила мне в свое время грамоту богдо-гэгэна, в которой сообщается, что правитель Монголии указом от 22 ноября 1916 г., желая отметить «полезную деятельность вице-директора Главного правления о-ва “Монголор”» Михаила Вениаминовича Захера, награждает его орденом Эрдэни-Вачира «тусалакчи гунна» («графа второй степени», как перевел драгоман российского генерального консульства). Впрочем, на личное дворянство он имел право и как титулярный советник (чин 9 класса по табели рангов Российской империи). Об этом чине отца говорилось в аттестате Я.М.

284

Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 4 августа 1953.

285

По заказу Ольги Григорьевны был поставлен памятник на его могиле, и у нее был даже замысел провести остаток жизни в Буе (Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 22 сентября 1953 г.).

286

По 22 предметам были «пятерки» и лишь по рисованию «4».

287

«Отец неоднократно говорил мне, что его интерес к истории Европы возник в средней школе» (Ю.Я. Захер – Р. Коббу, 18 июля 1963 г.).

288

Ответ Надсону «Друг мой, брат мой…». Из записной книжки с датой декабрь 1910.

289

Стихотворение под названием «20 апреля» (орфография дореволюционная) имело приписку с обращением к неизвестному лицу: «Только ради Бога не вздумай критиковать с т[очки]. з[рения]. формы – ее здесь просто нет!». Подпись Я.З.

290

Захер Я.М. Смертная казнь в современных государствах. (Рукопись). 1914. С. 1–2.

291

Притом с октября 1918 по декабрь 1919 г. Я.М. работал в школе в Петергофе, а в 1920 г. проходил военную службу (данные из Трудового списка – прообраз трудовой книжки. Составлен зав. личным составом Лен. гос. университета, продолжен в Вологодском пединституте и ЛИФЛИ).

292

Свидетельство ФОН Петроградского университета 28 октября 1920 г. (архивная копия ГАОРС по Ленинградской обл.).

293

Трудовой список.

294

См.: Брачев В.С. Указ. соч. С. 41.

295

Кареев Н.И. Французская революция в марксистской историографии в России / Публ. Д.А. Ростиславлева // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 197.

296

Иннокентий Лаврентьевич Попов-Ленский (1893–1931) работал в РАНИОН, был профессором Института Маркса и Ленина, скончался в Москве. – Режим доступа: (http:// vvedenskoe.pogost.info/displayimage.php?album=31&pos=390). Я слышал эту фамилию в семье Я.М., он рекомендовал мне Попова-Ленского как автора книги о Барнаве (1924) и в этом качестве как одного из немногих отечественных специалистов по идеологическим проблемам революции.

297

Самообличительное письмо Захера 18 февраля 1931 г. организаторам разгромного заседания Ленинградского отделения Коммунистической академии см.: Зайдель Г.С., Цвибак М.М. Классовый враг на историческом фронте: Тарле и Платонов и их школы. М.; Л., 1931. С. 226.

298

Кареев Н.И. Указ. соч. С. 199.

299

В Трудовом списке есть запись, что в 1920 г. Захер стал заведующим отделением Петроградского Красной армии им. Толмачева университета. После ряда переименований этот центр подготовки армейских политработников стал называться Военно-политической академией им. В.И. Ленина.

300

Отзыв о научно-педагогической и научно-исследовательской работе Я.М. Захера. Рукопись с заверенной в Институте истории АН подписью Ф.В. Потемкина. Датирована 27 июня 1956 г.

301

В 1923 г. Захер стал доцентом, в 1927 г. профессором Университета (Трудовой список) и по совместительству – доцентом (1 октября 1924 г.) и профессором Пединститута им. Герцена (постановлением подсекции Государственного ученого совета, сокращенно ГУС, под председательством М.Н. Покровского 9 ноября 1926 г.).

302

Захер Я.М. Французская революция в документах. 1789–1794. Л., 1926.

303

Захер Я.М. Промышленный переворот в Англии и его последствия (Учебник и хрестоматия). Л., 1924.

304

Захер Я.М. Тюрго. М.: Госиздат, 1919. 75 с.

305

См.: Антипов В.С. Отечественная историография политики просвещённого абсолютизма в зарубежных странах (1917 – начало 1930-х годов). // Вестник Псковского гос. университета. Сер. Социально-гуманитарные науки. 2015. № 1. С. 26.

306

Захер Я.М. Тюрго как предшественник Маркса // Записки научного общества марксистов. 1924, № 2.

307

О сохранявшемся интересе свидетельствует штудирование Я.М. книги С. Фея «Происхождение мировой войны», первый том которой был издан в русском переводе в 1934 г. (Захер отметил постраничные ссылки автора на архивные документы, приведенные в его статье о политике России в отношении проливов).

308

Захер Я.М. К истории русской политики по вопросу о проливах в период между русско-японской и триполитанской войнами // Из далекого и близкого прошлого. Пг., 1923. С. 300–309.

309

См.: Золотарев В.П. Указ. соч. С. 189. Работы Захера по истории международных отношений отметил и А.И. Молок (см.: Характеристика научной и педагогической деятельности Я.М. Захера. Машинописный текст с заверенной в Институте истории АН подписью А.И. Молока. 19 мая 1956 г.).

310

См.: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. С. 72–119.

311

См.: Давидсон А.Б. Я вас люблю: Страницы жизни. М., 2008. С. 248–249.

312

Общественные науки в СССР. 1917–1927. М., 1928. С. 116–125.

313

Положительные рецензии на его работы 20-х гг., прежде всего «9 термидора», появлялись и в «Правде», и в «Известиях».

314

Фридлянд Г.С. «9 термидора». Стенограмма доклада на заседании Общества историков-марксистов. 27 января 1928. (АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 355. Л. 6).

315

Доклад Ц. Фридлянда 9 термидора// ИМ. 1928. № 7. С. 159.

316

АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 355. Л. 6.

317

Тарле Е.В. История одного социального эксперимента // Современный мир. 1909. № 8. С. 181.

318

«Развитие крупного капиталистического производства является в конечном счете той коренной причиной, которая обусловливает смену феодальной формации более прогрессивной, капиталистической», – так формулировал эту установку ученик Покровского (Сидоров А.Л. Исторические предпосылки Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1970. С. 139).

319

Захер Я.М. История Великой французской революции. Пг., 1923. С. 8–9, 13.

320

Захер Я.М. История Великой французской революции. Л., 1926. С.3.

321

Захер Я.М. Бешеные. Л., 1930. С. 33.

322

Там же. С. 34.

323

Моносов С.М. Новая литература на русском языке по Французской революции // ИМ. 1926. Т. 1. С. 295.

324

Зайдель Г.С., Цвибак М.М. Классовый враг на историческом фронте: Тарле и Платонов и их школы. М.; Л., 1931. С. 163.

325

Преобладала политическая критика за «двурушничество», нарушение партийной дисциплины, проявленное в отказе выступить против Тарле. В своем «покаянном» письме (на само мероприятие он не пришел) Захер и придал политический характер своим «ошибкам».

326

Зайдель Г.С., ЦвибакМ.М. Указ. соч. С. 144.

327

Игорь Семенович Кон (1928–2011) был преподавателем истмата на моем курсе, мы часто беседовали с ним на теоретико-методологические темы. Эпизодическое общение продолжалось и после переезда обоих в Москву.

328

Я.М. Захер – А.В. Гордону, 2 февр.1962 г. (письма Я.М. ко мне здесь и далее приводятся из моего личного архива).

329

Катерли Е. Ученый-дезертир // Ленинградская правда. 1929. 12 октября.

330

Молок на следствии подтвердил в общем показание Захера (Брачев В.С. Указ. соч. С. 42).

331

Брачев В.С. Указ. соч. С. 42.

332

«Отчислен из состава преподавателей Лен. Гос. Университета, как прекративший работу», – выписка из приказа от 29 января 1930 г., приведенная в записи Трудового списка, как ни странно, от 16 января 1930 г.

333

См. подробнее: Гордон А.В. Власть и революция: Советская историография Великой французской революции. 1918–1941. Саратов, 2005. С. 81–92.

334

В историографии существует и другое мнение, я встречал историков, которые называли себя «учениками Тарле» на том основании, что слушали его лекции, зачитывались его трудами, впечатлялись самой личностью историка. Но я присоединяюсь к оценке Б.С. Кагановича: понятие «школа Тарле» выглядит слишком размытым.

335

Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле… 2014. С. 94, 315.

336

Рабинович М.Б. Лектор, ученый, человек // Приложения (1981 Из лит. наследия) IV. Воспоминания. – Режим доступа: http:// historic.ru/books/item/f00/s00/z0000187/st058.shtml

337

Цит. по: Зайдель, Г.С., Цвибак М.М. Указ. соч. С. 137. См. также: Гордон А.В. Власть и революция… С. 146–183.

338

«Никаких материалов не сохранилось. Объявление о предполагаемых книгах Т(арле) о Напол(еоне) и Бисм(арке) я нашел на обложках других книг этой биографич(еской) серии. Полагаю, что реально ничего тогда написано не было» (Б.С. Каганович – А.В.Гордону. 31 мая 2018).

339

Цит. по: Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле… 2014. С. 59.

340

См.: Золотарев В.П. Отечественные школы новоевропейской истории в России и в СССР (1860–1930 гг.) // Проблемы социально-политической истории зарубежных стран. Сыктывкар, 1996. C. 93–106; Его же. Научная школа Н.И.Кареева по новистике: Неизученные проблемы // Наука и власть: Научные школы и профессиональные сообщества в историческом измерении. М., 2002. С. 30–31.

341

Афанасьева Ю.С. Научная школа Н.И. Кареева по новистике: проблема идентификации // Ceteris paribus. 2015. N 4. – Режим доступа: https://cyberleninka.ru/article/v/nauchnayashkola-n-i-kareeva-po-novistike-problema-identifikatsii

342

Из пединститута им. Герцена Захера не отчислили даже после ареста в 1938 г. Справка из институтского архива 27 апреля 1956 на основании личного дела уточняла: «Сведений об увольнении из института проф. Захера Я.М. в архиве не имеется». А в трудовой книжке (копия) две записи: за 1933 г. штатный профессор по кафедре всеобщей истории, и 13 апреля 1956 г. освобожден от работы. При этом Я.М. получил в качестве компенсации двухмесячное пособие из расчета 4 тыс. рублей в месяц (справка из бухгалтерии).

343

Трудовой список. Был освобожден по собственному желанию 22 февраля 1935 г (копия из госархива Вологодской обл.).

344

Трудовой список указывает основание – «согласно поручений НУЗ на 33/34 уч. г. по ЛИФЛИ».

345

В отзыве о работе Я.М. в СКПИ (Вологда) говорилось, что 11 мая 1931 г. на общем собрании студенчества института Захер «выступил с докладом на тему “О моих ошибках”». «Ошибки» были названы, вскрыты «социальные корни». А также: «При проработке учебного материала со студенчеством проф. Захером, после дискуссии на историческом фронте, всегда указывались свои ошибки и давалась этим ошибкам критика» (см. Золотарев В.П. Указ. соч. С. 192).

346

Захер Я.М. (Я.Михайлов). Великая французская революция и церковь. Т. 1. М., 1930. С. 3.

347

Ю.Я. Захер – А.В. Гордону, 26 октября 1971 (Здесь и далее письма Ю.Я. и Я.М. ко мне приводятся из моего архива).

348

Я.М. Захер – А.В. Гордону, 7 апр. 1960.

349

Выписка из протокола заседания редколлегии научно-популярной литературы АН СССР от 7 октября 1960 г.; сопроводительная о направлении двух экз. издательского договора. 7 декабря 1960 г.

350

Захер Я.М. Великая французская революция и церковь. Т. 1. С. 3.

351

Предисловие ко второму изданию. Подписано – Автор. Ленинград, декабрь 1958 г.

352

Золотарев В.П. Указ. соч. С. 192.

353

Memoriam: Сборник памяти Я.С. Лурье. СПб., 1997. С. 148.

354

Link P. China: The Anaconda in the Chandelier // The New York Review of Books. 2005. May 27. —Mode of access: http://www.nybooks.com/articles/archives/2002/apr/11/ china-the-anaconda-in-the-chandelier/

355

Эта десятикомнатная квартира 19а на Моховой 28 некогда целиком принадлежала отцу Я.М., а после «уплотнения» Захерам оставили лишь кабинет отца (примерно 30 кв. м.). Здесь к моменту ареста проживали, кроме Я.М., его 76-летний отец, 64-летняя мать, жена и двое детей – Юрий 11 лет и Наташа 8 лет (Брачев В.С. Указ. соч. С. 43).

356

Людмила Николаевна Русак рассказывала, что однажды увидела покрытую шрамами спину Я.М., и он объяснил, что это следы побоев, полученных им в ходе следствия. На суде Захер отказался от своих показаний, указав на пытки, издевательства и истязания, которым подвергся в ходе следствия.

357

Тем не менее, они остались друзьями до конца жизни. Из письма Я.М.: «Прошедшие две недели были для меня очень тяжелыми. 7/ХI скончался в Москве мой старый друг Н.Н. Розенталь, а 11/IХ умер С.И. Ковалев» (Я.М. Захер – А.В. Гордону, 23 ноября 1960 г.). Дата смерти последнего 12 ноября. Сергей Иванович преподавал с 1919 г. в том же военно-политическом учреждении РККА, что и Захер. Связи были старые, в том числе, семейные: мама Я.М. общалась с Ковалевыми после его осуждения. Семейное общение было с профессором ЛГУ медиевистом Александром Михайловичем Розенбергом и его женой, а также с Михаилом Николаевичем Мартыновым, с которым я познакомился на квартире Я.М. в Петергофе. Архангелогородец Мартынов, сын купца из Соломбалы, профессор русской истории пережил всех «подельников». Умер в 1970 г. См.: Режим доступа: http://dojkov.livejournal.com/15164.html.

358

Шебунин участвовал в разборе рукописных собраний и личных библиотек императорского дома, а эта деятельность стала одним из мотивов для возбуждения «академического дела». См.: Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период. – Режим доступа: http://vostokoved.academic.ru/.

359

Между тем они были давно и неплохо знакомы, судя хотя бы по тому, что Я.М. написал предисловие к важнейшему труду Шебунина «Европейская контрреволюция в первой половине ХIХ века» (1925). Можно было копнуть и поглубже: в 1917 г. Шебунин состоял в той же плехановской группе «Единство». – Каганович Б.С. Андрей Николаевич Шебунин (1887–1940) // ННИ. 1995, № 1. С. 206.

360

Золотарев В.П. Яков Михайлович Захер. С. 194; Брачев В.С. Указ. соч. С. 44.

361

Николай Павлович Полетика (1896–1988), выпускник ФОН Ленинградского университета, в 20-х годах работал в «Ленинградской правде», в 1930–1936 гг. в Ленинградском институте ГВФ, в 1936–1951 гг. на истфаке Ленинградского университета. В послевоенные годы заведовал кафедрой международных отношений и внешней политики СССР.

362

Полетика Н.П. Воспоминания. – Режим доступа: http://lib.ru/ MEMUARY/POLETIKA/wospominaiya.txt

363

См. об этом: Носков В.В. Первые шаги американистики в Ленинграде // Всеобщая история и история культуры. Петербургский историографический сборник. СПб., 2008. С. 270–273. Характерно, однако, что книга 1939 г. осталась единственной монографией в профессиональной и вполне благополучной карьере автора, ставшего преподавателем одной из военных академий.

364

Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле… 2014. С. 184.

365

Сохранилась в библиотеке Я.М. книга Щеголева «Гракх Бабёф» из серии ЖЗЛ с надписью «Дорогому Якову Михайловичу Захеру – с надеждой на эквивалент». 6.10.1933 г.». Имелись у Я.М. и выписки из документов Национального архива Франции, сделанные для него Щеголевым.

366

Я.М. вспоминал, какое славное французское вино водилось у Тарле, а сын, сообщая отцу о своей свадьбе, отмечал, что вина было немного: «ты мог бы все поглотить один» (Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 22 июля 1956 г.).

367

Сохранилось фото 30-х годов профессора с трубкой. А Людмила Николаевна Русак рассказывала, что это пристрастие сохранилось у Я.М. и в последние годы. Она помнит приятный запах «капитанского» табака, за которым тот ездил на Невский в специализированный магазин.

368

Копия заявления А.И. Молока, датированная 8 апреля 1940 г.

369

Копия заявления А.Е. Кудрявцева, датированного 27 апреля 1940 г.

370

Характеристика преподавательской деятельности профессора Якова Михайловича Захера. Копия. Дата 8 апреля 1940 г.

371

Характеристика Я.М. Захера. Копия. Датирована 28 апреля 1940 г.

372

В.П. Золотарев привел выразительные выдержки на основании оригиналов из следственного дела (Золотарев В.П. Яков Михайлович Захер. С. 195).

373

«В России надо жить долго…»: Памяти К.А. Антоновой (1910–2007). М., 2010. С. 82.

374

«Хотя, – признавалось при пересмотре дела, – следствию и не удалось доказать принадлежность Шебунина и Захера к меньшевистскому центру, однако из материала следствия явствует, что Шебунин А.Н. и Захер Я.М. на протяжении длительного времени вели активную контрреволюционную деятельность» (Брачев В.С. Указ. соч… 44).

375

Там же говорилось об увольнении по собственному желанию 27 июля 1953 г.

376

Брачев В.С. Указ. соч. С. 44.

377

Цит. по: Золотарев В.П. Яков Михайлович Захер. С. 194.

378

Д.В. Скобельцын – О.Г. Захер, 23 июня 1953 г. На бланке депутата ВС РСФСР.

379

Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 4 августа 1953 г.

380

Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 16 августа 1953 г.

381

В архиве Я.М. Захера сохранились заверенные заявления А.И. Молока и Н.Н. Розенталя, рекомендовавших привлечь его к научно-атеистической пропаганде по линии Общества.

382

Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 10 августа 1953 г. Ю.Я. не учитывал, что отец, возможно, не хотел и дискредитировать своих коллег общением с ним.

383

О.Г. Захер – Я.М.Захеру и Ю.Я.Захеру, 27 октября [1954 г.].

384

Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 16 августа 1956 г.

385

Ю.Я. Захер – Я.М. Захеру, 4 мая 1956 г.

386

В тех же письмах говорится о продаже мебели, посуды и даже одежды. У Я.М. остался один костюм, а приобретение пальто из-за скудных ресурсов растянулось на многие месяцы.

387

В документе ВАК приводилось решение Государственного ученого совета Наркомпроса РСФСР от 1 октября 1927 г. об утверждении Захера профессором по «кафедре всеобщая история».

388

Отзыв о научно-педагогической работе профессора Я.М. Захера, подписанный собственноручно А.М. Панкратовой 16 мая 1956 г. в двух печатных экземплярах.

389

О научной и педагогической деятельности проф. Якова Михайловича Захера. Рукопись с заверенной подписью М.В. Нечкиной и датой 21 мая 1956 г.

390

Характеристика научной и педагогической деятельности Я.М. Захера. Машинописный текст с заверенной в Институте истории АН подписью А.И. Молока. 19 мая 1956 г.

391

Конкретно упоминались «Бешеные» с «неопубликованными документами Парижского национального архива» и «Французская революция и церковь».

392

Одесский историк Павел Майборода цитирует письмо Н.Н. Розенталя о встрече с Я.М. в Москве в 1958 г.: «Бедняга сильно постарел» (П. Майборода – А.В. Гордону 9 августа 2017 г.).

393

Т.А. Воробьева – А.В. Гордону. 7 марта 2014 г.

394

Нечто подобное произошло с футболом. Как-то я упомянул, что играю в факультетской команде. Я.М. пришел в восторг: «Зоя, – позвал он жену. – ты посмотри! Александр Владимирович, оказывается, футболист. Как можно бить головою, которой нужно думать, по мячу?». Спустя годы и годы Зоя Ивановна показывала мне семейный альбом, где на одном из фото Я.М. был заснят в составе школьной футбольной команды.

395

Запись в моем дневнике 10 ноября 1957 г.

396

Запись 5 сентября 1958 г.

397

Эту позицию я потом отстаивал и в своей диссертации «Установление якобинской диктатуры».

398

Запись 5 сентября 1958 г.

399

См.: Малая Советская энциклопедия. М., 1929. Т. 2.

400

Запись 7 сентября 1958 г.

401

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 6 июня 1960 г.

402

В моем конспекте спецкурса Захера написано «автократорская». Речь шла о складывании единоличного правления.

403

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 6 июня 1960 г.

404

Захер подчеркивал «историческое значение гибели эбертистов» как защитников интересов масс, указывая на последствия – разгром Коммуны, утрату самостоятельности революционного самоуправления столицы. См.: Захер Я.М. Французская революция. Тетрадь № 2 (конспект спецкурса).

405

Впоследствии Я.М. уточнит: «Термин “разгром эбертистов” лучше, чем “падение”, ибо он больше подчеркивает виновность робеспьеристов. “Падение” может явиться результатом одних только объективных причин» (Я.М. Захер – А.В. Гордону. 7 апр. 1960 г.).

406

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 7 мая 1961 г.

407

Отзыв о дипломной работе студента V курса истфака ЛГУ А.В. Гордона на тему «Падение эбертистов». Подпись – профессор Я.М. Захер. 23.IV.1959 г. (Из личного архива).

408

Захер ссылался на заметки в AHRF Лефевра, Собуля, Рюде, Маркова и личную переписку.

409

Декану исторического факультета ЛОЛГУ им. А.А. Жданова доктору исторических наук профессору В.Г. Ревуненкову. Профессора кафедры новой истории истфака ЛОЛГУ Захер Я.М. Докладная записка. 3 мая 1959 г. (ЛОЛГУ – Ленинградский ордена Ленина государственный университет).

410

«Яков Михайлович очень любил и гордился Вами. Считал Вас его продолжателем». – З.И. Захер – А.В. Гордону. 9 апреля 1963 г.

411

Ю.Я. Захер – А.В. Гордону. 5 апреля 1963 г.; З.И. Захер – А.В. Гордону. 9 апреля 1963 г.

412

Т.А. Воробьева – А.В. Гордону. 7 марта 2014 г.

413

Из беседы с Т.Д. Белановской у нее на квартире в Петербурге весной 2002 г.

414

В чем-то Я.М. ошибся. Осенью того же года «срезали» при приеме в аспирантуру моего однокашника Станислава Десятскова: он был яркой личностью и одаренным человеком, при том к «семитам» отношения не имел.

415

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 27 июля 1961 г.

416

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 6 июня 1960 г.

417

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 27 октября 1960 г.

418

Запросили фото Я.М. Думаю, то была инициатива секретаря кафедры Инны Робертовны Брук, которая относилась к нему с большим уважением и симпатией. Она кстати и посоветовала мне посещать спецкурс Захера, так как я думал ограничиться лишь семинаром (как у Валка). После университета через Я.М. интересовалась моей судьбой, радовалась поступлению в аспирантуру Института истории, передала мне докладную Захера. Жаль, И.Р. прожила очень недолгую жизнь.

419

Ю.Я. Захер – А.З. Манфреду. 11 декабря 1963 г.

420

Отмечу, что в сборнике о «создателях ленинградской-петербургской школы историков» есть абзац и о Захере (Бодров А.В., Евдокимова Н.П. Вклад кафедры истории Нового и Новейшего времени Исторического факультета в создание ленинградской-петербургской школы историков // Актуальные проблемы истории и историографии стран Западной Европы и Америки в новое и новейшее время. Ишим, 2012. С. 15–16).

421

Ревуненков В.Г. Проблемы якобинской диктатуры в новейших работах советских историков // Проблемы всеобщей истории. Л., 1967. С. 83–92; Он же. Я.М. Захер и историография «бешеных» // Вестник ЛГУ. Сер. истории, языка и литературы. 1969. № 2. С. 143–156.

422

Сохранился перечень материалов прочитанных Я.М. после возвращения: в нем десятки работ, увидевших свет в 1938–1956 гг., особенно за пределами СССР.

423

П.И. Бычков – Я.М. Захеру. 14 марта 1961 г.

424

В Государственное Издательство политической литературы. 5 апреля 1957 г.

425

Б.Ф. Поршнев – Я.М. Захеру, 2 августа 1957 г.

426

Выписка из протокола заседания сектора новой истории западноевропейских стран. 20 декабря 1957 г. Рукопись была обсуждена на заседании французской группы. – См.: Вестник Академии наук СССР. 1958. № 4. С. 93.

427

Профессору Захеру Я.М. 7 марта 1958 г. Подпись: зав. редакцией литературы по всеобщей истории Б. Рубцов.

428

Я.М. Захер – Ф.А. Молоку. 4 августа 1958 г. Захер просит Флуранса Александровича зайти в издательство и получить от Б.Т. Рубцова «определенный ответ».

429

Уважаемый тов. Захер Я.М. Подпись – зам. главного редактора И. Маслов. 27 дек. 1958 г. На бланке издательства. (Этот И.И. Маслов и становится «злым гением» монографии).

430

Подпись – инструктор Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС В. Слуцкая. Почтовая открытка с грифом «ЦК КПСС». Штемпель Ленинграда 6 марта 1959 г.

431

Уважаемый тов. Захер Я.М. Подпись – зав. редакцией литературы по всеобщей истории. В. Родионов. 2 марта 1959 г. На бланке издательства.

432

П.И. Бычков – Я.М. Захеру, 14 декабря 1959 г.

433

Предисловие. Подписано – Автор. Дата – сентябрь 1959 г. К сожалению, эта работа не была опубликована и рукопись ее в имеющемся у меня архиве отсутствует.

434

Г. Новикова – Я.М. Захеру, 8 октября 1959 г.

435

Ее положительная оценка как редактора, основанная на собственном опыте, есть в переписке В.С. Алексеева-Попова с Захером.

436

Н. Филоненко – Я.М. Захеру, 2 марта 1960 г.

437

ВИ. 1963. № 4. С. 145–146.

438

В начале 70-х годов мне довелось написать большой аналитический обзор «Франц Фанон и проблемы национально-освободительной революции» (ИНИОН, 1970–1971). Я классифицировал работы об этом идеологе Третьего мира по проблемно-тематическому принципу, и за это получил упрек: работы советских авторов следовало вынести в отдельную категорию, строго отделив от прочей «фанонистики».

439

По отношению к авторам, занимавшим официальные посты в «братских» компартиях, проявлялся все же дозированный политес.

440

П.И. Бычков – Я.М. Захеру, 23 декабря 1959 г.

441

Там же.

442

П.И. Бычков – Я.М. Захеру, 16 марта 1960 г.

443

Там же.

444

Давались постраничные ссылки на тт. 9 и 20 собрания сочинений В.И. Ленина.

445

П.И. Бычков – Я.М. Захеру, 16 марта 1960 г.

446

Определение «базы» якобинцев было не единственным случаем самочинной корректировки. Так в книге появилась уничижительная характеристика П.А. Кропоткина, оценка которым «бешеных» была провозглашена «ненаучной, вредной и неприемлемой», ибо «сам-то (sic!) Кропоткин отнюдь не являлся представителем научного социализма». – П.И. Бычков – Я.М. Захеру, 29 января 1960 г. Концовку книги, «связывающую тему с современностью», редактор дописал сам. – П.И. Бычков – Я.М. Захеру, 14 декабря 1960 г.

447

П.И. Бычков – Я.М. Захеру, 14 марта 1961 г.

448

Я.М. Захер – А.В. Гордону. б/д.

449

А.В. Гордон – Я.М. Захеру. 2 июля 1961 г.

450

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 6 июля 1961 г. На эту лакуну обратили внимание и другие рецензенты, однако инкриминировали ее самому Захеру. И высказались, мягко говоря, дипломатично (рука, видимо, Алексеева-Попова при том, что Вадим Сергеевич был в курсе того форменного мордобоя, который учинили Захеру) в отношении Соцэкгиза: «Несмотря на некоторую неравноценность отдельных глав работы Я.М. Захера, Издательство социально-экономической литературы сделало нужное и полезное дело», выпустив книгу. – ННИ. 1962. № 1. С. 160.

451

ВИ. 1963, № 4. С. 145.

452

Захер Я.М. Движение «бешеных». М., 1961. С. 220.

453

Захер Я.М. «Бешеные», их деятельность и историческое значение // ФЕ 1964. М., 1965. С. 105.

454

Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’An II. Histoire politique et sociale des sections de Paris. 2 juin 1793 – 9 thermidor An II. La Roche-sur-Yon, 1958.

455

Замечу, отношение Поршнева (как и Манфреда) к Собулю было двойственным: Б.Ф. (см. главу о Поршневе) и Манфред способствовали знакомству с работами французского историка в Союзе, но вместе с тем блюли приоритет советской исторической науки в марксистском истолковании Французской революции (камнем преткновения была оценка якобинской диктатуры как «демократической»).

456

Издание работ Собуля неизменно сопровождалось критическими предисловиями (См. Адо А.В. Вступительная статья // Собуль А. Из Истории великой буржуазной революции 1789–1794 годов и революции 1848 года во Франции. М., 1960; Манфред А.З. Вступительная статья // Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М., 1966). Резюме разногласий см.: Гордон А.В. Советские историки и «прогрессивные ученые» Запада // ФЕ. 2007. С. 214–220.

457

Я.М. Захер – А.В. Адо. 3 декабря 1958 г. (Цит. по: Восемь писем Я.М. Захера А.В. Адо / В.П. Золотарев, С.С. Канашкина // Мир историка: Историогр. сб. Вып. 2. Омск, 2006).

458

Там же. С. 329–330.

459

Там же. С. 328–329.

460

Захер Я.М. / Рец.: / А.Собуль. Парижские санкюлоты. Ля-Рош-сюр-Ион, 1958 // ННИ. 1959. № 4.

461

А.З. Манфред – Я.М. Захеру. Не датировано (январь 1963 г.).

462

Poghosyan V. La correspondence de Boris Porchnev et d’Albert Soboul: Un témoignage de l’amitié entre les historiens soviétiques et français // AHRF. 2014. N 376. P. 164–165.

463

Их обобщением стала книга: Poghosyan V. La correspondence d’Albert Soboul avec les historiens soviétiques, Saarbrüсken, Éditions universitaires européennes, 2017. 104 p.

464

A. Soboul – A.Z. Manfred. 8-XII– [19]75, Cit.: Poghosyan Varoujean. La correspondance d’Albert Soboul et d’Albert Manfred // АHRF, 2016, n° 386, p. 145–174. Текст любезно был предоставлен мне автором публикации.

465

«…il porte sur un problème, la féodalité, qui est bien négligé en France en ce moment et qui intéressera, je pense, nos amis soviétiques» (A. Soboul – A.Z. Manfred. 19-ХП-[19]67. // Ibid.

466

А.С. Ерусалимский – Я.М. Захеру. 5 сентября 1957 г.

467

Вероятно, этот французский историк левой ориентации, занимавшийся социальными идеями и написавший работу о Жаке Ру, получил книгу непосредственно от Захера еще в начале 30-х годов.

468

Марков писал преимущественно по-немецки, но, будучи родом из Словении, очень хотел выучиться русскому, на котором, насколько помню по беседе с ним в Лейпциге в 1989 г. (на его 80-летнем юбилее), говорил с трудом.

469

Вальтер Марков – Я.М. Захеру. 2 сентября 1957 г.

470

Вальтер Марков – Я.М. Захеру. 30 сентября 1957 г.

471

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 23 ноября 1957 г.

472

Автор монографии о Робеспьере, близкой по оценкам якобинского лидера к исследованиям Матьеза. Захер переписывался с Томпсоном в 20-х годах, вероятно после поездки во Францию в 1927 г.

473

Ричард Кобб – Я.М.Захеру. 5 декабря 1957 г.

474

Ричард Кобб – Я.М. Захеру. 10 января 1958 г.

475

Джордж Рюде – Я.М. Захеру. 11 февраля 1958 г.

476

«I would be glad to hear what you propose to say about me – even if it is damning» (Барри Роуз – Я.М. Захеру. Не датировано).

477

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 20 мая 1958 г.

478

Ричард Кобб – Я.М. Захеру. 6 октября 1958 г.

479

Автор монографии об армии революционной эпохи, предшественник Собуля на посту заведующего кафедрой истории Французской революции в Сорбонне.

480

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 7 января 1962 г.

481

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 14 февраля 1962 г.

482

Ставя кавычки, Собуль обнаруживает знакомство с принятой в СССР идеологической классификацией зарубежных ученых.

483

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 18 июня 1960 г.

484

Альбер Собуль – Я.М.Захеру. 15 декабря 1958 г.

485

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 20 октября 1959 г.

486

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 18 (?) ноября 1958 г.

487

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 15 декабря 1958 г.

488

Собуль А. Классическая историография Французской революции. О нынешних спорах // ФЕ, 1976. М., 1978. С. 168.

489

Имеется ввиду AHRF.

490

«… un veritable assassinat judiciaire» (Ричард Кобб – Я.М. Захеру. 20 мая 1959 г.). Кобб занимался в это время так называемым военным заговором и выяснил неосновательность обвинения группы Эбера в стремлении использовать против Конвента подразделения Революционной армии, которой командовал Ронсен.

491

Ричард Кобб – Я.М. Захеру. 17 мая 1958 г.

492

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 19 июня 1958 г.

493

Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 13 июля 1958 г.

494

Письмо Собуля заканчивается: «Да здравствует свобода! СМЕРТЬ ТИРАНАМ!» (Альбер Собуль – Я.М. Захеру. 29 сентября 1958 г.).

495

Из архива Я.М. Захера.

496

«Voulez vous avertir vos collègues soviétiques, délégues à ce Congrès, pour qu’ils assistent à notre colloque babouviste» (А. Собуль – Я.М. Захеру. 13 июля 1960 г.).

497

Профессор Лейпцигского университета (ГДР) Вальтер Марков был тесно связан научно-организационными отношениями с Собулем и стал посредником в налаживании контактов между советскими и зарубежными коллегами. Очень высоко ценил Захера и пытался издать его книги в ГДР. В архиве Я.М. хранилось объемистое собрание писем немецкого ученого.

498

А.З. Манфред – Я.М. Захеру. Не датировано (очевидно, июль 1960 г.).

499

Ввиду «внезапного заболевания», «семейных обстоятельств» и т. п. текст зачитывался кем-то из «выездных» членов советской делегации.

500

Персонально «заинтересованными» лицами должны были стать очень влиятельный академик Волгин и близкий ему Поршнев, ведь бабувистика входила в их «епархию» истории социалистических идей. А, судя по дальнейшему ходу событий, так оно и случилось.

501

«Mon cher ami, A propos du colloque Babeuf et de la conversation avec Manfred que vous me rapportez – rassurez vous: des programmes du colloque ont été envoyés à la fois par moi et par Markov… à Volguine, Daline, Manfred, Porchnev et aussi à l’Institut du Marxisme-Léninisme. D’autre part, j’ai tenu personnelement Daline au courant» (А. Собуль – Я.М. Захеру. 3 августа 1960 г.).

502

А. Собуль – Я.М. Захеру. 9 августа 1960 г.

503

А. Собуль – Б.Ф. Поршневу. 5 августа 1960 г. См.: Poghosyan V. La correspondence de Boris Porchnev et d’Alber Soboul… Р. 174.

504

А. Собуль – Я.М. Захеру. 22 сентября1960 г.

505

Markov W. Kolloqium «Babeuf et les problemes du babouvisme». Stokholm. 21 August 1960 // Zeitschrift für Geschichtswissenshaft. Berlin, 1960. H. 8. S. 1879–1880. См. также: Поршнев Б.Ф. Коллоквиум, посвященный изучению Бабёфа и бабувизма // ФЕ, 1960. М., 1961. С. 275–278.

506

Работавший в Австралии Рюде написал сыну ученого отдельное письмо, где выразил свои чувства (Джордж Рюде – Ю.Я. Захеру. 22 мая 1963 г.).

507

AHRF. 1963. N 173. P. 398–400.

508

Ричард Кобб – Ю.Я. Захеру. 30 апреля 1963 г.

509

Из телефонного разговора с Л.Н. Русак. 9 марта 2014 г.

510

Я.М. Захер – А.В. Гордону, 20 января 1963 г.

511

Г.С. Черткова – Я.М. Захеру, 4 декабря 1962 г.

512

Б.Ф. Поршнев – Я.М. Захеру, 14 декабря 1962 г.

513

Захер Я.М. Плебейская оппозиция в Париже… C 57.

514

См.: Я.М. Захер – Ф.А. Молоку, 27 июня 1958 г.

515

Я.С. Драбкин – Я.М. Захеру, 15 июня 1962 г.

516

Имелась в виду зарубежная популярность довоенных работ Захера.

517

Протокол заседания группы по истории Франции 19 декабря 1957 г. Председатель В.П. Волгин, секретарь М.Н. Машкин, подписавший выписку.

518

Я.С. Драбкин – Я.М. Захеру, 18 февраля 1958 г.

519

Я.С. Драбкин – Я.М. Захеру, 24 февраля и 10 марта 1958 г.

520

ННИ. 1959. № 2.

521

Я.М. Захер – А.В. Гордону, 7 мая 1961 г.

522

О том, что так «можно очень легко осудить любого человека». См.: Ф. Энгельс – К. Марксу, 9 марта 1847 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 27. С. 79.

523

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 9 июня 1961 г.

524

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 21 июня 1961 г.

525

В архиве Я.М. есть несколько десятков писем Далина и Манфреда. Полагаю, что не меньше писем Захера содержится в их архивах, один из которых находится в семье Далина, а Манфреда в Отделе рукописей РГБ.

526

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 11 июля 1962 г.

527

Захер Я.М. Французская революция. Конспект спецкурса. Тетрадь. № 3.

528

Там же.

529

См.: ФЕ 1964. С. 100.

530

Захер Я.М. Плебейская оппозиция в Париже накануне 9 термидора // НиНИ. 1962. № 5. С. 57.

531

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 20 января 1963 г.

532

Я.М. Захер – А.В. Гордону. 1 марта 1963 г.

533

З.И. Захер – Р. Коббу. 28 апреля 1963 г. Кобб написал Далину, я передал просьбу Зое Ивановне. Она написала это письмо, но, видимо, по каким-то причинам я не отдал его В.М., и оно осталось в моем архиве.

534

ВИ. 1954. № 6. С. 191.

535

Я.М. как-то сказал мне, что хотел бы побеседовать с Н.С. Хрущевым. В архиве историка сохранились вырезка из «Правды» с текстом постановления ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» и брошюра «К вопросу о культе личности» (издательство «Правда». 1956) с многочисленными отчеркиваниями.

536

Исходной базой для написания главы явились мои воспоминания «Б.Ф. Поршнев: Впечатления и размышления» (опубл. в ФЕ. 2005. С. 43–62) и наша совместная с О.Т. Вите статья в серии «портретов историков» – Вите О.Т., Гордон А.В. Борис Федорович Поршнев (1905–1972) // ННИ. 2006. № 1. С. 181–200. Отмечу отдельно, что в тексте настоящей главы приводятся ссылки на материалы из Отдела рукописей РГБ, которые были переданы для нашей публикации О.Т. Вите.

537

Поршнев Б.Ф. Мыслима ли история одной страны? // Историческая наука и некоторые проблемы современности. М., 1969. С. 302–303.

538

Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е – начало 50-х годов ХХ века). Тюмень, 2003. С. 238.

539

Там же. С. 98.

540

Туполева Л.Ф. Вспоминая Б.Ф. Поршнева // ФЕ. 2005. С. 65.

541

Замечу, что Г.Н. Севостьянов (1916–2013) был к тому времени, хотя и начинающим ученым, но вполне зрелым человеком, за его плечами было партизанское движение в лесах Беларуси. Его участие в дискуссии было скорее умеряющим, чем разжигающим страсти. Он явно стремился понять позиции сторон и одергивал наиболее агрессивных оппонентов Поршнева. Прекрасно характеризует Г.Н., что он одновременно приветствовал написание портрета принципиального противника Поршнева в дискуссии В.В. Бирюковича: «Я лично знал его. Он достоин, чтобы его вспомнили добрым словом» (Письмо акад. Г.Н. Севостьянова проф. В.П. Золотареву от 14.04.1999 цит. по автореферату О.И. Зезеговой. Режим доступа: http://www. dissercat.com/content/istoricheskie-vzglyady-vv-biryukovicha. См. также: Золотарев В.П., Зезегова О.И. Владимир Владимирович Бирюкович // ННИ. 2001. № 6. С. 171–189).

542

Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории: Проблемы палеопсихологии / Под ред. О.Т. Вите СПб., 2007. 720 с.

543

Вите О.Т. «Я – счастливый человек»: Книга «О начале человеческой истории» и ее место в творческой биографии Б.Ф. Поршнева // Там же. С. 576–706.

544

Поршнева Е.Б. Реальность воображения (записки об отце) // Там же. С. 539–575.

545

См.: Кондратьева Т.Н. Борис Федорович Поршнев: начало большого пути // Вестник Новосибирского гос. университета. Сер.: история, филология. 2016. № 1. С. 156–171; Она же. Борис Федорович Поршнев – заочный участник дискуссии о формациях и споров о торговом капитализме (начало 30-х годов) // Вестник Томского гос. университета. 2018. № 426. С. 123–129. Она же. Борис Федорович Поршнев: Между русистикой и франковедением или о роли случайностей в судьбе историка // Quaestio rossica. 2017. Vol. 5. N. 2. P. 853–866.

546

Поршнева Е.Б. Указ. соч. С. 545.

547

Среди тех, кто разрабатывал программу и устав, были выдающиеся петербургские историки Иван Михайлович Гревс и Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская, первая в России женщина – магистр и доктор всеобщей истории. Кстати обучение в училище было совместным (См.: Доходный дом Б.Д. Любберса и Выборгское коммерческое училище. – Режим доступа: http://www.citywalls.ru/house8505.html).

548

Поршнева Е.Б. Указ. соч. С. 548.

549

Там же.

550

Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969. С. 95.

551

Поршнев Б.Ф. Борьба за троглодитов // Простор. Алма-Ата, 1968. № 7. С. 124.

552

Там же. С. 125.

553

Манфред А.З. Борис Федорович Поршнев // ФЕ. 1972. М., 1974. С. 340–341.

554

Лариса Федоровна Туполева, сотрудница сектора, рассказывала, с каким душевным содроганием согласилась она аккомпанировать «Мурке» на одном из институтских мероприятий тех лет. С подчеркнутым дистанцированием вспоминает о поршневском исполнении «Мурки» С.В. Оболенская.

555

Поршнев Б.Ф. Как я работал в СССР над книгой по истории Франции XVII в. // Европа. Вып. 3. Тюмень, 2003. С. 195. См. также: Кондратьева Т.Н. От исторической фактуры к социологическим фигурам или как кардинал де Ретц обратил Бориса Федоровича Поршнева в франковеда // Новый исторический вестник. 2016. № 3. С. 145–165.

556

Книга была переведена на немецкий (1954) и французский (1963) языки; на основе сокращенного французского издания 1972 г. (2 изд. – 1978) изданы испанский (1978) и итальянский (1976, 1998) переводы. Отдельные главы книги переведены на английский язык (1977).

557

Всего по 1965 г. О.Т. Вите зафиксирован 21 отклик в зарубежной печати на книгу Поршнева.

558

Были опубликованы четыре: Современный этап марксистско-ленинского учения о роли масс в буржуазных революциях // Изв. АН СССР. Сер. истории и философии. 1948. Т. 5. № 6; История средних веков и указание товарища Сталина об «основной черте» феодального общества // Там же. 1949. Т. 6. № 6; Формы и пути крестьянской борьбы против феодальной эксплуатации. // Там же. 1950. Т. 7. № 3; Сущность феодального государства // Там же. № 5.

559

Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история (Элементарное социально-психологическое явление и его трансформация в развитии человечества) // История и психология. М., 1971. С. 18; ср.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. 2-е изд. М., 1979. С. 122.

560

Оболенская С.В. Еще раз про историков. Борис Федорович Поршнев. – Режимдоступа: http://samlib.ru/o/obolenskaja_s_w/ manfred2.shtml).

561

Гладышев А.В. Г.С.Кучеренко: Штрихи биографии // ФЕ. 2003. С. 188.

562

Отчет о командировке во Францию Поршнева Б.Ф. (поршнев. rar). Благодарю В.А. Погосяна за возможность использовать этот документ. Об этой поездке см.: Поршнев Б.Ф. Научные встречи в Париже // ННИ. 1957. № 4. С. 268–270. Cм. также: Его же. Поездка во Францию // ННИ. 1958. № 3. С. 209–210.

563

Валлуа после длительной беседы ознакомил Поршнева с основными экспозициями музея и отделами института. Любопытный штрих для будущего выдающегося палеоантрополога.

564

Отчет… С. 5.

565

Там же. С. 4, 6.

566

Там же. С. 7.

567

Там же. С. 10.

568

Там же. С. 5.

569

Ценность зарубежных поездок для советского человека была немало обусловлена возможностью привести «что-нибудь» для близких, а Б.Ф. был замечательным семьянином и, подобно коллегам, готов был экономить для этой цели на своем здоровье. Яркий эпизод повествует Оболенская о чае с горячей водой из крана, который заменил кипятильник. Было, конечно, и познание буржуазного мира с его «блеском-нищетой»: Ле Руа Ладюри с наслаждением рассказывал, как водил «профессора-марксиста» на стриптиз. Впрочем, что взять с «ревизиониста»?

570

Туполева Л.Ф. Вспоминая Б.Ф. Поршнева // ФЕ. 2005. С. 64.

571

Оболенская С.В. Указ. соч.

572

Белоус И.Д., Гораш И.К. Владислав Гросул: Дорогой исканий. Изд. 2. Кишинев, 2009. С. 24.

573

Проспект коллективного труда «Великая французская буржуазная революция XVIII века» в трех томах. М., 1962.

574

Протокол заседания редколлегии 31 июля 1962 г. Материалы находятся в архиве «Французского ежегодника», и я пользовался ими с любезного согласия главного редактора А.В. Чудинова. О перипетиях полемики см. в моей книге: Великая французская революция в советской историографии. М., 2009. С. 216–226.

575

Поршнев Б.Ф. Роль социальных революций в смене формаций // Проблемы социально-экономических формаций. М., 1975. С. 35.

576

Протокол заседания редколлегии 15 мая 1962 г.

577

Бовыкин Д.Ю. Анатолий Васильевич Адо: образ и память // Памяти профессора А.В. Адо. М., 2003. С. 50.

578

Французская буржуазная революция. 1789–1794. М.; Л., 1941.

579

«Включаясь в острые современные дискуссии… автор защищает с присущим ему научным темпераментом и решительностью лишь одну из имеющихся… точек зрения» (Момджян Х.Н., Токарев С.А., Анцыферова Л.И. Предисловие // Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории… 1974. С. 10–11).

580

См.: Гордон А.В. Б.Ф. Поршнев. С. 45.

581

Следует заметить, что в 1964 г. Г.С. представил кандидатскую диссертацию «Судьбы “Завещания” Жана Мелье в XVIII веке». А спустя три года одноименную монографию с предисловием Поршнева. Подробнее о преемственности между Поршневым и Кучеренко см.: Гладышев А.В. Три советских историка французского коммунизма: Волгин, Поршнев, Кучеренко // ФЕ. 2007. С. 199–212.

582

Гутнова Е.В. Пережитое. М., 2001. С. 266–267.

583

Смену тона дискуссий между советскими историками с разъяснительного на разоблачительный следует датировать, как я попытался установить, началом 30-х годов (см.: Гордон А.В. Власть и революция: Советская историография Великой французской революции. 1918–1941. Саратов, 2005. Гл. 2).

584

Гутнова Е.В. Указ. соч. С. 267.

585

«Если это опубликовать, они вас разорвут…» Беседа с И.Н. Осиновским / Публ. А.А. Митрофанова // ФЕ. 2010. С. 381.

586

«Быть дольше в стороне мне казалось невозможным…» (последнее интервью А.Я. Гуревича, 11 июня 2006 года). Опубл.: НЛО. 2006, № 81. – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/ nlo/2006/81/int10.html

587

Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Указ. соч. С. 50.

588

Гутнова Е.В. Указ. соч. С. 267.

589

Объясняя негативное отношение к поршневским обобщениям, современные авторы пишут, что коллеги «не желали принимать его слишком последовательный… монизм. Историки, думается, все-таки хотели бы права на разнообразие исследовательских сюжетов, если уж подходу суждено было оставаться одному – марксистскому» (Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Указ. соч. С. 203).

590

См.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. С. 8.

591

Цит. по: Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Указ. соч. С. 228–229.

592

Поршнев Б.Ф. Роль социальных революций в смене формаций // Проблемы социально-экономических формаций: историко-типологические исследования. М., 1975. С. 35.

593

О том же сказал А.Я. Гуревич: Поршнев был «человеком другого поколения». См.: «Быть дольше в стороне мне казалось невозможным…». См. также: Чеканцева З.А. Рецепция творчества Б.Ф.Поршнева во Франции и Советском Союзе // ФЕ. 2007. С. 23). Интересно замечание Т.Н. Кондратьевой, что большое влияние на Поршнева в бытность работы в Публичной библиотеке им. В.И.Ленина оказал ее директор, профессиональный революционер и видный историк, занимавшийся методологическими проблемами, В.И. Невский (Quaestio rossica. 2017. Vol. 5. N 2. P. 854). Разделивший судьбу многих профессиональных революционеров и историков-марксистов первого поколения Невский был расстрелян 26 мая 1937 г. (через несколько месяцев после Фридлянда).

594

Уваров П.Ю. Между «ежами» и «лисами»: Заметки об историках. М.: НЛО, 2015. С. 103.

595

Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. М.: Наука, 2009. Гл. 2.

596

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева / Публикация Р.Г. Эймонтовой // Отечественная история. 1993. № 3. С. 147.

597

Cм. ИМ. 1939. № 5–6. С. 279.

598

Такой перевод дискуссии на личность Поршнева, знаменитый прием ad hominem – знаменательно – применил и другой не менее профессионально подготовленный оппонент Поршнева Сказкин.

599

Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Указ. соч. С. 222.

600

Разговор был, понятно, давний, передаю суть. Еще при жизни Поршнева доводилось нам с Геннадием Семеновичем обсуждать между собой азартность Б.Ф. в отстаивании «нашей марксистской позиции».

601

«Время заставляло думать о революции…» (беседа Д.Ю. Бовыкина с вдовой Манфреда Надеждой Васильевной Кузнецовой) // ФЕ. 2006. С. 10.

602

Поршнева Е.Б. Реальность воображения. С. 543.

603

Речь идет о книге К. Каутского «Экономическое учение Карла Маркса», впервые опубликованной в 1886 г. и многократно издававшейся в русском переводе (последний раз в 1956 г.)

604

ОР РГБ. Ф.684. Картон 19. Ед. хр. 7. Л. 6.

605

Опубликованный ранее (1956) отдельной книгой «Очерк» приобрел широкую известность в СССР и был переведен на китайский (1958), чешский (1959), румынский (1967) языки. Готовился даже японский перевод, сохранился автограф предисловия (ОР РГБ. Ф.684. Картон 19. Ед. хр. 7. Л. 1).

606

Безумная, бредовая.

607

Гуревич А.Я. «Быть дольше в стороне мне казалось невозможным».

608

Копосов Н.Е. Советская историография, марксизм и тоталитаризм // Одиссей. Человек в истории. 1992. М., 1994. С. 65.

609

Porchnev B.F. Les soulèvements populaires en France de 1623 à 1648 /éd. par R. Mandrou. Paris, 1963.

610

Уваров П.Ю. Между «ежами» и «лисами». С. 117.

611

Берсе И.-М. Размышления о том, как пишется история // ФЕ. 2007. С. 29–35.

612

Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1966.

613

«У него была одна глава, где была ссылка на исторический источник, и этот источник был – Полное собрание сочинений В.И. Ульянова. Ульянов был большой политический тактик, в гениальности, в умении поворачивать индивидов, партии и массы ему никто не может отказать… Была глава… где было собрано много материала о том, как надо себя вести в русле меняющихся условий, в ситуации Февральской революции и т. д.». «Но где же исторический источник? Что мы с вами, Борис Федорович, как медиевисты можем извлечь из этих разговоров? – заявил Гуревич Поршневу”» (Гуревич А.Я. «Быть дольше в стороне мне казалось невозможным»). Вот именно – КАК МЕДИЕВИСТЫ!

614

См.: Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М.: Искусство, 1981.

615

Был у меня в 90-х годах разговор с Юрием Львовичем Бессмертным. Спрашивал, почему они не дали в своей коллективной истории европейского крестьянства типологическое определение самой социальной категории. Ю.Л. ответил, что он с коллегами (включая Арона Яковлевича) собирались дать и вроде в каком-то месте даже сделали это. Легко могу понять и посочувствовать. Знаю не только от него, какому разгрому подвергался этот коллективный труд, а уже на своем опыте испытал, как трудно было продвигать крестьяноведение через идеологические рогатки (см.: Гордон А.В., Никулин А.М. «От “человека общины” я вышел к хозяйствующему на земле субъекту» // Крестьяноведение. 2017. Т. 2. № 2. С. 33–52 (интервью А.В. Гордона А.М. Никулину).

616

Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. С. 8.

617

Поршнев Б.Ф. Книга о религии и морали угнетенных классов Римской империи. Рец. на: Штаерман Е.М. Мораль и религия угнетенных классов Римской империи (Италия и Западные провинции). М., 1961 // Вестник древней истории. 1963. № 1. С. 87.

618

Поршнев Б.Ф. Состояние пограничных проблем биологических и общественно-исторических наук // Вопросы философии. М., 1962. № 5. С. 129.

619

Там же.

620

См.: Гуревич А.Я. «Быть дольше в стороне мне казалось невозможным…».

621

Поршнев Б.Ф. Принципы социально-этнической психологии. М., 1964. С. 6.

622

Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. С. 83.

623

Там же. С. 210.

624

ОР РГБ, 684/25/10. Л. 14–15.

625

Там же. Л. 14, 16.

626

Поршнев Б.Ф. Принципы социально-этнической психологии. С. 10–11.

627

Поршнев Б.Ф. Категория «пара» и «чужие» в социальной психологии // Тезисы докладов на II международном коллоквиуме по социальной психологии. Тбилиси, 1970. С. 18

628

См.: ОР РГБ, 684/25/10. Л. 15–16.

629

Гуревич А.Я. История историка. М., 2004. С. 28.

630

Поршнева Е.Б. Указ. соч. С. 563.

631

См.: Ярецкий Ю.Л. Б.Ф. Поршнев. Очерк творческой биографии. Уссурийск, 1983. С. 18 (Деп. в ИНИОН РАН. № 13303). Увы, рукопись была утрачена, вместе с другими, во время пожара 30 января 2015 г. (и его тушения).

632

Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976. С. 6.

633

Там же. С.7.

634

См.: Уч. записки Академии общественных наук. Вып. 2. Вопр. всеобщей истории. М., 1948. С. 3 (редакционное предисловие к выпуску).

635

Поршнев Б.Ф. Ледовое побоище и всемирная история // Доклады и сообщения исторического факультета МГУ. Вып. 5. М., 1947. С. 29. (В примечании отмечалось, что статья была написана к 700-летию события в 1942 г).

636

Там же. С. 44.

637

Поршнев Б.Ф. К вопросу о месте России в системе европейских государств в XV–XVIII веках // Уч. записки АОН. Вып. 2. Вопр. всеобщей истории. 1948. С. 18.

638

Там же. С. 29.

639

Полемика с Осипом Львовичем Вайнштейном, который почти одновременно занялся той же темой, началась до «борьбы с космополитизмом» и имела последующее продолжение уже без штампов этой идеологической кампании (см.: Поршнев Б.Ф.Борьба вокруг шведско-русского союза в 1631–1632 гг. // Скандинавский сборник. Вып. 1. Таллин, 1956. С. 12). По воспоминаниям Флуранса Молока, эта полемика нашла живой отклик среди историков-коллег А.И. Молока. Особая и крайне эмоциональная оценка дается Александром Некричем: «Раз начав войну против Вайнштейна, Б.Ф. Поршнев уже не сможет потом остановиться и будет вести ее в течение многих лет и однажды признается в порыве откровенности: “Как приятно наступить на горло врагу”». (Некрич А.Я. Отрешись от страха. Воспоминания историка. London, 1979. С. 57). Благодарю Варужана Погосяна за эту выписку.

640

См. отчет М.И. Стишова о заседаниях Ученого совета истфака МГУ 25–28 марта 1949 г.(ВИ. 1949. № 2. С. 157).

641

Поршнев Б.Ф. К вопросу о месте России… С. 32.

642

Оценку этой концепции Виппера С.Ф. Платоновым цит. по: Шмидт С.О. Сергей Федорович Платонов // Портреты историков… Т. 1. М.; Иерусалим, 2000. С. 123. Поршнев находил у Виппера «зачатки» отстаиваемого им «всемирно-исторического метода», смешанного, однако, с методом «ассоциаций», т. е. открытия подобия различных явлений, а не их взаимосвязи (См.: Поршнев Б.Ф. Мыслима ли история одной страны // Историческая наука и некоторые проблемы современности…. С. 309; Его же. Франция, Английская революция и европейская политика в середине XVII в. М., 1970. С. 20–21).

643

Поршнев Б.Ф. Франция, Английская революция и европейская политика…. С. 21.

644

Поршнев Б.Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса у Гегеля и Маркса // Философские науки. М., 1969, № 2. С. 63.

645

Поршнев Б.Ф. Мыслима ли история одной страны?… С. 310–311.

646

Поршнев Б.Ф. Роль социальных революций в смене формаций // Проблемы социально-экономических формаций: историко-типологические исследования. М., 1975. С. 35.

647

ОР РГБ. Ф. 684. Картон 18. Ед. хр. 21. Л. 43–44.

648

Поршнев Б.Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964. С. 512.

649

Характерно название воспоминаний Е.Б. Поршневой. Характерен и эпиграф из Р.У. Эмерсона, предпосланный Л.Ф. Туполевой к воспоминаниям о Поршневе: «Наука не знает, чем она обязана воображению» (Туполева Л.Ф. Указ. соч. С. 63).

650

См.: Вопросы истории религии и атеизма. М., 1958.

651

Поршнев Б.Ф. Некоторые вопросы возникновения христианства (вопросы датировки и исторических условий возникновения новозаветной литературы). Работа должна была появиться в журнале «Наука и религия» в 1964 г., но осталась неопубликованной.

652

Сообщение Тираспольской О.Т. Вите (январь 2005 г.).

653

Поршнев Б.Ф. Книга о религии и морали … С. 94.

654

Там же. С. 89.

655

См.: Век Просвещения М.; Париж. Наука, 1970.

656

Поршнев Б.Ф. Мелье. М., 1964. С. 44

657

Там же. С. 36.

658

Там же. С. 219.

659

См.: Рыжковский В.В. Был ли у русской революции свой Гегель? Борис Поршнев и его «Критика человеческой истории». – Режим доступа: http://gefter.ru/archive/22681

660

Поршнев Б.Ф. В.П. Волгин // Волгин В.П. Очерки истории социалистических идей с древности до конца XVIII в. М., 1975. С. 5–6.

661

Там же. С. 6.

662

Рыжковский В.В. Указ. соч. – Режим доступа: http://gefter.ru/ archive/22681

663

См.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. С. 211.

664

Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. С. 11.

665

Там же. С. 28.

666

Там же. С. 14.

667

Там же.

668

Поршнев Б.Ф.Проблемы палеопсихологии (Философские проблемы изучения древнейшей стадии человеческой психики). С. 19–20. Цит. по: Вите О.Т. «Я – счастливый человек». С. 624.

669

См.: Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969. С. 87.

670

Готовя в 1972 г. к изданию книгу «О начале человеческой истории», Поршнев предпослал ей именно эту библейскую цитату в качестве эпиграфа. И получил от издательства категорический отказ. В издании 2007 г. желание Поршнева было удовлетворено.

671

Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии. С. 28. Цит. по: Вите О.Т. Указ. соч. С. 622.

672

Поршнев Б.Ф. Проблемы палеопсихологии. С. 51, 53. Цит. по: Там же. С. 630.

673

«Я и заметил снежного человека только потому, что новая попытка решить Декартову задачу уже была в уме» (Простор. 1968. № 7. С. 124).

674

Поршнев Б.Ф. Проблемы возникновения человеческого общества и человеческой культуры // Вестник истории мировой культуры. 1958. № 2. С. 40.

675

Поршнев Б.Ф. Поиски обобщений в области истории религии // ВИ. 1965. № 7. С. 147.

676

Поршнев Б.Ф. Мыслима ли история одной страны? С. 307–308.

677

Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории… С. 11.

678

Сторонники публикации были в самом издательстве (в первую очередь, заведующая философской редакцией И.А. Кадышева). Внешняя поддержка была обеспечена зав. сектором Института психологии АН СССР Л.И. Анцыферовой, зав. сектором Института этнографии им. Миклухо-Маклая АН СССР С.А. Токаревым и зав. кафедрой Академии общественных наук при ЦК КПСС X.Н. Момджяном, подписавшими редакционное предисловие. В 1979 был опубликован перевод книги на словацкий (Братислава), а в 1981 на болгарский (София) языки. Болгарское издание включало также перевод статьи «Контрсуггестия и история» в качестве приложения.

679

Оболенская С.В. Первая попытка истории «Французского ежегодника» // ФЕ. 2002. С. 68.

680

Как пишет биограф Кучеренко, А.Л. Нарочницкого в Академии наук «многие недолюбливали». И не только в Академии. Адо, когда я рассказал о комментарии Кучеренко, произнес сухо: «Я не люблю Нарочницкого». При феноменальной корректности А.В. меня эти слова поразили. Напротив, у Геннадия Семеновича были хорошие отношения с Нарочницким (См.: Гладышев А.В. Г.С. Кучеренко: штрихи биографии. С. 189–190). На поддержку академика в диссертационных делах надеялись «провинциалы» Алексеев-Попов и Сытин.

681

См.: Тюрьма и воля. – Режим доступа: http://old.prison.org/ clouds/clouds521.htm

682

«Если это опубликовать, они вас разорвут…» // ФЕ. 2010. С. 384.

683

Гуревич А.Я. История историка. М., 2004. С. 137.

684

Уваров П.Ю. Указ. соч. С. 85

685

Пересказ слов Б.Ф. И.З. Тираспольской, записанный исследователем см.: Вите О.Т. «Я счастливый человек». С. 706.

686

В статье «Вопросы классовой борьбы в “Капитале” Маркса (1958) Поршнев, как считает его биограф, «убедительно показал, что Маркс не вполне осознал роль классовой борьбы в эволюции капитализма» (Вите О.Т. Указ. соч. С. 605).

687

Le Roy Ladurie E. Parmi les historiens. Paris, 1983. P. 302.

688

Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно-педагогических кадров по историческим наукам. 18–21 декабря 1962 г. М., 1964. С. 184.

689

Несмотря на то, что Б.Ф. хорошо знал от своей дочери-китаиста, что сообщество отечественных китаеведов критически относится к изображению древнего Китая рабовладельческим обществом. Аналогичные возражения были и у индологов. Его позиция априорного отрицания концепта «азиатского способа производства» во имя верности схеме «Краткого курса» тоже симптоматична.

690

Отзвук заимствования сталинской идеи случился в заседаниях редколлегии трехтомника по Французской революции, когда Манфред потребовал именовать эту революцию Великой, а не «французской буржуазной», как было в первоначальном проекте, разработанном Адо под эгидой Поршнева.

691

При том, что Б.Ф., по словам внучки, в споре с ее отцом, зятем Б.Ф. произнес запомнившиеся Кате «маленькой» (в отличие от Екатерины Борисовны) слова «конец – это всегда плохо».

692

См. материалы коллоквиума в Визиле (департамент Изер) в сентябре 2006 г.: Ecrire l’histoire par temps de guerre froide: Soviétiques et Français autour de la crise de l’Ancien régime. Paris: Société des études robespierristes, 2014. 315 p. Русская версия: ФЕ. 2007.

693

Раннюю версию см.: ФЕ. 2006. С. 46–66.

694

Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Изд. 5-е. М., 1953. С. 31–32.

695

Лукин Н.М. Рец. на кн.: Тарле Е. Наполеон. 624 стр. // ИМ. 1937. № 1.

696

Константинов А. История и современность (По поводу книги Е. Тарле «Наполеон») // Правда. 1937. 10 июня; Кутузов Дм. Против фальсификации истории // Известия. 1937. 10 июня.

697

Судя по стилистической неряшливости, воспроизводящей особенности разговорной речи, дезавуировавшие замечания «от редакции» были продиктованы по телефону самим Сталиным и в газетах остереглись их редактировать.

698

Цит. по: Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1995. С. 59. См. также: Дунаевский В.А., Чапкевич Е.И. Е.В. Тарле и его книга о Наполеоне // Тарле Е.В. Наполеон. М., 1992. С. 579.

699

Кен О.Н. «Работа по истории» и стратегия авторитаризма, 1935–1937 гг. // Личность и власть в истории России XIX – ХХ вв. СПб., 1997. С.108–117. Его же. Между Цезарем и Чингис-ханом: «Наполеон» Е.В. Тарле как литературный памятник общественно-политической борьбы 1930-х годов // Клио. 1998. № 3(6).

700

Каганович Б.С. Е.В. Тарле: новые разыскания // Русская наука в биографических очерках. СПб., 2003. С. 301.

701

Кен О.Н. «Работа по истории»… С. 110.

702

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. Изд. 11. С. 529–530.

703

Выразительную подборку подобных комментариев, к сожалению, только по провинциальной прессе США см.: Медушевский А.Н. Политическая история русской революции. М.; СПб., 2017. С. 409.

704

Радек К.Б. Недостатки исторического фронта и ошибки школы Покровского // Большевик. 1936. № 5. С. 65.

705

Сталин И.В., Киров С.М., Жданов А.А. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР (8 августа 1934 г.), опубл.: Правда. 27 января 1936 г.

706

Чапкевич Е.И. Евгений Викторович Тарле (1874–1955) // Портреты историков: Время и судьбы. Т. 2. М; Иерусалим, 2000. С. 328–329.

707

См.: Гордон А.В. Французская революция как явление русской культуры (постановка вопроса) // Исторические этюды о Французской революции. М., 1998.

708

Бисмарк О. Мысли и воспоминания: В 3 т. / Пер. с нем. под ред. проф. А.С. Ерусалимского. М.: Соцэкгиз, 1940–1941.

709

Воспоминания Ерусалимского о встрече со Сталиным публикуются в передаче М.Я. Гефтера: Гефтер М.Я. Из тех и этих лет. М., 1991. С. 262.

710

Тарле Е.В. О роли территориального расширения России в XIX и ХХ веках. Доклад на Ученом совете Ленинградского университета / Публикация Ю.Н. Амиантова // ВИ. 2002. № 6. С. 7.

711

Тарле Е.В. Соч.: В 12 т. М., 1958. Т. 4. С. 443.

712

Тарле Е. О спасении армии // День. 1917. 18 июня.

713

Революционный трибунал в эпоху Великой французской революции: Воспоминания современников и документы / Под ред. Е.В. Тарле. Ч. 1. Пг. 1918. С. 4–5.

714

Тарле Е.В. Двенадцатый час // День. 1917. 26 июля.

715

Тарле Е.В. Наполеон. М., 1936. С. 69–70.

716

Лит. газета. 1939. № 38.

717

Там же.

718

Там же.

719

Тарле Е.В. Двенадцатый час…

720

См.: Бухарин Н.И. Цезаризм под маской революции: По поводу книги проф. Н. Устрялова «Под знаком революции». М., 1925. С. 44.

721

Лукин Н.М. Указ. соч. С. 153.

722

Там же. С. 158.

723

Там же. С. 155.

724

Там же. С. 158.

725

Сталин И.В. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников. (Доклад на пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 г.). // Исторический журнал. 1937. № 3–4. С. 3.

726

Там же. С. 6.

727

Константинов А. История и современность (По поводу книги Е. Тарле «Наполеон») // Правда. 1937. 10 июня.

728

Личность не идентифицирована. К подобным псевдонимам обычно прибегали тогда работники центрального идеологического аппарата, и, кстати, очевидно, по традициям подполья это обыкновение поощрял Сталин. Очень вероятно, что мы имеем делом с плодом коллективного творчества, в котором участвовал и сам генсек.

729

Правда. 1937. 10 июня

730

Там же.

731

Известия. 1937. 10 июня.

732

Там же.

733

См.: Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году / Публикация Ю.Н. Амиантова и З.Н. Тихоновой // ВИ. 1996. № 2. С. 61.

734

Там же.

735

От редакции // Правда. 1937. 11 июня.

736

От редакции // Известия. 1937. 11 июня.

737

См.: ИМ. 1937. № 2. C. 32–39.

738

Кен О.Н. «Работа по истории»… С. 110.

739

См.: Кен О.Н. Между Цезарем и Чингис-ханом.

740

Наумов Н. «Талейран» // Лит. обозрение. 1939. № 23. С. 57.

741

Адамов Е. Е. Тарле. «Наполеон» // Исторический журнал. № 3–4. С. 244.

742

Там же. С. 242.

743

Там же. С. 244.

744

Тарле Е.В. Наполеон / А.З.Манфред отв. ред. М., 1957. C. 460.

745

Тарле Е.В. Наполеон // Его же. Соч. Т. 7. М., 1959. С. 107–108. Я дальше цитирую это издание монографии Тарле о Наполеоне (1942), поскольку на него ссылался и Манфред. С учетом, что от первого издания 1936 г. ко второму 1938 г. и далее текст претерпевал существенную правку в соответствии с рекомендациями официальной критики (подробнее см. в работах Кагановича и Кена).

746

Тарле Е.В. Наполеон. 1959. С. 98

747

Там же. С. 74.

748

Там же. С. 41, 93. Эту фразу современники слышали и от Сталина в период Большого террора.

749

Там же. С. 40.

750

Там же. С. 16.

751

Там же. С. 22.

752

Там же. С. 15, 89.

753

Там же. С. 19, 22.

754

Там же. С. 357.

755

Виппер Р.Ю. Иван Грозный / Стенограмма публичной лекции. М., 1943. С. 3.

756

Тарле Е.В. Наполеон. 1959. С. 389.

757

Суворов А.В. Наука побеждать: Разговор с солдатами их языком // Его же. Письма / Сост. В.С. Лопатин. М., 1987. С. 397.

758

Тарле Е.В. Наполеон. 1959. С. 385.

759

Там же. С. 285.

760

Сторицын П. Е.Тарле и его «Талейран» // Лит. современник. 1940. № 1. С. 142.

761

Звавич И. Мысли по поводу «Талейрана» // Лит. газета. 1939. № 48.

762

Загадочное определение своих оппонентов.

763

Тарле Е. Еще о Талейране // Лит. газета. 1939. № 54.

764

Там же.

765

Там же.

766

Там же.

767

Тарле Е.В. Французская революция в борьбе с интервентами (сокращенный вариант доклада на юбилейном заседании в АН СССР) // Лит. газета. 1939. № 38.

768

Там же. Ср.: ИМ. 1937. № 1. С. 126–128.

769

Лит. газета 1939. № 38.

770

Такое мнение, в частности, поведал своему собеседнику и ученику Далин (см: Poghosyan V. Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. СПб, 2014: Rec. // AHRF. 2014. N 378. Р. 178–181.

771

«Петр Первый, Кутузов, Александр Невский, Наполеон, гениальные художники, писатели – несомненно играли определенную роль в общественном развитии, их общественная деятельность не прошла бесследно для истории» (Ильичев Л., Владимирова А. Классики марксизма-ленинизма о роли личности в истории // Книга и пролетарская революция. 1939. № 7–8. С. 29. (Один из авторов, вероятно, будущий при Н.С. Хрущеве секретарь ЦК по идеологии академик Л.Ф. Ильичев).

772

Фундаментальная библиотека по общественным наукам, в просторечии «Фундаменталка» – теперь ИНИОН – размещалась на Знаменке, тогда ул. Фрунзе. В 2018 г. ей исполняется 100 лет (см.: 90 лет служения науки. М., 2009; ФБОН-ИНИОН: Воспоминания и портреты. Вып. 1–2. М., 2009–2018). Я с 1958 г. был читателем, в 1961 г. стал сотрудником ФБОН. Манфред пользовался в основном абонементом, а ревностным сидельцем кабинета истории Библиотеки был Виктор Моисеевич Далин. При приезде в Москву в ФБОН работали Алексеев-Попов и Сытин, очень дорожившие и ресурсами, и уникальной доброжелательной атмосферой. Не сомневаюсь, что фондами ФБОН пользовались Фридлянд со Старосельским.

773

Оболенская С.В. Какие бывают историки. – Режим доступа: http://samlib.ru/o/obolenskaja_s_w/manfred.shtml.

774

Собственно начиналась она книгой Лукина о Робеспьере. Фридлянд оставил незавершенную, но внушительную монографию о Марате. После войны Маратом занялась Т.Г. Солтановская. Марату же посвятил книгу в серии ЖЗЛ Манфред. В основе монографического исследования Захера о «бешеных» (и в первом, и во втором изданиях) очерки о Жаке Ру, Варле, Леклерке, Лакомб. Наиболее впечатляющая часть книги «Жерминаль и прериаль» Тарле – портреты термидорианских лидеров и «последних монтаньяров». В центре капитального труда Далина жизнеописание Бабёфа. Сюда же следует добавить статьи Е.З. Серебрянской о Робеспьере, Н.И. Чупруна о Сен-Жюсте.

775

Манфред А.З. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1978. С. 19.

776

Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. М., 1989. С. 52.

777

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1972. С. 4.

778

Там же. С. 4–5.

779

Далин В.М. Мастер исторического портрета // Его же. Историки Франции XIX – ХХ веков. М., 1981. С. 302.

780

Рад, что этой тематикой продолжают заниматься отечественные историки. См.: Прусская Е.А. Французская экспедиция в Египет 1798–1801 гг.: Взаимовосприятие двух цивилизаций. М., 2017.

781

Книгу Манфеда действительно ждал успех, но такой, какого, по-моему, не ожидали ни Поршнев, ни сам автор. Далину обсуждение ее в Политехническом музее напомнило 20-е годы, выступление в этом зале В.В. Маяковского (Далин В.М. Историки Франции. С. 302). По свидетельству Н.Н. Молчанова, первое издание книги разошлось за несколько часов (Молчанов Н.Н. По-новому о Бонапарте // Лит. газета. 1972. № 16. С. 14).

782

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 154.

783

Манфред А.З. Некоторые тенденции зарубежной историографии // Коммунист. 1977. № 10. С. 110. Публикуя эту статью, Далин, не оговаривая свое вмешательство в текст, вычеркнул эпитет «злобный» (см.: Манфред А.З. Великая французская революция. С. 417).

784

Манфред А.З. Великая французская революция. С. 414–415.

785

ФЕ. 1970. М., 1972. С. 312.

786

Манфред А.З. Великая французская революция. С. 416.

787

Запомнилось с каким воодушевлением Альберт Захарович рассказывал на одном из юбилейных заседаний о том, как слушал Ленина на митинге в революционном Петрограде (см. также: Далин М.В. К истории создания «четвертого портрета» // ФЕ. 2006. С. 69).

788

А.З. посмеялся над предложенным мной названием первой главы диссертации, отметив, что такая формулировка «Весенний кризис 1793 г.» напоминает некое сезонное недомогание.

789

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 38.

790

Там же. С. 33.

791

Там же. С. 178.

792

Там же. С. 89.

793

Там же. С. 178.

794

Там же. С. 415.

795

Там же.

796

Тарле Е.В. Наполеон. 1959. С. 385.

797

Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле… 2014. С. 325.

798

Рабинович М.Б. Лектор, ученый, человек // Приложения (1981 Из лит. наследия) IV. Воспоминания. – Режим доступа: http:// historic.ru/books/item/f00/s00/z0000187/st058.shtml

799

Оболенская С.В. Какие бывают историки. – Режим доступа: http://samlib.ru/o/obolenskaja_s_w/manfred.shtml

800

Г.А. Кузнецова – А.В. Гордону. 29 мая 2018 г.

801

Переписка К.И. Чуковского и Е.В. Тарле / Вступ. ст., подг. текста и коммент. Е.Н. Никитина // ВИ. 2006. № 1. – Режим доступа: http://www.chukfamily.ru/kornei/prosa/pisma/ ev-tarle-i-ki-chukovskij-perepiska

802

См.: Гордон А.В. Уроки Мишле // Профессия – историк (к юбилею Л.П. Репиной). М., 2017. С. 178–211.

803

См.: Исторический журнал. 1937. № 3–4. С. 242–244.

804

Возможно, сказалась реакция на увлечение интимной сферой во французской исторической литературе. Тарле едко высмеивал пересечение серьезных политических сюжетов любовными историями и женскими типажами, в частности у Луи Мадлена, одного из известных биографов Наполеона (см.: Шапиро А.Л. Мои встречи с Е.В. Тарле // // Приложения (1981 Из лит. наследия) IV. Воспоминания. – Режим доступа: http:// historic.ru/books/item/f00/s00/z0000187/st058.shtml)

805

Тарле Е.В. Наполеон Бонапарт. 1959. С. 42–43.

806

В.М. Далин – А.З. Манфреду (1971). Цит. по: Погосян В.А. Письма советских историков А.З. Манфреду // ФЕ. 2015. С. 421.

807

Манфред И.А. Судьба одного стихотворения // ФЕ. 2006. С. 30.

808

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 419–420.

809

Тарле Е.В. Наполеон. 1959. С. 69.

810

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 196.

811

Там же. С. 542, 549.

812

Там же. С. 482, 549.

813

Тарле Е.В. Наполеон. 1959. С. 357.

814

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 482.

815

Там же. С. 549.

816

Там же. С. 477.

817

Там же. С. 552.

818

Там же. С. 546.

819

См.: Оболенская С.В. Зарубежные историки о книгах А.З. Манфреда // ФЕ. 1986. М., 1988. С. 253; Чудинов Д.А. «Наполеон Бонапарт» А.З. Манфреда в оценках читателей // ФЕ. 2016. С. 325–335.

820

Вестник АН Грузинской ССР. Серия истории, археологии, этнографии и истории искусства. Тбилиси, 1973. № 1. С. 172

821

Молчанов Н.Н. Указ. соч. С. 14.

822

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 705.

823

Там же. С. 544.

824

Там же. С. 113, 572.

825

Там же. С. 547.

826

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 533.

827

Цит. по: Далин М.В. К истории создания… С. 69.

828

Оболенская С.В. Какие бывают историки. – Режим доступа: http://samlib.ru/o/obolenskaja_s_w/manfred.shtml

829

Нужно ли упоминать, что историк специально работал над темой отношений Франции с Россией и СССР? Незадолго до смерти вышла его монография (Манфред А.З. Образование русско-французского союза. М., 1975).

830

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 334.

831

Там же. С. 603.

832

Жуков Е.М. Новое исследование по истории Франции // Правда. 1972. 28 марта.

833

Французская буржуазная революция 1789–1794 гг. / Под ред. В.П. Волгина и Е.В. Тарле. М., Л.: Изд-во АН СССР, 1941. 849 c.

834

Тарле Е.В. Наполеон. 1959. С. 379.

835

«Шинель Маренго», по М.А. Алданову.

836

Ивченко Л.Л. Наполеон глазами офицеров русской армии // ФЕ. 2013. С. 221.

837

Первый вариант см.: ФЕ. 2002. С. 35–53

838

Погосян В.А. В.М. Далин // Портреты историков: Время и судьбы. Т. 2. М.; Иерусалим, 2000. С. 416–425. Его же. В окружении историков (сборник статей и рецензий). Ереван, 2011. С. 13–67.

839

Оболенская С.В. Еще один портрет историка. Виктор Моисеевич Далин. – Режим доступа: http://samlib.ru/o/ obolenskaja_s_w/dalin.shtml; Ее же. Первая попытка истории «Французского ежегодника» // ФЕ. 2002. С. 57–78.

840

См.: Далин М.В. «Запечатленные моменты» из жизни В.М. Далина – пламенного революционера и трепетного поклонника музы Клио // Исторические этюды о Французской революции: к 95-летию В.М. Далина. М., 1997; Его же. Посильный комментарий к некоторым событиям жизни Виктора Моисеевича Далина // ФЕ. 2002. С. 20–34.

841

Погосян В.А. В окружении историков. С. 53.

842

Оболенская С.В. В.М. Далин – доктор honoris causa Безансонского университета // ФЕ. 1985. М., 1987. С. 310–311.

843

См.: Далин В.М. Мануфактурная стадия капитализма во Франции XVIII в. в освещении «русской школы» // Классовая борьба во Франции в эпоху Великой революции С. 26–76. Работа была переиздана с характерной стилистической правкой, смягчающей тон критических замечаний (Далин В.М. Люди и идеи: Из истории революционного и социалистического движения во Франции. М., 1970. С. 294–343). См. также: Погосян В.А. Доклад В.М. Далина «О Тарле» // ФЕ. 2016. С. 244–294.

844

Великая французская революция и Россия. С. 207.

845

Погосян В.А. К вопросу о полемике советских историков с Альбером Матьезом // ФЕ. 2012. С. 433–434.

846

См.: Далин В.М. Историки Франции ХIХ – ХХ веков. М., 1981. 328 с. Хотя в этом историографическом труде нет специального раздела о Матьезе, по ссылкам в именном указателе из французских историков Матьез уступает лишь Жоржу Лефевру.

847

См.: Зайдель Г., Цвибак М. Классовый враг на историческом фронте: Тарле и Платонов и их школы. М.; Л., 1931.

848

О событиях конца 40-х – начала 50-х см.: Панеях В.М. Упразднение Ленинградского отделения Института истории АН СССР в 1953 году // ВИ. 1993. № 10.

849

Г.Л. Соболев – А.В.Гордону. 14 марта 2010 г. Кстати, Г.Л. рассказывал мне о деяних Ревуненкова в духе того, что описала А.Л. Войтоловская в книге «По следам судьбы моего поколения». (Сыктывкар, 1991). На значение ее воспоминаний для характеристики Владимира Георгиевича мое внимание обратил также известный ленинградский историк Рафаил Шоломович Ганелин (1926–2014). Если отрешиться от «криминального чтива», рекомендую колоритный рассказ тогда еще очень молодого коллеги: Чудинов А.В. Спор двух столиц // Его же. История Французской революции. М., 2017. С. 101–116.

850

Захер Я.М. Французская революция в документах. 1789–1794. Л., 1926. На статью Бухарина Захер опирался в других работах, выступая против «термидорианских аналогий» в русской революции (см.: Кондратьева Т.С. Большевики-якобинцы и призрак термидора. М., 1993. С. 152–153).

851

См.: Под знаменем марксизма. М., 1929. № 2–3. См. также: Захер Я.М. Последний период деятельности Жака Ру // ФЕ. 1958. М., 1959.

852

Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’An II. Histoire politique et sociale des sections de Paris. 2 juin 1793 – 9 thermidor An II. La Roche-sur-Yon, 1958.

853

«Очень кроткому “бешеному”» (франц.).

854

Отзыв о работе А.В. Гордона «Роль народных масс Парижа, секций и их Центрального революционного комитета в восстании 31 мая – 2 июня 1793 г.». Дата 20.III.1963 г. Из личного архива. Статья моя была опубликована в ФЕ за 1963 г.

855

Записка «т. А. Гордону от В. Далина». Из личного архива. У Виктора Моисеевича был феноменально неразборчивый почерк, и я неуверен, что вполне справился с расшифровкой.

856

Членов Центрального комитета секций, организаторов восстания.

857

В издательстве «Наука». Резюме в «Ежегоднике» были содержательные, поскольку предназначались для перевода на французский.

858

В.М. единственный из моих корреспондентов сохранил в переписке стиль общения 1920-х годов.

859

Владислав Павлович Смирнов вспоминает, как при его докторской защите в 1972 г. коллега предупреждал, что принадлежность всех трех оппонентов к «еврейской национальности» может отразиться на результатах (См.: Смирнов В.П. От Сталина до Ельцина: Автопортрет на фоне эпохи. М., 2011. С. 356.).

860

См.: Ефимов А.В. Французская буржуазная революция XVIII века. М.; Л., 1939. См. также: Проблемы якобинской диктатуры // ФЕ. 1970. М., 1972. С. 284–288.

861

Личный архив. К счастью, у меня сохранились не только письменные отзывы, но и стенограмма заседания секции ученого совета по всеобщей истории, на которой происходила защита.

862

Ревуненков В.Г. Марксизм и проблема якобинской диктатуры. Л., 1966. С. 145.

863

Г.С. Кучеренко – А.В. Гордону. 18 июня 1970 г. Из личного архива.

864

Рукопись из личного архива.

865

См.: Оболенская С.В. Еще один портрет историка…

866

Советская историческая наука на современном этапе // ВИ. 1973. № 5. С. 10–11.

867

См.: Гордон А.В. Власть и революция… Гл. 3.; Его же. Великая французская революция в советской историографии. Гл. 2.

868

Хаинсон Ю.И. Присуждение премии им. В.П. Волгина // ННИ. 1972. № 1. С. 219.

869

Помню в своих возражениях Далину я настаивал на том, что любить или не любить Робеспьера – «это еще не идеология».

870

Cobb R. Second identity: Essays on France and French history. London, 1969.

871

А.В. Гордон – С.Л. Сытину (недатированная копия из моего архива, ответ на письмо Сытина от 10 февраля 1973 г.)

872

Там же.

873

Далин В.М. Историки Франции… С 144–145.

874

Там же. С. 147.

875

Там же. С.150–151.

876

Там же. С. 150.

877

Там же. С. 141.

878

Манфред А.З. Великая французская революция. М., 1983. С. 417.

879

Использую название книги, которую по преимуществу цитировал Далин. См.: Cobb R. Second identity. L., 1969.

880

См.: Далин В.М. Историки Франции… С. 129–150. Первая публикация называлась «О новых работах Ричарда Кобба» (ФЕ. 1973. М., 1975).

881

Кропоткин П.А. Великая французская революция. 1789–1793. М., 1979.

882

А.В. Адо – А.В. Гордону. 1979. 5 октября. Из личного архива.

883

Kropotkin A. Die Große Französishe Revolution 1789–1793. Bd. 1–2. Leipzig; Weimar, 1982.

884

Старостин Е.В. К истории изучения П.А. Кропоткиным Великой французской революции // ФЕ. 1967. М., 1968. С. 293–303.

885

Старостин, кстати, сохранил самую добрую память об этом сотрудничестве и самые нежные воспоминания о самом Да-лине (См.: Старостин Е.В. Ученый с глазами пророка // ФЕ. 2002).

886

Марат Ж.П. Избранные произведения. Т. 1–3. М., 1956. В этом «звездном» издании, кроме Далина, участвовали В.П. Волгин и А.З. Манфред в качестве составителей и профессор Сергей Борисович Кан в качестве переводчика.

887

ННИ. 1982. № 5. С. 181–182.

888

Погосян В.А. К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Дали-на и А.З. Манфреда // ФЕ. 2013. С. 356.

889

См., например: AHRF. 1963. N 173. P. 378.

890

Гордон А.В., Старостин Е.В. Кропоткин читает Жореса // Россия и Великая французская революция. М., 1989. С. 165–195.

891

Именно энергии Абердама, в первую очередь, мы обязаны организацией коллоквиума на эту тему в Визиле (сентябрь 2006) и изданием материалов Визильского коллоквиума: Écrire l’histoire par temps de guerre froide / Sous la dir. S. Aberdam, A. Tchoudinov. Paris, 2014. 309 p. Русское издание: ФЕ. 2007.

892

Sacha, Il est besoin de te rappeler qu`en preparant pour l`edition le livre Pierre Kropotkine La Grande Revolution Francaise je t`ai parle que celui avait laisse sur les pages des oeuvres J. Jaures beaucoup de notes – (innombrables par leures qualites), En cette periode nous n`avons pas de temps les etudier de la facon detaillees: d`adord – lire, dechifrer, traduire, classifier etc. Pierre les ecrivait pour soi, en colere, adregeant, coupant les mots. Ayant ecrit par crayons ces notes fussent pu copier avec d`une grande difficultes. Apres la publication du livre de Kropotkine et a cause de l`approches une Anniversaire de la Revolution, nous nous avons souvenu ce theme oublie (Е.В. Старостин – А.В. Гордону. 2010).

893

Сен-Жюст Л.А. Речи. Трактаты / Гордон А.В., Заботкина О.С., Черноверская Т.А. СПб., 1995.

894

К тому, что уже было поведано Погосяном и Оболенской, добавлю личное впечатление. На российско-французской конференции в Визиле (2006), посвященной связи советской и французской историографии во времена холодной войны (см. ФЕ. 2007), в центре были личность и труды Поршнева. А в перерыве ко мне подошел Мишель Вовель. И ведущий французский историк марксистского направления долго и восторженно рассказывал мне, какое впечатление оставил в его памяти Далин.

895

См.: Оболенская С.В. Еще один портрет историка…

896

О том же свидетельствует В.А. Погосян.

897

Погосян В.А. В окружении историков. С. 43–44.

898

Антонова К.А. О себе // «В России надо жить долго…»: Памяти К.А. Антоновой (1910–2007) / Сост. и отв. ред. Л.Б. Алаев, Т.Н. Загородникова. М., 2010. С. 13–157.

899

Первый набросок см.: Гордон А.В. Судьба ученого советской эпохи: В.С. Алексеев-Попов // ФЕ. 2014. Т. 1. С. 314–339.

900

См.: Демин О.Б. Жизнь и научная судьба Вадима Сергеевича Алексеева-Попова (в связи с 90-летием со дня рождения). // Одеський національний університет імені І.І. Мечникова. Записки iсторичного факультету. Вып. 12. Одесса, 2002. С. 520–528. На укр. яз

901

Стенограмма заседания секции Ученого совета по всеобщей истории Института истории АН СССР. 26 марта 1968 года. Зашита диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Гордоном А.В. на тему «Установление якобинской диктатуры». Из личного архива.

902

Статья не была напечатана в ФЕ. Манфред иронично (и притом вполне добродушно) заметил, что подходы В.С. напоминают старания тех, кто левой рукой чешут правое ухо. Все же чуть позднее ее опубликовали в Новосибирске. См.: Алексеев-Попов В.С. О применении понятия «многослойной системы» в изучении идей французского Просвещения // Системный метод и современная наука. Новосибирск, 1971.

903

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 21 января 1963 г. Здесь и далее письма Захеру приводятся из архива последнего, находящегося в моем распоряжении.

904

См.: В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону, 4 марта 1968 г. Здесь и далее письма В.С. ко мне приводятся из моего личного архива.

905

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, Н/д.

906

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 14 октября 1959 г.

907

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 8 ноября 1962 г.

908

Стенограмма заседания секции Ученого совета по всеобщей истории.

909

Хорошо помню, как сорвалась поездка В.С. на конгресс по Просвещению, о которой он так мечтал. И это произошло уже на той стадии, когда были приобретены авиабилеты. За рубеж отправился Поршнев.

910

«Когда я долго не бываю в Москве и Ленинграде, мне становится очень одиноко». – В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 8 августа 1961 г. О том же: В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону, 17 августа [1967 г.]; В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону. 19 февраля 1973 г.

911

В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону, 15 декабря 1980 г.

912

Исследователь творчества историка Людмила Борисовна Вольфцун пишет: «В архиве В.С. Люблинского около 40 писем Алексеева-Попова за 1958–1968 гг. Переписка носит, на мой взгляд, научно-деловой характер. В основном это приглашения на конференции и к участию в сборниках». – Л.Б. Вольфцун – А.В. Гордону, 2 июля 2013 г.

913

Алексеев-Попов В.С. Наш спутник // ФЕ. 1979. М., 1981. С. 19–22.

914

См.: Тезисы конференции, посвященной 250-летию со дня рождения Жан-Жака Руссо. Одесса, 1962.

915

«Дорого, что Одесса горячее всех отметила память Руссо» (из недатированного письма Захеру 1962 г.).

916

«На днях мы на совете ф[акульте]та, с благословения нашей весьма доброжелательно к нам относящейся научной части у[ниверси]тета, утвердили проект организации на ф[акульте] те открытого научного семинара по истории революционного, рабочего движения и общественной мысли во Франции XVIII – ХХ вв. …Пока научная часть у[ниверсите] та всячески поддерживает продвижение в печать сборника докладов Конференции». – В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 29 ноября 1958 г.

917

Из истории якобинской диктатуры: Труды Межвузовской научной конференции по истории якобинской диктатуры / Ред. коллегия: В.С. Алексеев-Попов, А.Я. Гансов, К.Д. Петряев. Одесса, 1962. 632 с.

918

Статья была написана при участии Ю.Я. Баскина. По словам В.С., вклад соавтора был незначительным. Зная хорошо стиль и ход мысли моего старшего друга, я готов считать публикацию плодом творчества именно Алексеева-Попова. В пользу этого предположения свидетельствуют и другие работы: Алексеев-Попов В.С. Значение опыта Великой французской революции для русского рабочего движения накануне и в период революции 1905–1907 гг. // ФЕ. 1970. М., 1972. Тоже: Alekséev-Popov V.S. L’expérience de la Révolution française et la classe ouvrirè de Russie à la veile et pendant la Révolution de 1905 à1907 // Studien über die Revolution. Berlin, 1969.

919

В анонсе, выпущенном издательством Одесского университета 6 февраля 1959 г., указывалось, что книга «Из истории якобинской диктатуры» подготовлена к печати и организуется сбор заявок на ее приобретение. (Из личного архива.)

920

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру. Н/д (предположительно весна 1961 г.).

921

Автограф на оттиске статьи в сборнике «Из истории якобинской диктатуры» 14.Х.1963 г. Из личного архива.

922

По словам сына А.И. Молока Флуранса Александровича, выехать из Ленинграда Алексееву-Попову посоветовали врачи. Возможно, причина была не только в климате, но и в последствиях блокады, перенесенной В.С.

923

Автограф на оттиске статьи в сборнике «Из истории социально-политических идей» (М., 1955) 22 октября 1957 г. Из архива Я.М. Захера.

924

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 4 июня 1959 г.

925

В.С. Алексеев-Попов – Я.М.Захеру, 4 ноября 1957 г.

926

Лукин Н.М. Ленин и проблема якобинской диктатуры // ИМ. 1934. № 1 (35). С. 99–147.

927

В послевоенное время к классовому корреляту якобинцев добавилась еще «средняя буржуазия». Разбавляя акцент на «мелкобуржуазность», это добавление не внесло ясности, а лишь запутало картину из-за вящей социологической неопределенности «среднебуржуазности».

928

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 14 декабря 1958 г.

929

См.: Гордон А.В. К вопросу о «школах» в отечественной историографии Французской революции // Всеобщая история: современные исследования. Межвузовский сб. науч. трудов. Вып.17. Брянск, 2008. С. 35–51.

930

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 14 декабря 1958 г.

931

Там же.

932

Далин В.М. Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794). М., 1963.

933

«Революционное движение, которое началось в 1789 г. в Cercle social, которое в середине своего пути имело своими главными представителями Ру и Леклерка, и потерпело на время поражение с заговором Бабёфа, движение это породило коммунистическую идею». – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2. С. 132.

934

Помню, Вячеслав Петрович Волгин возмущался переводом термина, подчеркнув, что «круг» (сercle) не значит «кружок». Он одобрил название «Социальный клуб».

935

«Бабёф и Социальный кружок», приложение к моему недатированному письму Я.М. Захеру (начало 1961 г.). Из личного архива.

936

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 9 сентября 1958 г. Такая попытка вывести бабувизм непосредственно из якобинизма уже предпринималась Фридляндом и Старосельским, и она противопоставляла их Захеру, отстаивавшему буквальное прочтение цитаты из «Святого семейства» Маркса (см. гл. 1–3).

937

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, Н/д (1961 г.).

938

Закавычены слова Ленина применительно к перспективе революционно-демократической диктатуры в первой русской революции.

939

Алексеев-Попов В.С. Рецензия на рукопись монографии профессора Я.М. Захера «Бешеные» (Очерки из истории Великой французской буржуазной революции). С. 20. (Из архива Я.М. Захера).

940

«Взгляды лучших представителей демократии (во главе с Робеспьером и за исключением Марата) стали революционными в непосредственном прямом смысле этого слова только под воздействием плебса, перевоспитавшего их примерами и уроками своей борьбы» (Из истории якобинской диктатуры… С. 52).

941

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 1 декабря 1957 г.

942

Ревуненков В.Г. Марксизм и проблема якобинской диктатуры. Л., 1966. С. 145. Примечательно, что критик сам не избежал обильного цитирования. Начиная именно с его книги в советской историографии якобинской диктатуры разразилась «война цитат»: «мой» Ленин против «твоего».

943

См.: Гордон А.В. Культура партийности и советский опыт историознания // Россия и современный мир. М., 2009. № 3 (64). С. 160–180; Он же. Великая французская революция в советской историографии. М., 2009. С. 72–119.

944

Получался в итоге один из «мыслеобразов», на значение которых в методике Алексеева-Попова обращал внимание Г.Гребенник, его ученик в Одесском университете

945

См.: Гордон А.В. Великая французская революция… С. 272–318.

946

Эта тенденция отразилась и в предвоенном томе Института истории Академии наук: Французская буржуазная революция 1789–1794 гг. М.; Л., 1941. 851 с.

947

В архиве «Фрацузского ежегодника» сохранились протоколы заседаний редколлегии трехтомника и отзывы ведущих советских специалистов. Я благодарю главного редактора ФЕ А.В. Чудинова за возможность использовать этот источник. Первоначальный проект Проспекта и сам Проспект достались мне из архива Захера.

948

Протокол заседания редколлегии 15 мая 1962 г. С. 4.

949

Алексеев-Попов В.С. Замечания на «Проспект» коллективного труда «Великая французская буржуазная революция ХVIII века». Одесса, 17 янв. 1963 г. С. 6.

950

Там же. С. 5.

951

См.: Блуменау С.Ф. От социально-экономической истории к проблематике массового сознания. Брянск, 1995.

952

Алексеев-Попов В.С. Замечания… С. 1–2.

953

Там же.

954

Там же. С. 3–4.

955

Soboul A. Les sans-culottes parisiens en l’An II. Paris, 1958.

956

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 22 августа 1959 г.

957

Алексеев-Попов В.С. Рецензия на рукопись монографии профессора Я.М. Захера. С. 9. Подписанная 10 июня 1959 г. эта рецензия насчитывает 52 стр. (из архива Захера).

958

Цит. по: Восемь писем Я.М. Захера А.В. Адо / Публ. В.П. Золотарева и С.С. Канашкиной // Мир историка: Историогр. сб. Омск, 2006. Вып. 2. С. 331.

959

Оценки Я.М. привожу на основании собственных бесед и разговора с его сыном Юрием Яковлевичем вскоре после кончины ученого в 1963 г. Разумеется, Захер поостерегся публично излагать свое мнение о диктатуре.

960

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 8 июля 1959 г.

961

Алексеев-Попов В.С. Рецензия. С. 14–15.

962

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 8 июля 1959 г.

963

Так для краткости В.С. именовал сборник материалов конференции по истории якобинской диктатуры.

964

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 21 января 1963 г.

965

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 1 декабря 1957 г.

966

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 22 августа 1959 г.

967

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 18 июля 1960 г.

968

В.С. Алексеев-Попов – А.Р. Иоаннисяну. 22 января 1964 г. (Национальный архив Армении. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 253. Л. 16 об.). Сообщено В.А. Погосяном, которому я адресую свою благодарность.

969

См.: В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону, 4 марта 1968 г.

970

Там же.

971

Стенограмма заседания секции Ученого совета по всеобщей истории.

972

См.: Гордон А.В. Федералистский мятеж. (Из истории гражданской войны во Франции летом 1793 г.) // ФЕ. 1967. М., 1968. С. 86–107; Его же. Классовая борьба и Конституция 24 июня 1793 г. // ФЕ. 1972. М., 1974. С. 154–174.

973

В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону, 4 марта 1968 г.

974

Эти тезисы В.С. и передал когда-то мне. См.: Профессор В.Г. Ревуненков. Проблема диктатуры «низших» классов в Великой французской революции (тезисы). 4 с. (из личного архива).

975

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, Н/д (1961 г.).

976

Стенограмма заседания секции Ученого совета по всеобщей истории.

977

Там же.

978

В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону. 2 ноября 1967 г.

979

См.: ННИ. 1967. № 5. С. 174, 176.

980

В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону. 2 ноября 1967 г.

981

В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону, 12 февраля 1973 г.

982

См.: Летчфорд С.Е. В.Г. Ревуненков против «московской школы»: дискуссия о якобинской диктатуре // ФЕ. 2002. М., 2002).

983

Т.е. триады из «Святого семейства» о роли Cercle social в предыстории социалистических идей (см. выше).

984

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 26 октября 1962 г.

985

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 5 ноября 1962 г.

986

Там же.

987

Там же.

988

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 25 февраля 1963 г.

989

В.С. Алексеев-Попов – Я.М. Захеру, 4 марта 1963 г.

990

Там же.

991

Руссо Ж.-Ж. Трактаты / Изд. подг. В.С. Алексеев-Попов, Ю.М. Лотман, И.А. Полторацкий, А.Д. Хаютин. М., 1969. 703 с.

992

Манфред переводил этот термин традиционно-буквально «Революционное правительство», Захер, а вслед за ним Алексеев-Попов, Адо и я, как «революционный порядок управления».

993

Talmon Y. The origins of totalitarian democracy. London, 1952 (многократно переиздавалось).

994

Алексеев-Попов В.С. О социальных и политических идеях Руссо // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. Перепеч.: Ж.-Ж. Руссо: Pro et contra. Антология. Т. 2. / Сост., вступ. ст., коммент. А.А. Злато-польской. СПб, 2016. С. 429–502.

995

Цит. по: Алексеев-Попов В.С. О социальных и политических идеях Руссо… С. 531.

996

Алексеев-Попов В.С., Баскин Ю.Я. Проблема истории якобинской диктатуры в свете трудов В.И. Ленина. С. 23.

997

Алексеев-Попов В.С. О социальных и политических идеях Руссо. С. 544.

998

Там же. С. 554.

999

Там же. С. 553.

1000

В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону, 13 января 1973 г.

1001

В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону, июль 1980 г. В.С. живо реагировал на мои работы, где я, обозревая развивавшиеся на Западе «peasant studies», обосновывал научный статус крестьяноведческого направления исследований.

1002

Она была опубликована посмертно. Алексеев-Попов В.С. Лев Толстой и Жан-Жак Руссо // ФЕ. 1982. М., 1984. – Режим доступа: https://docs.google.com/file/d/0B7jQ98Osk2SDUlZEW k02SENlT0k/edit

1003

Термин из воспоминаний одного из учеников Вадима Сергеевича. См.: Геннадий Гребенник. Записки обитателя одесского истфака. – Режим доступа: http://www.odessitclub.org/ publications/almanac/alm_47/alm_47_96-106.pdf

1004

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 209.

1005

См. Гордон А.В. Кропоткин и Руссо: От политики к этике // Ж.-Ж. Руссо. Pro etc ontra.Т. 2. С. 699–724.

1006

Гинзбург Л.Ф. О психологической прозе. Л., 1971, 1977; англ. пер. 1991.

1007

В.С. Алексеев-Попов – А.В. Гордону. 15 декабря 1980 г.

1008

См. воспоминания Ольги Ильницкой: «Одесский мартиролог» 1997. Т. 1, С.734–748. – Режим доступа: http://www. igrunov.ru/cat/vchk-cat-names/others/odessa/69_75/ilnitsk/ prose/vchk-cat-names-other-o_ilnitsk-prose-razlom.html

1009

Слышал я это в частной беседе, когда В.С. делился своими впечатлениями от работы над изданием «Трактатов», т. е. еще в конце 60-х.

1010

Е.В. Полевщикова – А.В. Гордону, 19 февраля 2013 г. (из архива автора).

1011

Геннадий Гребенник. Записки обитателя одесского истфака. – Режим доступа: http://www.odessitclub.org/publications/ almanac/alm_47/alm_47_96-106.pdf. О «деканессе» см… также: https://www.ronl.ru/; https://studopedia.ru/10_297465_ya-imeyu-v-vidu-ego-dekanstvo.html

1012

Зубова И.Л. «История ученых» и «история для всех»: самоопределение историка С.Л. Сытина в пространстве советского историознания // Материалы Всерос. науч. – практ. конф. «Ист. краеведение Симбир. – Поволж. края: новые реалии и факты». Ульяновск, 2014. С. 8–16. Ее же. Штрихи интеллектуальной биографии историка. – Режим доступа: www.ulzapovednik.ru/ upload/iblock/434/434f536162d8cdd52ebac5ea426d6a76.doc/. См. также: Бородина О.Е. Предки, ближайшие родственники и окружение С.Л. Сытина (1925–2001). Семейные дневники и воспоминания // Региональная идентичность в историческом и культурном пространстве России. Ульяновск, 2015. Ч. 2. С. 10–25; Материалы Всерос. науч. – практ. конф. «Ист. краеведение Симбир. – Поволж. края: новые реалии и факты», посвящ. памяти краеведа С.Л. Сытина: (г. Ульяновск, 5–6 окт. 2012 г.) / Отв. ред. И.Г. Котова. Ульяновск, 2014.; Сивопляс И.Э. Опередивший время // Симбирский квартал. – 2014. – № 2. С. 6–7. – Режим доступа: http://www.ulkul.ru/news/ organizations/__183; Юрьев С. Сергей Львович Сытин – жизнь для людей // Аргументы и факты. 2010. 11 мая http://www. ul.aif.ru/culture/person/163344

1013

См.: Зубова И.Л. «История ученых» и «история для всех».

1014

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 10 февраля 1973 г.

1015

См.: Проблемы якобинской диктатуры // ФЕ. 1970. М., 1972. С. 278–313. В нашей переписке есть намеки на более ранние встречи, но я, к сожалению, их не запомнил.

1016

Шмидт С.О. Размышления об «историографии историографии» // Исторические записки. 2005. № 8 (126). С. 354.

1017

См.: Зубова И.Л. «История ученых» и «история для всех»…

1018

Сытин С.Л. Революционное движение плебейских масс Парижа под руководством Ру и Леклерка летом 1793 г. Автореф. дисс. кандидата ист. наук. М., 1952. С. 2.

1019

Сталин И.В., Киров С.М., Жданов А.А. Замечания о конспекте учебника новой истории (9 августа 1934 г.) // К изучению истории. М., 1946. С. 24.(1-е изд. 1937).

1020

См.: Французская буржуазная революция 1789–1794 гг. М.; Л, 1941. С. 178, 300, 307–309, 342, 348.

1021

Сытин С.Л. Автореф. дисс. С. 1.

1022

Там же. С. 11.

1023

Там же. С. 14.

1024

См.: Дубровский А.М. А.А. Жданов в работе над школьным учебником истории // Отечественная культура и историческая наука XVIII – ХХ веков. Брянск, 1996. С. 136–137.

1025

Иную оценку см. в моей статье «Роль парижских секций и их Центрального революционного комитета в восстании 31 мая – 2 июня 1793 г.» (ФЕ. 1961. М., 1963) и монографии «Падение жирондистов» (М., 1988).

1026

Французская буржуазная революция 1789–1794 гг. С. 300.

1027

Захер Я.М. Жак Ру. Пб., 1922. С. 33. Его же. Очерки по истории «бешеных» эпохи Великой французской революции. Л., 1925. С. 29.

1028

Захер Я.М. Движение «бешеных». М., 1961. С. 221.

1029

С.Л. Сытин – Е.В. Киселевой. 27 апреля 1968 г. (Елена Васильевна Киселева работал в то время в редакции издательства Советской энциклопедии). Подобно сытинскому варианту статьи, письмо находится в моем личном архиве.

1030

Сытин С.Л. Борьба плебейских масс Парижа во главе с Ру и Леклерком за удовлетворение своих социально-экономических требований в июле-сентябре 1793 г. // Уч. зап. Ульяновского гос. пед. института им. И.Н. Ульянова. Вып. VIII. 1956. С. 253–326; Его же. «Бешеные» и якобинцы после народного восстания 31 мая – 2 июня 1793 г.: Из истории борьбы парижского плебейства за удовлетворение своих социально-экономических требований летом 1793 г. // Уч. зап. Ульяновского гос. пед. института им. И.Н. Ульянова. Т. XV, Вып. III. 1959. С. 3–59. См. также: Сытин С.Л. Политическая программа и тактика «бешеных» (Жака Ру и Леклерка) летом 1793 г. // Из истории якобинской диктатуры. Одесса, 1962. С. 345–385.

1031

Вновь обращает на себя внимание тонкость сытинской мысли и изящество формулировок. Он указывал на принятую символику союза рабочих и крестьян, а не на реальность осуществления этого союза, весьма далекую от официальной символики.

1032

Проблемы якобинской диктатуры. С. 293.

1033

Там же. С. 292.

1034

Там же. С. 293–294.

1035

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 22 августа 1972 г.

1036

Многоточие автора письма.

1037

См.: Комиссаров Б.Н. Проблемы Великой Французской революции в трудах В.Г. Ревуненкова // Советская и зарубежная историография новой и новейшей истории. Вып. 6. Л., 1981.

1038

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 17 января 1982 г.

1039

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 21 февраля 1972 г.

1040

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 16 ноября 1981 г.

1041

Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции (материалы «круглого стола» 19–20 сентября 1988 г.). М., 1989.

1042

Там же. С. 53.

1043

Там же. С. 54.

1044

Там же. С. 57.

1045

Там же.

1046

Там же. С. 232–233.

1047

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 31 декабря 1987 г.

1048

Этот эпизод советской научной жизни конца 80-х я уже рассказал. См.: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. М., 2009. С. 319–324. Более подробно: Чудинов А.В. История Французской революции: Пути познания. М., 2017. С. 122–139.

1049

Великая французская революция и современность: Материалы междунар. науч. конф. (23–24 ноября 1989 г.). М., 1990. С. 140.

1050

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 30 декабря 1991 г.

1051

И.Л. Зубова – А.В. Гордону. 9 декабря 2017 г.

1052

Сытин С.Л. Особый предмет // Призвание. 1989. 14 октября.

1053

И.Л. Зубова – А.В. Гордону. 2017. 9 декабря.

1054

C.Л. Сытин – Е.В. Киселевой. 27 апреля 1968 г.

1055

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 31 декабря 1987 г.

1056

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 24 декабря 1992 г.

1057

Призвание. 1989. 14 октября.

1058

Сытин С.Л. Учитель истории // Ульяновская правда. 1985. 7 сентября.

1059

Сытин С.Л. Особый предмет // Призвание. 1989. 14 октября.

1060

О том, какое значение Сергей Львович придавал этой проблеме, свидетельствует в том числе подборка материалов, которые он переслал мне, наряду со своими работами по истории Французской революции.

1061

См.: Сытин С.Л. Особый предмет.

1062

Сытин С.Л. К педагогике сотрудничества // Ульяновская правда. 1987. 28 августа.

1063

См.: Юрьев С. Аргументы…

1064

См.: Зубова И.Л. Штрихи…

1065

Сытин С.Л. Элементы НОТ в работе студента: Методические рекомендации. Ульяновск, 1987. С. 4.

1066

Чернышева Н. Издано вузом: Остроумно, полемично, ко времени // Ульяновская правда. 1987. 3 декабря.

1067

Сытин С.Л. Как работать над курсовой темой по новой истории: В помощь студенту-заочнику. Ульяновск, 1960. 16 с.

1068

Там же. С. 10.

1069

Там же. С. 5.

1070

Там же. С. 14.

1071

Там же.

1072

Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. С. 49.

1073

Сытин С.Л. Особый предмет.

1074

Описание Ирины Львовны красноречиво свидетельствует о макротеоретическом уровне, на который вышел Сытин, размышляя о судьбах социализма.

1075

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 31 декабря 1988 г.

1076

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 31 декабря 1989 г. Речь шла о «цветных революциях» в Чехословакии, Венгрии, Польше, падении Берлинской стены и ликвидации ГДР, переходе стран Восточной Европы к рыночной экономике.

1077

Работая, совместно с Т.А. Черноверской и переводчиками О.С. Заботкиной, М.М. Бобовичем, Э.Я. Кушкиной, над изданием текстов Сен-Жюста в серии «Литературных памятников», я писал аналитическую статью, где и высказал заинтересовавшую Сытина мысль об ограниченности любого научного метода, имея в виду применение классового подхода советской историографии к реалиям XVIII века и конкретно – к феномену якобинства. Очень многозначительно, что Сергей Львович поддержал эту идею (издание было подготовлено в 1992 г. и вышло в свет спустя три года). См.: Гордон А.В. Иллюзии – реалии якобинизма // Сен-Жюст Л.А. Речи. Трактаты. СПб., 1995. С.

1078

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 29 декабря 1990 г.

1079

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 31 декабря 1989 г.

1080

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 29 декабря 1990 г.

1081

Данные о ВВП Сытина не удовлетворяли (см.: С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 6 мая 1991), ему хотелось бы доказать, что богатство США и других «богатых стран» в решающей степени проистекает не от собственного производства, а от грабежа бедных стран.

1082

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 29 декабря 1990 г.

1083

«Ревизионист»: Беседа В. Чертинова с историком Владимиром Ревуненковым // Смена. Л., 1992. 16 декабря.

1084

Зубова И.Л. «История ученых» и «история для всех».

1085

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 24 декабря 1993 г.

1086

Подчеркнуто Сытиным, имевшим вероятно в виду выявившееся банкротство практики госпланирования в СССР.

1087

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 24 декабря 1993 г.

1088

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 6 мая 1991 г.

1089

Ульяновская правда. 1991. 16 марта.

1090

Ульяновская правда. 1992. 17 декабря.

1091

Ульяновская правда. 1993. 30 ноября.

1092

Там же.

1093

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 16 мая 1993 г.

1094

Там же.

1095

Там же.

1096

Зубова И.Л. Штрихи…

1097

Из разговора с Геннадием Семеновичем в 1991 г.

1098

Кстати, сверхпопулярной сейчас в СМИ темы распада Союза Сытин не касался ни в переписке со мной, ни в своих публицистических статьях.

1099

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 10 февраля 1973 г.

1100

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 6 мая 1991 г.

1101

Юрьев С. Аргументы…

1102

Увлеченность // Призвание. 1985. 20 февраля. Заметка подписана «студенты историко-филологического факультета».

1103

Состоялся вечер памяти, посвященный историку, педагогу и краеведу Сергею Львовичу Сытину. – Режим доступа: http:// www.ulkul.ru/news/organizations/__183.html

1104

См.: Гордон А.В. Сергей Львович Сытин – историк революционной Франции // Материалы четвертой научной конференции, посвященной ученому и краеведу С.Л. Сытину. Ульяновск, 2008. С. 9–16.

1105

Состоялся вечер памяти…

1106

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 16 ноября 1981 г.

1107

Зубова И.Л. Штрихи интеллектуальной биографии историка.

1108

Сытин С.Л. Особый предмет.

1109

См.: Юрьев С. Указ. соч.

1110

См.: Пушкин А.С. Борис Годунов.

1111

См.: Зубова И.Л. Штрихи..

1112

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 10 февраля 1973 г.

1113

«Ставшая у власти в конце мая (1793 г.) мелкая буржуазия». – Антонов Н. (Лукин Н.М.) Буржуазное отечество в опасности (Из истории Великой французской революции) // Правда. 1918. 28 августа.

1114

Авербух Р.А. Террористический режим во Франции в 1793–94 году (по протоколам заседаний Конвента и Революционного трибунала) // Вестник Коммунистической Академии. 1925. Кн. 11. С. 184.

1115

См.: Бухарин Н.И. Цезаризм под маской революции: По поводу книги проф. Н. Устрялова «Под знаком революции». М., 1925. С. 27. Об этой коллизии «объективности-субъективности» см. в первых главах.

1116

Рoghosyan V. Sur la polémique d’Аlbert Мathiez avec les historiens soviétiques // AHRF. 2017. N 1 (387).

1117

Была опубликована лишь небольшая статья: Сытин С.Л. Рабочие организации во Франции накануне революции конца ХVIII в. // ФЕ. 1974. М., 1976.

1118

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 14 марта 1974 г.

1119

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 21 февраля 1972 г.

1120

С.Л. Сытин – А.В. Гордону. 29 декабря 1990 г.

1121

З.А. Чеканцева – А.В. Гордону. 27 декабря 2017 г.

1122

Адо А.В. Некоторые соображения в связи с диссертацией А.В. Гордона «Установление якобинской диктатуры». 8.VII.67 (из личного архива).

1123

«Прочитала вашу главу дважды. При первом прочтении мне показалось, что школа как-то объявлена, но потом забыта. При втором прочтении поняла ваш замысел про школу, и он мне кажется вполне убедительным. Вы правы, подробно выписывая главную работу А.В. и ее место в историографии. Она-то и есть в центре школы, даже если мало кто из учеников занимался крестьянами. Вы очень тонко проследили собственный путь Адо в пересечении с теми, которые выбирали его ученики. Благодаря такому переплетению глава привлекает внимание к сложности перехода от марксизма к новым параметрам исторического анализа. В этом весь интерес школы. Призывая нас всегда критическим относиться к своей собственной работе, Адо вел себя как un vrai Maître d'Ecole» (Т.С. Кондратьева – А.В. Гордону. 22 декабря 2017 г.).

1124

См.: Корзун В.П., Мягков Г.П. Научные школы в российской исторической науке (опыт историографического осмысления последних десятилетий) // Профессия – историк: К юбилею Л.П. Репиной М., 2017. С. 364–409.

1125

Чудинов А.В. История Французской революции: Пути познания. М., 2017. С. 141. См. также: Гладышев А.В. Кучеренко: штрихи биографии // ФЕ. 2002.; Погосян В.А. Геннадий Семенович Кучеренко, каким я его помню // ФЕ. 2006.

1126

Бовыкин Д.Ю. Анатолий Васильевич Адо: Образ и память. Саратов, 2007. 125 с.

1127

Адо стал величать меня по имени-отчеству с тех пор, как я начал выступать оппонентом. Этому предшествовало просто Саша, как у Далина и Манфреда. Но никогда обращения по имени я не слышал от Якова Михайловича. Старая школа! Сигизмунд Натанович Валк начал семинарские занятия на первом курсе, записав ФИО нашей группы (30 человек), над чем мы очень смеялись между собой.

1128

А.В. Адо – А.В. Гордону. 25 августа 1986 (письма А.В. Адо ко мне здесь и далее из личного архива).

1129

А.В. Адо – А.В. Гордону. 27 июля 1979.

1130

Запись Адо 23 апреля 1985 г. цит. по: Бовыкин Д.Ю. Анатолий Васильевич Адо… С. 123.

1131

См.: Гордон А.В. Советские историки и «прогрессивные ученые» Запада // Французский ежегодник. 2007. С. 215–255. Французская версия: Idem. Les historiens soviétiques et «les scientifiques occidentaux progressistes» // Ecrire l’histoire par temps de guerre froide: Soviétiques et Français autour de la crise de l’Ancien régime. Paris, 2014. Р. 193–226.

1132

Адо А.В. Некоторые соображения…

1133

Как мог, я прописал дивергенцию этих тенденций в ранней монографии (Гордон А.В. Власть и революция. Саратов, 2005).

1134

Не забыть, как в начале Оттепели, когда такая возможность впервые замаячила, друзья-однокашники, они же однополчане, говорили: «Саша, ты попадешь в Париж только на броне советских танков». К счастью, через 30 лет случилась Перестройка.

1135

В отзыве на кандидатскую Адо назвал использование провинциальных материалов «пожеланием на будущее», и я постарался восполнить их отсутствие в диссертационном тексте. Увы, мне не пришлось создать новый текст по 1793 г. Моя докторская была на совсем другую тему.

1136

См., напр.: Круглый стол «Неофициальная советская медиевистика и советский “культурный поворот”». – Режим доступа: https://igiti.hse.ru/announcements/141564173.html

1137

Адо А.В. Крестьянское движение во Франции во время великой буржуазной революции конца XVIII века. М., 1971. С. 13.

1138

Ado A. L’histoire paysanne de la Révolution française dans l’historiographie russe et soviétique // Storia della storiografia europea sulla Rivoluzione francese. Roma, 1991. P. 215.

1139

Адо А.В. Крестьянское движение во Франции во время великой буржуазной революции… С. 17–18.

1140

Адо и остался в историографии революции автором одной Книги. В полном расцвете сил (43 года) он говорил, что другую такую работу ему не написать: «У меня просто не хватит сил для того, чтобы снова столько же работать в архивах» (см.: Смирнов В.П. Анатолий Васильевич Адо: человек, преподаватель, ученый // ННИ. 1997. № 1. С. 203).

1141

Адо А.В. Крестьянское движение во Франции во время великой буржуазной революции… С.9.

1142

Тэн выделял шесть волн крестьянских выступлений против Старого порядка, Адо добавил еще одну.

1143

Известным прорывом в отношении последнего была публикация Е.В. Старостиным рукописи Кропоткина «Тэн о Французской революции» (см.: Кропоткин П.А. Великая французская революция. 1789–1793. М., 1979. С. 455–466). А принципиальный вопрос о значении подхода Тэна, как и других представителей консервативного направления, был поставлен уже в самом конце советской эпохи А.В. Чудиновым (Актуальные проблемы… С. 99–107).

1144

Адо А.В. Крестьянское движение во время Французской революции (Историографические итоги) // Вестн. Московского университета. Сер. 8, история. 1996. № 5. С. 14. К моменту появления этой оценки (1990 г.) книга Кропоткина уже была переиздана в СССР, и это тоже было знаменательным явлением, поскольку еще в начале 60-х даже близкие по направлению своих исследований советские ученые (Захер да и сам Адо) вынуждены были отмежевываться от «князя-анархиста».

1145

Одновременно советский историк отметил, что оценки французских авторов, определяющие величину этой массы в 55–60 % сельского населения, являются преувеличенными (Адо А.В. Рец. на: Иоаннисян А.Р. Коммунистические идеи в годы Великой французской революции. М., 1966 // ВИ. 1968. № 8. С. 171).

1146

Кропоткин П.А. Указ. соч. С. 443.

1147

Soboul A. Problèmes paysans de la révolution (1789–1848). P., 1976; La Révolution française et le monde rural. P., 1989; Vovelle M. Preface // Ado A. Paysans en révolution: Terre, pouvoir et jacquerie 1789–1794. Paris, 1996; Ikni G.-R. La question paysanne sous la Révolution française // Histoire et sociétés rurales. Paris, 1995. N 4.

1148

Критика начиналась с библиографических заметок Адо в «Вопросах истории» (1968–1973). Затем последовали обобщения: Адо А.В. Современные споры о Великой французской революции // Вопросы методологии и истории исторической науки. М., 1977; Его же. Французская буржуазная революция конца XVIII в. и ее современные критики // ННИ. 1981. № 3 (то же: Социальные движения и борьба идей. М., 1982. С. 41–70); Его же. Великая французская революция и ее современные критики // Буржуазные революции XVII–XIX вв. в современной зарубежной историографии. М., 1986.

1149

Бовыкин Д.Ю, Анатолий Васильевич Адо. С. 75.

1150

Там же. С. 74–75.

1151

Далин В.М. Историки Франции XIX – ХХ веков. М., 1981. С. 80.

1152

См.: Погосян В.А. Геннадий Семенович Кучеренко, каким я его помню // ФЕ. 2010. С. 433–442.

1153

«А.В., – говорил он мне на одном из банкетов. – Что же Вы коньяк не пьете? Это ведь для здоровья полезно».

1154

Адо А.В. Некоторые соображения в связи с диссертацией А.В. Гордона…

1155

См. рецензию А.В. Адо на книгу Далина «Историки Франции»: ННИ. 1982. № 5. С. 181. Более основательно свое отношение ко «второму Коббу» Адо изложил в статье «Буржуазная ревизия истории Французской революции XVIII века» (см.: Социальные движения и борьба идей. М., 1982. С. 53–54).

1156

Адо А.В. Французская буржуазная революция… С. 59.

1157

Положительно оценив подход Режин Робен («отталкиваясь от идей Грамши») к пониманию революции как одного из, хотя и важнейшего, рубежей переходной эпохи от феодализма к капитализму, Адо даже в разгар Перестройки счел необходимым отметить: «впоследствии Робен отошла от марксизма» (Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. М., 1989. С. 18).

1158

Адо А.В. Рец. на: В.М. Далин. Историки Франции XIX – ХХ веков. М., 1981 // ННИ. 1982. № 5. С. 181.

1159

Мазорик К. Альбер Собуль, историк и гражданин // ФЕ. 2002.. С. 130. См. также: Rudé G. Albert Soboul: un témoignage personnel // AHRF. 1982. N. 250. P. 557 (на свидетельство Рюде о хороших отношениях Кобба с Собулем и с ним самим мое внимание обратил В.А. Погосян).

1160

В то время зам. директора Института Мориса Тореза – французский аналог Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

1161

Манфред А.З. Некоторые тенденции зарубежной историографии // Коммунист. 1977. № 10. С. 108.

1162

Адо А.В. Французская буржуазная революция… С. 51.

1163

People in revolution: thirty years of French history as Frenchmen lived them // Times literary supplement. L., 1970. 27 November.

1164

Ричард Кобб – Я.М. Захеру. 16 ноября 1959 г. Та же оценка см.: Cobb R. Les armées révolutionnaires. Instrument de la terreur dans les départements. Avril 1793 – floréal de l’An II. Vol. 1. Paris, 1961. P. 13. Несмотря на критику со стороны Захера Кобб не отказывался от высокой оценки Кропоткина (см.: AHRF. 1963. N 173. P. 398–399).

1165

Во время пребывания Собуля в Москве на Международном конгрессе историков (1970) известный отечественный кропоткинист Е.В. Старостин поинтересовался мнением французского историка. Собуль отрицал значение Кропоткина для современных исследований революции, назвав его труд «публицистикой» (из моей беседы с Евгением Васильевичем во время совместной работы над изданием «Великой французской революции» в конце 1970-х годов).

1166

Cobb R. The people in the French revolution // Past and present. L., 1959. N 15. P. 60.

1167

Cobb R. La protestation populaire en France (1789–1820). Paris, 1975. P. 180–181 (фр. перевод английского издания: Police and people. Oxford, 1970). P. 10.

1168

Ibid. P. 180–181.

1169

Ibid. P. 11.

1170

Cobb R. The people in the French revolution. Р. 67.

1171

Мазорик К. Указ. соч. С. 132.

1172

В отличие даже от работ 20-х годов, когда, например, Захер или Старосельский позволяли себе критику «экономической реакционности» требований городских низов.

1173

Адо А.В. К вопросу о социальной природе якобинской диктатуры // ННИ. 1972. № 1. С. 151.

1174

Модель В.А., Стрельченко Н.В., Супоницкая И.М. Марксизм-ленинизм и развитие исторической науки в Западной Европе и Америке // ВИ. 1983. № 5. С. 115.

1175

Мою рецензию на второе издание А.В. очень ждал, и, как мне показалось, она его разочаровала, пожалуй, этим подспудным оспариванием классово-формационной парадигмы, которое он почувствовал.

1176

Перипетии этого процесса я рассмотрел в монографии «Великая французская революция в советской историографии» Гл. 7.

1177

Кожокин Е.М. Французские рабочие: от Великой буржуазной революции до революции 1848 года. М., 1985; Пименова Л.А. Дворянство накануне Великой французской революции. М., 1986; Адо А.В. Крестьянство и Великая французская революция. М., 1987 (расширенное и переработанное издание монографии 1971 г.); Буржуазия и Великая французская революция / Гусейнов Э.Е., Кожокин Е.М., Ревякин А.В., Туган-Барановский Д.М. М., 1989; Посконин В.С., Смирнов В.П. Традиции Великой французской революции в общественно-политической жизни современной Франции. М., 1991.

1178

Документы истории Великой французской революции. (1789–1799) / Отв. ред. А.В. Адо. Т. 1–2. М., 1990–1992. Сост.: А.В. Адо, Н.Н. Наумова, Л.А. Пименова, Е.И. Федосова, Г.С. Черткова. (Они же были переводчиками документов).

1179

Ado A. Paysans en révolution: Terre, pouvoir et jacquerie. 1789–1794 / Préface de Michel Vovelle. Paris, 1996; Ado A.V. Die Bauern in der Französishen Revolution. 1789–1794. Leipzig, 1997.

1180

Пименова Л.А. Указ. соч. См. также: Лебедева Е.И. Собрания нотаблей кануна Великой французской революции и эволюция политических позиций дворянства // ФЕ. 1985. М., 1987; Берго И.Б. Парламенты и политическая борьба во Франции накануне Великой французской революции // ННИ. 1988. №. 6.

1181

Великая французская революция и современность: Материалы междунар. науч. конф. (23–24 ноября 1989 г.). М., 1990. С. 148.

1182

Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции (материалы «круглого стола» 19–20 сентября 1988 г.). М., 1989. С. 251–252.

1183

Там же. С. 21–22.

1184

Сергеев В. Тигр в болоте // Знание – сила. 1988. № 8. С. 71, 74.

1185

Время предвосхищений // Знание – сила. 1989. № 7. С. 36.

1186

См.: Великая французская революция и современность… С. 149. Эту же оценку см.: Адо А.В. Французская революция в советской историографии // Исторические этюды о Французской революции. М., 1998. С. 317.

1187

Актуальные проблемы… С. 235.

1188

Там же. С. 96.

1189

Там же. С. 145.

1190

Адо А.В. Время предвосхищений // Знание – сила. 1989. № 7. С. 30.

1191

Великая французская революция и современность… С. 149–150.

1192

См.: Чудинов А.В. Назревшие проблемы изучения Великой французской революции (по материалам обсуждения в Институте всеобщей истории АН СССР) // ННИ. 1989. № 2. См. также: «Круглый стол» 1988 года // Его же. История Французской революции: Пути познания. М., 2017. С. 140–161.

1193

Актуальные проблемы… С. 89–90.

1194

Там же. С. 34.

1195

Великая французская революция и современность… С. 140.

1196

Адо А.В. Французская революция в советской историографии… С. 313.

1197

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 367.

1198

Актуальные проблемы… С. 90–91.

1199

Цит. по: Бовыкин Д.Ю. А.В. Адо: научная эволюция в контексте эпохи // ФЕ. 2007. С. 286.

1200

Актуальные проблемы… С. 11–12.

1201

Там же. С. 94–95.

1202

Там же. С. 247.

1203

Там же. С. 193–195.

1204

Актуальные проблемы… С. 149–150.

1205

Там же. С. 162.

1206

Там же. С. 236–237 (о древнем ритуальном смысле народного насилия см.: Гордон А.В. Крестьянство Востока… Гл. 4).

1207

Актуальные проблемы…. С. 239–240.

1208

Время предвосхищений // Знание – сила. М., 1989. № 7. С. 34.

1209

Там же. С. 32, 34.

1210

Актуальные проблемы… С. 247.

1211

Французская революция – 200 лет спустя // Новое время. 1989. № 28. С. 38–39.

1212

Выступление Анатолия Торкунова на заседании Оргкомитета, посвященного 100-летию революции 1917 года. – Режим доступа: http://rushistory.org/stati/tribuna/vystuplenie-sopredsedatelya-rossijskogo-istoricheskogo-obshchestva-av-torkunova-na-zasedanii-organizatsionnogo-komiteta-po-podgotovke-i-provedeniyu-meropriyatij-posvyashchennykh-100-letiyu-revolyutsii-1917-goda-v-rossii.html

1213

Чудинов А.В. Французская революция: История и мифы. М., 2007. С. 131.

1214

Smirnov V. L’image de la Révolution française dans la l’historiographie post-soviétique // Pour la Révolution française. Rouen, 1998. P. 541–545.

1215

Актуальные проблемы… С. 256.

1216

Чудинов А.В. Назревшие проблемы… С. 74.

1217

Актуальные проблемы…. С. 96–97.

1218

Великая французская революция и современность. С. 150.

1219

Актуальные проблемы…. С. 257.

1220

Цит. по: Смирнов В.П. От Сталина до Ельцина: Автопортрет на фоне эпохи. М., 2011. С. 420.

1221

Там же. С. 480.

1222

Бовыкин Д.Ю. А.В. Адо: научная эволюция… С. 284.

1223

Великая французская революция и современность. С. 149.

1224

Актуальные проблемы…. С. 96.

1225

«Я, пожалуй, такого выбора вообще не делала, – ретроспективно характеризует свое отношение к проблеме Л.А. Пименова. – … К революционной традиции я просто никак не отношусь. Я ведь все время занималась и занимаюсь не революцией, а Старым порядком… Мне трудно воспринять революцию как традицию, потому что для меня это по определению, наоборот, разрыв традиции, нарушение нормального порядка, в котором существовали и к которому привыкли мои герои» (Л.А. Пименова – А.В. Гордону. 5 августа 2007 г.).

1226

Очень располагавший к себе человек, мужественно превозмогавший тяжелую болезнь, Коссок вызывает у меня глубокое сочувствие. Не знаю, как он оценивал протестное движение, сломавшее систему, которой он был предан, лишившее его статуса, работы, ускорившее его кончину. Разговоров об этом, по крайней мере в моем присутствии, не велось, но краем уха слышал, как Коссок рассказывал какую-то байку о советском офицере французским коллегам. Они, кстати, были на юбилее Маркова представлены достойно (Мишель Вовель, Ги Лемаршан, Клод Мазорик), отдавая долг старейшине историков-марксистов, с которым у них были тесные деловые и товарищеские отношения.

1227

«М. Коссок, – писал я в отчете о командировке, – нашел, что в последнее время наметилось некоторое ослабление в сотрудничестве между историками ГДР и СССР и выразил надежду, что советская сторона предпримет активные усилия в этом направлении, тем более что такое развитие в современной идеологической обстановке очень важно и чрезвычайно актуально» (Отчет ст.н.с. Отдела стран Азии и Африки А.В. Гордона о научной командировке в ГДР 9–19 октября 1989 г. 25.Х.89). Из личного архива.

1228

Адо А.В. Некоторые соображения в связи с диссертацией А.В. Гордона…

1229

Мягкова Е.М. «Необъяснимая Вандея»: Сельский мир на западе Франции в XVII–XVIII веках. М., 2006. 282 с.

1230

Бовыкин Д.Ю. А.В. Адо и его научная эволюция в контексте эпохи // ФЕ. 2007. С. 277–286.

1231

Там же. С. 284.

1232

А.В. Адо – В.И. Адо, 2 декабря 1989 г. Цит.: Бовыкин Д.Ю. Анатолий Васильевич Адо… С. 121–122.

1233

Смирнов В.П. От Сталина до Ельцина: Автопортрет на фоне эпохи. М., 2011. С. 483.

1234

Там же. С. 485.

1235

См.: Смирнов В.П. Историк и время: Штрихи к портрету Н.Е. Застенкера // Диалог со временем. М., 1996. С. 100–126. Немало страниц посвящены ученому и в цитированной выше книге воспоминаний Владислава Павловича.

1236

А.В. Адо – А.В. Гордону. 1979. 27 июля. Из личного архива.

1237

Гладышев А.В. Три советских историка французского коммунизма: Волгин, Поршнев, Кучеренко // ФЕ. 2007. C. 210. Аналогичное мнение см.: Погосян В.А. Геннадий Семенович Кучеренко: каким я его помню // ФЕ. 2010. С. 441.

1238

См.: Адо А.В. Французская революция в советской историографии // Исторические этюды о французской революции. М… 1998.

1239

Гордон А.В. Великая французская революция, преломленная советской эпохой // Одиссей. 2001. С. 311–336 (в сокрщ. виде. – Режим доступа: http://his.1september.ru/article. php?ID=200103002); Его же. «Десталинизация» Французской революции // Россия и Европа: Дипломатия и культура. Вып. 2. М., 2002. Его же Великая французская революция в ретроспективе 17-го года: Становление советской историографии // Одиссей. 2004.

Content

Александр Гордон
Историки железного века

Введение

Глава 1 Революционный марксизм: Г.С. Фридлянд

Глава 2 Диктатура и демократия по Я.В. Старосельскому

Глава 3 Из школы Кареева в советскую историографию: Я.М. Захер

Глава 4 Системосозидатель Б.Ф. Поршнев

Глава 5 Наполеон в советской историографии от Е.В. Тарле к А.З. Манфреду

Глава 6 Встречи с В.М. Далиным

Глава 7 Историк из Одессы В.С. Алексеев-Попов

Глава 8 Почетный гражданин Ульяновска С.Л. Сытин

Глава 9 А.В. Адо и его школа

Список сокращений: Названия журналов

Примечания