Микита Франко

Я пишу, потому что больше не могу об этом думать.

В школе, когда нужно было написать сочинение на тему «Моя семья», я всегда писал ложь.

Эта книга — то, что я мог бы рассказать о своей семье, если бы кто-нибудь разрешил говорить правду.

― ДНИ НАШЕЙ ЖИЗНИ ―

Those days are all gone now but one thing

is true

When I look and I find

I still love you.

(из песни Queen «These Are the Days of Our

Lives», подарившей название этой книге)

С ЧЕГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ?

О себе до четырёх лет я помню довольно мало.

Три ярких эпизода, никак не связанных между собой.

Первый: я сижу в прогулочной коляске и болтаю ногами. Коляску катит мама. Мы, кажется, в центральном парке нашего города, тогда там ещё стоял памятник Ленину — так что я был действительно довольно маленьким. Впереди нас резво клюёт зерно стая голубей. Когда моя коляска подъезжает ближе, они разлетаются, а я радостно поднимаю руки вверх, будто пытаясь поймать хотя бы одного. Дальше ничего не помню.

Второй эпизод: кто-то из маминых друзей подарил мне на день рождения двухколёсный велосипед с прикручивающимися колёсиками по бокам заднего колеса. Кажется, это был четвёртый день рождения. Чтобы кататься на четырёх колесах, много ума не надо, так что это мне быстро наскучило. Я подошёл к маминому брату, который был тогда в качестве гостя на моем празднике, и попросил его открутить дополнительные колёса. Он, не растерявшись ни на секунду, так и сделал. Радостный, я взгромоздился на велик и, проехав меньше одного метра, свалился на асфальт, разодрав левый локоть до крови. Пока я, лёжа и глядя в чистое ясное небо, размышлял над самым главным детским вопросом: зареветь или не зареветь, мой дядя где-то недалеко откровенно задыхался от смеха, пытаясь сказать что-то про то, что нужно было предупредить, раз я не умею кататься. Глядя на него, я тоже засмеялся. Дальше ничего не помню.

Третий эпизод: больничный коридор, мама уже болела. Наверное, это был третий или четвертый этаж — я точно помню, что устал подниматься по лестнице. Первое, что увидел: капельницы прямо в коридоре, мимо меня кого-то быстро провезли на каталке. Я никак не мог объяснить себе происходящее, но радоваться было нечему, и я был внутренне тревожен и напряжён.

А мамин брат — как будто бы нет. Он наклонился, хлопнул меня по плечу и сказал, что кто последний добежит до маминой палаты, тот старая черепаха. Жизнь сразу стала лучше. Кажется, кто-то прикрикнул на нас за эти гонки, но всё стало неважным перед целью прибежать первым.

Пожалуй, это всё, что я мог бы рассказать самостоятельно о том периоде жизни. Всё остальное я знаю лишь со слов других людей.

Когда я был маленьким, я не знал, что после родов у моей мамы начал развиваться рак молочной железы. Сейчас его считают «нестрашным» раком, и, возможно, четырнадцать лет назад ей бы тоже смогли помочь, если бы врачи не отмахивались от её жалоб, называя опухоль в груди «застоем молока». Об этом я могу с умным видом рассуждать сейчас, но в том мире, который окружал меня в детстве, не существовало рака и больниц. Я ничего об этом не знал и жил беззаботно.

Когда мама лежала в больнице, я жил у дяди. Говорят, я много кочевал, так как ей часто приходилось туда ложиться: пару недель жил с ней, потом снова у него. В какой-то момент, спустя недели, я не вернулся домой к маме. Мне сказали, что она очень слаба и пока не сможет обо мне заботиться. Что я об этом тогда подумал — не знаю. Вряд ли воспринимал происходящее достаточно серьёзно, ведь когда простывал, тоже чувствовал слабость, но ничего страшного.

Я не помню, как мне сказали, что мама умерла. О моей реакции мне рассказали, только когда я стал старше. О смерти сообщил её брат. Отвлёк меня от игрушек, сел передо мной и сказал это.

Тогда по каналу «Никелодеон» вышел новый мультик — «Аватар: Легенда об Аанге», который сразу же стал моим любимым. Мы смотрели его вместе с дядей. И я спросил:

— Она умерла, как Аанг?

— Нет, по-настоящему.

Если вы смотрели этот мультфильм, то знаете, что Аанг не умирал, а замёрз во льдах на сто лет. Его лишь считали мёртвым.

Тогда я спросил:

— Умерла, как его семья?

И он сказал:

— Да.

А я сказал:

— Понятно.

Не знаю, пережил ли я тогда настоящее горе утраты. Я ничего не помню и слушаю об этом теперь, как историю о ком-то другом. Говорят, я около месяца играл лишь с одной игрушкой и перестал смотреть мультики, особенно «Аватар: Легенда об Аанге», но про маму почти не спрашивал.

Жизнь началась другая. Новая. Которую я уже запомнил сам.

Я повис в воздухе. Так про меня говорили другие. Бабушка говорила: «Вопрос касательно Мики висит в воздухе». Я не знал, как это, но атмосфера была напряжённой, и я действительно ощущал себя подвешенным. Взрослые спрашивали, с кем я хочу остаться: с бабушкой или с дядей. Я не хотел никого обижать и отвечал, что не знаю. В конце концов, бабушка поставила точку в этом вопросе. Она сказала, что у неё уже был один инфаркт и она не уверена, что успеет вырастить целого человека, а обрекать меня на потерю второй раз — жестоко.

Так я начал жить с дядей, которого называл просто Слава, и его другом. Хотя друг появился не сразу. Сначала всё улеглось: прекратилась суета, со мной перестали разговаривать незнакомые, но очень серьёзные люди, прошло состояние подвешенности, и новая жизнь мягко превращалась в привычную. Тогда друг и появился: высокий, аккуратный, даже причёсанный, совсем не подходящий для дружбы с моим дядей, признававшим только один вид штанов: которые с дырками на коленях.

— Это Лев — мой друг, — сказал мне Слава. А потом ему: — Это Мики — сын моей сестры. Вам придётся ужиться вместе. Выбора у вас нет.

Имя Славиного друга показалось мне глупым. Лев… Если тебя так зовут, то ты просто обречён отпустить бороду и стать писателем.

Но выбора не было, и я пожал руку, которую Лев мне протянул, своей маленькой ладошкой пятилетнего человека.

ИСКУССТВО БЫТЬ ХОРОШИМ ЧЕЛОВЕКОМ И МНОГО ДРУГИХ ИСКУССТВ

Так мы стали жить втроём. Но звучит это более дружно, чем обстояло на самом деле. Я общался со Славой, Лев общался со Славой, Слава общался с нами двумя, а я и Лев никак не взаимодействовали друг с другом. Я не был против Льва, но не знал, о чём с ним поговорить.

Слава же, будучи графическим дизайнером и вообще человеком творческим, много всего показывал и рассказывал. Например, учил меня рисовать пропорциональное лицо у человека. Я расчерчивал свой корявый овал по академическим правилам рисования, но мой головоног всё равно не становился больше похожим на человека. А Слава воодушевленно нахваливал мои рисунки, хотя понятно было, что руки у меня растут из того же места, откуда и у нарисованного мною существа.

Ещё у него были старый патефон и куча пластинок с музыкой 60-х — 80-х годов. Он включал мне The Beatles, Queen, Led Zeppelin, Дэвида Боуи и свою особую гордость — Монтсеррат Кабалье. Мне эта певица совершенно не понравилась, и я сказал:

— Не ставь эту пластинку, она так воет на ней.

— Не богохульствуй, — ответил мне Слава.

Я не понял, чего не делать, но почувствовал, что сказал что-то не то.

Слава спросил:

— Какие песни тебе нравятся больше всего?

Я указал на пластинку с Queen. И дядя широко улыбнулся:

— Сейчас тебе понравится Монтсеррат, друг мой.

Из залежей пластинок он вытащил ту, которую не включал мне раньше. На ней было написано: «Barcelona». Это я потом прочитал, когда научился читать по-английски, но тогда, в свои пять лет, я мог только непонимающе смотреть на неё.

Начало песни показалось мне рождественским, но вскоре лёгкая музыка перешла в торжественную. И так же вскоре начала затихать. Затем — чистый мужской голос. Тот, который я слышал на другой пластинке — Queen. За ним — голос той женщины, вдруг переставший казаться мне утомительным. Я задержал дыхание, но это была лишь вершина айсберга, только первые, самые слабые незнакомые мне ранее ощущения. Взрыв в моей груди случился чуть позже — когда их голоса слились в один. Я не понимал, что со мной происходит. Почему можно начать дрожать от песни?

Я поднял глаза на Славу

— Что это?

— Искусство.

От Славы я узнал, что у искусства тысяча проявлений. И что дрожать можно не только от музыки. От картин можно замирать, от фильмов — плакать, от мюзиклов — смеяться. Мы ходили в музеи, театры, на оперу и балет. На нас там всегда косились.

Во-первых, другие посетители (особенно театров) считали, что маленьких детей нужно водить только на постановки вроде «Курочки Рябы», а балет «Дон Кихот» мне не понять. Они опасались, что в самые сокровенные минуты их единения с искусством я начну шуметь, возиться и проситься в туалет. Но я высиживал все три балетных акта, даже не пикнув.

Во-вторых, косились из-за Славы. Ошибочно полагать, что в «приличные» места Слава ходил «приличным». Перед выходом они всегда спорили об этом со Львом.

— Может, ты хотя бы наденешь что-нибудь не дырявое? — говорил Лев.

— А какая разница? — спрашивал Слава.

— Это же театр.

— Всё ещё не слышу причин надеть что-то другое.

Так они и спорили, пока время не начинало поджимать. Лев закатывал глаза, а Слава упирался как баран. Я скучал в коридоре, одетый, кстати, «как полагается».

Лев каждый день выглядел так, будто собрался в театр. Он носил только белоснежные рубашки: с галстуком — на повседневность и с бабочкой — если торжественный случай. Театр считался как раз таким. А ещё костюм: чёрный или тёмно-серый, и «никаких полосочек, клеточек и узоров». Я считал, что внешний вид Льва очень подходит к его имени. Не хватало только тросточки, бороды и профессии писателя.

Впрочем, и его истинная профессия как нельзя серьёзна. Лев — врач-реаниматолог.

Тогда я часто слышал, как они переругивались за закрытой дверью (взрослые, не переоценивайте закрытые двери!).

— Ты вообще не стараешься найти с ним общий язык, — говорил Слава раздражённым шёпотом.

— Ну прости, я простой человек, до искусства не дорос, — так же раздражённо шептал в ответ Лев.

— Причём здесь искусство? Поговори с ним о том, в чём сам разбираешься.

— О чём? Обсудить с ним сердечно-лёгочную реанимацию?

— Да что угодно, только прекрати это молчание.

Сердечно-лёгочную реанимацию Лев со мной не обсудил ни в тот же самый день, ни на следующий. Я и не хотел с ним ничего обсуждать, но Слава переживал — это было видно даже мне.

Я спросил его, когда Лев был на работе и мы обедали только вдвоём:

— Почему ты хочешь, чтобы я дружил с твоим другом?

Слава растерялся. Ответ прозвучал не очень уверенно:

— Мы живём втроём, в одной квартире, было бы неплохо, чтобы мы все общались друг с другом.

— Это что, навсегда?

Я был очень разочарован. Признаться, у меня были надежды, что ситуация временная, ведь раньше никакого Льва в квартире не было.

— Да, это навсегда.

— Почему? У него что, нет своего дома?

— Здесь его дом.

— Здесь твой…

— Здесь его дом, — жёстко перебил меня Слава.

Я не ожидал от него такого стального тона и почему-то захотел заплакать. Даже глаза намокли, но Славу это не впечатлило. Он продолжил гнуть своё:

— Здесь наш дом. Мой, твой, его. Наш.

Я не знал, что сказать. Боялся, что если что-то отвечу, этот стальной тон вернётся.

Загоняя слёзы поглубже, я всё-таки проговорил:

— Раньше здесь жил только ты.

— Нет, он и раньше жил со мной.

— Неправда, — с обидой выговорил я. — Когда я тут бывал, его не было. Никогда не было.

Слава перестал есть, отложил вилку. Помолчал какое-то время, потом сказал ровно, спокойнее, чем раньше:

— Я не хотел добавлять тебе стресса, ясно? Ты и так был вырван из привычной жизни, к тому же переживал из-за мамы.

— Я не переживал.

— Переживал, Мики, даже если тебе кажется, что это не так.

На самом деле я не знал, переживал или нет. Мне было тяжело давать определения своим чувствам и эмоциям. И просто из нежелания оставлять за ним последнее слово я повторил:

— Я не переживал.

Слава тяжело вздохнул. До конца обеда мы ели молча.

Нельзя сказать, что Лев мне категорически не нравился. Сейчас я определил бы это как чувство стеснённости и неуюта из-за необходимости жить рядом с чужим человеком. Думаю, это знакомо всем, кому приходилось делить одну жилплощадь с совершенно посторонними людьми или дальними родственниками.

К тому же у нас не находилось совершенно никаких точек соприкосновения. Разве что мы оба любили читать книги. Но я читал «Чиполлино», а он Булгакова.

Именно Лев придумал то, что я ненавидел больше всего, — режим. Я должен был просыпаться, есть и спать в одно и то же время. Особенно мне не нравилось ложиться в десять вечера, но Слава говорил: «Это ещё по-божески». Когда мы жили с ним вдвоём, то смотрели «Симпсонов» и «Южный Парк», пока не начнёт рассветать, и никаких режимов не существовало. Но с тех пор, как мы начали жить вот так, всё поменялось и стало серьёзнее. Больше не было никаких мультиков с матами, бессонных ночей и «Несквика» на ужин.

Я подумывал, что ещё было бы не поздно изменить своё решение и переехать к бабушке. Но вряд ли она ест «Несквик» и смотрит «Симпсонов», так что смысла в этом было не много.

Пару раз Лев читал мне книги на ночь и делал это абсолютно бездарно. Засыпал я исключительно от скуки, причём не только я, но и Слава — в соседней комнате. Наутро он говорил Льву:

— Не понимаю, как можно было прочитать «Буратино» так, что он звучал будто учебник по квантовой физике…

Лев раздражался:

— Я тебе сразу сказал, что у меня не получится.

Интуитивно я тогда почувствовал, что «не получится» касалось не только чтения сказок на ночь.

Со Славой всё было проще: он рассказывал мне про художников, музыкантов и писателей, учил рисовать, ставил пластинки, и всё это мне нравилось.

В один из таких дней, когда мы лежали на полу возле патефона, я даже спросил у него, как у всех этих людей получается делать такие шедевры.

— Они талантливы, — объяснял Слава.

— А у меня есть талант?

— Я думаю, что у всех есть талант.

— А какой у меня?

— Пока не знаю, — Слава щёлкнул меня по носу. — Но не переживай: талант всегда себя проявит.

— А у тебя есть талант? — не унимался я.

— Да. Я рисую.

— А у Льва есть талант? — я самодовольно улыбнулся, уверенный, что подловил Славу Если Лев бесконечно далёк от искусства, какой там может быть талант?

Но Слава сразу ответил, не заметив моей иронии:

— Есть. Он хороший человек.

— Это не талант.

— Почему ты так думаешь?

— Это не искусство.

— Ещё какое искусство, — серьёзно ответил Слава.

Я не принял тот разговор всерьёз. «Быть хорошим человеком — это искусство» — звучит как фраза, выдранная из пафосного фильма и не имеющая ничего общего с этим сухим, строгим и замкнутым человеком.

Мысленно я называл Льва занудой — до тех пор, пока мне не довелось узнать, что он — супергерой.

ПРАВДИВЫЙ РАЗГОВОР

Благодаря тому, что Слава работал в основном из дома, я не посещал никаких государственных учреждений для содержания детей дошкольного возраста. Лишь изредка, когда меня совсем некуда было деть, я проводил время в частном детском садике, куда можно было закинуть ребёнка на пару часов.

Но преимущественно моя социализация происходила на детских площадках. Надо сказать прямо, что происходило это со скрипом, потому что другие дети меня почему-то пугали. Как сейчас помню: увидев больше трёх детей, собранных в одном месте, я прятался за Славину ногу. Слишком настойчивые предложения присоединиться к игре или хотя бы подойти поближе могли довести меня до слёз.

Но общение тет-а-тет получалось неплохо, а моим частым собеседником на детской площадке стал Илюша, с которым нас приводили туда почти в одно и то же время.

На тот момент мы общались уже целый месяц и повидали в жизни многое. Точнее, Илюша повидал. За время, проведённое вместе с ним, я видел, как он заехал сам себе по носу качелями, как его укусила собака и как он кинул стекло в костёр, не отбежав при этом на безопасное расстояние. Я же всегда оставался цел, потому что в наших передрягах был тем, кто стоит за спиной и неуверенно говорит: «А может, не надо?»

Илюшу на детскую площадку приводил отец, целью жизни которого было стремление уничтожить у сына инстинкт самосохранения. Он всегда очень радовался «успехам» сына. Когда Илюша подошёл к нему с разбитой от качелей переносицей, отец одобрительно похлопал его по плечу и сказал:

— У-у-у-у, мужи-ы-ы-ык!

Илюша радовался и продолжал размышлять над тем, какой бы ещё физической боли ему натерпеться, чтобы порадовать папу. Меня же Илья считал трусом.

— Ты всегда всего боишься, — говорил он мне с нотками презрения.

Как раз перед этим разговором он дразнил собаку, которая укусила его за колено, порвав штаны.

— Тебе нужно в больницу, — ответил я.

— Да мне не больно, — он даже выпрямился от гордости за себя, сказав эту фразу.

— Не в этом дело. Она может быть бешеной.

— И что?

— Ты можешь заболеть.

Илюша хмыкнул и ещё раз повторил, что я трус. Тогда я сбил шаг, отстал от него. Специально, чтобы подумать: сказать или не сказать?

Решил сказать:

— Слава говорит, что глупость и смелость — это разные вещи.

Илюша не понял этой фразы и ещё раз хмыкнул. Это было признаком того, что он не знает, что сказать.

— Почему ты называешь своего отца Славой? — спросил он.

— Он мне не отец. Он мой дядя.

— А где твой отец?

Тут можно было бы подумать, что я наверняка задавался этим вопросом и раньше. На самом деле он меня мало волновал. Когда обстоятельства так лихо складываются, отсутствие отца кажется мелочью на фоне всех остальных событий. И впервые я подумал о том, что у всех детей есть отец, а у меня не было, именно тогда — в пять лет, во время этого разговора.

— У меня нет отца, — просто ответил я.

— У всех есть отец, — в голосе Ильи чувствовалась готовность спорить.

— Не у всех. У меня же нет.

— Когда нет отца, значит, он бросил.

— В смысле?

— Отказался от тебя.

Эту информацию было слишком тяжело принять. Что я такого сделал, чтобы от меня отказываться? Я даже этого не помню.

Я решил, что, скорее всего, Илюша сам не понимает, о чём говорит Он ведь не очень умный. Он собак дразнит и качели раскачивает, стоя позади них.

Поэтому я сказал:

— От меня точно никто не отказывался, его просто сразу не было.

Илья прыснул:

— Так не бывает. Если сразу отца нет, то секса не получится.

— Чего не получится?

Тут, на самом интересном месте, нас и прервали. Грозная фигура Илюшиного папы нависла над нами, сообщая, что пора на бокс. Илья вскинул руки и радостно запрыгал.

— Его собака укусила, — сказал я, задрав голову и пытаясь посмотреть мужчине в лицо. — Надо врачу показать.

Папа Илюши окинул меня насмешливым взглядом и снисходительно покивал.

Сидя на скамейке у детской площадки, вытряхивая песок из сандалий и собираясь домой, я всё равно продолжал думать о судьбе Илюши. Рядом сидел Слава, складывая в мой рюкзак с Микки-Маусом игрушки, и слушал мой вдохновенный рассказ про собаку. Закончив, я спросил:

— Может, ты всё-таки скажешь им, что надо к врачу?

Слава улыбнулся и только сказал:

— Хочешь расскажу про естественный отбор?

Если кто-то забеспокоился об Илюше, то спешу сообщить, что он в порядке, вот только после удара качелями носовая перегородка у него так и осталась искривлённой.

А у меня так и остался осадок после того разговора, а тревожные мысли об отце, который почему-то решил уйти от меня, поселились в моей голове. Смутно я начинал догадываться, что если бы у меня был отец, то после смерти мамы я остался бы с ним. Но его не оказалось рядом, и я, как говорила бабушка, «повис в воздухе».

По ночам мне начали сниться кошмары: в них я шёл по длинному коридору, но он никогда не заканчивался, и чем дольше я шёл, тем страшнее мне становилось, хотя ничего больше не происходило. Когда это случилось первый раз, я больше не смог заснуть и решил попроситься лечь со Славой.

Спросонья и в темноте я не сразу успел удивиться тому, что они со Львом спят в одной кровати. Благодаря какой-то внутренней, видимо, природной тактичности я молча прикрыл дверь и вернулся в свою кровать. Даже страх прошёл, уступив место для новых размышлений: разве мужчины спят в одной кровати? Спят, конечно, но только в экстремальных условиях. В фильмах это обычно случается, когда идёт война или ремонт в квартире, и людям просто негде спать, кроме как рядом. Но у нас не тот случай — у нас есть диван.

Не то чтобы я тогда много понимал об отношениях между людьми, но я считал, что любовь бывает лишь между мужчиной и женщиной, а тёплые отношения между людьми одного пола — это дружба. Разница между любовью и дружбой в том, что мужчина и женщина целуются и у них общая кровать, а друзья только жмут друг другу руки и никогда не находятся слишком близко. То, что Слава и Лев находятся вместе в одной кровати, хотя в этом нет никакой необходимости, не подходило ни под один шаблон.

С трудом я дожил с этой информацией до утра, а за завтраком всё-таки выдал:

— Почему вы спите вместе?

Лев закашлялся и перестал есть. Тяжёлым взглядом он посмотрел на Славу, глубоко вздохнул и встал из-за стола.

— Объясняйся сам, как ты там хотел…

Провожая его взглядом, Слава проговорил:

— Ты мастерски уходишь от ответственности.

— На работу опаздываю, — сказал он уже из прихожей.

Хотя не опаздывал. Я как раз недавно время выучил — он совсем не опаздывал.

Слава молчал, пока не хлопнула входная дверь. Потом сказал:

— Мы со Львом любим друг друга.

— Это как?

Я почувствовал, что у меня начинают неприятно потеть ладошки.

— Так, как это обычно и бывает, — сказал Слава. — Помнишь, мы читали «Золушку»? Она полюбила принца, а принц — её. Так влюбляются многие люди.

— Но вы же мальчики…

— Иногда мужчина может полюбить другого мужчину. А женщина — женщину. Это не часто, но бывает.

— Так не бывает, — жёстко сказал я. — Ты врёшь.

Сейчас мне сложно оценить, почему я так отреагировал, но очень хорошо помню чувство обиды. Горячей такой обиды, в груди. От которой даже слёзы закипают.

— Я не вру, — Слава оставался спокоен. — В жизни тебе будут встречаться разные люди. И такие — тоже.

— Не будут! Потому что их не бывает!

— Мики.

— Почему тогда такого никогда не бывает в фильмах и книгах? — запальчиво перебил я. — Никто больше такого не говорит! Кроме тебя! Потому что ты это сам только что выдумал!

— Мики, такое бывает в фильмах и книгах, — Слава начал говорить громче и вкрадчивее. — Если хочешь увидеть — давай посмотрим такой фильм.

— Не хочу! — из глаз у меня очень быстро текли злые слёзы. — Не хочу смотреть твои дурацкие выдуманные фильмы! — я посмотрел на тарелку с яичницей перед собой. — Не хочу больше есть!

Я вскочил со стула и убежал в свою комнату, громко хлопнув дверью за собой. Слава не пошёл за мной.

До вечера я больше не выходил из комнаты. Впрочем, вышел только два раза, чтобы пописать, и один раз — чтобы взять на кухне банан. Остальное время я перечитывал книги, где есть любовь, и не понимал, зачем Слава мне врёт. На месте Золушки не может быть мальчик, ведь он даже не смог бы носить хрустальную туфельку. Но, с другой стороны, он мог бы ходить в дурацких кедах для футбола, у старших мальчиков во дворе они постоянно слетают с ног, когда они с силой пинают мяч. Вот уж такую обувь точно легко потерять, не то что туфельку…

Я был вынужден признать, что Золушку можно было бы поменять на мальчика без потери основной сюжетной линии. Или принца — на принцессу. Но если это всё правда, почему тогда писатели пишут только про мальчиков и девочек? Писатели — умные люди, они точно знают, что правда, а что нет.

Я слышал, как вечером вернулся Лев, и они со Славой о чём-то нервно переговаривались. Наверное, обо мне.

Когда совсем стемнело, я всё-таки вышел из комнаты. Было слышно, как в зале работает телевизор. Слава сидел там один.

Я остановился на пороге комнаты и посмотрел на экран телевизора. Мелькали кадры с мужчиной в крупных очках и строгом костюме, он выглядел очень грустным и смотрел на фотографию какого-то парня. А потом замелькали чёрно-белые кадры, будто фильм снимали лет сто назад.

Я медленно прошёл в комнату и сел рядом со Славой, продолжая смотреть на экран.

— Почему ему грустно?

Слава, не ожидавший моего вопроса, даже прямее сел на диване.

— Потому что его любимый человек умер.

— Тот парень на фотографии? — спросив это, я улыбнулся. Чуть-чуть.

Слава тоже чуть-чуть улыбнулся. И сказал:

— Да.

— Он теперь там же, где моя мама?

— Да, наверное.

— Может, они подружатся.

Слава откинулся на спинку дивана и притянул меня к себе. Я лёг затылком ему на грудь, и мы молчали до конца фильма.

СУПЕРМЕН

Лев не любил проявлений никаких чувств, особенно ему не нравилось делать это при «зрителях». И если выйти проявлять чувства на улицу не приходило в голову никому из них двоих, то дома Слава то и дело демонстрировал мне степень своей любви ко Льву. А Лев демонстрировал степень нежелательности таких действий, уворачиваясь от поцелуев, как Спайдермен.

Наблюдая за этим, я чувствовал, как в моей голове что-то трещит. Сейчас я думаю, что это был шаблон. Я раньше, вживую, никаких проявлений чувств не видел. Я только видел, как ужасно неприятно и слюняво целуются в фильмах, и думал, что никогда в жизни не буду заниматься таким.

Слава и Лев долго не могли прийти к единому мнению на этот счёт. Закрывали двери и начинали выяснять, кто прав, а кто виноват (и ещё раз, взрослые: не существует таких межкомнатных дверей, способных изолировать ребёнка от ваших суперсекретных разговоров!). Так что я всё слышал и, конечно, переживал, чувствуя себя причиной какого-то раскола между ними.

— Ребёнок должен видеть, что люди в одной семье любят друг друга и могут это друг другу показать, — говорил Слава. — Иначе он сам никогда не научится проявлять чувства.

— Ну, наверное, его надо учить не на таких примерах, — Лев говорил намного тише, чем Слава, и к нему надо было усиленно прислушиваться.

— А чем мы плохой пример?

— А ты не понимаешь? Там, на улице, другой мир, не тот, который мы тут вокруг него создали. Он пойдёт в школу и столкнётся с тем, что реальная жизнь сильно отличается от его жизни с нами. Больше никто так не живёт.

— Реальная жизнь? А мы что, не реальны?

Слава говорил настойчиво и давяще. Лев — будто бы защищаясь.

— Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — соглашался Слава. — Я не понимаю, почему ты это говоришь. Ты собирался всю жизнь играть в друзей?

— Ничего я не собирался, — раздражался Лев. — Я и жить с ребёнком не собирался.

Стало тихо. Скрипнул стул.

Наверное, то, что я тогда почувствовал, можно сравнить с мыслями ребёнка, который узнал, что должен был стать абортом. Они меня не хотели.

Я заплакал. Тихонько, чтобы не привлекать внимание.

После тишины, продлившейся больше вечности, Слава наконец произнёс:

— Семья — это то, что с тобой навсегда. Вещи, красота, партнёры — пришли и ушли, а семья никогда не уйдёт. Он — моя семья. Если ты не планировал быть её частью, то я тебя не держу.

— Я хочу, я не это имел в виду! — быстро ответил Лев.

Шаги зазвучали ближе, и я быстро метнулся к коробке с игрушками — делать вид, что я упоительно играю и ничего, совсем ничего, вот даже чуть-чуть, не слышал.

Уже открыв дверь комнаты, Слава сказал, обернувшись на пороге:

— Тогда я больше не хочу этого слышать.

Они не разговаривали до вечера, а у меня не очень получалось чем-то себя занять. Я не понял слова про мир и про реальность, у меня даже чуть-чуть не было об этом догадок. Непонимание тревожило ещё больше, а чувство вины за произошедшее висело в груди тяжёлым камнем.

Я уснул с тоскливыми мыслями, а первым, кого увидел утром, был Лев. Этого я меньше всего ожидал. Он обычно не обменивался со мной больше чем двумя фразами и уж тем более не будил по утрам.

Да и тогда он не то чтобы «будил». Сел на край моей кровати, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и спросил неестественно бодрым голосом:

— Хочешь, сходим сегодня погулять? Вдвоём.

Я не хотел. Но сказал:

— Хочу.

Я понял, что это как-то связано с их вчерашней ссорой и, наверное, это Слава его попросил. Мне было важно не расстраивать Славу, поэтому я был готов.

Думаю, Лев руководствовался теми же мотивами.

Мы молчали всю дорогу. Молча дошли до детской площадки, где я в своём молчаливом одиночестве пару раз съехал с горки, поковырялся в песке и вернулся к нему, молча наблюдавшему за мной со скамейки. Только тогда он спросил:

— Ты закончил?

Я кивнул, и мы пошли в сторону дома.

Мы вернулись бы домой через тридцать минут после того, как оттуда ушли, но судьба, или Вселенная, или, может, сам Иисус плюнул с небес, но, в общем, домой мы попали не скоро.

По дороге домой нам надо было пережить всего лишь один пешеходный переход. Он был красивый, со светофором и сводил к минимуму наши шансы не дойти до дома. В тот день мы стояли возле него рядом с какой-то женщиной и ждали, когда загорится зелёный свет Я не брал Льва за руку, когда переходил дорогу, а он не настаивал. За светофором я тоже не наблюдал, и когда женщина рядом со мной пошла вперёд, рефлекторно двинулся за ней.

Лев схватил меня за плечо и вернул на место. Раздражённо начал говорить что-то про то, что ещё горит красный свет и надо самому думать, а не повторять за другими людьми, как обезьяна. Звук визжащих тормозов оборвал его речь, мы одновременно подняли головы и увидели, как перед пешеходным переходом отчаянно пытается затормозить автобус. А женщина, у которой были все шансы остаться целой и невредимой, потому что она ещё не дошла до него, решила, что у неё есть все шансы успеть пробежать, а у автобуса — затормозить.

Но шансов не оказалось ни у кого из них.

Он глухо стукнулся о её тело, и она упала. Всё было так медленно, что, мне кажется, я даже успел рассмотреть, в какой неестественной позе она падала на асфальт.

Пассажиры повалили из автобуса, создав вокруг женщины плотное кольцо. Водитель тоже вышел, страшно ругаясь. Я заметил, что стою один, а Лев, не говоря ни слова, пробирается через толпу.

Я тоже подошёл, но мне было не пробраться — слишком маленький. Я ходил кругами, пытаясь протиснуться то через одни ноги, то через другие, но никто меня не пропускал.

Лишь в один момент, когда пара человек вышли из толпы и люди встали посвободнее, я смог разглядеть эту несчастную женщину, лежащую на асфальте, и Льва, сидящего рядом с ней.

Тогда я подумал: «Она умерла».

Как мама.

Как парень из фильма про любовь.

И заплакал.

Так сильно заплакал, что привлек внимание сердобольных женщин.

— Мальчик, ты с кем? — спросила меня тётенька с очень красными губами.

Я плакал и не отвечал.

— Ты один здесь? — спрашивала она, наклонившись так близко, что я чувствовал запах духов — таких же, как у моей бабушки.

— Не-е-е-ет! — проныл я сквозь слёзы.

— А с кем?

— С п-а-а-а-пой!

— А где твой папа?

— Та-а-а-ам, — и я показал пальцем в сторону Льва.

Женщина сжала мою руку и потащила через толпу. Передо мной замелькали ноги-ноги-ноги.

— Пропустите мальчика к папе! — голосила она, призывая людей расступиться.

И вот я оказался в первом ряду и стал наблюдать за странными манипуляциями Льва над женщиной. Он несколько раз спрашивал её имя и просил не закрывать глаза. Я плохо помню, что происходило, потому что сидел на карточках, ныл и заглушал для себя весь окружающий мир.

Я старался никуда не смотреть, уткнувшись в колени, и вернулся в реальность, только когда почувствовал, что меня подняли в воздух. Обнаружил себя на руках у Льва.

— Всё хорошо, — неожиданно ласково говорил он мне. — С тётей всё хорошо. Пойдём посмотрим.

Он подошёл к носилкам, на которых женщину загружали в машину Она была в сознании и, кажется, даже слегка улыбнулась мне.

Санитары захлопнули двери, отделяя нас от неё.

— Мужчина, а вы что, не поедете? — спросила у Льва та женщина, которая протащила меня через толпу

— Зачем? — не понял он.

— Это же ваша жена!

— Это не моя жена! — ответил он таким тоном, будто нет ничего хуже, чем быть мужем такой женщины. Понимаю, я бы тоже не хотел жену, которая прыгает под автобусы.

— А чего вы тогда с ней сидели?

— Я просто врач.

Какое-то время мы возвращались домой молча. А потом у меня посыпались вопросы:

— Ты её спас?

— Просто убедился, что она не пострадала слишком сильно.

— Врач — это как спасатель? Ты можешь спасать людей? Ты можешь сделать так, чтобы люди не умирали? А как стать врачом? Я тоже хочу спасать! Если кому-то станет плохо, я тогда смогу ему помочь? А ты от чего угодно можешь спасти?

Я бежал рядом с ним вприпрыжку, перевозбуждённый от случившегося. Тогда я и посмотрел на Льва по-другому. Он же… Он же… Как Супермен!

Дома, прямо с порога, я накинулся на Славу со своими впечатлениями, тараторя что-то бессвязное:

— Представляешь! Мы шли! А там автобус! И тётенька пошла! Хотя был красный! Я тоже чуть не пошёл! Но я не пошёл! А потом всё завизжало! И бах! Она упала! А папа!..

От неожиданности я оборвал сам себя и молча уставился на Славу Он слышал, что я сказал? И почему я это сказал?

Слава помог мне. Невозмутимым тоном он спросил:

— Ну? Что сделал папа?

— Он спас её… — только и ответил я.

ПЕРВЫЕ УРОКИ ОСТОРОЖНОСТИ

То, что первым прозвище «папа» получил Лев, было неожиданностью для всех, включая меня самого. Впрочем, он действительно больше похож на папу, чем Слава. Старше, серьёзнее, носит костюмы, придумывает режим дня, контролирует поедание сладкого и ведёт себя просто невыносимо.

Слава же, которого я обожал просто по умолчанию и которому не пришлось бороться за мою любовь, столкнулся с другой проблемой: очень сложно отделаться от роли «старшего брата». Между нами было шестнадцать лет разницы и воспоминания о том, как он разрешал мне всё-всё-всё в отсутствие мамы. В двадцать один год ему было тяжело резко встать в серьёзную позицию и сменить роль брата на роль отца, а мне — начать воспринимать его по-другому.

Мы часто играли в сообщников: когда я утягивал лишнюю конфету из буфета, а он наблюдал за этим действием испытывающим взглядом, я просил:

— Давай только папе не рассказывать?

Он соглашался:

— Давай.

Но однажды, сначала вступив со мной в сговор, вдруг резко отказался от него:

— Нет, давай всё-таки расскажем.

Тогда я обиделся на него, но сейчас думаю, что это был не столько отказ от моей просьбы, сколько отказ от позиции «брата». Так он сделал первый шаг в сторону роли отца.

Но шагов впереди было ещё много. Даже когда первый год нашей жизни втроём подходил к концу, я всё ещё называл Льва папой, а Славу Славой. И хотя мы понемногу становились похожи на настоящую семью, чувство, что что-то не так, не покидало меня.

И не только меня. Казалось, мы все жили с этим ощущением, делая вид, что всё в порядке.

Но в первый раз реальная жизнь постучалась к нам на мой шестой день рождения. Она пришла в гости в облике бабушки.

Льва в тот день дома не было — он дежурил на работе. Пока в своей комнате я копался с новыми игрушками, бабушка вполголоса разговаривала со Славой в зале.

— Сколько вы ещё собираетесь жить вместе? — говорила она. — Вы же взрослые люди, а не студенты…

— Да хватит об этом, — устало прерывал её Слава.

— А почему хватит? Ну сколько вы уже так живёте? Ладно ты, но в его-то возрасте пора уже иметь семью и детей. А он сам не заводит и тебя тормозит, ты же даже девушку привести домой не сможешь.

— Какую ещё девушку?

— Вот именно, что никакую. А если бы не он, какая-нибудь уже была бы.

Тогда у меня мелькнула мысль подойти к бабушке и успокоить её, сказать, что всё хорошо, семья уже есть и она может не переживать об этом. Но что-то внутри меня подсказывало: это плохая идея. А «что-то не то», давящее на меня весь год, вдруг задавило сильнее. Смутно я почувствовал, ощутил, что это — та самая реальность, о которой говорил Лев, и что я вот-вот с ней столкнусь.

— Как всегда, — бабушка заговорила на тон выше. — Вместо того, чтобы подумать о будущем, ты опять занимаешься какими-то глупостями. Нормальные люди так не.

— Хватит! — рявкнул Слава.

Бабушка притихла. Я тоже — это было неожиданно.

Слава продолжил:

— Я больше не могу. Всю жизнь, с самого детства, я только и слышу: «Вместо того, чтобы…» Вместо того, чтобы поступить в юридический, я поступил в художественный колледж. Вместо того, чтобы быть серьезным человеком, я валяю дурака. Вместо того, чтобы жить как все нормальные люди, я. Да хватит с меня! Я живу не «вместо», а так, как хочу! Так, как ты себе позволить не можешь! Лучше тебя! Ясно?!

Уходя, бабушка сказала Славе, что разочарована в нём. Что он разрушает планы семьи и вырос никудышным. Слава раздраженно поторапливал её, держа дверь открытой:

— Уходи уже…

— Вот он вырастет и так же будет с тобой разговаривать, как ты со мной, — пообещала она на прощание.

Я смотрел на Славу из своей комнаты, и он казался очень уставшим, будто перед этим долго и тяжело работал. Вернувшись в зал, он лёг на диван.

Я вышел из своего укрытия.

— Слава, — негромко позвал я, подходя ближе.

Он повернул голову в мою сторону и протянул ко мне руки. Угодив в его объятия, я спросил:

— О чём она говорила?

Помолчав, Слава сказал:

— Раньше люди думали, что наша планета плоская.

— Когда ещё не было науки?

— Да. Очень давно.

— Ого.

— Но были ученые, которые старались доказать, что Земля имеет форму шара. Другие люди с ними не соглашались и очень их не любили. Под угрозой казни их заставляли отказываться от своих взглядов.

— Почему, если они были правы?

— Потому что они говорили непривычные и непонятные вещи. Другим людям было тяжело принять то, чего они не могли понять. Даже если те были правы, убить их было легче, чем изменить свои взгляды.

— Ого-о-о… — снова протянул я.

— Но так было не только раньше. Это веками так работает. Помнишь, мы смотрели фильм «В погоне за счастьем»?

— Ага.

— Там были чернокожие актёры. Ещё совсем недавно люди с таким цветом кожи и шанса не имели стать актёрами. В Америке они были рабами.

— Это как?

— Их не считали за людей. Люди с белым цветом кожи, как у нас, заставляли их работать на себя, били, могли сделать с ними всё что угодно.

Я слушал Славу, открыв рот. Для меня эта историческая реальность звучала как злая сказка…

— Но почему?

— Только потому, что у них был другой цвет кожи, и белым людям осознавать это было непривычно. Так и с теми учёными. И ещё со многими вещами в мире. И с нами.

— А с нами что? — удивился я.

— Большинство мужчин любят женщин, а большинство женщин — мужчин. Большинство родителей — это мужчины и женщины. Ты и сам это заметил. Такие семьи, как наша, непривычны, поэтому мы не нравимся людям.

Я почувствовал сковывающий страх. Учёных хотели казнить, а чернокожих делали рабами. Что будет с нами?

Об этом я и спросил:

— Нас убьют? — голос у меня дрогнул от желания заплакать.

— Нет! — поспешно сказал Слава.

Он сел на диване и усадил меня рядом. Сказал, стараясь заглянуть мне в глаза:

— Нас никто не убьёт Но нам нужно быть осторожнее.

— Как?

— Здесь, дома, мы в безопасности. Тут спокойно, и ничто не угрожает нам. Но с другими людьми мы не можем вести себя так же, как дома. Нельзя никому рассказывать, как мы живём.

— А что тогда надо рассказывать?

— Надо говорить, что ты живешь со мной. Только со мной. И всё.

Я нахмурился:

— Врать плохо.

— Иногда это необходимо для безопасности.

Я молчал. Слава провёл рукой по моим волосам, но я её откинул.

— Мики…

— Нет.

— Послушай.

— Не хочу слушать твои дурацкие истории!

— Я знаю, что тебе страшно. Ты думаешь, я этого не понимаю? Но мы должны быть осторожны.

— Не должны!

— Существует такая вещь, как родительские права.

— Что это? — я посмотрел на Славу.

— Это документы, позволяющие взрослому заботиться о ребёнке. И только тот, у кого есть такие документы, может за тебя отвечать. Такие документы на тебя есть у меня. Но их могут забрать.

— Кто? Почему?

— Органы опеки. Такие семьи, как наша, им не нравятся. Нас никто не убьёт, но, чтобы быть вместе, мы должны быть осторожны.

— Мы покажем им, что у нас всё хорошо, и они не сделают этого.

— Мики.

— Я скажу, что люблю вас, и они меня оставят.

— Нет, Мики, им бесполезно что-то говорить!

Он поднял на меня голос. Я с удивлением посмотрел на него, а он посмотрел на меня.

— Просто немного осторожности — и всё будет в порядке, — сказал Слава.

— Почему мы должны прятаться, как преступники?

— Я не знаю, — честно ответил он. — Но мы должны.

— Хорошо, — я произнёс это очень тихо, но Слава услышал и кивнул.

ПЯТЬДЕСЯТ СЛЁЗ

Здесь я хотел бы сделать небольшое отступление, вернуться назад и рассказать, как зародилось дело всей моей жизни.

Ведь редко так бывает, что обнаруживаешь его всего-то в четыре года.

В три года я выучил буквы, а в четыре — научился писать и читать. Сейчас я понял, что это был период ещё при жизни мамы, хотя мне всегда казалось, что это произошло без неё.

Читать меня учил Слава, и это очень яркое воспоминание. У меня были маленькие книжки, сделанные под мини-букварь, где в стихотворной форме рассказывалось про буквы алфавита. Мы сидели в больничном саду (хотя всю жизнь я думал, что в каком-то парке) — видимо, ждали каких-то вестей от мамы или начала часов приёма посетителей. У нас была только эта книга, на случай, если я заскучаю, и простой карандаш.

— Давай я научу тебя читать, — вдруг предложил Слава.

Я неохотно согласился: представил, как сейчас он будет долго и нудно рассказывать про буквы, но делать всё равно было нечего.

Слава открыл книгу на форзаце, который был полностью белого цвета, и простым карандашом написал слово по слогам. Затем объяснил, что нужно складывать буквы в слоги, а слоги — в слова. Я легко и сразу уловил, что нужно делать, и прочитал:

— «Ма-ма».

Затем он писал «дя-дя», «Ми-ки», «Сла-ва», а я прочитывал слова ещё раньше, чем он успевал их дописать. Когда нам наскучило учиться по обычным словам, то мы написали туда: «Ка-тя ду-ра» и «жо-па» (Кати, извините, пожалуйста, ничего личного).

Очень долго эта книга хранилась у меня в шкафу как воспоминание о моих первых литературных успехах, а потом бабушка куда-то сдала её вместе с жопой и бедной Катей.

Научившись читать, я сразу же начал писать, и не что-то, а книги. Уже к пяти годам у меня была стопка из десяти сорокавосьмилистовых тетрадей, исписанных моими мемуарами. Читать свои шедевры я заставлял Славу и Льва, они вежливо кивали и говорили, что я молодец. Но моё внутреннее чутьё на распознавание эмоций подсказывало, что это посредственные рассказы ребёнка и до гениальности мне далеко.

Поэтому я усердно старался оттачивать свои навыки и однажды написал сказку.

«Жил-был король…» — так начиналась эта сказка. Пока не гениально, но сейчас начнётся.

«…Он был королём Четырёхдевятого Королевства и славился тем, что был очень жаден. Все его личные вещи были сделаны из золота, в его спальне были золотые стены, пол и потолок, а вместо кровати он спал на деньгах. Он мечтал обладать всеми богатствами мира.

У короля был сын. Когда мальчику исполнилось десять лет, у него открылся удивительный дар: когда он плакал, его слёзы превращались в золото. Узнав об этом, король решил, что хочет украсить свою королевскую корону пятьюдесятью золотыми слезинками, и велел слугам доводить сына до слёз до тех пор, пока он не выплачет все пятьдесят слёз.

Днями и ночами мальчика били розгами, собирая все слёзы с его лица. Но на второй день он привык к боли и перестал от неё плакать. Слуги всеми силами пытались заставить его зарыдать снова, но ничего не помогало. Кухарка даже принесла с кухни лук, но и это не сработало. Тогда король приказал:

— Приведите его мать и зарежьте её у него на глазах.

Слуги были в ужасе, но приказ есть приказ. Поздно вечером они привели мать к мальчику в комнату и убили её.

Тогда он снова заплакал от горя. Слуги обрадовались и принялись заново собирать его слезинки. Но когда их общее число достигло сорока девяти, мальчик вдруг снова перестал плакать. Все были в отчаянии — ведь недоставало всего одной слезинки!

Как они ни старались дальше вызвать слёзы у мальчика, больше ничего не срабатывало. Тогда слуги позвали короля, а он велел привести врача, чтобы тот сказал, почему его сын больше не может плакать.

Врач осмотрел мальчика и сказал:

— У него просто кончились слёзы. Он никогда больше не заплачет.

Поняв, что так и не сможет украсить корону слезами своего сына, король так расстроился, что от собственной жадности и жестокости заплакал сам. По его щеке скатилась слеза. Пятидесятая.

Но она не превратилась в золото».

Когда Слава прочитал эту сказку, он долго молчал. Закрыл тетрадь и молчал. Я подумал, что что-то не так, что получилось плохо.

— Ты сам это написал? — наконец спросил он.

Я не был уверен, что стоит признаваться, что сам. А вдруг всё-таки что-то не так?

— Ну да… — неуверенно произнёс я.

Он смотрел на меня очень серьёзно:

— Это замечательно. У тебя талант.

Я разулыбался:

— Какой?

— Пожалуй, один из самых мощных, — ответил он. — Если не забросишь, сможешь делать людей самыми счастливыми и самыми несчастными, используя только слово.

— Вау. — выдохнул я.

Когда сказку прочитал Лев, он лишь сказал:

— Я уже представляю, как мы будем объясняться с детским психологом.

Наткнувшись на мой непонимающий взгляд, он добавил:

— Это правда очень хорошо.

Талант. Звучало круто. Конечно, я не собирался ничего забрасывать, я уже видел, как книги с моим именем будут стоять на полках в магазинах. Именно тогда я начал отвечать на вопрос «Кем ты хочешь стать?» — «Писателем», и этот ответ по сей день никогда не менялся.

Но всё-таки бывали моменты, что я отказывался от своего таланта. И эти моменты стали случаться, когда я пошёл в школу.

Но перед школой случилось ещё много всего. Например, я начал называть Славу папой. У этого нет никакой особенной истории: я проснулся утром и сразу его так назвал. Словно просто настал нужный момент.

А ещё перед школой случился важный разговор. Пожалуй, один из самых важных за всё время. В тот раз между комнатами даже не закрывались двери.

Слава и Лев сидели в зале и вроде бы говорили о чём-то обыденном, как вдруг Слава сказал:

— Ему в следующем году в школу.

— Да, я помню, — ответил Лев. — И что?

— Тебе не кажется, что надо валить?

— Куда валить?

— Желательно туда, где не принято бить людей. То есть подальше от этой страны.

Лев неприятно усмехнулся:

— Ты что, издеваешься?

— Разве?

— Почему ты говоришь об этом сейчас? Мы что, соберемся и уедем за полгода? Такие вещи годами решаются.

— Хорошо, — согласился Слава. — Давай начнём решать это с сегодняшнего дня. И как всё решим — уедем.

Лев помолчал. Потом сказал очень чётко:

— Я никуда не поеду.

— Почему?

— Это ты свободный художник, имеющий возможность болтаться в любой точке планеты и ни от чего не зависеть. А я — врач. Кому я там нужен со своим совковым образованием? Их медицина на полвека опережает нашу.

— Ничего, научишься, — ответил Слава. — Зато саморазвитие, станешь умнее.

— Я тебе сказал: я никуда не поеду.

Слава хмыкнул:

— Тогда зачем ты говорил, что такие вещи надо решать заранее, если не собирался решать их вообще? Так бы сразу и сказал, что ты трус и на ребёнка тебе плевать.

— Мне не плевать на него.

— Тебе на себя не плевать, а как ему в школе учиться с такой семьёй — побоку.

— Да ладно? — Лев как-то неестественно рассмеялся. — Разве не это было первым, что я сказал тебе, когда ты принимал решение?

— Я тебе уже говорил, — голос у Славы стал металлическим и будто чужим. — Ещё раз ты поднимешь эту тему в таком контексте — и мы уйдём.

Лев ничего не ответил. Около минуты стояла напряженная тишина.

Её нарушил Слава:

— Я должен был принять какое-то другое решение? Оставить его своей сумасшедшей мамаше? Или, ещё лучше, государству? Чтобы через десять лет он даже на порог моего дома не ступил, потому что я пидор?

— Дверь открыта.

— Мне насрать.

Они снова замолчали. Я, в соседней комнате, сидел не шевелясь, почти не дыша.

— У него огромный потенциал, — наконец сказал Слава. — Я никому не позволю сделать из него быдло с «Жигулёвским» в руках.

Лев, кажется, усмехнулся.

— Именно такая судьба его бы ждала, если бы я принял любое другое решение.

Этой фразой Слава будто точку в разговоре поставил. В то время я больше не был свидетелем ни одного разговора о переезде. Я не знаю, как им удалось найти компромисс, но первое сентября наступило для меня в России.

ДЕНЬ ЗНАНИЙ

Первого сентября я с тоской смотрел на себя в зеркало: причёсанный, в аккуратном костюме, в вычищенных ботинках, напоминающий английского мальчика двадцатых годов прошлого века. Поняв, что теперь это мой постоянный внешний вид и что так мне придётся выглядеть изо дня в день, я решил, что не хочу ходить в школу.

К тому же всё было слишком тревожно. Я чувствовал себя секретным агентом, запущенным в опасные условия.

Слава повернул меня к себе и присел передо мной. Сказал:

— Давай повторим ещё раз?

Я устало соглашался.

— С кем ты живёшь? — спрашивал он.

— С папой.

— Где твоя мама?

— Она умерла.

— Как зовут твоего папу?

— Лев.

— Мики, нет, — Слава выглядел раздражённо-уставшим. — Соберись. Ты должен отвечать «Слава». Моё имя. Только моё. Потому что именно у меня родительские права, помнишь?

— Помню… — отвечал я, потирая глаза.

— Как зовут твоего папу?

— Слава.

— Вы живёте вдвоём?

— Нет.

— Да! Мы живём вдвоём! Да что с тобой?!

— Я устал! — крикнул я в ответ — Мы всё утро учим эти правила!

Слава вздохнул. Он взял мои руки в свои и сказал:

— Я знаю, что тебе надоело, но это правда очень важно.

Я выдернул свои руки.

— Не хочу врать.

— Мики…

— Это плохие правила.

— Но ты должен их соблюдать.

— Это дурацкие, глупые правила.

— Других у нас нет, — негромко произнёс Слава.

— Я же сказал: не хочу врать.

— Да, но до этого ты согласился.

— Вы — вруны.

Слава тяжело вздохнул и поднялся. Он зашёл в зал, а я так и остался стоять в коридоре. Услышал, как он негромким, но раздраженным шёпотом сказал Льву:

— Иди и сам с ним договаривайся. Мне надоело одному за это отвечать.

— Просто оставь его в покое. Ничего он никому не скажет.

Пока мы шли до школы, Слава действительно больше не заставлял меня повторять ответы на вопросы. Но он не говорил и ничего другого, так что я чувствовал, что он злится на меня. Я тоже на него злился, а особенно на то, что он сильнее и я даже не могу побить его, когда он бесит.

Нас обгоняли целые компании людей. Все они выглядели примерно одинаково: в центре шёл первоклассник, одетый так же глупо, как я сам, с цветами в руках, а вокруг него — ещё человек шесть: мама, папа, старшие братья и сёстры, вокруг суетилась бабуля с фотоаппаратом; иногда мы обгоняли их, потому что кому-то приходила в голову идея сфотографироваться возле какого-нибудь дерева.

А мы шли вдвоём, у нас не было цветов, и Слава не стал брать фотоаппарат. Про цветы он сказал, что это глупо, а про фотоаппарат — что у него нет настроения. Он любил делать только особенные снимки, а фотографироваться возле деревьев не любил. К тому же сюжет «Первый раз в первый класс» казался ему ужасно скучным.

Дети, замученные повышенным вниманием всех членов семьи и постоянными съёмками, не выглядели слишком счастливыми, но я всё равно расстроился: мне казалось, что что-то проходит мимо меня.

Когда я подошёл к школе и увидел галдящую толпу одинаковых чёрно-белых детей, первое, что мне захотелось сделать, — спрятаться за ногу Славы. Правда, за два года я стал выше, и это больше не было надежным укрытием.

Он, почувствовав мой порыв сбежать, подтолкнул меня вперед — к детям. Молодая учительница, возвышающаяся над нами, скомандовала всем разбиться на пары и встать в строй.

Дети тут же принялись хватать друг друга за руки и выстраиваться, будто заранее репетировали. Только я, ничего не понимая, стоял один, в стороне, и ни к кому не пытался подойти.

Сзади меня кто-то одёрнул. Я повернулся: незнакомая женщина пожилых лет поставила рядом со мной какую-то девочку.

— Мальчик, ты один стоишь? Вот и хорошо, вставай с Леночкой, а то мы опоздали.

Леночка, в отличие от меня, ничуть не смущалась и вцепилась в мою руку мёртвой хваткой. Я сделал слабые попытки освободиться, но Леночкина ладонь была непобедима. С нескрываемой паникой я обернулся к Славе.

Он, кажется, еле сдерживал смех, и в его взгляде читалось что-то вроде: «Земля тебе пухом, парень».

Обреченно вздохнув, я смирился со своей участью и повернулся к Леночке. Она была похожа на любую другую девочку в тот день: с двумя белыми бантами на высоких хвостах, торчащих по бокам головы, в белой блузке, белых колготках, белых сандаликах и чёрной юбке. А я был похож на любого другого мальчика. Мы вдруг все стали одинаковыми, и меня это напугало.

Но Леночка выглядела счастливой. Она улыбалась широко-широко и смотрела по сторонам.

Когда учительница повела нас внутрь школы, Леночка сказала мне с восторгом:

— Вот уже и первый класс, да?!

Я не понял, вопрос это или что?

Сказав это, она не отвела взгляд, и я запаниковал: что такое, я должен что-то ответить? Она ждёт ответа? Что я должен сказать? Что принято говорить в таких случаях? Она всё ещё смотрит на меня. Что делать? Я веду себя странно. Сейчас она поймёт, что я странный, что у меня два отца, она всем расскажет. Надо сказать что-нибудь!

— Да, — ответил я.

Леночка покивала.

Кажется, всё в порядке.

— Моя мама не смогла прийти, — снова заговорила она. — Потому что работает сегодня.

Может быть, мне просто кивнуть?

Я кивнул.

— Поэтому я пришла с бабушкой.

Нужно сказать, что у меня тоже есть бабушка. Тогда она подумает, что я такой же, как она.

Но Леночка спросила:

— Аты с кем пришёл?

О боже. Вот оно. Правила.

— С папой, — ответил я.

— М-м-м.

И всё? М-м-м? Она больше ничего не спрашивает…

Но в правилах было много вопросов.

— Его зовут Слава, — сказал я сам.

Леночка посмотрела на меня со странной улыбкой.

— Мы живём вдвоём.

Опять странная улыбка. Но я же всё сказал, как нужно?

Она отвернулась. Я обрадовался: возможно, она больше не захочет со мной разговаривать.

В классе мы сели за вторую парту третьего ряда — вдвоём. Я размышлял, можно ли как-то отделаться от неё или наш союз уже навсегда?..

Учительница начала поздравлять нас с новым этапом в жизни, рассказывая, что мы уже совсем не те, что были раньше.

Стал ли я «не тот»? Возможно, я ведь немного вырос. Когда она сказала, что хочет всем задать очень важный вопрос, мысленно я взмолился: только бы не спросила про родителей.

Но она спросила:

— Кто-нибудь не умеет читать?

Читать не умели три человека. Среди них был Илюша — тот, который с собачьим бешенством. Мне совсем не понравилось, что мы попали в один класс: вдруг он всем расскажет, что я трус? То есть на самом деле я не трус, но он всем именно так и расскажет.

— Как тебя зовут? — шёпотом спросила Леночка.

— Мики, — так же шёпотом ответил я.

— Что за странное имя? — она так засмеялась, что у неё забавно сморщился нос.

— Нормальное имя, — буркнул я.

— Нет, странное.

— Тебя вообще зовут Леночка.

— Не Леночка, а Лена, — обиделась она. — Леночкой бабушка называет, а ты не называй, понял?

— Понял.

Учительница, которую, кстати, звали Инна Константиновна, шикнула на нас, и мы замолчали. Но Лены хватило ненадолго. Уже через полминуты она снова заговорила со мной:

— А давай всегда сидеть вместе и дружить всю жизнь?

О нет. Ни за что.

— Давай, — ответил я, потому что родители сказали, чтобы я вёл себя дружелюбно.

Уроков первого сентября не было, поэтому, осыпав наставлениями, нас скоро отпустили. Я подумал, что если рвану с места достаточно быстро, то смогу скрыться из виду Лены. Перехвачу Славу где-нибудь в школьном дворе и попрошу его меня прикрыть.

Это не потому, что Лена была какой-то плохой. Я ничего плохого о ней не подумал. Но она всё время пыталась со мной заговорить, а такого интроверта, как я, это очень напрягало.

План не сработал. Только я хотел встать со своего места, как Лена схватила меня за руку и сказала, чтобы я подождал её. Пришлось ждать. Если бы я сбежал уже после того, как она остановила меня, это было бы невежливо.

Мы так и пошли по коридору, держась за руки. Лена болтала о чём-то, а я чувствовал себя очень неуютно.

— Тили-тили тесто, жених и невеста! — это Илья пропел противным голосом, пробегая мимо.

— Дурак что ли! — закричала Лена и ударила его пеналом по голове.

Я был в шоке: никогда я не видел такого рода отношений между детьми. Сейчас я понимаю, что почти все они прошли через детские сады или хотя бы дополнительные секции, где получили этот странный навык общения друг с другом: на дразнилках и насилии. Я же попал в новую для себя, незнакомую и агрессивную среду.

В школьном дворе Лена усиленно пыталась познакомить меня со своей бабушкой.

— Пошли-и-и, ты ей понравишься! — тянула она меня за руку.

Я упирался и в панике пытался найти глазами Славу — своё спасение от навязчивой социализации.

Он появился откуда-то сзади.

— Всё нормально? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

— Да! — сказала Лена.

Я был готов вот-вот зареветь. С силой выдернув свою руку из руки Лены, я сделал то, что мечтал сделать с первой минуты, как оказался возле этой школы: спрятался за Славу

— Да что с тобой? — растерялась Лена.

— Он не привык так много общаться, — мягко объяснил ей Слава. — Ты не переживай, завтра пообщаетесь. А то нам уже пора домой.

«Нам пора домой» — это кодовая фраза. Родители не раз спасали меня в детстве с помощью неё, когда другие дети настаивали, чтобы я с ними играл.

По дороге домой Слава расспрашивал меня о школе:

— Тебе там понравилось?

— Нет.

— А учительница хорошая?

— Не знаю.

— А что за девочка?

— Не знаю.

— А кто-то из ребят тебе понравился?

— Нет.

В общем, со школой у меня не задалось с первого дня.

СОЧИНЕНИЕ НА ТЕМУ «МОЯ

СЕМЬЯ»

На третий день Лена перестала меня пугать. Она оказалась вполне ничего.

Во-первых, она много говорила, и ей было совсем не нужно, чтобы я отвечал.

Во-вторых, во вселенной Гарри Поттера она бы выбрала Слизерин, как и я.

В-третьих, она угощала меня конфетами в таком количестве, в каком дома мне бы никогда не разрешили их есть. Это, в общем-то, была главная причина, почему я решил, что с ней можно общаться.

Хотя у нашей дружбы была и обратная сторона: сначала Илья и его друзья, такие же глупые, как и он сам, дразнили нас женихом и невестой. Лена бесилась, а я нет. Ведь жених и невеста — это обычные слова, а не оскорбления.

Потом Илье наскучили эта дразнилки, и он заявил уже только мне:

— Ты общаешься с девчонкой, потому что сам похож на девчонку.

Сначала я подумал, что он говорит так из-за моих волос. В тот период жизни я не любил стричься и обрастал до такой степени, пока волосы не начинали скрывать мне обзор. Но потом я понял, что он имел в виду мои моральные качества — ведь я не стал тогда дразнить собаку вместе с ним.

На его выпады я никак не реагировал, потому что до меня долго не доходило, что они обидные. Но однажды Лена спросила:

— Тебе всё равно, что он называет тебя девчонкой?

— Да, пускай.

— Обидно же…

— Это же не обзывательство.

— Обзывательство!

— Ну ты же девчонка. Разве тебе обидно?

— Я-то настоящая! А ты — нет, тебе должно быть обидно.

Но, как бы то ни было, мне не было обидно, что я — не настоящая девчонка.

Наивность и искреннее непонимание того, что меня обижают, и стали моей главной защитой. Илья не получал никакого ответа и очень быстро выдыхался. Последним прозвищем от него стало слово «аутист».

Случилось это на уроке музыки, когда учительница поставила меня под летящие пули. А как это ещё можно было назвать? Когда все расшумелись, она принялась приводить меня в пример, как «хорошего спокойного мальчика, который всегда молчит». Думаю, всем понятно: хочешь подставить кого-то в детском коллективе — публично похвали его, унизив этим всех остальных.

— Просто он аутист! — выкрикнул Илья с последней парты.

Учительнице понравилось это слово. Она восхитилась тем, какие современные дети «очень вумные» (у неё были проблемы с дикцией, которые при пении только усиливались).

Вернувшись домой, я спросил у Льва:

— Что такое аутист?

В этот момент он читал книгу, на обложке которой было написано «Внезапная сердечная смерть». Подняв глаза, он несколько секунд молча смотрел на меня.

— Тебя так в школе назвали? — наконец спросил он.

— Да.

— Кто?

— Илья. Которого укусила собака.

— И который ударил себя качелями?

— И который кинул стекло в костёр.

— Можешь ответить ему, чтобы он перестал вымещать свои комплексы, связанные с навязчивой мужской гендерной социализацией, на таком хорошем человеке, как ты.

Я поморгал:

— Что?

— Просто скажи, что он тупой! — крикнул Слава из соседней комнаты.

— Нет, не надо, — возразил Лев.

Но Слава продолжил фонтанировать идеями:

— Или всем расскажи, что мама с папой называют его Илю-ю-ю-ю-шей, — он издевательски протянул имя.

— Не нужно обзывать его в ответ, — продолжал Лев. — Агрессия порождает агрессию.

Не знаю, какое решение я принял бы после этой путаницы в разных идеологических взглядах своих отцов, если бы Илья не переключился на Антона. Антон был странный. Я его тоже не понимал, но обижать всё-таки не хотел.

У него была удивительная природная способность раздражать и не нравиться. Манера речи у него была такой, словно он родился не в то время и не в том месте. Например, девочек он называл «кумушками». Мог подойти к группе девчонок и сказать:

— Ну, как вы тут, мои кумушки?

Вот это вот «кумушки» больше всего раздражало Илью и его прихвостней. А может быть, и не само слово. Может быть, то, что сами они с девочками могли общаться только на уровне кривляний и задираний, а все мальчики, умеющие обходиться с девочками, как с нормальными людьми, автоматически считались неугодными Илье и его компании. Было видно, что Илья очень хочет нравиться девчонкам. Уже в первом классе у него была куча выдуманных на ходу фантастических любовных историй, в которых «всё случилось». На самом же деле своим поведением он мог только раздражать девочек.

Но это были только цветочки. Настоящий кошмар начнётся для Антона ближе к зиме, когда все увидят его колготки под штанами. А пока был сентябрь. И его дразнили только за «кумушек».

Я был этому рад. В нашем списке класса из двадцати шести человек, если всех выстроить от самого предпочитаемого члена коллектива до самого ненавистного, на двадцать шестом месте был бы Антон. Угадайте, кто был бы двадцать пятым?

В общем, он был моей подушкой безопасности, гарантом, что пока задирают Антона, меня не тронут И я не хотел для него помощи.

Дома я не рассказывал, что обстановка в классе оставляет желать лучшего. Говорил, что никто никого не обижает, а учительница мной довольна. Про учительницу — правда. Ей понравилось моё сочинение «Как я провёл лето». В нём я написал, как проводил время с бабушкой на даче, ел немытые огурцы и брызгался из шланга. Всё это, конечно, я выдумал.

Если бы это было правдивое сочинение, я бы написал, что днём я обычно был со Славой и мы ходили на пляж. Но плавать я не любил, поэтому мы не купались, а строили настоящие дворцы из песка. Однажды мы построили настоящий замок, как для принцессы, с комнатами и балконом. Слава — очень талантливый, шедевры у него получаются не только на бумаге, но и когда он творит руками.

Если у него было много работы, то днём мы обычно никуда не ходили; тогда я либо смотрел на то, как он рисует, либо выходил гулять во двор один — иногда даже играл с другими детьми в прятки или казаки-разбойники, но не часто.

Вечером Лев возвращался с работы, и мы шли гулять втроём на набережную — моё любимое место в городе.

Но рассказывать об этом было нельзя. Поэтому я выдумал дачу, которой у бабушки даже нет. Но в одном советском фильме я видел, как дети проводят лето на даче, и мне понравилось. Поэтому я решил об этом написать. Инна Константиновна сказала, что это очень хорошее сочинение. Но, по-моему, если бы я написал правду, вышло бы ещё лучше. Я бы тогда смог рассказать ей, как мы однажды кинули «Ментос» в колу, она бы тоже попробовала.

Однако это было не самое тяжёлое испытание для моего воображения. Через неделю нам задали сочинение о семье. Хорошо, что задали его на дом, потому что если бы пришлось всё написать на уроке, то я бы запаниковал и ничего не успел придумать.

Дома я сидел над ним до позднего вечера. Было уже десять часов, а передо мной лежал лист всего с двумя предложениями: «В моей семье только я и папа. Моего папу зовут Слава».

Тогда я в полной мере не понимал серьёзности происходящего. До конца мне было не ясно, почему же всё-таки важно не раскрываться. Я постоянно заключал сделки со своей честностью: мол, если я расскажу, какие они классные, то всё будет нормально. Так я себе это говорил.

Измотанный, сонный, уставший, не способный выдавить из себя ничего, я решил пойти по пути наименьшего сопротивления. Писать всё так, как есть.

Я не стал писать на черновик, потому что на переписывание не было сил. Я написал сразу в тетрадь:

«У меня два отца. Они говорят, что другие люди думают, что это плохо, но мне так не кажется. На самом деле один из них мой дядя, а другой — человек, которого он любит, но я стал называть их папами, потому что им это нравится и потому что мы живём вместе уже сто лет, как одна семья. Моя мама умерла, и я её почти не помню. Она умерла от рака, но это не животное, а болезнь. Иногда я хожу на место, где она теперь лежит, и оставляю там рисунки. А ещё мы с папой Славой иногда отправляем деньги на лечение людям, которые тоже болеют. Я думаю, что моя мама — тоже моя семья, хоть я и всё забыл про неё. Просто она не может быть со мной рядом и воспитывает меня с небес, а на планете меня воспитывают Слава и Лев — так зовут моих пап. Кстати, они работают художником и врачом. Ещё у меня есть бабушка, но на самом деле у неё нет дачи, я вас обманул. Я люблю бабушку, но иногда она ругается. И я люблю свою семью».

Поставив точку, я отложил ручку и почти на автомате поплёлся к кровати. Когда я переоделся в пижаму и пошёл чистить зубы, в коридоре меня остановил Лев.

Он спросил:

— Ты написал сочинение?

— Да.

— Покажи.

Он говорил почти приказным тоном. У него всегда такой тон, когда речь идёт об уроках. Будто считает мня обманщиком, который ничего не делает и которого нужно постоянно контролировать.

Мы вернулись в комнату, и я отдал ему в руки свою тетрадь.

Думаю, он не дочитал до конца. Он смотрел в неё буквально секунд двадцать. Потом резко закрыл и кинул на стол.

— Ты что, придурок? — этот тон не был похож ни на какой другой, который я слышал от него раньше.

Он не кричал. И не было похоже, что он ругался. Но говорил так, словно… ненавидит меня.

Никогда раньше они меня не обзывали. У меня противно ослабели руки и ноги, как бывает от понимания, что сейчас случится что-то очень плохое.

— Какого хрена ты об этом написал? — он снова поднял мою тетрадь и посмотрел на аккуратно подписанную обложку. — Даже не в черновик!

— Я не знал, что писать, — пробормотал я. И чувствовал, как у меня дрожат губы.

— В смысле — ты не знал, что писать. Тебе сто раз объясняли, что писать!

Я стоял, прижавшись спиной к дверце шкафа, и смотрел на него огромными мокрыми глазами. Мне казалось, что я смотрю на чужого, незнакомого человека.

— И если бы я не перепроверил, ты бы просто сдал это завтра?

Я молчал. Сердце бешено колотилось от страха.

Он снова бросил мою тетрадь на стол.

— Вырывай лист и переписывай, — вдруг очень спокойно сказал он. Но это было какое-то пугающее спокойствие.

Я медленно подошёл к столу, открыл тетрадь.

— Тут с обратной стороны классная работа…

— Значит, её тоже переписывай.

Сочинение не вместилось на одну страницу и заходило на второй лист.

— Мне тогда придётся вырвать два листа, — сказал я.

— Да. И два с конца, потому что они всё равно не будут держаться.

— Тогда тетрадь станет совсем тонкой! — возмутился я.

Лев приблизился ко мне. Светила только настольная лампа, и его тень нависала надо мной так, будто вот-вот поглотит. А ещё я подумал, что он ударит меня.

— Тогда будешь переписывать всю тетрадь, — сказал он.

Когда он вышел, я наконец-то смог расплакаться. Рыдая, я яростно вырывал листы ненавистного сочинения, комкал их и бросал под стол. Я понял, что мне действительно придётся переписывать всю тетрадь — хотя бы потому, что от моих резких движений скрепляющие скобы совсем расшатались.

Когда я, заплаканный, сел переписывать всё с самого начала, в комнату зашёл Слава. Я сидел спиной к двери, поэтому, когда она открылась, сначала вздрогнул от страха — подумал, что это может быть Лев. Но я различаю их по шагам.

— Уходи! — буркнул я ему через плечо, не оборачиваясь.

Славу я не боялся.

— Я хочу прочитать твоё сочинение, — сказал он.

— Я его выкинул!

— Куда?

— Никуда!

Он прошёл в комнату и присел возле моего стула — начал доставать из-под стола скомканные листы. Затем разворачивал их в поисках сочинения. В какую-то минуту он затих и перестал шуршать — видимо, нашёл.

Мне было всё равно, что он скажет. Даже если тоже начнёт ругаться — плевать.

— Это очень хорошо, — наконец сказал он.

— Нет. Это плохо!

— Это нельзя никому показывать, но это хорошо.

— Выкинь его!

— Не буду. Я его сохраню.

— Зачем?

— Буду перечитывать, когда стану старым. Сидя в кресле-качалке у камина.

— Надеюсь, что без него, — язвительно ответил я.

Слава ничего не ответил. Он поцеловал меня в макушку и вышел из комнаты вместе с моим сочинением.

А меня охватило злое, яростное вдохновение. Я был счастлив написать новое сочинение. Злорадно я рассказывал, что у меня только один папа, что его зовут Слава и что люблю я только его.

Перед тем как лечь спать, я специально оставил тетрадь открытой. Пускай зайдёт утром и прочитает.

ДРАКУЛИТО-ВАМПИРЁНЫШ

После того случая с сочинением я решил, что больше никогда не буду первым разговаривать со Львом. Если сам что-нибудь спросит — я отвечу, но первым ни за что не заговорю. Вообще. До самой смерти. Это я твёрдо решил. И никогда больше не буду называть его папой.

Сейчас это кажется забавным детским возмездием, но хватило меня надолго. Я действительно перестал к нему обращаться, а в диалоге со Славой, если речь заходила о Льве, вместо «папа» я говорил «он». Даже если из контекста было не ясно, кого я имею в виду, я бы скорее умер, чем пояснил, что говорю про папу.

Конечно, это было связано не только с сочинением, но ещё и с математикой, которая была для меня непостижимой страной со своим языком и законами. Я же чувствовал себя варваром в ней. Слава быстро умыл руки, сказав, что при виде цифр у него отключается мозг, поэтому мучиться со мной и математикой пришлось Льву.

Точнее, не так. Это мне пришлось мучиться с математикой и Львом. А может быть, нам обоим. С математикой и друг с другом.

Это была такая игра: кто кого первым доконает. Если я его, то он начинал психовать и намекать мне, что я тупой. Если он меня, то я начинал плакать (а он всё равно начинал намекать, что я тупой). В итоге спать все ложились очень поздно, а утром я вставал совершенно разбитым и шёл в школу, которую уже к третьей неделе начал называть «долбанной школой».

Тем не менее, учился я хорошо. За домашнюю работу у меня всегда были одни пятёрки. Это потому что за всё, что происходит между мной и школой, отвечал Лев. Тогда я и узнал, что он перфекционист, ну просто больной на этой теме. После случая с сочинением у него появилась какая-то мания вырывать листочки. Если я допускал больше двух ошибок на страницу, он заставлял меня всё переписывать.

Приходя с работы, он устраивал рейд по моим школьным принадлежностям. Открывал рюкзак и смотрел, в каком состоянии мои тетради и учебники. А они никогда не были в хорошем состоянии. После последнего урока я скидывал всё в рюкзак, будто в какую-то урну, и к приходу домой всё было всмятку. За это Лев высказывал мне всё, что он думает обо мне, моих мозгах и моей природной безалаберности. Затем он проверял дневник. Обычно там всё было в порядке, но мне каждый раз было так страшно, будто, когда Лев в него заглянет, там неведомо откуда вырастут двойки.

В общем, с наступлением школьной поры жизнь перестала быть хорошей. Теперь от меня всё время что-то хотели. Пока я не пошёл в школу, никто из родителей со мной так сильно не ругался. А теперь никакого спокойствия и никакого свободного времени. Даже некогда пожить для себя!

Мысль о том, что впереди ещё одиннадцать таких лет, казалась мне невыносимой.

Некоторой отдушиной для меня было общение с Леной. После уроков мы иногда ходили к ней домой: её родители работали до вечера, так что весь день квартира была в нашем распоряжении, и мы делали что хотели. Однажды родители поручили ей помыть пол, пока они будут на работе, а она в тот день позвала меня, вылила на пол в коридоре ведро воды и научила меня кататься по мокрому полу, как на коньках. Мы этим часа два занимались — так пол и вымыли.

Правда, иногда она заводила разговоры на нелепые темы и рассказывала мне выдуманные вещи. Например, про то, что девочки раз в месяц писают кровью. Я ей не поверил. Это странно.

Ленина семья была первой семьёй, на которую я мог посмотреть со стороны. И она была как большинство семей: мама, папа и ребёнок. Некоторые их порядки не совпадали с нашими.

Например, однажды Ленин папа приготовил нам яичницу с жидким желтком, а у нас дома такую есть нельзя. Один раз я попросил приготовить яичницу так, а Лев ответил, что еду надо есть в готовом виде, а не в полусыром, если не хочу заболеть сальмонеллёзом. Не знаю, что это, но я не хотел.

Когда я увидел эту яичницу у Лены, я поднял на её папу свои честные глаза и спросил:

— Вы что, хотите заболеть сав… савмн… салм…

— Ешь давай, — шикнула на меня Лена.

Ну, я и съел. Вроде бы не заболел.

А слово «сальмонеллёз» потом выучил, как и все остальные названия болезней. Я во всех словесных играх его загадывал, когда нужно было угадать слово. Все загадывали «стул», «кровать» и «школу», а я — «сальмонеллёз» и «фенилкетонурию». Никто не мог отгадать, даже учителя.

А под Новый год у Лены дома оказалась настоящая сосна. Дома мы обычно ставили искусственную ёлку, и она ничем не пахла, а Ленина — пахла и кололась, и на ней росли шишки. Так что, вернувшись домой, я сказал, что хочу тоже настоящую ёлку. На тот момент искусственная уже была наряжена, и Лев сказал мне, что никто не будет её разряжать, теперь только на следующий год.

Целый год — это же сто тыщ миллионов лет, особенно если тебе семь! Короче, я заревел. Пошёл реветь в свою комнату и ныть оттуда, что никто в этом доме меня не ценит: один раз попросил хоть что-то сделать — и то не могут!

Родители сжалились и купили мне настоящую ёлку.

Когда мы её поставили в зале, Лев спросил у Славы:

— Тебе не кажется странным, что мы притащили домой дерево?

— Я думаю, это не самое странное, что нам предстоит пережить в ближайшие десять лет, — ответил Слава.

А я скакал вокруг, радуясь, что теперь моя ёлка тоже пахнет.

Впереди были Новый год и мой первый детский «корпоратив» — городская ёлка во Дворце культуры.

Инна Константиновна сказала, что мы должны будем прийти в костюмах и подготовить стишок для Деда Мороза, чтобы получить подарок.

Моим вдохновением для костюма стал мультик «Дракулито-вампирёныш». Я случайно увидел его по телевизору и твёрдо принял решение: хочу костюм вампира.

Льву эта идея не понравилась. Он сказал, что это «не по-новогоднему». Что на Новый год принято наряжаться в снежинку, зайчика или белочку, а в вампира — на Хэллоуин, но у нас нет такого праздника, поэтому мне вообще не судьба побывать вампиром.

Хорошо, что эта идея понравилась Славе. Он и его творческое воображение по полной оторвались на мне и моём костюме.

Мы купили детский аквагрим, а в магазине «Всё для праздника» нашли настоящий вампирский плащ и клыки. Бабушка перешила мне старую жилетку, чтобы она больше напоминала вампирскую, а из куска ткани вырезала фигурку в виде летучей мыши. Белая рубашка и брюки у меня были свои.

Когда Лев увидел весь этот антураж, он сказал:

— Представляю, как он в таком виде будет рассказывать миленький стишок Деду Морозу…

— Не надо миленький, — возразил Слава. — Напишем свой. Согласно образу. Да, Мики?

Я неуверенно посмотрел на него.

— Давай, ты же писатель, — подбодрил он меня.

И я согласился. Стишок мы написали вместе, но договорились не показывать его Льву.

В день ёлки была метель, поэтому Слава сказал, что загримирует меня на месте, когда приедем, чтобы ничего не размазалось.

Мы, наводящие марафет прямо в холле, привлекали к себе много внимания. И дети, и взрослые постоянно оборачивались на нас, показывая пальцем. Лев был прав: на празднике оказалось очень много снежинок и зайчиков. Но ещё больше — человеков-пауков и других супергероев.

— Пап, ни одного вампира больше нет, — сказал я, довольный своим выбором.

Но Слава сказал мне не болтать, иначе он «накосячит с кровью».

Сама ёлка мне не очень понравилась, потому что там был ненастоящий Дед Мороз. Если бы он был настоящий, то ходил бы в валенках, а не в «Найках». Да ещё всё время просил делать глупые вещи: то ходить кругами, то хлопать, то топать. Я всё это делал, ведь иначе он может не захотеть отдать мне конфеты.

Стихи все рассказывали очень долго, хотя у всех они были коротенькими, а некоторые даже повторяющимися.

— Почему они написали одинаковые стихи? — спрашивал я у Славы.

— Потому что они взяли их из Интернета, — объяснял он.

Прошла целая вечность, прежде чем дошла очередь до меня. А когда я вышел в круг, на середину, и подошёл к ёлке и фальшивому Деду Морозу, то почувствовал, что нервничаю.

— Какой необычный костюм! — наигранно сказал Дед Мороз.

Когда я обвёл взглядом всех людей, то совсем растерялся и всё забыл. Забыл, как стих начинается.

— Давай, не стесняйся! — подбодрил меня Дед Мороз.

Я посмотрел ему в лицо, увидел, что борода у него накладная и он совсем не старый, и вдруг всё вспомнил.

— Здравствуй, Дедушка Мороз! — сказал я тоненьким голосом. От волнения он стал тоньше, чем обычно.

Актёр одобрительно покивал.

— Я в жизни не ел сладостей, — продолжил я.

Взгляд у Деда Мороза стал заинтересованнее.

— Потому что я пью кровь и живу на кладбище.

Я снова посмотрел на зрителей. Слушать меня начали даже те, кто давно получил подарок и казалось, что больше их ничего не волновало.

— Вижу, у тебя мешок, — продолжил я увереннее и даже с выражением, — с разными конфетами. Приходи к моему гробу — вместе их отведаем!

Со стороны зрителей послышался смех. Смеялись в основном взрослые, а дети были не уверены, стоит ли им смеяться.

Дед Мороз некоторое время пребывал в растерянности. Потом, будто опомнившись, вернулся к своей роли:

— Какой интересный стишок! Ты заслужил подарок!

Когда я, счастливый и довольный, пробирался вместе с полученными конфетами к Славе, некоторые родители трепали меня по волосам или одобрительно дотрагивались до плеча. Даже после праздника к нам подходили и говорили, что стих и костюм были очень хороши. Я чувствовал себя суперзвездой того вечера!

Вечером мы, конечно, рассказали обо всём Льву.

— Неужели никто не возмутился? — спросил он.

— Говорят, директрисе не понравилось, — ответил Слава. — Сказала: «И куда только родители смотрят».

— На твоём месте я бы смотрел в другую сторону, — усмехнулся Лев. — Чтобы никто не подумал, что это твой сын.

КАК АНТОН УПАЛ НА ЛЁД

В феврале Лене исполнилось восемь лет, и я впервые попал на детский день рождения. Там было десять человек — девять девочек и я. Я пожалел о том, что пришёл, уже через пятнадцать минут, потому что со стороны остальных гостей мне уделялось агрессивно повышенное внимание. Меня всё время намеревались то ударить, то забрать у меня стакан сока, то лопнуть шарик над моей головой.

А ещё Лене не понравился мой подарок. Я два часа выбирал для неё книгу и остановился на «Королевстве кривых зеркал», а она сказала, увидев её:

— Я ненавижу читать.

Странно, Лев сразу сказал мне, чтобы я не дарил книгу, потому что книги ей не нужны. Как так получилось, что он понял Лену лучше, чем я?

А Слава рассказал, что люди редко любят книги, особенно дети.

Мы даже заспорили с Леной на эту тему Она сказала:

— Зачем книги, если есть телик?

— Но это тоже телик, — ответил я. — Только в голове.

Лена засмеялась надо мной:

— Если у тебя телик в голове, то это глюки!

Что такое глюки? Почему другие дети всегда знают больше слов, чем я?

Я это понял, ещё когда Антона начали дразнить за колготки. Илья называл его «гомиком» и «голубым». Но к зиме мне стало ясно, что не про всё, о чем узнаёшь в школе, надо спрашивать у родителей. Например, что такое «мудак» и «гондон» (рифма к имени Антон) — лучше не надо, потому что они опять спросят: «Это ты в школе услышал?» и странно переглянутся. Короче, в школе иногда говорят плохие слова, которые взрослых очень смущают.

Я почувствовал, что «гомик» и «голубой» тоже плохие, поэтому обратился к главному специалисту по матерным словам — к Лене. Она специалист по ним, потому что у неё есть двоюродный старший брат. Он учился в шестом классе и знал много заковыристых словечек, о которых рассказывал Лене.

В общем, я подошёл к ней на дне рождения, когда она раскладывала трубочки по стаканам.

— Что значит «гомик»? — спросил я.

— Это значит «пидор», — ответила Лена.

Легче не стало.

— И что это значит?

— Ну, типа представь: тебе нравятся другие мальчики…

— И что?

— И всё, — как-то обречённо сказала она. — Значит, ты гомик.

Видимо, это тоже часть злой реальности.

— А причём тут Антон? — не понял я.

— Он же колготки носит!

— И что?

— Так гомики делают Они вообще как девочки. Понятно?

Меня это разозлило. Я хотел ответить ей, что побольше, чем она, знаю об этом, потому что мои папы любят друг друга, но они не носят колготки, и у неё глупые, неправильные определения. Но стало бы только хуже, поэтому я ничего не сказал.

Позже, за столом, когда мы ели торт, речь снова зашла об Антоне — Лена рассказала маме, что на днях его окунули головой в унитаз.

— Он вышел с мокрыми волосами, красным лицом и всё равно продолжал улыбаться!

— Бедный мальчик, — похихикала Ленина мама. — Такими темпами он каким-нибудь маньяком вырастет.

И ещё раз похихикала. Другие дети подхватили этот смех. Я не понял: что в этом смешного?

Тогда я впервые смутно почувствовал, что на самом деле взрослые — не гарант защиты. Что они не всесильные, не мудрые, не всемогущие. И если они не посчитают нужным, они не защитят тебя, маленького, ни от чего.

Хуже этого было только понимание того, что иногда взрослые и есть источник угрозы.

На следующий день после этого дня рождения я пришёл в школу и увидел, что у Антона вместо лица какой-то раздутый переспелый помидор с синяками и кровоподтёками. Я такого раньше никогда вживую не видел, только в кино на актёрах, но родители говорили, что это просто грим и всё не по-настоящему. Но теперь-то по-настоящему?

Все косились на Антона с какой-то опаской. Пошутить над ним теперь никто не решался, даже Илья молчал.

Инна Константиновна, зайдя в класс, сразу увидела лицо Антона.

— Что случилось? — спросила она.

Антон улыбнулся своей привычной наивной улыбкой, в ту минуту особенно жутковатой, и сказал:

— Представляете, Инна Константиновна, я вчера шёл, поскользнулся и упал лицом на лёд. Я такой неуклюжий…

Да, он всегда так говорил. Такими длинными, полными предложениями, которые не совсем естественно звучали бы и у взрослого. Иногда он даже использовал в своей речи причастные обороты и очень редкие выражения. Бывало, что его сочинения хвалили наравне с моими, и я ощущал между нами негласную конкуренцию.

После его слов Илья гоготнул с последней парты:

— Ха-ха, дебил кривоногий!

Будто какой-то барьер, запретивший на пару минут смеяться над Антоном, упал. Почему-то все мы ощущали, что произошло что-то ненормальное, нехорошее, противоестественное, но когда мы услышали официальную причину, это ощущение прошло. Насмешки и обзывательства снова обрели законность.

После уроков меня обычно забирал Слава, если мы не шли с Леной к ней домой — она жила прямо напротив школы. В тот день он ждал меня на выходе из класса.

— Что с лицом у Антона? — сразу спросил он.

— Упал на лёд.

Тревога за Антона уже покинула меня. У него действительно очень большие зимние ботинки — непонятно, как он в собственных ногах не путается. Удивительно, что он первый раз так упал!

Но дома, складывая форму в шкаф, я услышал разговор родителей. Они говорили об Антоне.

— Невозможно так упасть на лёд, — говорил Слава. — Ни на что невозможно так упасть. Это надо специально лежать и биться лицом, чтобы такое получилось.

— И какие у тебя варианты? — несколько нехотя спрашивал Лев.

По-моему, ему не нравился этот разговор.

— На родительские собрания у него тоже ходит отец, — рассказывал Слава. — Мы с ним там вдвоём из отцов, поэтому он всегда подсаживается ко мне. Я тебе отвечаю: он психопат. Даже там он ведет себя как психопат.

— Ты это к тому, что Антона избивает отец?

— Естественно.

— И какие у тебя варианты? — снова спросил Лев.

Повисла тишина. Только тогда я поймал себя на том, что замер со своей одеждой в руках возле шкафа и так её и не положил.

— Я не знаю, — наконец сказал Слава. — Но это же ненормально. Мы поняли, что ребёнка избивают дома, и что, мы ничего не сделаем?

— А это не мы должны делать, а его классная руководительница. Ты с ней говорил?

— Она поверила в версию про лёд, — хмыкнул Слава. — Я был о ней лучшего мнения.

— Может, это не так уж и неправильно, — ответил Лев.

— В смысле?

— Ну а если она вмешается, скажет кому-нибудь, дойдёт до органов опеки, то что будет дальше? Мы же не знаем, есть ли там кто-то кроме этого отца, а она знает. Ну заберут его, отдадут в детдом. Думаешь, в детдоме не бьют?

После недолгого молчания Слава произнёс фразу, которую я запомнил на всю жизнь:

— Я устал от этого проклятого русского выбора: между насилием и насилием. Здесь даже дети только и могут, что выбирать себе палачей.

Так этот разговор и закончился. Мои родители тоже не сделали ничего. Оказывается, в этой тревожной наступающей на меня реальности есть вещи, с которыми никто не может справиться.

А я думал, что взрослые могут всё.

ВАЛЕНТИНКИ, ТАНКИ И ДЕВОЧКИ

После Лениного дня рождения впереди было ещё четыре праздника, которые предстояло пережить.

Первый — День святого Валентина. Раньше этого дня в моей жизни не было, он существовал только для родителей — они всегда проводили его вдвоём: с сердечками, цветами и поцелуями. Оказалось, в первом классе такой день тоже есть. Но без цветов и поцелуев.

Учительница за неделю до праздника поставила коробку в нашем классе: сказала, что туда можно бросать валентинки друг для друга, а 14 февраля она её откроет и всем раздаст. Это накалило обстановку: неделю все напряжёнными взглядами следили за этой коробкой как за главной угрозой для своей самооценки.

Я тоже переживал. А вдруг мне никто ничего не подарит? Тогда я окажусь самым ненужным. Как я буду жить дальше, если буду знать, что никому не нужен?

14 февраля началось настоящее соревнование — все принялись считать свои валентинки и хвастаться степенью популярности. На моё счастье, в классе оказалось несколько добрых девочек, которые подписали валентинки вообще для всех, даже для Антона. Ещё валентинку мне подарила Лена и, почему-то, рыжий Дима с первой парты. Я решил, что мне надо её скрыть от посторонних глаз, чтобы никто ничего о Диме не подумал. А потом оказалось, что многие мальчики дарили валентинки другим мальчикам. Видимо, в первом классе за такое ещё не бьют.

Я подарил валентинку только Лене. Сначала никому не хотел. Я ведь никого из них не люблю. Но Слава сказал, что дружба — это тоже вид любви, поэтому надо подарить, это будет вежливо.

В общем, день любви я кое-как пережил. А потом настал день, о существовании которого я вообще не знал. 23 февраля — День защитника Отечества. Звучало очень сложно, я даже не понял, что это такое.

Оказалось, что в этот день поздравляют мальчиков. Накануне девочки подарили нам шоколадки и открытки с оружием, танками и солдатами. А на уроке труда нам сказали, чтобы мы сделали подарок для папы.

— А у меня нет папы! — послышалось несколько голосов.

— Тогда для дедушки! — отвечала Юлия Юрьевна, которая вела уроки труда и рисования.

— А у меня нет дедушки! — сказали ещё пара человек.

— Ну хоть какие-то мужчины у вас в семье есть?

— Нет, — это пискнул Андрей, лопоухий и с большими глазами.

Он очень переживал, что у него нет папы. Когда Инна Константиновна говорила фразу «ваши родители», он всегда возмущенно перебивал её: «Не родители, а мама!» Он считал, что разрешено только слово «мама», а все остальные названия родителей запрещены.

У меня же возникла обратная проблема: отцов у меня в избытке. Видимо, я должен что-то сделать только для Славы. Но что?

Я принялся оглядываться на других детей — все что-то увлеченно лепили из пластилина. За партой позади меня сидели двое близнецов — Кирилл и Игорь. Я обернулся и пригляделся к их подаркам.

— Это что, писька? — фыркнул Игорь, глядя на шедевр брата.

— Нет, это танк! — шикнул Кирилл.

— А у тебя что? — спросил я у Игоря.

— Автомат Калашникова, — он взял то, что слепил, в руки и сделал вид, что прицеливается и стреляет — Бах-бах!

— А твой папа служил? — это Кирилл спросил.

— В смысле? — я почувствовал, как опять оказываюсь самым глупым.

— Ну, в армии.

Армия… Я знаю это слово. Красная Армия участвовала в войне. Но это ведь было очень давно?

— Наш не служил, — сказал Игорь, не дожидаясь моего ответа. — Он ногу под поезд положил.

— Зачем? — не понял я.

— Чтобы отрезало. Тогда можно не служить.

Шокированный этой новостью, я снова повернулся за свою парту.

Служили ли мои родители? Ноги у них на месте. Если ты с ногами, можно ли не служить? Или это обязательно? Служи или отруби ногу? Мне тоже придётся отрубить? Проклятый русский выбор!

Ко мне подошла Юлия Юрьевна.

— Почему ты ничего не делаешь? — спросила она.

Я посмотрел на неё снизу вверх. Сказал:

— Мой папа не любит танки и автоматы.

— А что он любит?

Я задумался.

— Рисовать. Розы. Игрушки из «Киндер-сюрпризов». -заметив на себе странный взгляд учительницы, объяснил: — Ему нравилось собирать коллекцию бегемотиков. Шоколад он не очень любит, поэтому я его сам съедаю, а ему отдаю игрушку.

— Нужно сделать что-нибудь военное, — мягко перебила меня она.

— Почему?

— Потому что такой праздник.

— Но это же подарок. Он должен нравиться.

— О-о-о-о, просто слепи ему дурацкий танк! — это Игорь позади меня взвыл.

— Правильно, — кивнула Юлия Юрьевна и пошла дальше по классу.

Я слепил ему дурацкий танк. Правда, дурацкий. Я не был уверен, как должен выглядеть танк, потому что никогда не старался этого запомнить. Получился какой-то кусок смятого пластилина с торчащей трубкой. После решения приделать к нему колёса танк вообще начал напоминать бесхвостого муравьеда.

— С Днём защитника отчества! — сказал я Славе, вручая ему этот шедевр после уроков.

Я так и сказал — «отчества». Думал, речь в этом празднике идёт именно о нём. И поэтому поздравляют пап — отчество же обычно от пап.

— Спасибо, — вежливо ответил Слава.

По дороге домой я спросил, почему мы раньше никогда не отмечали этот день.

— Потому что это праздник военных. Среди нас таких нет.

— Значит, ты не служил?

— Нет.

— И папа не служил?

— Нет.

— А как же ваши ноги? — не понял я.

— Что?

— Папа Игоря и Кирилла отрезал себе ногу поездом, чтобы не служить, — объяснил я будничным тоном. На самом деле мир казался мне уже таким странным, что я правда ничему не удивлялся.

А Слава, кажется, удивился.

— Есть более простые способы этого избежать, — сказал он. И, хитро улыбнувшись, заговорщицки проговорил: — Для этого надо просто тусоваться с врачами.

Я улыбнулся в ответ Раз Лев мой папа, значит, я тоже с ним тусуюсь, и мне не придётся отрезать себе ногу!

Третьим мучительным праздником стало 8 марта. Про «женский день» я и раньше знал — в этот день было принято поздравлять бабушку. Но в школе по этому случаю были свои правила.

Одно хорошо: на 8 марта не принято отрезать себе конечности. На этом плюсы заканчиваются.

Сейчас, с высоты своего возраста, я понимаю, что Инна Константиновна устроила тогда просто чудовищную вещь. Но будучи маленьким, я просто ничего не понимал и чувствовал себя гадко.

Вообще, фразой «я не понимаю, что происходит» можно ёмко описать всю мою жизнь в роли первоклассника.

За несколько дней до праздника учительница выстроила мальчиков у доски. Девочки сидели за партами, перед нами. И мы, по очереди, должны были назвать имя девочки, которой хотим сделать подарок и с которой будем учить парный танец на какой-то праздник «для мам». Удивляюсь, как она не додумалась заставить нас сначала похитить девочку для этих целей.

Девочек, конечно, никто не спрашивал. Каждая из них боялась, что её выберет Антон.

Мальчики называли имена друг за другом, так, как стояли в шеренге. Я стоял предпоследним. Честно говоря, мне тоже было страшно, что Лену выберет Антон. Не знаю, за кого больше я боялся: с одной стороны, Лена бы очень расстроилась, с другой стороны, она бы его убила.

Но Антон выбрал Алю, тут же закрывшую лицо руками, а Лену не выбирал никто.

Когда дошла очередь до меня, оставались только Лена и кудрявая Таня с брекетами на зубах.

Я с надеждой посмотрел на учительницу и сказал:

— У меня нет мамы, можно, я не буду участвовать?

— У тебя есть бабушка, — ответила Инна Константиновна. — Она придёт и тоже захочет посмотреть на твоё выступление.

— Я попрошу её не приходить.

Тогда она прикрикнула на меня, чтобы я не тянул время, не болтал глупости, а выбирал.

Я выбрал Таню.

Если бы я выбрал Лену, нас бы опять назвали женихом и невестой, а это её расстраивает.

Но Лена странная. Когда нас отпустили, она ударила меня своим пеналом (она всех мальчиков била этим пеналом, но мне тогда впервые досталось).

— Ты чего? — не понял я.

— Почему ты меня не выбрал? — возмущалась она. — Из-за тебя мне придётся танцевать с Борей! А у него изо рта воняет!

— Я думал, ты не хочешь, чтобы я тебя выбирал…

Почти зарычав, она крикнула на меня:

— Капец ты тупой!

От восьмимартовского позора меня спас только случай: я простыл, слёг с температурой под сорок, и мне не пришлось ни с кем танцевать. Наверное, Таня в итоге танцевала с Борей, потому что Лена отказалась в этот день идти в школу. Она дулась ещё неделю, даже не хотела меня навещать. Всё-таки она странная.

Но самое страшное праздничное испытание было ещё впереди — мой собственный день рождения.

МИСТЕР ВОСЬМИЛЕТНИЙ

Когда я встречал свой пятый день рождения, за окном была метель. Когда встречал шестой — стояла жара почти под тридцать градусов. Я родился в самое непредсказуемое погодное время сезона — в конце марта.

Мой восьмой день рождения выпал на дождливую пятницу За несколько дней до этого родители спросили меня, кого я хочу позвать.

— Куда? — не понял я.

— На день рождения, — объяснил Слава. — Отметишь с другими детьми, как Лена.

— Никого не хочу, — честно признался я, вспомнив, как меня достали на Ленином празднике.

— Да брось, будет весело. Ты будешь главным. И у тебя будет много подарков, а не только от нас и бабушки.

Звучало заманчиво. Я согласился.

Но когда сел составлять список гостей, понял, что дальше первого пункта с именем «Лена» дело не пошло. Кого ещё звать? Я же ни с кем больше не общаюсь.

Тут на помощь пришёл Лев.

— Позови Антона, — сказал он.

Лучше бы не приходил…

— Не буду я его звать! — возмутился я.

— Почему?

— Все будут смеяться надо мной, если узнают, что я его позвал!

— Он что, изгой?

Я не был уверен, что значит «изгой». Но звучало неприятно и вполне подходило Антону, так что я сказал, что да.

— Тогда тем более позови, — настаивал Лев.

— Зачем?

— Затем, что его никто никуда не зовёт. И дома бьют. Не сочувствуешь?

— Не сочувствую! — жестко ответил я.

— Ну, очень жаль, что ты такой, — просто ответил Лев и вышел из комнаты.

Я его терпеть за это не мог. За эти фразочки, которые заставляют чувствовать себя прескверно. Лучше бы он кричал или ругался, но вместо этого он просто говорит что-то вроде этого.

Когда я не мог решить задачу по математике, он сказал: «Хорошо. В конце концов, не всем людей лечить, кому-то надо и заборы красить». И точно так же спокойно вышел. А я до сих пор, спустя много лет, чувствую себя абсолютным тупицей после этого.

Около часа я пытался заключить сделку со своей совестью, убеждая себя, что совершенно ничего Антону не должен. Я слышал, как вполголоса Слава пытается сказать Льву то же самое:

— Ты вынуждаешь его подставить себя.

Куда охотнее мне хотелось согласиться со Славой. Я что, Иисус Христос, чтобы за других мучиться? Про Иисуса мне, кстати, бабушка рассказала.

Лев отвечал Славе, что Антон может оказаться очень интересным человеком, с которым захочется дружить. Он это так громко говорил, что, наверное, не для Славы, а для меня.

В конце концов я составил список из четырёх гостей: Лена, Антон и близнецы Игорь и Кирилл. Я их добавил, потому что, во-первых, хотел побольше подарков. Во-вторых, они, как и я, никогда Антона не трогали. В-третьих, они забавные, и мы целых четыре раза разговаривали.

Мой день рождения выпал на пятницу, но ребят мы позвали на субботу. В пятницу я получил от родителей книгу про капитана Врунгеля, радиоуправляемую машинку и постер с Queen, который я однажды увидел в каком-то ларьке в метро и разнылся, что хочу его себе. Этот постер стал началом того, как спустя несколько лет вся стена в моей комнате превратится в культ Queen.

Суббота была выбрана днём праздника, потому что в этот день Лев дежурил и его не было дома. Мы украсили мою комнату шариками и буквами «С днём рождения», а потом я наблюдал, как Слава убирает с полок совместные фотографии со Львом. От этого зрелища становилось тоскливо.

Ещё Слава забрал с моего стола мой радужный флажок.

— А его зачем? — возмутился я.

— На всякий случай. Вдруг кто-то из детей или их родителей прошарен.

Я не понял, в чём «прошарен», но смирился.

Первым из гостей пришёл Антон. Его привёл тот самый отец-психопат Папа Антона оказался похож на байкера: с длинными волосами, в татуировках и косухе. На самом деле, вид был довольно пугающим для ребёнка.

Ступив на порог, Антон снова натянул свою наивную улыбку. Посмотрел сначала на Славу:

— Здравствуйте…

Потом на меня:

— Здравствуй, Мики.

Он всегда говорил «здравствуй», а не «привет».

Он тоже подарил мне книгу — «Дикая собака Динго». Сказал:

— Думаю, ты любишь читать.

А я ответил:

— Конечно. Спасибо.

Когда мы пошли в комнату, он вообще учудил. Сказал:

— Выражаю тебе благодарность за приглашение.

Я ответил в тон ему:

— Это честь для меня — провести праздник с тобой.

На самом деле говорить так постоянно я бы не смог. Мне все извилины пришлось напрячь, чтобы это сказать. А Антон говорит так всегда, не напрягаясь.

Потом пришли близнецы. На всякий случай: если вы хотите получить больше подарков за счёт увеличения числа гостей, не приглашайте близнецов — у них будет один подарок на двоих. Это была стратегическая ошибка. Зато подарили они конструктор.

На пороге комнаты они оба зависли, увидев Антона. Будто сбой программы произошёл. Но потом ничего, взяли себя в руки и поздоровались с ним.

Последней пришла Лена — она опоздала. Подарила компьютерную игру. Это было справедливым: я ненавидел компьютерные игры. Но мне хватило чувства такта просто поблагодарить её.

Зато Лене чувства такта не хватало ни в чём. Войдя в комнату, она сразу громко сказала:

— Зачем ты его позвал?!

Я бы, наверное, не выдержал и выгнал её в ту же минуту, если бы Слава со своей дипломатичностью не уладил конфликт, предложив нам поиграть в игру. Поиграв в «горячую картошку», мы немного развеселились и стали относиться друг к другу лучше. Потом Игорь и Кирилл начали задавать вопросы про торт, поэтому пришлось идти есть.

Самый классный момент праздника: задувать свечи и загадывать желание, когда все тебе хлопают и завидуют, что у них нет сегодня такой возможности, а у тебя есть.

Когда мы принялись за торт, ребята начали рассказывать глупые истории. Особенно Игорь и Кирилл: почти во всех их историях фигурировали слова «писька», «вонючка» и «какашки». Лена их подхватывала и рассказывала что-нибудь такое же, а мы с Антоном молчали.

— Я отойду, — вежливо произнёс я, откладывая вилку и выбираясь из-за стола.

Я пошёл в зал, к Славе. Он что-то рисовал в тот момент.

— Пап, — сказал я. — Когда они уйдут?

Слава посмотрел на часы.

— Прошло только сорок минут, — ответил он.

— Но я уже навеселился…

Он вздохнул и вернулся в комнату вместе со мной.

Уж не знаю, наверное, в Славе дремлет прирождённый тамада. Он принял на себя весь удар детского дня рождения: валялся и ползал с нами по полу, набирал воду в воздушные шарики и кидал их с нами с балкона, играл в бутылочку на желания и кричал из окна «Ку-ка-ре-ку».

Ближе к вечеру он предложил нам выйти погулять и играл с нами в классики.

— У тебя такой классный папа, — сказал мне Игорь, глядя, как Слава прыгает по квадратам вместе с Леной. — Наш бы так никогда делать не стал…

— Ну так ведь у него же нет ноги. — заметил я.

Кирилл прыснул:

— Да мы пошутили!

Странная шутка.

Конечно, когда Слава к нам присоединился, мне уже самому не хотелось, чтобы праздник заканчивался. Лишь к девяти часам вечера мой внутренний интроверт снова дал о себе знать, и я жутко устал. Но за ребятами как раз начали приходить родители, и все дети взахлёб рассказывали про «классного папу Мики».

— Ещё раз спасибо за приглашение, — на прощание сказал мне Антон. И улыбнулся.

— Пожалуйста, — я улыбнулся в ответ.

Когда они ушли и мы принялись разбирать нашу разгромленную квартиру, Слава сказал мне:

— Ты молодец.

— Почему? — не понял я. Ведь я даже не знал, как развлекать гостей.

— Молодец, что позвал Антона. Поступил очень по-взрослому, прямо как мистер Восьмилетний.

Я загордился собой: хорошо звучит — мистер Восьмилетний!

НАСТОЯЩАЯ ССОРА

Первый класс всё-таки подошёл к концу, несмотря на свою бесконечную бесконечность. Я закончил его с одной четверкой — по математике. Слава сказал, что я молодец, а Лев, что можно было и постараться. Думаю, ему было обидно, что его мучения со мной не оценили по достоинству.

Но во втором классе случилось сразу несколько страшных вещей. Во-первых, Лена переехала в соседний город из-за работы её отца. Даже не попрощалась! Значит, больше никакого сидения вместе за партой, прогулок, походов к ней домой, больше никогда она не будет меня раздражать и бесить своей бестактностью и общительностью. Никогда-никогда.

Звучало страшно.

У меня ведь не было никакого запасного друга. С Антоном мы так и не начали общаться, а Игорь и Кирилл только иногда спрашивали, как дела у моего папы. Они бы с ним предпочли дружить. Не со мной.

В общем, я опять оставался один. И по Лене скучал. У меня был её номер телефона, но я так ей и не позвонил — не смог побороть свой страх перед телефонными звонками и общением с людьми. Когда я представлял, что трубку может взять её мама или папа, то покрывался холодным потом и прерывал звонок.

Вторая страшная вещь: Инна Константиновна ушла в декрет. Вместо неё пришла Тамара Васильевна. Когда Слава её увидел, то назвал совком. Интересно, он имел в виду совковую лопату или совок для мусора? Но ей на вид лет сто, и она совсем не кажется доброй бабулей.

Третья страшная вещь: я узнал, что такое декрет. Оказалось, что человек растёт в животе у другого человека, а потом вылезает. Конечно, такое без специального отпуска не перенесёшь, поэтому с уходом Инны Константиновны пришлось смириться.

Тамара Васильевна мне сразу не понравилась. Она обвиняла меня в том, что я не сам пишу сочинения, а мне «кто-то помогает». Чем больше я старался продемонстрировать ей, что на самом деле умею классно писать, тем чаще и сильнее она обвиняла меня, занижая оценки за содержание сочинений.

Я жаловался родителям, но Слава сказал, чтобы я привыкал. Он сказал:

— Таков путь талантливого человека. Бездари всегда будут пытаться обесценить твою работу.

Тамара Васильевна стала первым бездарем на моём пути. В чем-то ей даже удалось меня победить. Во втором классе я перестал писать хорошие сочинения, а ограничивался формальными шаблонными отписками. Чуть позже, научившись пользоваться Интернетом, просто переписывал их оттуда. Я больше никогда, ни одного дня не старался выполнить творческую письменную работу хорошо. Ни по какому предмету.

Зато Слава, напротив, стал писать чаще. Целыми днями он что-то писал, а потом запечатывал это в конверт и относил на почту. Однажды он купил игрушки, но они оказались не для меня: он их тоже запечатал и куда-то отправил.

Я, конечно, после случая с игрушками, не доставшимися мне, был очень возмущён. Спросил его:

— Кому это?

Он сказал, складывая игрушки в коробку:

— Детям, у которых нет родителей. В детский дом.

— А письма?

— Тоже им.

Лев в этот момент сидел рядом с книгой и определенно был напряжён нашим диалогом.

— А зачем? — снова спросил я.

— Есть специальная программа помощи детям-сиротам, — начал объяснять Слава, — по которой любой желающий может стать шефом, общаться с детьми при помощи писем, присылать им подарки на праздники. Это просто доброе дело.

— А мне кажется, что не просто, — заметил Лев. Голос у него был стальной.

— А что тебе кажется?

— Мне кажется, что ты втираешься к ним в доверие, — объяснил Лев. — Хочешь быть среди соцработников на хорошем счету.

— И зачем мне это?

— Вот и я думаю: когда ты уже сам скажешь, зачем тебе это?

Я отпрянул от стола с игрушками и пошёл в свою комнату. Зря только спросил: сейчас опять поругаются.

С тех пор как я пошёл в школу, Лев стал ругаться чаще не только со мной, но и со Славой. Ему не нравилось, что Слава не настаивает на важности школьного образования и позволяет мне быть легкомысленным. Слава говорил Льву:

— Брось, он не будет математиком. Он же творческий.

— Ещё рано говорить, кем он будет, — отвечал Лев.

Даже мне было заметно, что творчество его бесит. В принципе, он ко всем профессиям, кроме медицинских, относился несколько пренебрежительно. Славины работы он называл «эти твои рисунки». Потому что рисовать — это развлечение, а не труд. Настоящий труд — спасать жизни людей. Он никогда так прямо не говорил, но это чувствовалось во всём его отношении к своей профессии и к чужим.

Но однажды мы с Львом поругались так, что с этим не сравнится даже ссора из-за сочинения.

Всё началось с того, что Игорь и Кирилл сжалились над моим одиночеством и позвали меня в гости. Иногда я начинал с ними скучать, но иногда бывало ничего: у них дома целый гимнастический комплекс и бассейн с шариками. А вот компьютера не было, поэтому они постоянно просились в гости ко мне. Я, в свою очередь, постоянно придумывал отговорки, почему они не могут прийти.

Во-первых, опять бы пришлось прятать все фотографии. Во-вторых, спрятать Льва ещё сложнее, чем фотографии. В-третьих, я чувствовал, что чем больше общаюсь с детьми, тем сложнее не проговориться. Однажды я даже случайно сказал слово «родители», а потом ещё целый час умирал от страха, думая, что кто-то заметил. Но обошлось.

Я смотрел на другие семьи и понимал, что завидую им. Завидовал Игорю и Кириллу, что они так просто могут говорить всё, что придёт им в голову, не следят за каждой своей фразой, не чувствуют какой-то титанической ответственности за благополучие собственных родителей. Мне было обидно, что в восемь лет я вынужден вести себя как взрослый.

Даже с детьми у меня не получалось быть ребёнком. Мне всё время казалось, что они занимаются глупостями. Всё время.

У меня были недетские страхи. Когда кто-то стучался в дверь, я боялся, что пришли за мной. Что я всё-таки проговорился и не заметил. Что кто-то понял о моей семье, будто у меня на лбу написано огромными буквами: «У меня два отца».

«Вот гомик, голубой», — я почти слышал это, читал во взглядах прохожих.

В конце концов я дошёл до точки кипения. Придя домой, с порога заявил:

— Я хочу завтра пригласить друзей в гости.

Хотя мой тон звучал резко и обиженно, родители единодушно согласились.

— А ты будешь дома? — спросил я Льва.

— Не думаю, что если в квартире будут двое мужчин, твои друзья сразу подумают, что у тебя два отца, — заметил он. — Скажешь им, что я какой-нибудь… родственник.

Опять врать. Выдумывать. Подбирать слова. Разыгрывать спектакли.

Резко сдёрнув куртку с плеч, я бросил её на вешалку и сказал:

— Только ведите себя как нормальные.

И пулей заскочил в свою комнату, ударив дверью.

Там, забравшись на кровать и обхватив колени руками, я принялся плакать и раскачиваться. Будто сразу же пытался успокоить сам себя, укачать.

Дверь открылась почти сразу после того, как я её захлопнул.

Лев остановился на пороге, очень спокойный.

— Поясни, пожалуйста, что значит «как нормальные»? — попросил он. — Чтобы мы ничего не перепутали.

Я молчал. Я знал, что сказал плохую, нехорошую вещь, но извиняться за неё не хотел. Она казалась мне абсолютно справедливой.

Лев повторил свой вопрос.

Тогда я проговорил негромко:

— Мне надоело.

От слёз у меня дрожали губы и голос.

— Что надоело?

— Так жить надоело.

— А как ты живёшь?

Я поднял на него глаза.

— Ничего никому рассказать не могу, никого не могу в гости позвать так, чтобы заранее фотографии убирать не пришлось…

— Это не из-за нас ты так живёшь.

— А из-за кого? — с вызовом спросил я. Не дожидаясь ответа, я быстро заговорил: — Я ни в чём не виноват, я ничего не делаю плохого, но почему-то живу так же, как и вы!

— А мы с папой чем виноваты? — спросил Лев.

Была секунда, когда я подумал, что не надо этого говорить. Но злость и обида оказались сильнее любви и здравого смысла.

Очень чётко и ровно я сказал:

— Тем, что вы гомики.

Я увидел, как от напряжения у него заиграли на лице скулы. Но тогда он ещё оставался спокоен.

— Что? — переспросил он.

Он дал мне шанс, это была игра в поддавки. Шанс сказать что-то другое или извиниться. Тогда всё кончилось бы нормально.

Но я уже кипел.

— Тем, что вы гомики! — почти закричал я. — Голубые! Пидорасы!

Кажется, я выкрикивал ещё какие-то синонимы. Вываливал на него весь словарный запас, полученный за год в школе. Кричал, чувствуя, как по лицу текут горячие слёзы, какой вязкой становится слюна во рту, думал, что надо остановиться, но не мог. И продолжал кричать, пока мой затылок не столкнулся со стеной.

Он ударил меня по лицу. И меня откинуло назад.

Грохнула дверь. Я остался в комнате один.

Я смотрел, как на светлое покрывало кровати быстро-быстро падают капли крови. У меня были разбиты губа и нос. Нос — от его удара, а губу я, наверное, сам прокусил, когда ударился о стену.

Слёзы у меня высохли в тот же миг, когда произошёл удар. Будто кончились. Как у мальчика из моей сказки. Я стал очень-очень хладнокровен и спокоен, даже кровь меня не напугала.

Конечно, первая мысль была такой: надо выскочить вслед за ним и закричать, что я ненавижу его больше всего на свете. Что он не имеет права меня трогать. Что они вообще мне не родители, а никто, особенно он — всего лишь какой-то посторонний мужик.

Но потом я подумал: а какой смысл? Слава от него не уйдёт Он всегда будет выбирать его, а не меня.

И как дальше с ними жить после того, что случилось?

Никак. Надо уходить.

Я поднялся, чтобы взять рюкзак из угла комнаты. Проходя мимо двери, смачно плюнул в неё кровью. Затем аккуратно принялся вытаскивать свои учебники из рюкзака, складывая вместо них одежду, цветные карандаши, компьютерную игру от Лены (на память) и кубик Рубика. Всё самое необходимое.

Ночью, когда они будут спать, я соберусь и тихо уйду. Навсегда. Я буду жить как бродяга, потому что я такой и есть, ведь я сирота: моя мама умерла, а отец меня бросил. Мне не положено иметь ни дом, ни семью. Буду жить на улице и писать книги на клочках бумаги, а потом отнесу их в издательство и заработаю много денег. Стану самым известным писателем. И построю себе свой дом, где буду жить сам — так, как я хочу. Вместо мужа я заведу жену, и моим детям ничего не придётся скрывать, и я никогда не буду их бить. Если вообще решу завести детей. Может, мы не будем заводить детей. Или я вообще не буду заводить ни жену, ни детей. Заведу вместо них всех собаку. И буду жить с собакой. Один. В своём большом доме с кучей книг.

По-моему, это хороший план.

ПРОГУЛКА ПОД ДОЖДЁМ

Я решил не ложиться спать, чтобы уйти глубокой ночью. Будильник завести нельзя — его могут услышать родители. Поэтому придётся собраться с силами и высидеть хотя бы до трёх часов ночи.

Я старался вести себя неподозрительно. Делал всё, как обычно, когда был обижен: сидел в комнате, редко выходил, а если выходил, то демонстрировал своё недовольство всем, что случилось. Слава не заходил ко мне в комнату. Видимо, он слышал всё, что я сказал, и был согласен со Львом.

Тем лучше. Значит, мне правда стоит уходить.

Бесшумно я взял куртку из прихожей и повесил её в шкаф в своей комнате. Подготовил кроссовки, которые обычно надевал на физкультуру. Чтобы не возиться в коридоре перед выходом, а одеться в комнате.

Ночью я чуть всё не проспал. Случайно заснул, но резко открыл глаза, как от какого-то толчка. Будто во сне вспомнил, что пора бежать.

Я посмотрел на часы: 4:30. Сильно задержался, уже скоро утро.

Я прислушался. В квартире стояла абсолютная тишина.

Наспех одевшись, я выскользнул в коридор. Самое сложное — открыть входную дверь. У неё щелкающий замок. Оставалось только надеяться, что от этого щелчка никто не проснётся.

Открыв дверь и бесшумно закрыв её за собой, я ломанулся вниз по лестнице. Даже если кто-то проснётся, главное — успеть убежать быстрее, чем меня заметят.

Я бежал, окутанный холодными серыми сумерками, не меньше десяти минут Лишь когда мой дом полностью пропал из виду, остановился, чтобы отдышаться. Тогда заметил, что с неба моросит Не сильно, но, судя по лужам, уже давно.

Мне вдруг стало жутковато от самого себя. Я понял, что я сделал: одно дело уйти с уроков, когда обиделся на училку, другое — уйти из дома. И я не ушёл. Я сбежал. Ночью.

Была секунда, когда захотелось просто заплакать, но я подавил в себе слёзы. Это бы всё равно ничего не дало: на улице ни души, никто не подойдёт и не пожалеет. А если подойдёт — ещё хуже: вернут домой. Когда ты уже сделал такое, значит, пути назад нет.

И я пошёл дальше.

В восемь лет у меня был очень ограниченный маршрут передвижений: я знал, как дойти до школы, ближайших магазинов, детской площадки, бабушки и пункта полиции. Но даже и по знакомым местам редко ходил один. Я совершенно не знал город и не знал, куда я попаду, если буду идти всё время прямо и прямо.

В какой-то момент магазины вокруг меня пропали, началась промышленная зона. Тротуар закончился, зато появились рельсы. Я решил идти по рельсам, ведь по ним ездят поезда, а поезда везут людей в другие города и страны.

Я достал из кармана мобильный телефон и посмотрел на время — пять утра. Они ещё спят, значит, я успею уйти далеко-далеко. Мне пришла в голову мысль, что потом телефон нужно будет выкинуть. Я видел, как в фильмах отслеживают по ним местонахождение людей, а мне это совершенно не нужно.

Рельсы пролегали то ли через парк, то ли через настоящий лес, но чем дальше я шёл, тем сильнее вокруг сгущались деревья. Было страшно, и я несколько раз думал о том, что надо повернуть назад.

Когда чья-то рука схватила меня сзади, я не успел испугаться. Я подумал, что за мной пришла полиция.

Но это была не она. Незнакомый парень, показавшийся мне настоящим взрослым, на самом деле был не старше пятнадцати лет. Он смотрел на меня из-под натянутого капюшона хмуро и невесело. В темноте я мог лишь различить, как блестят его глаза.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он таким тоном, будто собирается меня отчитывать.

— Я… Иду, — только и ответил я.

Он схватил меня за куртку, как за шкирку, и стянул с рельсов — в сторону.

— С ума сошёл ходить по рельсам? Это же опасно.

— Ладно, — сказал я. — Я тогда по краю пойду.

Уже хотел было его обойти, но он тем же жестом, за шкирку, вернул меня на место.

— Мелкий, ты ку-ку? — спросил он. — Куда ты идешь? Почему ты тут один?

Если бы я понял тогда, сколько ему лет, мог бы спросить у него то же самое. Но он казался мне очень, очень взрослым, и я думал, что должен ему подчиняться. Поэтому стоял на месте и виновато смотрел себе под ноги.

— Где твои родители? — снова заговорил он.

— У меня нет родителей, — я насупился.

— А с кем ты живёшь?

— С двумя геями, — легко ответил я, радуясь, что теперь можно не скрывать. Теперь можно не бояться, что меня заберут, ведь я сам ушёл.

Парень поморщился:

— Хорош прикалываться! Я тебя серьёзно спрашиваю: с кем ты живешь?

— С дядей и его парнем, но я называю их отцами.

Он тяжко вздохнул:

— Пипец у современных детей фантазия.

Мы помолчали, разглядывая друг друга. Я привык к темноте и заметил, что он кудрявый и весь в веснушках. И на самом деле не такой уж и взрослый.

— Ладно, пошли, — он потянул меня за рукав.

— Куда?

— Куда-нибудь. Не оставлять же тебя одного.

Я хотел спросить, почему нельзя оставлять меня одного, но покорно пошёл. Всё-таки он старший. С другой стороны, я слышал разные истории про людей, которые убивают детей, — может, я как раз влипаю в одну из таких? Но он не казался опасным. Хотя Слава предупреждал, что плохие люди часто выглядят как хорошие.

Мир такой сложный. Ни в чём не получается разобраться, когда тебе восемь. Но, может быть, и неплохо: пусть убьёт. Я умру назло всему свету. Пусть помучаются!

— Из-за чего с предками поругался? — спросил он. — Сказали: «Или мы, или комп»?

Лучше бы они так и сказали…

Я промолчал.

— Смотрю, болтать ты не любишь, — заметил парень. — Тогда просто послушай. Я сто раз сбегал из дома, начиная с твоих лет. У меня батя алкаш, бьёт мать. Меня не трогает, но мать бьёт. У нас на стене висит охотничье ружьё, я каждый день мечтаю выстрелить ему в голову. И ухожу из дома, чтобы не сделать этого. Мне убивать не страшно, но меня не посадят — сядет мать. Поэтому я просто всегда ухожу.

Я не знал, верить мне или нет в то, что он рассказывает. Неужели в жизни так бывает? Неужели кто-то каждый день живёт так?

— У тебя куртка без капюшона, — заметил он.

— Забыл пристегнуть.

— Накинь мою, — он снял свою куртку и надел её мне на плечи, натянул капюшон на голову. Сам остался в одной толстовке.

Я и не заметил, что уже весь успел промокнуть.

— Знаешь, почему я это рассказал? — вернулся он к разговору. — Просто если у тебя дома не что-то похожее, то вернись, ладно? Если они не отбитые алкаши и уроды, то они просто косячники. Все предки — косячники, от этого не уйдешь. Когда ты станешь батей, тоже будешь косячить — может, даже ещё хлеще. Такой круговорот родительских ошибок.

Мысли в голове хаотично крутились, сложно было вычленить хотя бы одну Но я понимал, чувствовал, что он хочет мне сказать. И проникался.

— Ну что? — спросил он. — Пошли домой?

— Я не помню, откуда пришёл, — честно признался я. — Я просто шёл, шёл… И всё.

— А адрес знаешь?

Адрес я знал. В моей куртке даже была специальная бирка с адресом.

Я назвал ему улицу, и он повёл меня за руку.

— Почему ты идёшь со мной? — спросил я, решив, что к нему можно обращаться на «ты».

— Знаешь, что такое святочный рассказ?

— Нет.

— Это рассказ, в котором путник встречает замерзшего малыша под Рождество и помогает ему.

— Сейчас осень, а не Рождество, — придирчиво заметил я.

Парень пожал плечами:

— Ну и ладно.

Какое-то время мы шли молча. Я и не заметил, как далеко смог уйти: мы шли-шли, а рельсы всё не кончались.

У меня в кармане зазвонил мобильный. Сердце куда-то провалилось. Вот что значит — «в пятки ушло».

Я вытащил телефон и посмотрел на экран. Одновременно заметил две вещи: почти шесть утра и звонит Слава.

Парень заглянул в экран.

— Папа Слава? — с насмешкой прочитал он. — Ты что, не нагнал про геев?

— Они меня убьют, — только и ответил я, запихивая телефон обратно.

— Не убьют. Ответь.

— Убьют, — упрямо сказал я.

— Брось, какой смысл искать ребёнка, чтобы его убить? Если бы они правда хотели тебя убить, то не стали бы искать — считай, избавились без мокрухи.

Хоть я и не понял, что значит «мокруха», но звучало логично. Пока я думал, отвечать или нет, звонок прекратился.

Не сговариваясь, мы повернулись и пошли дальше. Спустя минуту молчания, он спросил:

— Вот серьёзно, да? Прям геи?

— Да, — просто ответил я.

Мне не было дела до его шока — я переживал личную драму с фантазиями о том, как со мной расправятся, когда я вернусь домой.

Телефон снова зазвонил. Парень остановил меня и сам выдернул его из моего кармана. Посмотрел на экран.

— Папа Лев… О боже, — и провёл пальцем по экрану.

Затем он объяснял в трубку, что «ваш ребёнок» у него, что он нашёл меня возле рельсов («да нет, он шёл по рельсам!»), что я в порядке, что я назвал свой адрес и мы уже близко, и чтобы они не волновались. Затем вернул телефон мне.

— Пошли, — он подтолкнул меня за плечо, но я остался на месте. — Ты чего?

— Он очень злой? — спросил я.

— Да нормальный он. Не злой. Обычный папа Лев, — на последних словах он усмехнулся.

Я пошёл за ним, но на подходе к дому меня снова сковал страх. Ведь я сделал дикую, безумную вещь, после которой невозможно вот так просто вернуться.

— Да чего ты тормозишь? — говорил парень. — Пошли. Твои геи, наверное, уже с ума сходят.

«Твои геи» прозвучало у него так беззлобно, что на секунду я подумал, будто возможная ненависть к нашей семье преувеличена. Случайный человек на улице отдал мне свою куртку, поговорил, привёл домой и даже не кинул на съедение крокодилам, когда узнал, что мои родители — геи.

Может, реальность не такая уж и плохая?

На крыльце я отдал парню куртку, поблагодарив. Он потрепал меня по влажным волосам.

— Ну, я пошёл, — сказал я.

— Давай, не боись.

— Ага, я пошёл, — снова повторил я. И никуда не пошёл.

Он усмехнулся. И вдруг произнёс:

— Я был сегодня на рельсах, потому что хотел покончить с собой. Так что и ты меня спас.

Я, мигая, смотрел на него, вылупив глаза. Он тоже смотрел на меня.

— Это правда, — сказал он. — А про батю-алкаша — нет. Выдумал, чтобы тебя переубедить.

А вот это меня задело. Почувствовал себя обманутым и нахмурился.

— Всё, иди, — он сам развернул меня за плечи. — Иди и передавай привет Содому и Гоморре.

Я снова повернулся:

— Кому?

Парень засмеялся:

— Да проваливай уже.

И я пошёл к подъездной двери. Прежде чем я открыл её ключом от домофона, мы смотрели друг другу в глаза долгую-долгую секунду.

НАПРЯЖЕНИЕ

Дверь мне открыл Лев. Я задрал голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и на секунду мне показалось, что ничего не было. Не было никакой ссоры и вообще ничего плохого. Он смотрел на меня привычным супергеройским взглядом, и казалось, что прямо сейчас можно попросить его поднять меня на руки и покружить, как это сделал бы Супермен.

Но я посмотрел на его руку, которой он опирался на дверной косяк, вспомнил, как эта рука сжалась в кулак и ударила меня. И опустил взгляд.

Он молча сделал шаг назад, и я зашёл в квартиру. Мы ничего друг другу не сказали.

Из коридора я видел кусок зала — Слава сидел на диване и следил за мной взглядом. Но он тоже ничего не говорил. Я думал, они кинутся на меня с расспросами и нотациями, но ничего такого не началось.

Они позволили мне молча снять верхнюю одежду в коридоре, и лишь когда я прошёл в свою комнату, то услышал за собой шаги. Как обычно, это были Славины шаги. Он выполнял свою постоянную роль дипломатического курьера между несговорчивыми державами.

— Как ты? — спросил он, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я пожал плечами:

— Нормально.

Он подошёл и ладонями повернул моё лицо к себе, оценивая степень повреждения. Но у меня только губа была прокушена. Отпустив меня, он тяжело вздохнул и пригладил мои волосы.

— Прости, — сказал он. — Я должен был вмешаться.

Сначала я хотел буркнуть что-то вроде: «Да ничего». Но обида нахлынула на меня. Я думал, что сдержусь, что не заплачу, но в итоге бросился к нему. Обнял, уткнулся лицом в рубашку, которая пахла гуашью, а может, ещё какими-то красками.

Слава гладил меня по волосам, приговаривая, что всё хорошо. Когда я немного успокоился, мы сели на кровать, и он начал вытирать мне слёзы тыльной стороной ладони.

Потом сказал:

— Он очень переживал, когда ты пропал. И сейчас очень переживает из-за того, что сделал. Правда.

Я подумал над этими словами. По-честному подумал. Но всё равно сказал, и довольно жестко:

— Тогда почему здесь сейчас ты, а не он?

Слава как-то грустно улыбнулся:

— Потому что мне легче говорить о чувствах, чем ему. Но он с тобой тоже поговорит, я обещаю.

Я дёрнул плечом:

— Да не надо…

— Надо. Вам надо обсудить то, что случилось.

— Не хочу ничего с ним обсуждать.

Слава притянул меня к себе, посидел молча. Потом сказал:

— Он не знал, что всё так получится. Не знал, что ты так отреагируешь. Он просто тебя не понял, а ты его. Ты тоже его обидел.

— Значит, ему обижаться можно, а мне нет. — проговорил я внезапно охрипшим голосом.

Слава долго молчал. Я вытер выступающие слёзы. Проговорил:

— Я знаю, я виноват Но он из-за этого на меня так. Как будто он меня ненавидит!

— Прости его. Я знаю, что он может быть резким. Это издержки профессии, у него очень тяжелая работа, каждый день ответственность за чужую жизнь. И за чужую смерть. Это огромный стресс, иногда он просто не знает, как им управлять.

— Я-то тут причём? — буркнул я.

— Не причём. Он не прав, он сделал непозволительное. И он знает это. Просто не предположил, как ты можешь отреагировать. Его самого в детстве отец постоянно бил, да и многих так, поэтому он не подумал, что это будет так травматично для тебя.

— Я не «многие»! — с вызовом ответил я.

— Я ему это уже объяснял. Что ты другой.

Я вдруг подумал про веснушчатого парня, сопровождавшего меня всю дорогу И спросил:

— Почему мой папа меня ударил, а какой-то чужой человек потом подобрал, согрел и успокоил?

Слава опять тяжело вздохнул:

— Так тоже в жизни бывает…

— Как?

— Когда близкий человек предаёт, а чужой спасает Думаю, это был полезный жизненный урок.

Мы посидели молча. Я не смотрел на Славу, но чувствовал, как он на меня смотрит.

— Я думал, что сбегать из дома ты начнёшь гораздо позже, — невесело усмехнулся Слава. — Видимо, ты рано взрослеешь.

— Видимо, — хмуро согласился я.

— Раз так, то я хочу попросить тебя, как мистера Восьмилетнего.

Я слегка улыбнулся на этих словах. А он придвинулся ближе и поймал мой взгляд.

— Помиритесь, пожалуйста. Я уже устал между вами разрываться. Мне тяжело от ваших ссор, потому что я вас обоих люблю.

Его искренность и то, с какой открытостью он сказал мне об этом, меня смутили. Я отвернулся и, подумав, сказал:

— Хорошо. Мы помиримся.

Он поцеловал меня в лоб и вышел из комнаты.

Я решил, что первым со Львом не заговорю. Если он тоже хочет мириться, то пусть делает шаг навстречу. Ведь шаг назад, от меня, он тоже сделал первым.

В первый день моего возвращения мы делали вид, будто никакого побега не было. Я не хотел никого специально изводить, но сам не замечал, что невольно начал говорить как Антон.

Например, за обедом я сказал Льву:

— Папа, я буду тебе премного благодарен, если ты передашь мне хлеб.

Когда я получал хлеб в руки, я отвечал:

— Спасибо, это было очень любезно с твоей стороны.

Со Славой же я разговаривал как обычно и сам себе не мог объяснить, что за светский тон находит на меня, когда я обращаюсь ко Льву.

В течение дня таких случаев было сразу несколько: я поддержал беседу родителей о медицине, сказав, что «врач — самая благороднейшая профессия на земле, даже не знаю, что бы мы делали, если бы не эти великие люди».

Когда Лев читал очередную книгу по реаниматологии, я пожелал ему приятного чтения и сказал, что потом с удовольствием послушаю его ценное мнение о прочитанном.

Ужин стал крайней точкой. После моего вопроса «Не соблаговолишь ли передать соль?» его вилка полетела на пол.

— Пошли вы нахрен, — чётко сказал он, вставая из-за стола.

Я изображал недоумение, но внутренне злорадствовал.

— Сядь на место, — попросил его Слава.

Он не сел, но на пороге комнаты всё-таки передумал уходить и повернулся ко мне.

— Ты что, до конца жизни мне это припоминать собрался? — спросил он меня. — Ну прости меня! Я не подумал, я идиот, быдло, всё время забываю про вашу творческую тонкую душевную натуру!

— Это не звучит как извинение, — скептически заметил Слава.

Он развёл руками:

— А что поделать? Может, когда-нибудь смогу дорасти до вашего интеллигентного уровня.

Когда он ушёл в другую комнату, Слава тихо спросил меня:

— Зачем ты издеваешься?

— Я просто вежлив с ним. Я же ему нагрубил тогда, обозвал. Теперь вежлив.

— Ты не вежлив. Ты изводишь его специально. Тебе не жаль его?

Я подумал и честно ответил:

— Такого, как сейчас, не жаль.

«Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ»

Самым ярким событием, случившимся, когда мне было восемь, стало то, что из-за меня чуть не расстались родители. Из-за того дурацкого удара и моего злорадного поведения.

У нас со Львом упорно не получалось помириться. Когда я всё-таки перестал быть нарочито вежливым, холодность в моих разговорах с ним не пропала, и это чувствовали все мы. Он старался разговаривать со мной бодрым и естественным тоном, но чем больше старался, тем искусственнее звучал на самом деле.

По-настоящему прощения он так и не попросил. Ни через неделю, ни через месяц, ни через два. В этой холодной ощетиненности мы даже встретили Новый год. Внешне жизнь была обычной, но внутри меня словно сидела льдинка, которая никак не могла оттаять.

Я слышал, что Слава часто говорил с ним об этом. Убеждал, что если Лев спокойно поговорит со мной, то нам обоим станет легче. Но Лев упорно считал, что не обязан приносить извинения, потому что я их обоих оскорбил. И хотя я признавал, что был неправ, за оскорбления не спешил извиняться тоже.

А однажды они сами из-за этого поругались. Из кухни до меня доносились лишь обрывки Славиных фраз, зато Льва я слышал очень хорошо.

— Я не собираюсь перед ним унижаться за то, что один раз его ударил! — говорил Лев. — Кстати, за дело.

Слава, кажется, сказал, что просить прощения — не унизительно. И что это не Лев униженный, а я.

— Да других детей постоянно в качестве наказания бьют! И куда хлеще, чем я его ударил. Может, тебя самого в детстве никогда не били?

— Хватит говорить мне про других.

— Извини, я забыл, что у нас особенная снежинка, — насмешливо отвечал Лев. — Голубая кровь и нежное воспитание. Мы что, принцессу выращиваем?

После недолгой паузы Слава сказал:

— Давай так: или ты попросишь у него прощения, и вы помиритесь, или дальше я буду «выращивать» его один.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно, — ответ действительно звучал чересчур серьёзно. — Ты поступил глупо и деспотично, а теперь не осознаёшь этого и не сожалеешь. Уж лучше я один выращу из него «принцессу», чем вместе с тобой — невротика.

Они что, с ума сошли? Как они могут решать такое без меня? Почему они меня не спросили, как я хочу, чтобы меня «выращивали»?

Я перепугался и начал бесшумно плакать. Меня затошнило от тревоги, от мыслей, от ощущения того, что наступает что-то плохое. Я прекрасно знал, что нужно сделать. Я думал, что если выбежать к ним сейчас и сказать, что мне не нужно никакого прощения, что я и так всё забуду и прощу, лишь бы они не расходились, то они, наверное, и не станут расставаться. Но я не выбегал. Я плакал и дрожал от страха в своей комнате, склонившись над учебником по английскому, не переставая делать вид, что учу.

Ответа Льва я ждал с чувством сжимающего ужаса, будто чьи-то руки подступили к моей шее.

Но он так долго молчал, прежде чем сказал:

— Пойду вещи соберу.

И руки будто сжались на моём горле. Дышать стало трудно, и я закашлялся — то ли от страха, то ли от слёз.

Я слышал, как Лев прошёл в спальню и как открылись дверцы шкафа. Он серьёзно это сделает? В самом деле? По-настоящему? Соберёт вещи и уйдёт, как это происходило в семьях других детей?

В школе я наслушался сотни таких историй — про вечно ругающихся родителей, которые в конце концов расходились.

И все эти истории были ужасно горькими, наполненными болью и тоской по ушедшему родителю, который присутствовал теперь в жизнях ребёнка только по воскресеньям. Но я не хотел себе такого же. Не хотел никакого «воскресного папу», пускай оба моих папы будут рядом всегда, семь дней в неделю, без перерыва и выходных, и пускай ругают меня, пускай придётся пережить ещё сотни подобных ссор, я на всё это был готов, лишь бы оставаться всем вместе, втроём.

Но ничего этого я не мог сказать. Потому что продолжал плакать.

Не знаю, когда ушёл Лев, потому что, измотанный слезами, я уснул прямо за столом, на учебнике. Утром проснулся в школу, будучи в своей постели, а Льва не было. Обычно он собирался в это же время на работу, а теперь возился только я один.

Когда я зашёл на кухню, Слава поставил передо мной завтрак. Это были шарики «Несквик», которые никогда не разрешал есть Лев на завтрак вместо «нормальной еды». Если бы он был здесь, то я бы давился кашей, омлетом или яичницей, мечтая о шоколадных шариках. Теперь они были передо мной, и я совсем не хотел их есть. Они даже были мне противны. Неужели я больше никогда не буду есть кашу на завтрак?

Я поднял глаза на Славу. Он выглядел уставшим и бледным.

— Он ушёл? — спросил я прямо.

Слава кивнул.

Тогда я сказал очень честно и прямо:

— Я его люблю.

— В этой ситуации самое глупое — то, что мы все друг друга любим, но она всё равно случилась.

Я подумал, что когда все всех любят, значит, что-то ещё может наладиться. В мультиках обычно так. И в фильмах тоже.

На третий день я был в недоумении от того, что это происходит на самом деле. Как это вообще возможно? Сказали уйти — и он сразу ушёл. Насовсем. Три дня без него — целая вечность, даже больше, чем вечность.

Привычные вещи перестали приносить мне радость. Странно: это была жизнь, о которой я иногда втайне мечтал. Стать «нормальным» мальчиком из «нормальной» семьи. Теперь всё происходило в самом деле «по-нормальному»: можно было приводить друзей в гости, можно говорить всем, что у меня один папа, и это больше не будет ложью, но всё это вдруг стало ненужным. Я не хотел приводить никаких друзей. И, говоря об одном отце, чувствовал себя ещё поганее.

На четвертый день нашей жизни вдвоём Слава сказал мне:

— Странно, что вы в такой конфронтации. Ведь вы удивительно похожи, действительно как отец и сын.

— Чем же? — не понял я.

— Своей принципиальностью и упрямством как у барана, — усмехнулся Слава. — Он принципиально не попросил у тебя прощения, а ты принципиально не прощал. И оба вы вели себя как бараны.

Я не обиделся на эту характеристику. Слава был прав: я баран и вёл себя глупо. Если бы можно было всё вернуть, я бы так и сделал.

А на пятый день, в школе, я почувствовал себя плохо. Ещё с утра я испытывал слабость, тревогу и головную боль, но уже привык списывать их на общие переживания из-за родителей. К первому у меня уроку начался кашель, который стремительно развился настолько, что уже к концу занятия казалось, будто у меня серьёзный бронхит.

Тамара Васильевна пощупала мой лоб и сказала, что у меня, наверное, температура и я зря пришёл «раскидывать бациллы». Она хотела позвонить Славе, чтобы он меня забрал, но я остановил её.

— Можно за мной придёт другой человек? — попросил я. — Он врач.

— Родственник?

— Да.

— Ну звони. Главное — чтобы тебя забрали.

Я позвонил Льву. Он почему-то не удивился или хорошо сделал вид, что не удивился.

Тамара Васильевна отправила меня ждать в холл, потому что я кашлял всё сильнее и сильнее. В холле я продолжил это делать, и охранник даже предложил мне воды. Я попил, но это не помогло: кашель продолжался, стеснял дыхание, и каждый раз, пытаясь сделать хотя бы один полноценный вдох, я слышал свист откуда-то из собственной груди. Мне было жарко, но я не чувствовал себя простуженным. Я чувствовал себя задыхающимся.

Раздался крик охранника:

— Позовите медсестру!

Кто-то стремительно пробежал мимо меня. Внезапно я обнаружил себя почти сползшим со скамейки, оперевшимся руками о сидение и продолжающим кашлять.

У меня плыло перед глазами, смутно я видел, что охранник суетится вокруг меня.

— Может, тебе лечь? — заботливо предлагал он. — Можешь лечь прямо на скамейку.

Я попытался последовать его совету, но стало только хуже. Как только я лёг, в груди что-то совсем скрутило, и я понял, что даже закашлять теперь не могу Ничего не могу. Только безуспешно глотать воздух.

Тогда я заплакал от страха. Неужели я умираю? Я поссорил своих родителей и теперь умираю, бездарно и глупо, испортив всё и ни с кем не успев попрощаться.

— Почему воротник застёгнут? — услышал я над собой.

В тот же миг почувствовал, как кто-то развязывает галстук на моей шее, затем расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Попытался сфокусировать своё зрение. Это он, или мне уже кажется?..

— Папа… — судорожно выдохнул я, вцепившись в руку Льва. И больше я ничего не помню, потому что потерял сознание. Прежде чем очнуться на кушетке в очень белом кабинете, я ещё два раза открывал глаза.

Первый раз ещё в школе, увидев над собой Льва.

Второй раз не знаю где, но надо мной были врачи, прислонившие к моему лицу странную штуку.

А окончательно я очнулся, лёжа на кушетке. Как сквозь вату, я слышал голоса. Один принадлежал Льву, а второй, незнакомый, женщине.

— Раньше приступы уже случались? — спрашивала она.

— Нет, первый раз.

— Предпосылок тоже не было? Бронхитом недавно не болел?

— Нет.

— Странно, на типичного астматика не похож…

Я слышал, как скребёт шариковая ручка по листу. Наверное, она что-то пишет.

Потом она спросила:

— Вы отец?

— Нет, я врач и. Друг семьи. Но отец уже едет

— Мальчик вроде вас папой называл.

— Перепутал. Сами понимаете: в таком состоянии.

На секунду стало тихо. Потом женщина заметила иронично:

— Я в одном психологическом журнале прочитала, что астма — это психосоматика. Слово такое модное сейчас придумали. Мол, родители не ладят, а ребёнок раз — и выдаёт астму, чтобы сплотить их своей болезнью. Но это не тот случай, раз вы говорите, что матери нет.

— Угу.

— Да и не верю я в эту ерунду.

— Я тоже.

Я полежал ещё с минуту тихо, делая вид, что продолжаю спать. Потом пришёл Слава, и я решил «очнуться».

Пока я надевал в холле верхнюю одежду, Лев рассказывал Славе, что случилось и как я перепугал всю школу.

— Ты и меня перепугал, — вдруг признался мне Лев.

— Почему? Ты же врач.

— Это я с другими людьми врач. А когда что-то случается с теми, кого я люблю, я чувствую себя очень-очень беспомощным.

Это было непривычное для него признание. И в этой фразе я уловил главный её смысл. Ответил:

— Я тоже тебя люблю. Возвращайся домой.

АГЕНТ СОЦИАЛИЗАЦИИ

Случившееся ненадолго принесло мне популярность в школе. Я получил в медицинскую карточку диагноз «бронхиальная астма», а в аптеке нам бесплатно выдали ингалятор. Около тридцати минут я слушал подробные инструкции от родителей, что отныне и навсегда я должен иметь его при себе и использовать, если почувствую, что мне становится так же плохо.

Когда я пришёл в класс, ребята с некоторым почтением произнесли: «О-о-о-о…» А Игорь, один из близнецов, сказал:

— Классно ты вчера чуть не умер!

Я только снисходительно улыбнулся в ответ, чувствуя себе супергероем, вышедшим живым из огня.

У ребят посыпались вопросы:

— А что с тобой было?

— Тебя на настоящей скорой увезли?

— Ты лежал в больнице?

— Что тебе сказали врачи?

С важным видом я веско произнёс:

— Да так, ерунда. Бронхиальная астма.

Ребята снова протянули: «О-о-о-о».

— А что это значит? — спросил кто-то.

— Это значит, что я могу задохнуться и умереть в любой момент, — хвастался я.

— Даже сейчас?

— Даже сейчас.

Рассказывая это, я чувствовал себя настоящим мучеником, живущим под постоянным риском смерти и готовым принять её в любой момент. Но, конечно, я не ощущал никакой смерти на самом деле.

Вытащив из рюкзака новенький ингалятор, я продемонстрировал его остальным:

— Это на случай, если начну умирать.

— Кру-у-уто, — протянули все вразнобой.

Даже Илья смотрел на меня с некоторым уважением. Надо же: всего-то надо чуть не умереть, чтобы сразу всем понравиться!

Со мной начали общаться сразу много-много человек, а девочки — почти все. Они сочувственно смотрели на меня и называли «бедненьким».

Я получил приглашение на три дня рождения, но сходить смог только на самый первый — к Эвелине. В этот раз не допустил прошлых ошибок и подарил какую-то куклу, потому что бабушка сказала, что все девчонки любят куклы. В общем, она оказалась права, Эвелина схватила её и радостно побежала показывать маме. Если бы я один выбирал подарок, я снова выбрал бы книгу.

А на следующий день я простыл и на остальные дни рождения не попал. Думаю, мой организм сотрудничал со мной. Я не хотел быть на этих праздниках, уже через пятнадцать минут от всего уставал и самым первым начинал звонить домой, чтобы меня забрали. Я всегда умудрялся заболеть в подходящие моменты — когда мне чего-то очень не хотелось.

Но впереди опять была череда февральско-мартовских праздников, которые заканчивались моим девятилетием. Бабушка сказала, что раз все эти ребята позвали меня к себе на день рождения, то я должен сделать ответный жест вежливости и пригласить их. Это значит в два раза больше гостей, чем в прошлый раз! Ведь мне снова придётся позвать Игоря и Кирилла, потому что они иногда общались со мной, и Антона, потому что его всё ещё никуда не звали. До чего же трудно быть социально активным…

Слава был главным агентом моей социализации. Однажды я боялся влиться в компанию мальчиков во дворе. Они часто играли в футбол, и он предложил мне попроситься к ним в игру вдвоём. По плану я должен был начать с ними играть, а он — по-тихому свалить, но я оказался абсолютно бездарен в футболе.

Уворачивался, когда в меня летел мяч, или, что ещё хуже, подставлял под него руки. В итоге я ушёл на скамейку и тоскливо наблюдал оттуда, как каждый раз, когда Слава пытался выйти из игры, дети начинали ныть: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, не уходите, с вами так весело!»

На самом деле я был этому даже рад. По крайней мере, это очень полезно на детских праздниках: я получу подарки, гости получат Славу, все будут счастливы!

На мои дни рождения мы со Славой обычно ходили к маме. Там я оставлял цветы, рисунки, конфеты, иногда игрушки, рассказывал о своей жизни, и мы уходили. Слава никогда ничего не рассказывал, но всегда на прощание дотрагивался до памятника. Мама на памятнике очень красивая. Жаль, что я совсем не помню её лицо вживую.

А мой девятый день рождения выпал на субботу и совпадал с приходом гостей. Слава сказал, что к маме мы пойдём завтра, чтобы сегодня успеть подготовиться к празднику. Прийти должны были шесть человек — в тыщу раз больше, чем в прошлый раз!

Я расплакался и заявил, что к маме надо приходить день в день, а не потом, потому что ей будет обидно. Слава отвечал, что он не может разорваться. А Лев сказал:

— Я съезжу с ним, не разрывайся.

Вот это ого! Лев со мной никогда к маме не ходил!

Я собрал всё самое ценное, что собирался оставить у мамы, и начал торопить Льва, как будто мама может нас не дождаться.

Я никогда кладбищ не боялся. До того как прийти туда впервые, я думал, что они выглядят так же страшно, как в фильмах и мультиках. Но на самом деле они довольно яркие, потому что много где оставлены цветы и покрашены ограды. Если светит солнце, то здесь может быть даже уютно.

Я был главным в нашем походе и вёл Льва за собой, потому что он не знал дорогу до маминой могилы.

— Ты здесь первый раз? — спросил я.

— Нет, я был на похоронах, но уже не помню, куда идти.

— А я был на похоронах?

— Нет.

Ну и хорошо. Кладбищ я не боялся, а мёртвых боялся. Однажды я видел из окна дома, как из соседнего подъезда вынесли гроб. Слава сказал, что люди собираются пронести его через весь двор, кидая гвоздики, — такая странная церемония прощания. Я наблюдал за приготовлениями до тех пор, пока один мужчина не подошёл к гробу, чтобы открыть его. Мысль, что тот, кого я там сейчас увижу, совершенно и абсолютно мёртв и представляет собой не более чем бездыханное тело, испугала меня настолько, что я отпрянул от окна раньше, чем крышку успели поднять. Сердце у меня бешено скакало. Я не был готов увидеть труп. Хотя в школе некоторые ребята видели и говорили, что это не страшно — как будто человек спит. Но я ведь боюсь не зрелища, а собственного пугающего осознания и понимания того, что он не спит…

— Ты был знаком с моей мамой? — снова спросил я у Льва.

— Совсем немного.

Пока мы шли, я расспрашивал его, какой она была. А он рассказывал всё то же самое, что уже по десять раз рассказали мне и бабушка, и Слава, но я всё равно каждый раз интересовался, потому что хотел слушать снова и снова.

— А где твоя мама? — решил поинтересоваться я.

— Она в другом городе.

— А папа?

— Он умер.

— От чего?

— Не знаю. Наверное, от стыда, — грустно усмехнулся Лев.

Я удивлённо обернулся.

— Так бывает?

— Я бы хотел, чтобы так бывало, — ответил он. — Должна же существовать в мире справедливость.

Я не понял, о чём он, но спросил:

— Как думаешь, он встретился с моей мамой?

— Только в том случае, если за пределами этого мира есть какой-то ещё.

Мы как раз подошли к могиле. Но я был заинтересован его словами.

— Ты считаешь, что на небе ничего нет? — спросил я.

— Этого никто точно не знает, — вздохнул Лев.

Я нахмурился:

— Бабушка знает!

— Нет, Мики, она тоже не знает, — он опять грустно улыбнулся. — Она просто верит.

— В смысле «верит»?

— Верит, что после смерти есть другая жизнь. Многие люди в это верят. Ты тоже можешь верить, если тебе хочется, но мы никогда не будем знать наверняка.

Я посмотрел на мамину фотографию на памятнике. Так что, может быть, она вовсе не наблюдает за мной с небес? Она просто перестала существовать, растворилась в вечности, превратилась в ничто? И я тоже стану ничем? И родители, и бабушка, и все-все люди на планете будут поглощены этой огромной и пугающей пустотой?

Я медленно сложил перед памятником сначала цветы, потом свой рисунок (я нарисовал себя девятилетнего), потом плюшевого мишку. Помолчал некоторое время.

— Ладно, пойдём, — я взял Льва за руку.

— Уверен?

— Да, — и я коснулся памятника на прощание.

Мне вдруг ничего не захотелось рассказывать маме. Даже как я чуть не умер от астмы и стал самым популярным в классе. Может, я взрослею? Ведь мне уже девять.

Когда мы вернулись домой, до прихода гостей оставался ещё час. Я переоделся, помыл руки, поправил трубочки во всех стаканах, посидел на стуле за сервированным столом, походил вокруг него, подёргал гелиевые шарики, снова поправил трубочки во всех стаканах. Так час и прошёл.

Ко мне пришли три девочки, которые звали меня к себе до этого: Эвелина, Вилена и Евангелина. Все они сокращали свои имена до «Лины». Иногда родители так сильно хотят назвать своих детей необычно, что в итоге называют одинаково.

Мальчики остались в том же составе, что и в прошлом году: Игорь, Кирилл и Антон.

В этот раз Слава ожидал, что мой интроверт снова даст о себе знать, и я попытаюсь свалить с собственного праздника уже через полчаса. Поэтому он оказался неожиданно готов к этому. Неожиданно — потому что даже я не видел, как он к этому готовился.

У него оказалась настоящая карта ближайших дворов: все они были нарисованы с обозначенными стратегически важными местами (такими местами обычно были качели, деревья, лесенки). Карта выглядела как древняя реликвия, и на ней даже был засохший воск от свечей. Все мы превратились в настоящих пиратов в поисках клада: по карте передвигались от одного стратегического места до другого, находя там подсказки для выполнения следующего задания. В некоторых точках мы находили небольшие подарки: шоколадки или игрушки, которые делили между собой.

Но настоящий клад был впереди — самый главный подарок. И принадлежал он мне.

По карте и подсказкам мы вернулись за ним в квартиру. Оказывается, мой собственный подарок был спрятан от меня в комнате — под кровать! Но вчера его там не было, я каждое утро свешивался головой вниз и смотрел под кровать (просто так), и там никогда ничего не было.

А теперь была… Гитара! Настоящая гитара! Не глупая игрушечная, которая даже не умеет издавать звуков, а самая-самая пренастоящая, пахнущая лаком и древесиной. Неужели я дорос до момента, когда мне начали дарить настоящие вещи, а не их имитацию «для маленьких»?

Я действительно говорил, что хочу гитару. Один раз, мельком и не то чтобы всерьёз, потому что не верил, что мне её купят. А теперь вот она, передо мной. И я смогу стать настоящим музыкантом, как Джимми Хендрикс! Я буду писателем-музыкантом и… и… Врачом!

Поиск подарка — это была самая масштабная игра на моём дне рождения. А потом ребята снова начали беситься, создавать много шума и липнуть к Славе. В очередной раз он стал звездой моего дня рождения, и в школе его делами интересовалось всё больше и больше людей.

ПОЦЕЛУЙ В ЦЕРКВИ

Вместе с покупкой гитары в моей жизни началась театрально-музыкальная пора. Я начал ходить в театральную студию, где помимо актёрского мастерства занимался музыкой и вокалом. Раньше я думал так: для того чтобы играть на сцене, надо быть общительным и открытым человеком. А оказалось, что будучи замкнутым делать это ещё проще — за ролями можно закрыться от других так, что тебя никто никогда не узнает И меня это привлекало уже тогда, в девять лет.

Это был не первый «кружок по интересам» в моей жизни. До этого я дважды начинал ходить в художественную школу и дважды бросал — на первых же занятиях. Рисовать кубы, конусы и гипсовые головы — невыносимо.

Пока я постигал наследие Станиславского, а Слава продолжал писать письма и отправлять посылки в детский дом, у Льва обнаружилась сестра. То есть не внезапно обнаружилась, просто я о ней внезапно узнал, когда она позвала нас на свадьбу и венчание.

Я вообще заметил, что братья и сёстры — это особый вид семейных отношений. Например, бабушка не знала, что Слава — гей, но моя мама знала и поддерживала его. А если бы узнала бабушка, то жуть что было бы. Братья и сёстры склонны понимать друг друга и принимать, а родители наоборот не склонны к этому по отношению к детям. Сестра Льва тоже его принимала и понимала. Мне было завидно: будь у меня брат или сестра, я бы тоже рассказал им что угодно. Какой-нибудь страшный секрет У меня, правда, такого не было. Но я бы специально его придумал, чтобы рассказать.

В общем, что я узнал. Венчание — это круче свадьбы. Бабушка сказала, что это клятва в любви перед Богом, которую он услышит на небе, но теперь я был не уверен, что всё действительно так, ведь Лев сказал, что об этом никто точно не знает, а Лев всегда казался мне умнее всех. У меня не было причин сомневаться в знаниях Льва, а сомневаться в знаниях бабушки причины были: она один раз сказала, что шесть умножить на четыре — это тридцать два, а я поверил.

Итак, сестра Льва позвала нас всех посмотреть на её венчание, и меня со Славой тоже. Слава сказал, что очень мило с её стороны рискнуть позвать в церковь двух геев. Но я не понял, почему рискнуть и чем?

Сестру Льва зовут Пелагея. Такое же странное имя, как и Лев. У их родителей наверняка где-то дома лежит сборник самых редких и неудобных в использовании имён. Пелагея — это ещё даже страннее, чем Лев. Ну как можно обратиться так к человеку? Неужели возможно подойти к ней и сказать: «Пелагея, как дела?» Да это даже звучит странно. А её будущий муж каждый день вынужден её так называть. Разве что он зовёт её зайкой или типа того. В романтических фильмах вместо имен часто говорят названия животных, и в случае с Пелагеей я понимаю зачем.

Пелагея живёт в Санкт-Петербурге — там же, где и мама Льва. Так что мне предстоял первый полёт на самолёте!

Скажу сразу: мне не понравилось, особенно взлёт. Уши закладывает, тошнит, голова болит, где-то плачет чей-то ребёнок. А лететь пришлось часа четыре, так что я весь измучился. Сначала я хотел сидеть возле окна, но потом оказалось, что я хочу писать примерно каждые полчаса, и мне приходилось переползать через родителей, чтобы добраться до прохода и пойти в туалет В общем, спустя три раза они пересадили меня на крайнее сиденье, так что сразу стало скучнее ещё в сто тысяч раз.

Зато мы попали в другой часовой пояс и оказались в том же самом часу, в каком вылетели из своего города, будто время остановилось.

Мы поселились в гостинице на Невском проспекте, и Слава со Львом говорили, что вокруг очень красивые дома, а как по мне — просто страшенные. Большие, грозно нависающие, и между ними даже нет прохода. Чуть позже я ещё увидел дворы-колодцы, в которых самое классное, что можно сделать, — это незаметно умереть.

Короче, с первых минут в Питере я был им недоволен. Ситуацию усугубило то, что до свадьбы оставалась пара дней, и в свободное время Лев захотел сделать меня умнее, образованнее и культурнее. В рекордные сроки мы успели побывать в Эрмитаже, Петергофе, Царском Селе, музее Пушкина и ещё в куче других мест, названия которых я просто не запомнил.

Слава — настоящий художник. Он умеет рассматривать картину целый час. Я умею только секунд тридцать, потом устаю. Моим любимым местом в каждом зале Эрмитажа был стул, предназначенный для смотрящей за всеми тётеньки. Но часто он пустовал, потому что тётеньки ходили или стояли, поэтому первое, что я делал, — садился на него и всем своим видом намекал родителям, что сейчас умру от передозировки искусством. Но они плохо улавливали мои намёки.

Подобное происходило почти в каждом следующем музее, дворце и парке. С культурой у нас была негласная борьба: один — ноль в мою пользу. Хотя кое-что я всё-таки улавливал, когда слушал гида, ведь через пару лет именно путешествие по питерским музеям вдохновило меня на написание сочинения на областную олимпиаду по русскому языку, после которого меня дисквалифицировали. Тема сочинения на той олимпиаде была посвящена лагерям ГУЛАГа, а конкретно лагерю в Караганде, из которого сделали музей. Кажется, я должен был написать про жестокость, войну, патриотизм и героические подвиги, но я написал, что неприемлемо делать деньги на местах смерти и скорби, а также спекулировать на этой теме. Больше меня никогда не допускали к крупным литературным конкурсам, но это уже другая история.

А пока я, девятилетний, был раздавлен величием Петербурга и хотел домой. Мы снова часто ругались со Львом, потому что мои нытьё и уныние его раздражали. Он даже произнёс одну из тех своих фразочек, которые заставляют меня чувствовать себя паршиво:

— Надо же, некоторым людям Петербург меняет жизни, а тебе даже выражение на лице поменять не может.

Это заставило меня чувствовать себя виноватым за то, что мне там не понравилось. За то, что архитектуру я считал не красивой, а пугающей и мрачной. За то, что меня не поражала историческая ценность этого места, а пугало количество убийств, революций, пролитой крови и загубленных жизней.

Мне хотелось вернуться в свой город без всякой истории — такой же мрачный и противный, но зато лишённый кровавого прошлого.

Когда мы ехали к сестре Льва, я смог посмотреть на весь остальной город — не только на центр. И понял, что он просто обставлен этими домами, как декорациями. А вокруг всё равно Россия — неуютная и беспощадная.

А дома у Пелагеи оказалось неплохо, чем-то сладко пахло и было много книг. Когда мы зашли, она познакомила нас со своим женихом. Она сказала:

— Это Лев — мой брат. Его парень — Слава, их сын — Мики. Это Рома — мой жених.

Ого, первый человек с нормальным именем в их семье!

Рома улыбнулся и пожал нам всем руки по очереди. Так странно: он тоже незнакомец, который, узнав о нашей семье, не скормил нас крокодилам. Теперь я знал двух таких человек.

Потом начались скучные взрослые разговоры про то, как им досталась эта квартира, как они делали ремонт, как они путешествовали («вот, фотки в моём Инстаграме»), а потом Лев спросил, какого чёрта они венчаются. Так и спросил: «Какого чёрта?»

— Чтоб мама отвязалась, — честно ответила Пелагея. — Иначе она каждый день будет ходить сюда и говорить, что у нас в семье бесы.

— Представляю, что бы она сказала о нашей семье, — заметил Лев.

— Не переживай, представим Славу в качестве Роминого друга. Она всё равно не знает всех его друзей.

— Да не надо, — неожиданно ответил Лев.

— Почему? А как ты его представишь?

— В качестве своего… друга, — на последнем слове он как-то загадочно улыбнулся.

Пелагея пожала плечами: мол, смотри сам.

Мама Льва оказалась похожа на Долорес Амбридж из «Гарри Поттера». Внешняя доброжелательность в ней была пропитана каким-то скрытым ехидством и неприятием. Она не стала спрашивать про нас со Славой, а только сдержанно нам кивнула с натянутой улыбкой.

В загсе мне понравилось: там было торжественно, красиво и по-особенному. После этого мы должны были ехать прямо в церковь. Прежде чем сесть в машину, Пелагея спросила у Льва, будто уточняя что-то:

— Повеселимся?

Тот кивнул:

— Повеселимся.

Не знаю, о чём это они, потому что то, что было дальше, весельем не назовёшь. Атмосфера в церкви была угнетающей, все женщины надели платки, нужно было стоять тихо и слушать, а слушать невозможно — священник говорил что-то длинно, непонятно, монотонно, долго и скучно. Эта бесконечная церемония, наверное, стёрлась бы из моей памяти, если бы в завершении обряда венчания мои родители не поцеловались бы в тот же самый момент, что и супруги. В церкви, во время «священного обряда», на глазах у всех родственников Льва, после слов о том, что возлюбленные должны свидетельствовать свою святую и чистую любовь друг другу.

Чьи-то ладони прикрыли мне глаза, чтобы я перестал смотреть на них. Этот жест насмешил меня, и я захихикал. А мама Льва злым шёпотом сказала, чтобы они немедленно вышли из храма.

— Прости, просто тут не уточнили, какие именно возлюбленные, — сдержанно пояснил ей Лев, уходя. — Мы подумали, что все присутствующие.

Конечно, на этом этапе свадьба для нас закончилась. Когда мы сидели на скамейке возле церкви, все выходящие неодобрительно косились на нас и крестились. Хотя, возможно, они крестились, потому что так было принято делать на выходе из храма, а не при виде нас. Но я точно не знаю.

Когда Слава сказал, что у него от запаха в церкви разболелась голова, откуда ни возьмись, как в самых настоящих фильмах ужаса, рядом оказалась незнакомая пожилая женщина, сообщившая нам страшным тоном:

— Дьявол не переносит запаха ладана…

И отошла.

Жуть, как какая-то ведьма из страшных сказок.

Лев усмехнулся:

— Нам тут теперь не рады, лучше уйти.

Когда я задержался у скамейки, зашнуровывая ботинки, ко мне подошла мама Льва. Она спросила про Славу:

— Кто он тебе?

Я выпрямился и немедленно собрался. Уверенно ответил:

— Дядя.

— А чего ты с таким дядей шатаешься? Расскажи родителям, какой он, чтобы больше никуда тебя с ним не отпускали.

Я кивнул:

— Конечно.

Она неестественно улыбнулась мне на прощание.

Когда я нагнал родителей, они спросили:

— Надеюсь, ты ей ничего лишнего не сказал?

Я отчеканил:

— Нет. Оказался с вами случайно. Вижу вас впервые. Пойду пожалуюсь маме и папе.

Они засмеялись, и Слава потрепал меня по волосам, притянув к себе.

А поцелуй в церкви стал одним из исторических моментов нашей семьи — наравне с началом их отношений и моим появлением.

Что ж, всё верно: исторический город — для исторических моментов.

КАК ГУБКА БОБ И ПЛАНКТОН

ВЫЛЕЗЛИ ИЗ ТЕЛЕВИЗОРА

Многие люди думают, что если в семье есть врач, значит, все домочадцы залечены, спасены от всех бед и бессмертны по умолчанию. Представляется, что дома есть аптечка с полным ассортиментом настоящей аптеки и при любом покалывании в боку тебя тут же пичкают лекарствами.

На самом же деле такого понятия, как «аптечка», не существовало в нашей семье вообще. У нас был только градусник, да и то появился он не сразу, а когда я впервые простыл и мне было необходимо измерить температуру. Любые медикаменты приобретались не на всякий случай, а по факту случившегося. Постоянными были только некоторые таблетки от головной боли.

Всё потому, что по понятиям нашего семейного доктора Льва пациент не считается больным, пока находится в сознании и может самостоятельно передвигаться. Уживаться с такими понятиями о болезни довольно тяжело. Лёгкая простуда и температура 37? Но ты твёрдо стоишь на ногах, а значит, дойдёшь до школы! Жалобы на слабое недомогание Лев тоже не любил. В семь лет я уже знал названия обезболивающих и был в курсе, что в случае головной боли должен пойти и взять таблетку, а не ходить вокруг родителей и жаловаться.

Такие требования Лев предъявлял не только к нам, но и к самому себе. На настоящее время он работает врачом уже больше десяти лет и за всё это время ни разу не уходил на больничный. Это не потому, что он ни разу не чувствовал себя плохо. А потому, что он выпинывает себя на работу всегда, в любом состоянии. Если он может встать и идти, он пойдёт.

Эти странные правила были немного ослаблены, когда в девять лет я серьёзно заболел в самый разгар лета. Утром я проснулся с температурой 38 и небольшим кашлем. Родители поили меня жаропонижающими, но легче не становилось.

Весь день я пролежал в зале на диване. По нескольким причинам: диван можно было разложить, он становился больше моей кровати, а значит, удобнее для болезни и страданий. Ещё рядом было больше места для размещения лекарств, а прямо напротив — телевизор. Я видел, как родители постоянно переглядываются надо мной, но мне было всё равно — я чувствовал себя переваренной макарониной, горячей и липкой. Слипались даже ресницы. Иногда Слава протирал меня влажным прохладным полотенцем, это помогало ненадолго снизить температуру, но в течение получаса она снова поднималась до тревожных значений.

Уже поздно вечером, сонно и лениво смотря «Губку Боба» по телевизору, я вдруг заметил странное. Губка Боб спросил: «Ты хочешь узнать секретный рецепт крабсбургеров?» — и высунулся из телевизора. По-настоящему! Схватился руками за нижнюю часть телика, перекинул ногу и спрыгнул на пол в нашем зале. А за ним шмыгнул Планктон. Абсолютно пораженный этим, я поднял взгляд на Льва, который сидел рядом, будто ничего не замечая.

— Папа, — позвал я ослабевшим голосом. — Папа… Они лезут из телевизора.

— Кто лезет? — не понял он.

— Губка Боб и Планктон вышли из телевизора.

Он обернулся.

— Телевизор выключен, Мики, — осторожно сказал он. — Ты что-то видишь?

В тот момент всё исчезло. Телевизор действительно оказался выключен. Неужели я не смотрел по нему мультик?

Лев снова дал мне градусник. После измерения я посмотрел на него и увидел 36,6. А Лев, взглянув, вышел из комнаты, и я услышал, как он сказал Славе:

— Я не знаю, что делать. Вызывай скорую.

Если Лев говорил: «Я не знаю, что делать» — это было хуже любых диагнозов и прогнозов. Главный показатель того, что ситуация вышла из-под контроля и может обернуться чем угодно.

— Что такое?

— У него 41, галлюцинации на фоне интоксикации.

В девять лет я уже знал, что температура 41 — это почти смерть. Но тогда меня не встревожило это, да и не чувствовал я себя умирающим: мне было просто очень жарко и не хотелось вставать. Зато хватило сил закричать:

— Не надо скорую!

Потому что я не доверял другим врачам и боялся, что они положат меня в больницу и мне придётся засыпать там совсем одному.

Пока Слава вызывал скорую, Лев убеждал меня, что это необходимо.

— Ты же сам врач, — хныкал я.

— Я другой врач, Мики, — объяснял он.

И я начинал хныкать ещё сильнее.

Но тётенька, которая приехала на скорой, оказалась доброй. Она только послушала меня слушалкой и посмотрела на мой язык, а дальше ей всё рассказывал Лев. Она предложила мне поехать с ней в больницу, но я заревел, что никуда не поеду, и она сказала: «Ну хорошо».

Она выписала мне антибиотики, а в коридоре, уже уходя, негромко сказала Льву, что они болезненные. Разве таблетки могут быть болезненными? Меня это насторожило.

А потом Слава сходил за ними в круглосуточную аптеку, потому что на часах была почти полночь.

И представляете, какая подстава! Это оказались уколы. Возможно, благодаря тому, что до этого Лев всегда лечил меня фразой «само пройдёт», я рос ребёнком с крепким иммунитетом (и болел только тогда, когда это было выгодно), выздоравливал без лекарств, и со шприцами ни одна часть моего тела не была знакома.

С ужасом я смотрел за всеми этими пыточными приготовлениями: Лев складывал на стол вату, медицинский спирт, шприцы, ампулы… Медицинские перчатки, которые он ме-е-е-едленно натянул на руки, стали последней каплей.

— Мне уже лучше! — закричал я.

Я на самом деле почувствовал себя очень и очень бодро.

— Всё будет нормально, — ответил он и выстрелил из шприца лекарством в потолок. А затем, подняв его и сверкая иглой, начал приближаться ко мне.

— Нет!

— Поворачивайся, — неумолимо сказал он.

— Каким местом?

— Тем самым.

Я заревел, но перевернулся на живот, ноя сквозь слёзы:

— Иглой в живого человека! Кто это вообще придумал?!

Когда я почувствовал, что Лев сел рядом со мной на диван, то закричал.

— Да я тебя даже не трогал! — сказал он.

— Но мне уже страшно!

— Давай на счёт три? — предложил Лев.

— На счёт пять.

— Ладно.

— Нет, на счёт десять!

— Мики.

— Хорошо, на счёт пять, — смирился я.

— Раз. Два. Три. Четыре.

— Ай, не-е-е-е-ет! — заорал я.

— Да я тебя не трогаю!

Я заплакал сильнее прежнего:

— Ничего не получится, я не см. — в этот момент в мою правую ягодицу вонзилось что-то острое. — А-а-а-а-ай! Предатель!

Я попытался дёрнуться, но свободной рукой Лев пригвоздил меня к месту. Я повторил попытки вырваться, и он позвал Славу:

— Подержи его.

Слава тоже сел рядом, с другой стороны, и я почувствовал себя как в тисках.

— Ещё и ты пришёл! — кричал я на него сквозь слёзы. — Иуда!

— Какие высокоинтеллектуальные ругательства, — восхитился он.

Я упёрся лицом в подушку и проныл оттуда:

— За что вы меня так ненавидите…

Слава засмеялся, но я оборвал его:

— Не смейся! Я страдаю!

В эту секунду всё закончилось. Они оба одновременно отпустили меня, и боль от укола начала стихать. Но я всё равно сказал Льву с упрёком, что мне было ужасно больно, как никогда в жизни. Он в ответ молча сунул мне в руки градусник.

Через каких-то пару минут после укола температура оказалась на отметке 36,6, что было абсолютно невозможно, так как действие лекарств не наступает так стремительно.

— Я же говорил, что мне лучше, а ты всё равно мучил! — возмутился я.

Но Лев сказал, что температура спала, потому что я орал как бешеный.

Конечно, вскоре она снова поднялась до 38, но больше не переваливала за критические отметки. А процедуру с уколом мы проводили каждый вечер в неизменном порядке: сначала поумолять, чтобы укола не было, потом плакать, потом решать, на какой счёт сделать укол, потом получить его внезапно, закричать, задёргаться, быть обездвиженным Славой, ругаться и терпеть, пока всё не закончится.

До самого выздоровления я ночевал в зале на диване, и хотя мне становилось лучше, родители дежурили возле меня по очереди, несколько раз проверяя температуру ночью. До сих пор я вспоминаю это как один из самых наглядных актов заботы с их стороны. Взрослея и погружаясь в всё большее информационное пространство, я слышал много теорий, согласно которым однополые родители не могут быть хорошими родителями, но все эти теории ломались о мои воспоминания о том, каким любимым, нужным и значимым я чувствовал себя в своей семье.

ДРУЖБА СЕМЬЯМИ

У моих родителей не было близких друзей из ЛГБТ-среды. Вернее, раньше, до моего появления в их семье, такие друзья были, но вместе со мной жизнь Славы и Льва поменялась: стала более замкнутой, изолированной. Никто не был в курсе, что они воспитывают ребёнка, для всех остальных они оставались обычной парой. Вскоре поверхностное общение наскучило им вообще, и из этой среды они просто исчезли окончательно. Думаю, им часто не хватало возможности посоветоваться с кем-то, кто мог бы выслушать без осуждения.

А летом мы познакомились с Гришей и Гошей. Я, когда услышал про них, подумал, что они друг для друга созданы, потому что у них созвучные имена: Чип и Дейл, Пупсень и Вупсень, Гриша и Гоша.

Слава сказал, что они тоже мечтают завести ребёнка, поэтому хотели бы с нами пообщаться и узнать об этом побольше. Я не понял, где они возьмут ребёнка, если он может расти только в животе у женщины, но сразу согласился пообщаться: мне было очень интересно посмотреть на другую гей-пару, чтобы избавиться от навязчивого ощущения, что мои родители — одни такие на целом свете.

Похожими у Гриши и Гоши были не только имена, но и сами они в целом — друг на друга. Однажды в каком-то российском сериале я видел образ гея — этакого рафинированного манерного мальчика, но родители сказали мне, что это глупое и неправильное представление, на которое даже не стоит обращать внимание. Но Гриша был очень похож на того персонажа, он даже оделся в розовое, будто специально хотел победить в конкурсе на максимальное соответствие стереотипам. В Гоше этого было меньше, но что-то схожее проскальзывало в жестах у них обоих.

Они подарили мне куклу. Такую длинноногую красотку, похожую на Барби. Вручив её мне, сказали родителям:

— Надеемся, вы не растите ребёнка в глупых гендерных стереотипах, среди машинок и солдатиков, — и неприятно, натянуто улыбнулись — оба, почти одновременно.

Серьёзно, они будто из какого-то ситкома шагнули в нашу реальность.

Я сдержанно поблагодарил за куклу, прикидывая, на что её можно обменять. Конечно, фанатом машинок и солдатиков я не был, но и куклы меня нисколько не привлекали. Родители тоже бросали неоднозначные взгляды на подарок.

Когда мы шли до кафе, Гриша и Гоша задавали мне странные вопросы:

— Ну, как ты её назовёшь?

— Никак, — отвечал я.

В девять лет я уже никак не называл игрушки, да и их ценность становилась для меня всё меньше и меньше.

— Он у вас такой бука, — елейно произнёс Гриша и потрепал меня за щёку.

Я резко — пожалуй, слишком резко — отпрянул от него, отбежал к родителям и схватился за Славину руку.

— Он не любит, когда его трогают незнакомые люди, — пояснил Слава.

— Ой, я вообще сразу заметил, что он у нас вас очень закрытый, замкнутый, — тут Гришу понесло. — Это очень-очень плохо, ему нужно раскрепощаться, заводить друзей, иначе как он будет жить дальше, развлекаться, ходить в клубы? Весь этот дефицит общения приводит к тому, что они потом сидят как затворники, как эти хикки в Японии, и ничего не делают Ой, а может, он вообще аутист…

— Рот закрой. — вдруг негромко, но очень чётко сказал Лев.

— Что, прости?

— Ты слишком много говоришь о том, что тебя не касается, не заметил? Рот закрой, — повторил Лев.

Он говорил это очень спокойно, таким же тоном можно было сказать, что сегодня хорошая погода или что Лондон — столица Англии. Но я чувствовал, что если Гриша сейчас что-то ответит, продолжит гнуть своё или нагрубит в ответ, то случится нехорошее. Слава, видимо, это тоже чувствовал, поэтому мягко встрял в их диалог:

— Не будем ругаться, хорошо?

Эту затею надо было завершить уже тогда, но почему-то мы всё-таки дошли до кафе. Ситуацию спасали только Славина дипломатичность и способность перевести разговор на нейтральные темы. Тогда Гриша и Гоша начинали говорить о своих потенциальных детях, что вот бы им и мальчика, и девочку, и чтобы у них были голубые глаза и светлые волосы…

В течение часа, проведенного рядом с ними, возникло около десяти ситуаций, которые могли дойти до драки. Гоша вместо имён использовал слово «котик» — по отношению ко всем: и ко мне, и к моим родителям тоже. Когда он третий раз обратился так ко Льву, мне показалось, что у того начал дёргаться глаз. Это не говоря о том, что они постоянно пытались нарушить наши личные границы — приобнять, взять за руку, обхватить за талию, а потом говорили: «А чё тако-о-ова».

В кафе должно было стать проще: все сидели, и чересчур тактильным Грише и Гоше стало нелегко дотягиваться до совсем не тактильных нас. Особенно это желание всех потрогать выводило из себя Льва: он скидывал их руки с себя, будто что-то склизкое и неприятное. Я так летом скидываю с себя жуков, потому что очень их боюсь, особенно летающих.

Когда эти двое ушли за меню, Лев сказал Славе, что он в шаге от тяжкого смертного греха и пожизненного срока за особо жестокое убийство.

— Я даже не думал, что такие на самом деле бывают…

— Просто они такие люди, — отвечал Слава. — Не похожи на нас, но это не значит, что они плохие.

— Они называют меня «котиком».

— Зато не медвежонком, — усмехнулся Слава.

Это потому что друг друга эти двое называли «медвежонками». Каждый раз, когда кто-то из них обращался к другому «медвежонок», Лев тяжело вздыхал и закатывал глаза максимально далеко.

У нас в семье такие слова были не приняты. Если родители не использовали имена, то использовали слово «родной». Но они и меня называли родным.

Когда Гриша и Гоша вернулись с меню, первое, что они решили спросить, было:

— Кстати, вы развлекаетесь только вдвоём?

Я подавился своим апельсиновым соком, который пил из трубочки.

— Развлекаемся? — переспросил Слава.

— Ты зачем переспрашиваешь? — возмутился Лев. — Они же сейчас уточнят.

— Просто надеюсь, что я не так понял.

Они правда начали уточнять что-то не слишком удобоваримое для моего детского мозга, но определенно смущающее моих родителей.

Слава изобразил для них свою самую доброжелательную улыбку и сказал:

— Слушайте, вы классные ребята, но у нас семья, обычная, классическая, понимаете? Ничего не имеем против ваших привычек…

— Я имею, — перебил Лев.

— Ничего не имеем против ваших привычек, — вкрадчиво повторил Слава, покосившись на него, — но это не для нас, хорошо? А ещё, может быть, вы не заметили, но тут наш сын, поэтому.

— А что сын? — хмыкнул Гриша. — Или вы ещё одни пуритане, которые собираются до совершеннолетия рассказывать ему, что его принёс аист? Не нужно ничего бояться говорить при детях, будущее за сексуальной свободой, а иначе вы загоните его в обычные традиционные рамки, так же, как и все эти гетерасики. Малыш, — это он обратился уже ко мне, — советую тебе сразу начинать с мальчиками, с девочками будет скучновато…

Я уже подумал, что это всё: шансов уйти без физических повреждений у Гриши не оставалось. Я покосился на Льва, который, по моим личным прикидкам, должен был сорваться ещё на середине речи Гриши, но он смотрел на Гришу с какой-то непонятной улыбкой.

Абсолютно спокойный, он произнёс:

— Знаешь, что самое лучшее вы можете сделать для своих потенциальных детей?

Выдержав паузу и уловив вопросительные взгляды, продолжил:

— Не заводить их. Никогда. Стерилизоваться или уехать на необитаемый остров. Или на остров долбоёбов, если такой найдётся.

Гриша и Гоша на прощание сказали, что им меня очень жаль. К своему сочувствию добавили фразу «Кстати, ты вылез из вагины». Но это я и без них знал, потому что у меня была энциклопедия про всё на свете, включая особенности зачатия и рождения ребёнка.

Глядя им вслед, Слава сказал:

— Что-то мне больше не хочется общаться с другими гей-парами.

Лев был с ним солидарен:

— Мне тоже.

Но с одной парой наша семья ещё пообщалась. Точнее, не с парой, а с другой такой же семьей: двумя женщинами и их семилетней дочкой. Они были вполне ничего, подарили мне настольную игру, не донимали никакими расспросами, не прикасались ко мне и вели себя очень вежливо.

Мои родители тоже вели себя вежливо: я прислушивался из соседней комнаты, и Лев держал себя очень хорошо.

Я же оказался обречён «быть за старшего», следить за их Дашенькой, развлекать её и быть милым. Хотя она только с виду казалась такой простой и наивной — когда я её учил строить из своего конструктора башню, она вдруг предложила:

— Хочешь, я покажу тебе, что у меня в трусах?

— Нет, — честно ответил я.

— А ты покажешь, что у тебя…

— Нет.

— Почему? — Даша обиженно высунула вперед нижнюю губу

— Я же не эксгибиционист, — просто ответил я.

Не знаю, поняла ли она меня, но больше эту тему не заводила.

«Эксгибиционист» — это было самое сложное слово в моём лексиконе на тот момент Я узнал его, когда прочитал на столбе предупреждение, что такой мужчина водится в местном парке. Думал, оно мне никогда не пригодится, и всё ждал случая, чтобы использовать его в диалоге. И вот он подвернулся благодаря Даше. Осталось дождаться момента, когда можно будет вслух сказать «вдоволь». Вдоволь. Ужасно странное слово!

А с Дашей и её мамами мы так и не продолжили общаться. Оказалось, что схожесть жизненных ситуаций и проблем — не гарантия того, что людям друг с другом будет интересно. В итоге идея дружить гей-семьями была заброшена на веки вечные.

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

Однажды мы с бабушкой вступили в сговор. О нём никто не знал, только мы вдвоём. И вообще-то я сначала от него отказался. Она тогда пришла к нам утром, родителей дома не было, а у меня — лето и каникулы перед третьим классом. В общем, я встретил её один. Она поговорила ради вежливости о моих делах и оценках, а потом вдруг спросила:

— А ты хотел бы с папой познакомиться?

Я её не понял: чего с ними знакомиться, если мы вместе живём.

— У тебя же есть папа, ты знаешь? — поясняла она, заметив моё непонимание. — Настоящий, тот, от которого ты родился.

Я начал её понимать. Тот, который меня бросил.

— Я не хочу с ним знакомиться, — холодно ответил я.

— Да подожди, не горячись. Он на самом деле очень хороший парень, просто трусливый был по молодости, ну а кто не был? Они тогда только школу закончили, да и время было неспокойное…

— Я не хочу! — твёрдо повторил я. — У меня есть папа, мне не надо другого! «И даже два», — мысленно добавил я.

Бабушка быстро-быстро начала открывать свою сумку и вытаскивать оттуда фотографии. Некоторые были уже потрёпанными, блёклыми, на них были запечатлены школьники-старшеклассники. Она водила пальцем по фотографиям, на каждой показывая мне одного и того же темноволосого парня.

— Вот он, видишь? Игорь, красавец. Папа твой!

— Не хочу смотреть! — закричал я и отвернулся.

Бабушка меня будто и не слышала:

— А сейчас он хоккеист! Играет в нашей сборной, представляешь? Сама случайно узнала. Связалась с ним, поговорила, и он, между прочим, не против с тобой познакомиться.

Я демонстративно закрыл уши, но бабушка продолжала:

— Зря ты так, любой мальчишка обрадовался бы, что у него папа — спортсмен. Это же очень хорошо для мальчика. Тебе бы точно пошло на пользу, у тебя данные для спорта очень хорошие, а Слава тебя всё в театр, на музыку, на рисование…

— Я сам это выбираю!

— Мало ли что ты выбираешь, ребёнка надо направлять. Зато представь, рос бы с настоящим папой.

— У меня настоящий папа! — перебил я её. — Здесь моя настоящая семья!

Я подошёл к столу, сгрёб фотографии в одну кучу, сложил и сунул бабушке в руки:

— Не приноси мне это больше!

Бабушка покорно сложила фотографии обратно в сумку и, как-то сгорбившись, собралась и ушла. Будто я физически придавил её своим отказом.

Я смотрел ей вслед, пока она не закрыла за собой дверь, а потом заревел. И сам не понял, почему реву: то ли мне стыдно, что я накричал на неё, то ли от злости, что она пришла ко мне с этой ерундой.

Но не думать об этом теперь стало невозможно. Я гонял мысли об объявившемся отце по кругу и то приходил в ярость, то радостно воображал, как было бы здорово, если бы мы жили с ним вместе. Мы бы играли в хоккей, я бы смотрел на его игру с лучших мест, все бы мне завидовали. И не надо было бы жить так закрыто, в постоянном страхе. Всё было бы обыкновенно, просто и понятно. Как у всех.

Я промучился весь день, но и на следующее утро проснулся с той же головной болью и теми же тревожными мыслями.

В конце концов я позвонил бабушке:

— Я хочу с ним увидеться.

Родителям я ничего не сказал. Когда бабушка купила нам два билета на хоккейный матч, они очень удивились.

— Давно тебя интересует хоккей? — спросил Слава.

— Просто по телику увидел, стало интересно, — небрежно ответил я.

Это и был сговор. Наша общая с бабушкой тайна.

Сидя на трибунах стадиона в ожидании начала игры, я чувствовал себя и счастливо, и несчастно одновременно. Мне казалось, что я предатель. Мысленно я представлял, как мой отец, именно он, забьёт шайбу в ворота, а потом громко объявит, что посвящает этот гол своему сыну, то есть мне, потому что сегодня сын в первый раз присутствует на его игре. Вот бы он правда так сказал. Если бы это происходило в кино, так бы и было…

Но тут же я думал: «Зачем мне другой отец? Разве мне мало своих родителей, разве я не люблю их?»

С трибуны отца было не разглядеть. Все игроки выглядели одинаково, да ещё и носили на голове защитный шлем, но бабушка сказала, что отец играет под номером 43. И я наблюдал не за игрой, а только за его спиной с этими заветными цифрами. Так что даже и не знаю, понравился ли мне хоккей. Наша команда, кстати, выиграла, но меня это почти не волновало.

А мой отец не забил ни одной шайбы, поэтому он и не посвятил мне гол.

После игры мы с бабушкой долго ждали его в вестибюле. Я нервничал: понравлюсь ли я ему? Будет ли он рад, что его сын — именно я? Всё-таки я ничего не знаю о хоккее и вообще о спорте, вдруг он будет разочарован и не захочет со мной говорить?

Это было неприятное, муторное волнение, от которого обычно тошнит.

Наконец он вышел: в красно-белом спортивном костюме с надписью Russia и спортивной сумкой через плечо. На лице у него было несколько заживающих и свежих ссадин. Он был отталкивающе симпатичен — это странно, но я почувствовал его именно так. Приятные черты лица сочетались в нём с чем-то неуловимо гнусным.

Было видно, что ему неловко и он тоже не знает, как себя вести со мной. Эту неловкость он пытался скрыть за улыбкой и нарочито весёлым тоном.

— Привет! Никита, да? — он протянул мне руку.

Я не пожал её. Ответил:

— Микита. Через «эм».

— Извини, по телефону неправильно услышал.

Я на секунду сжал его руку своей. Быстро отпустил.

— А я Игорь, — сказал он. — Вот. Папа твой…

Это так неестественно звучало, что мне стало в сто раз хуже, чем было. Что я здесь делаю? Почему я на это согласился?

Тут бабушка положила руки мне на плечи:

— Ну, вы давайте пообщайтесь, а как закончите — позвони, я тебя заберу, хорошо?

Я ничего не ответил. А отсутствие ответа взрослые всегда воспринимают как согласие.

На улицу мы вышли втроём и там разминулись: бабушка, помахав рукой, пошла в одну сторону, а мы с Игорем — в другую.

Когда я понял, что мы идём к машине, то замялся. Могу ли я сесть к нему в машину? Нельзя садиться в машину к незнакомцам, а я с ним не знаком. С другой стороны, он мой биологический отец, и может ли он быть для меня опасен? Ладно, бабушка разрешила, а она взрослая.

Когда я открыл заднюю дверцу, он спросил:

— Не хочешь сесть вперёд?

— Детям младше двенадцати лет нельзя ездить на переднем сиденье, — ответил я.

— Да ладно, иногда можно, — махнул он рукой. — Давай, впереди же интереснее!

— Нельзя нарушать закон, — ответил я бесцветно. — Особенно если это правила личной безопасности.

Игорь вздохнул:

— Хорошо, вижу, ты парень серьёзный.

Он сел за руль, а я — прямо за ним, на заднее сиденье. Некоторое время мы ехали молча, изредка ловя взгляды друг друга через зеркало заднего вида.

Потом он спросил:

— Ты живёшь с бабушкой?

— Нет.

Я хотел сказать: «С папой». Но остановил себя почему-то. Сказал:

— Со Славой.

— А Слава — это?..

— Мамин брат.

— А, да, Слава, Слава… — он сделал вид, что вспомнил. Соврал. — А отчество у тебя чьё?

Я ответил с каким-то внутренним злорадством:

— Славино.

— Справедливо.

Он мне не нравился. Все вопросы были лишь вокруг выяснения его значимости в моей жизни. Будто я только и должен был делать, что все девять лет жизни проводить в тоске по нему.

Квартира у него была большая, в новостройке. Я насчитал шесть комнат, но, может, их и ещё больше. Он провёл меня в зал, а сам на кухне поставил чайник.

Я разглядывал всё вокруг себя: целый стеллаж с медалями и кубками, на стене много фотографий, на другой — огромный плазменный телик. Книг нет. Пригляделся к одной фотке: там какая-то девчонка лет пяти.

Когда Игорь зашёл в зал, я сказал:

— У тебя так много наград.

Он сразу оживился:

— Да, посмотри, если хоч…

— Не хочу, — перебил я на полуслове.

Он кивнул и заметно стушевался. Меня кольнуло чувство стыда: может, я жесток с ним?

— Ты женат?

— Да, жена сейчас.

Мне было не интересно, где его жена, поэтому я снова перебил:

— А мою маму ты любил когда-нибудь?

Он ответил усталым голосом:

— Это было так давно и неправда.

— Но я — правда.

Игорь усмехнулся беззлобно:

— Ты очень умный мальчик…

— Да, — я согласился. — Поэтому хорошо, что я не с тобой расту. С тобой я был бы глупым. Очень глупым. И злым.

— Ну, злой ты и без меня.

— Считаешь, у меня нет причин быть с тобой злым?

— Есть-есть. Но.

— Значит, я не злой, а справедливый, — я подошёл ближе к стене, к той фотографии с девочкой. — Это твоя дочь?

Я бы не расстроился, если бы это была его дочь. Значит, у меня есть сестра, а это хорошо.

— Не совсем, — ответил он. — Это дочка моей жены, я её удочерил.

У меня сердце ухнуло вниз от этой новости. Значит, я ему был не нужен, от меня, родного ребёнка, он отказался и даже выяснить не пытался, как я живу, а чужого — принял, удочерил. Чужой для него оказался лучше, чем я.

Я почувствовал, как от желания заплакать у меня скрутился комок в горле. И, давя этот комок, я произнёс:

— Позвони бабушке. Я домой хочу.

Пока мы ехали домой, я оставался внешне спокоен. Да и внутри себя тоже: не было никаких мыслей, чувств, эмоций. Я будто перестал существовать. Бабушка задавала какие-то вопросы, но я не слушал, не реагировал.

Зато дома меня прорвало. Закрывшись в своей комнате, я рыдал и бил подушку, потом откинул её и принялся колошматить стены кулаками с такой яростью, будто рассчитывал их пробить. Я кричал почти до судорог в горле, пока не почувствовал, как чьи-то руки, будто удерживая от броска в пропасть, схватили меня и прижали к себе.

— Тише, — это был Лев. — Если хочешь что-то сломать — сломай. Но себя не бей.

Я посмотрел на свои руки — костяшки сбиты. Всхлипнул:

— Я виделся.

— Мы знаем, — мягко перебил он. — Тебе не обязательно это говорить. Мы сразу поняли.

Я то ли вздрогнул, то ли кивнул. Мне было так стыдно. Зачем я туда пошёл? Что я рассчитывал увидеть? Мой настоящий отец обнимал меня прямо в ту минуту. А второй — смотрел на нас, остановившись на пороге комнаты.

Разве мне когда-то нужно было что-то большее?

ЦВЕТЫ ЖИЗНИ

До моих десяти лет жизнь шла обыкновенная, без происшествий. Я учился в третьем классе, списывал сочинения из Интернета, вяло огрызался с надоедливыми учителями. Когда начал приближаться мой день рождения, девочки, одна за другой, принялись спрашивать, собираюсь ли я его отмечать и кого позову. Я только пожимал плечами, но дальше следовал вопрос: «А можно я приду?» Приходилось всем разрешать, потому что отказывать я не умел.

Бабушка сказала, что все девочки в классе в меня влюблены, поэтому так себя и ведут. Я ходил гордый собой целый день, пока Лера не проговорилась, что на самом деле все девочки влюблены в моего папу. Она так и сказала: «Они все хотят выйти за него замуж».

Это, конечно, немного подкосило мою самооценку.

Мой десятый день рождения прошёл в преимущественно женской компании. Девочки почти всё время толпились возле Славы и задавали ему кучу разных вопросов: кем он работает, хорошо ли он учился в школе, сколько ему лет…

— У меня что, пресс-конференция? — смеялся Слава. — Давайте договоримся: отвечу на три вопроса — и всё.

— Давайте, — хором отвечали девочки.

Первой задала вопрос Эвелина:

— А вы когда-нибудь собирали монетки?

Все остальные загудели:

— Дура, целый вопрос испортила.

Пока никто не успел испортить остальные вопросы, Лера быстро спросила:

— Вы влюблены?

— Да.

— О-о-о-о, — то ли разочарованно, ли заворожённо протянули они.

— А она красивая?

— Она похожа на принцессу?

Слава поморщился:

— Если сравнивать с принцессой, то полный провал. Но потенциал есть.

После моего дня рождения я вдруг оказался приглашён на ещё один — на день рождения Ильи. Он отмечал его в кафе и позвал весь класс, закатив грандиозный праздник в честь своего первого юбилея.

Ребята неизбежно разбились на две группы: мальчиков и девочек. И если девочек пришлось развлекать чьим-то мамам, то мальчики были вполне довольны своей предоставленностью самим себе. Мы играли в прятки, догонялки и казаков-разбойников на детской площадке возле кафе, а потом возвращались и пили молочные коктейли.

Всё шло мирно, пока Антон не отошёл в туалет Тогда Илье пришла в голову новая игра. Он так и сказал:

— Давайте новую игру.

Мы все оживились. Он подвинул на середину стола пока нетронутый молочный коктейль Антона и предложил:

— Давайте все плюнем туда по очереди, а дебил это потом выпьет!

«Дебил» — это Антон, в классе у него будто бы и не существовало нормального имени. Всем понравилась эта идея, а я запаниковал. Я не знал, что мне сделать, как их остановить, если их большинство. Если я позову взрослых, завтра окажусь на месте Антона за то, что наябедничал.

Но это были только цветочки. Грузный Юра, правая рука Ильи, вдруг сказал:

— Я вообще туда нассать могу.

Это всем понравилось ещё больше. Наверное, на моём лице отразился весь ужас данной идеи, потому что Илья вдруг успокаивающе сказал мне:

— Да ладно, мы же не будем его заставлять это пить, может, он и сам не станет.

Я чувствовал себя ответственным за то, что вот-вот должно было произойти, ведь я понимал, что это дико и неправильно, а другие будто бы и не понимали.

— Ему же потом плохо станет, — попытался я внести долю здравого смысла в эту «игру».

— Не станет, — легкомысленно ответил Илья. — Он же колготки носит.

Не знаю, почему, но всем показалось, что аргумент про колготки — вот прямо что надо, будто они какие-то чудодейственные.

С внутренним смятением я наблюдал, как Юра берёт молочный коктейль Антона в руки, ставит его перед собой, поднимается на стул и собирается туда помочиться.

Я не двинулся с места. Да что со мной? Почему я позволяю этому случиться? Я ведь никогда никого не обижал.

Я посмотрел на Игоря и Кирилла, которые тоже ничего не пытались предпринять. А они ведь тоже никогда никого не обижали. Наоборот, они выхаживали бродячих котят. И Илья — разве такой уж он жестокий? Он как-то раз возле школы голубя со сломанным крылом подобрал и отогрел.

Тогда почему все мы сейчас смотрим на эту нечеловеческую жестокость, позволяем ей случиться, радуемся ей?

Детство так прекрасно и бездушно одновременно.

Они поставили этот коктейль на место, будто и не трогали. Антон вернулся со своей вечной блаженной улыбкой, сел на своё место, подвинул стакан ближе.

Я думал, что это невозможно не заметить. Наверное, этот стакан ужасно воняет, и сейчас он скажет что-то типа: «Ребят, чё за фигня, зачем вы туда нассали?» Но он ничего не говорил.

Я вдруг ощутил, что не знаю, чего хочу больше: посмотреть, как он будет это пить, или чтобы он не стал это пить.

Антон вдруг поправил трубочку в стакане и отпил. Ребята замерли с каменными лицами. Сам же Антон в лице никак не изменился. Все запереглядывались.

— Как коктейль? — первым спросил Илья.

— Вкусно, — кивнул Антон и опять улыбнулся.

Это невозможно. Невозможно не понять, что случилось. С ужасом я осознавал, что он нам подыгрывает.

Он вдруг заглянул мне в глаза своим очень умным взглядом и снова отпил, намного больше, чем в первый раз. Меня затошнило. Я смотрел ему в глаза в ответ и всей силой мысли пытался докричаться: «Антон, зачем ты это делаешь? Просто откажись, скажи, что это гадость, и они от тебя отстанут».

— Вкусно, — снова повторил Антон.

Я не выдержал: сделал вид, что неаккуратно откинул руку, и сбил стакан Антона на пол. Никто меня за это не осудил, все ребята следили за Антоном испуганными, уже не весёлыми взглядами. Наверное, каждый тогда был рад, что я разлил этот дурацкий коктейль.

Антон после этого собрался и ушёл. Сказал, что ему нужно к какому-то репетитору. Соврал, наверное.

Я до конца праздника не вставал со своего места за столом. Несколько раз ко мне подходили Игорь и Кирилл.

— Успокойся, — убеждал меня Кирилл. — Мы ничего не сделали.

— Вот именно, мы ничего не сделали, — от желания заплакать у меня дрожал голос.

— А если бы сделали, то до конца школы они бы уже нам ссали в чай в столовой, — хмыкнул Игорь.

Я ничего не ответил.

— Я считаю, что Юра и Илья тоже ничего такого не сделали, — пожал плечами Кирилл.

— Смеешься? Они ему в коктейль… — я даже не смог это произнести, горло перехватило.

— Да совсем немного, — оправдывал их Кирилл. — Что ему будет-то? В войну люди вообще свою мочу пили и песок ели, когда больше нечего было. И всё нормально.

— Сейчас не война, — хрипло возражал я.

Или война?

Это было на весенних каникулах. Через неделю началась учёба, и Антон ходил в школу как обычно. До сих пор я не знаю, имела ли та ситуация какие-то последствия для него.

Но постоянно, всю школьную жизнь я ловил его взгляды на себе, глаза в глаза, и чувствовал, что он будто ждёт моих действий. Будто весь Антон существует и позволяет над собой измываться, чтобы я однажды проявил себя как настоящий нормальный человек — заступился за него. А я всё не мог и не мог.

Я и не особо думал-то о нём раньше. Он существовал для меня словно предмет мебели в классе — этакое дополнение к стулу и парте, а после того случая вдруг резко превратился в живого человека. Такого большого… Даже больше, чем совесть.

ЭТОТ ДУРАЦКИЙ ВОЗРАСТ…

Мои десять лет не запомнились мне ничем выдающимся. Разве что я начал отвечать на выпады Ильи, но триумф этот был недолгим.

Мы тогда шли с Кириллом по этажу, а Илья был дежурным — тем, кто стоит и командует всеми остальными, чтобы они не бегали, ходили спокойно и кланялись ему в ноги. У дежурных, будто знаки на военной униформе, были нашивки на рукавах: «ШД» — типа «школьный дежурный».

В общем, этот школьный дежурный к нам и пристал. Сказал:

— Ходите помедленнее, идиоты.

После случая в кафе я почему-то стал бояться его немного меньше. Но противная дрожь при его приближении всё равно оставалась. Я вяло огрызнулся:

— У тебя синдром вахтёра.

Это была слишком сложная фраза для его понимания, но чтобы не оставлять последнее слово за мной, он сказал про Кирилла:

— А что ты всё время с ним ходишь? Это твой парень?

Я промолчать тоже не смог. Указал на нашивки:

— А как расшифровываются эти буквы? «Доставучий шакал»?

Тогда Илья толкнул меня к стене и скрутил мне руки — силы в нём было раза в два больше, чем во мне.

— Я и забыл, что ты папочкин боксёр, — насмешливо произнёс я. И добавил мстительно: — Илюша.

Он несильно стукнул меня об стену:

— Скажи: «Прости меня, Илья, ты самый лучший».

Долго пытать меня у него не получилось. Позади нас на полной скорости промчался первоклассник, а в Илье включилась функция «ШД» — он отпустил меня и с криком «Не бегать!» побежал за несчастным.

Я растирал запястья, чувствуя, сколько у меня внутри невыраженной злости. Думаю, у меня даже глаза потемнели от неё.

— Давай догоним и врежем, — предложил я Кириллу. — Нас двое, а он один.

— Сейчас один, а потом нам ещё хуже будет, — беспомощно отозвался тот.

Этот ответ разозлил меня ещё больше. Так всех нас в трусов превращает мысль…

Я вздохнул:

— Пойдем тогда.

И мы пошли дальше. Я растирал свои запястья даже после того, как они уже перестали болеть.

Что-то будто копилось во мне и вот-вот должно было лопнуть.

А в пятом классе случилось неожиданное. Первого сентября я шёл на линейку, как вдруг кто-то закричал:

— Мики! — и бросился на меня со спины.

Увидев обнимающие меня руки, я почему-то сразу понял, кто это, будто почувствовал.

— Лена? — радостно уточнил я.

Рот у меня сам по себе растянулся в улыбке. А после случая в кафе это случалось со мной довольно редко.

Она оказалась передо мной какая-то совсем другая. Выше на полголовы, с синей прядью в длинных волосах, руки в фенечках, а ноги — в носках разного цвета, надетых под кеды. Кеды, кстати, тоже разного цвета — один фиолетовый, другой розовый. Выглядела она совсем не по-школьному, хотя и была в блузке и черной юбке.

— Ты что тут делаешь? — выдохнул я, не преставая улыбаться.

— Папу обратно перевели, — ответила она. — Снова будем вместе учиться!

Я вспомнил, как в первом классе идея учиться вместе с Леной была воспринята мной подобно пытке. Теперь же у меня радостно скакало сердце в груди. Я даже ничего не мог сказать, только смотрел на неё, пытаясь запомнить, словно она опять может вот-вот исчезнуть.

— Прости, я потеряла твой номер телефона при переезде, — сказала она. — Но я звонила в школу…

— В школу?

— Да, днём звонила и просила, чтобы тебя позвали. Хотела уточнить твой номер. Но они не звали.

— Сволочи, — когда я это произнёс, она приложила палец к моим губам:

— Не ругайся.

От неё сладко пахло какими-то тропическими фруктами. У меня даже голова закружилась.

Лена взяла меня за руку и повела к линейке, на построение. Как в первом классе, когда мы тоже ходили по коридорам, держась за руки. Я тогда это ненавидел.

Ладонь Лены была очень тёплой. И это тепло разливалось по моему телу. Всё мероприятие мы так и стояли, держась за руки, а я всё пропустил: ничего не слышал и не видел. Только вдыхал запах фруктов и пытался запомнить ощущение её ладони в своей руке.

После линейки Лена предложила мне сходить в парк аттракционов. Вообще-то я не фанат аттракционов, меня на всём укачивает, кроме колеса обозрения. Но я был в таком состоянии, что предложи она ограбить банк, всё равно зачарованно отвечал бы: «Да, конечно». Так что Лена и представить себе не могла тогда, какой властью она надо мной обладала.

Дойдя до парка, я всё-таки признался ей, что не переношу большинство аттракционов. Тогда Лена сказала:

— Значит, купим пять кругов на колесе обозрения!

Мы так и сделали. Катались, катались, вспоминали старых учителей, говорили про книги (за прошедшее время Лена полюбила читать), про жизнь Лены в другом городе, про то, какой жизнь была здесь, про новые фильмы, про музыку Queen, которую Лена, оказывается, тоже знала. Эти пять кругов подарили нам не меньше тридцати минут разговора.

Потом мы, прогуливаясь по дорожкам, ели сладкую вату — одну на двоих. И было досадно, что время нельзя остановить.

— Пойдём в кино? — вдруг предложила Лена.

— На что?

— На любой ближайший сеанс в ближайшем кинотеатре.

Мы пошли на фильм «Девять жизней», который я вообще не запомнил, потому что мысленно находился будто где-то в другом месте. Мне кажется, я не переставал улыбаться, как дурак.

Когда мы выходили из кино, уже темнело — девятый час. Я предложил Лене проводить её до дома.

— На случай, если встретятся бандиты? — с улыбкой уточнила она.

Я кивнул. А сам подумал: «Чёрт, и что я буду делать, если они встретятся? Лучше бы им, конечно, не встречаться…»

Пока шёл с Леной до её дома, осознал страшную, просто очень страшную вещь. Я не предупредил родителей о том, что пойду гулять с Леной. И телефон оставил на беззвучном режиме.

Смотреть на экран мобильника было страшно. Я представлял, что там сейчас тысяча пропущенных звонков от родителей, учителей и полицейских.

Но их оказалось всего шесть — от родителей. Впрочем, это уже достаточно страшно. Настолько, что перезванивать я не стал, а просто написал им сообщение с извинениями и объяснениями.

— Всё в порядке? — уточнила Лена, глядя, как я нервно печатаю.

— Да, просто всякие дела, — сважничал я.

Странно. Раньше я перед ней не важничал — говорил всё так, как есть. В первом классе мог прямо сказать, что меня дома убьют, и мы вместе паниковали, а потом вместе радовались тому, что меня всё-таки не убили.

Лена теперь жила в другом доме, не рядом со школой. Она пригласила меня пройти в квартиру: было заметно, что они въехали совсем недавно. Везде были неразобранные коробки и чемоданы. Её родители узнали меня и, как это полагается всем взрослым, восхитились тем, как я «вымахал».

Лена предложила мне поужинать, а я не стал отказываться, потому что не хотел с ней расставаться.

Что мне всегда нравилось в Лене — она никогда не парилась над тем, как выглядит со стороны. Бабушка всегда учила меня, что нужно быть очень гостеприимным, всегда накрывать на стол, класть нож и вилку, предлагать чай каждые пять минут Лена же поставила на стол сковородку с жареной картошкой и предложила есть прямо с неё. Я был в восторге от этого жеста. Ещё и жареное! Дома жареное полагалось мне крайне редко.

Мы ели, нарушая все правила этикета, и снова разговаривали обо всякой ерунде. Домой я потом возвращался как на автопилоте. Даже не заметил, как дошёл.

Очнулся лишь тогда, когда на пороге, в коридоре, посмотрел на настенные часы. Почти одиннадцать ночи.

Родители встретили меня каменным молчанием.

— Лена вернулась, — только и сказал я в своё оправдание.

— Мы уже в курсе, — мрачным тоном сообщил Лев. — Учительница сказала, что ты со счастливой и влюблённой физиономией ускакал за ней.

— Вы что, ей позвонили?

— А что нам оставалось? Ты с нами разговаривать не хотел.

— Да просто телефон не слышал, — оправдывался я.

Лев веско пообещал:

— Ещё раз придёшь домой после девяти — будешь неделю ходить только в школу, туда и обратно, под моим личным присмотром.

— После десяти… — я попытался поторговаться.

— После девяти.

Почувствовав в голосе Льва стальную непреклонность, я не стал больше пытаться спорить с ним. Пристыжённый, я пошёл в свою комнату, услышав негромкий голос Славы:

— Вот и наступил этот дурацкий возраст…

ДЕСЯТЬ ЛЕТ

Я часто слышал от других детей, что у их родителей бывают «годовщины свадьбы». И что они даже бывают ситцевыми, бумажными, деревянными. Но у моих родителей свадьбы не было, поэтому не существовало и таких праздников.

Однажды мы сели ужинать, а Слава вдруг спросил у Льва:

— Ты помнишь, какой завтра день?

— Что, опять ударился головой и не понимаешь, где ты? — отшутился Лев.

У него была интересная реакция на слова и действия, которые считались романтичными или милыми. Даже я понял, что речь сейчас пойдёт о какой-нибудь знаменательной дате, но Лев упорно хотел свести всё к шутке.

— День, когда мы начали встречаться, — ответил за него Слава.

— Да? И сколько уже?

— Десять лет.

— Серьёзно? Ты уже такой старый?

Ого! Десять лет — целая вечность. Это же настоящая какая-нибудь свадьба. Уж точно не бумажная. Что-то попрочнее, какая-нибудь металлическая или каменная. Подумать только, на тот момент я был всего лишь на год старше их отношений.

— А как вы начали встречаться? — спросил я.

— Он держал меня в подвале первый год, потом у меня развился стокгольмский синдром, и я остался добровольно, — ответил Лев.

Я засмеялся: каждый раз в ответ на этот вопрос Лев рассказывал разные истории. Были ещё версии, где Слава брал его в заложники или отбирал паспорт. Слава во время этих рассказов закатывал глаза и всегда говорил:

— Вообще-то ты сам предложил встречаться.

Он и тогда так сказал.

— Серьёзно? — деланно удивился Лев. — А я был трезвый?

— Ну подождите, — остановил я их обмен колкостями. — Расскажите уже по-настоящему!

По-настоящему это случилось в 2005 году. Слава был первокурсником художественного колледжа, вырвавшим разрешение учиться по этой специальности чуть ли не с кровью. Его маму успокоило только одно: там будет много девочек.

И, начиная с первого сентября, она постоянно спрашивала:

— Как с личной жизнью?

А Слава хмуро отвечал:

— Я об этом не думаю.

Но он врал, конечно. Он думал. В семнадцать лет невозможно не думать о любви — она просто витает в воздухе, даже если тебе этого не хочется.

Много ли шансов у него было пересечься с хмурым старшекурсником медицинского университета? Они были представителями разных миров, разных увлечений, разных поколений, если хотите: один только вышел из детства, второй вот-вот выпускался во взрослую жизнь.

Общего у них было только одно: они оба никак не должны были оказаться на той вечеринке. Вообще никак, понимаете?

Вечеринка в гей-клубе нашего города, о котором никто не знает, что это гей-клуб. Закрытое место на последнем этаже старого торгового центра, носившее на двери скромную вывеску «просто клуба». Люди не из мира ЛГБТ попросту не знали о его существовании, а в его истинное предназначение были посвящены лишь избранные.

Славе там делать было нечего. Он так и сказал своей сестре, моей маме:

— Мне нет восемнадцати, меня туда не пустят.

Но она агитировала его на эту аферу как на шанс развеяться и перестать шататься одному.

— Я могу пойти с тобой, — сказала она. — Покажу документы, а там, может, и поверят на словах, что тебе восемнадцать.

Слава не очень хотел соглашаться, но кивнул. Его представление о гей-клубах ограничивалось сериалом «Близкие друзья» — тёмные накуренные помещения с полуголыми людьми и небезопасным количеством секса.

И Славу, и Льва затянули в гей-клуб девушки. Лев тоже не должен был там оказаться.

— Я ненавижу такие места, — говорил он своей подруге, когда та заявила:

— Я мечтаю побывать в гей-клубе, сходи со мной. Ну пожалуйста-пожалуйста!

— Твой муж вообще в курсе о твоих мечтах?

— Да мне просто интересно посмотреть!

— Я занят, у меня сессия.

— Не понравится — уйдешь. Хорошо?

Лев ещё некоторое время отнекивался, но после аргумента «А вот когда тебе нужна была берцовая кость, я тебе её достала!» пришлось согласиться.

Славу пропустили, когда он показал свой студенческий билет К возрасту не пригляделись — решили: раз студент, значит, совершеннолетний.

Всё-таки клуб был не как в сериале — по крайней мере, люди в основном были одеты, и даже прилично. Первое, что начал делать Слава, — искать место, куда чаще всего падал свет от мерцающих софитов. Но самым освещённым местом оказалась барная стойка — туда он и направился.

— А вот пить мы не договаривались, — это моя мама его одёрнула.

— Я не пить. Я порисую.

Не желающий привлекать к себе внимание Слава в итоге оказался самым интересным и заметным в тот вечер. Когда кто-то приходит в гей-клуб, чтобы сесть там и начать рисовать какую-то домашку по академическому рисунку, это очень даже привлекает внимание.

Вот и Льва это привлекло. Он увидел человека, который хотел находиться там не сильнее, чем он сам. И ему показалось, что если он не заговорит с этим парнем в этот вечер, то другого шанса просто не будет. Ясное дело, что парень тут первый и последний раз, выйдет отсюда — и растворится в чёртовом миллионнике навсегда.

Лев подошёл к нему и устроился на соседнем сиденье. Чисто символически заказал какой-то коктейль. И спросил самое глупое и очевидное:

— Ты художник?

Слава поднял на него взгляд. Помолчал немного, будто думая, отвечать или послать. Решил ответить:

— Да.

Лев кивнул:

— Слушай, я в меде учусь, у меня завтра экзамен по анатомии. Можешь нарисовать мне непарную и полунепарную вены?

— А как они выглядят?

— Давай вскроем, посмотрим, — столкнувшись с недоумённым взглядом, Лев пояснил: — Извини, у меня странный юмор.

Тогда Слава засмеялся:

— Мне как раз такой нравится.

— Может, свалим отсюда? — предложил Лев.

Он имел в виду — на улицу, погулять, куда угодно, лишь бы не торчать в этом шумном и душном месте. Но Слава понял его не так.

— Если ты меня на что-то развести пытаешься, то не получится, — хмуро ответил он.

Льва такой ответ задел: разве он похож на того, кто будет пытаться «разводить»? В тон парню он сказал:

— Не пытаюсь. Ты вообще не в моем вкусе.

— Да?

— Ага.

— Могу я тогда пойти познакомиться с тем блондином за твоей спиной?

— Нет, — ответил Лев, даже не обернувшись на блондина.

— А на каком основании ты мне запрещаешь?

— На том основании, что ты спросил разрешения.

Слава снова засмеялся: логично, даже не подкопаешься. Он захлопнул блокнот, в котором пытался по памяти вывести гипсовую статую. Сказал:

— Ладно, если просто погулять, то давай свалим. Ненавижу гей-клубы.

Лев довольно усмехнулся. Слава завертел головой в поисках моей мамы, чтобы предупредить об уходе.

— Ищешь кого-то?

— Сестру, — он выцепил её взглядом из толпы. — Она даже здесь умудряется быть в окружении мужчин… Я сейчас.

На улице было прохладно: шёл мелкий дождь. Отражения фонарей на дорогах растекались как яичные желтки на сковороде.

Слава зябко поёжился. Заметив это, Лев сказал:

— Я знаю одно кафе рядом, которое ещё работает. Пойдём?

Они пошли рядом, руки у обоих были в карманах джинсов, но они слегка соприкасались локтями.

— Почему же ты не любишь гей-клубы?

— Они так мерзко показаны в одном сериале — «Близкие друзья». Смотрел?

— Пару серий, — кивнул Лев.

— Сериал этот я тоже не люблю. Кстати, тебе, наверное, лучше знать: мне нет восемнадцати, меня сестра туда провела.

Лев засмеялся:

— Ты прикалываешься?

— Нет, почему?

— Тот сериал начинался точно так же.

Слава тоже улыбнулся:

— Точно, я забыл. Но всё-таки ты узнал о моём возрасте в более благоприятных обстоятельствах.

Лев пожал плечами:

— Мне всё равно. Я же сказал, что не собираюсь тебя разводить.

— Ага, я не в твоём вкусе.

— Какой ты злопамятный! — шутливо заметил Лев.

Они замолчали ненадолго, при этом незаметно разглядывая друг друга боковым зрением. Иногда, замечая это, они смущенно отводили взгляд в сторону.

Решив, что это слишком по-детски, Слава снова заговорил:

— Кстати, меня зовут Слава.

— Лев.

— Лёва, значит?

— Нет. Лев.

— А, всё серьёзно. Хорошо хоть, что без отчества.

— Ты не выпендривайся, а то на «вы» перейдём, — пригрозил Лев.

— Хорошо, Лев. Ты учишься на врача, значит. Местный или приехал?

— Приехал. Из Питера.

— Приехал из Питера сюда, чтобы учиться на врача? — вскинул брови Слава. — Это самая странная история, которую я слышал.

Лев закатил глаза:

— Зато я не художник.

— А что плохого в художниках?

— Это банально. Сейчас все — художники. Выйди на улицу и крикни: «Кто тут художник?» И все обернутся.

— О, да прям…

— Ага. А если кто не обернется — так это глухой художник.

Засмеявшись, Слава произнёс, наверное, самую искреннюю и самую неожиданную фразу за всю свою жизнь:

— Если ты не перестанешь шутить, я влюблюсь в тебя.

— Это угроза?

— Это — угроза.

В ту ночь Слава так и не смог заснуть. Всё случилось, как он и пообещал: Лев продолжил шутить в кафе, по дороге домой и даже на прощание у самого подъезда. Вот Слава и влюбился.

Когда в третьем часу вернулась сестра, то тут же кинулась с расспросами: с кем, где, когда?

— Ничего интересного, — огорчил её Слава. — Мы просто поговорили.

— А кто он?

— Медицинский заканчивает Познакомились, потому что он попросил нарисовать ему какие-то там вены для экзамена по анатомии.

Моя мама снисходительно улыбнулась ему:

— Экзамен по анатомии на последних курсах? Ну да, конечно. Хотя повод для подката неплохой.

— То есть он подкатывал?

— А я тебе о чём. Он выдумал этот экзамен просто как повод заговорить.

— Типа я ему понравился?

— До тебя трудно доходит, я смотрю.

В этот момент в соседней комнате я разразился плачем. Мама пихнула Славу в бок:

— Подойди, а.

— Может, мама подойдет? — лениво спросил он.

Они прислушались. Бабушка не подходила.

— Давай на «камень, ножницы, бумага», — предложила мама.

Мама показала «ножницы», а Слава «бумагу». Ему почему-то хорошо запомнился этот момент. Наверное, потому, что он проворчал тогда абсолютно пророческую фразу:

— Вечно я за тебя отдуваюсь…

Ещё несколько месяцев они со Львом просто говорили, просто гуляли, просто сидели в кафе. Слава нарисовал для Льва несколько лёгких, селезёнок и костей, прежде чем сказать, что он знает, что на старших курсах нет анатомии и что не нужно выдумывать предлоги, чтобы увидеться.

— Можешь говорить прямо всё, что захочешь, — объяснил ему Слава.

— Что угодно?

— Да.

— Тогда пошли ко мне.

Слава улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Я против связей на одну ночь.

— А на всю жизнь?

ВОЗМЕЗДИЕ

Когда я был маленьким, я думал, что люди договариваются встречаться: например, подходят два человека друг к другу и решают, будут они встречаться или нет, и при этом неважно, знакомы ли они были заранее.

Но мы с Леной встречаться не договаривались — всё как-то шло само собой. Весь пятый класс я провёл с мыслями только о ней: просыпался и думал, что бы такого сегодня для неё сделать, а когда засыпал — вспоминал, как мы провели день. Осенью мы катались на колесе обозрения почти каждый день, пока парк не закрыли на холодный период времени. Зато потом залили каток, и мы целыми днями начали пропадать там. Всё было как в фильмах про первую любовь: после уроков я нёс её рюкзак и провожал до дома. В классе нас дразнили, но уже не очень охотно, а нас с Леной это перестало волновать вообще.

На день всех влюблённых Лев дал мне денег и сказал:

— Купи Лене цветы.

Я удивился. Это что-то новенькое.

— Какие?

— Не знаю. Что там обычно дарят? Розы?

— Нет, — возразил Слава. — Розы — это банально.

— Это классика.

— Не слушай его, Мики. Купи лилии или герберы.

— Почему не слушать? — возмутился Лев.

— Ты зануда. Если бы ты был гетеросексуалом, у тебя бы никогда не было девушки.

Оставив родителей спорящими на тему того, у кого сколько было бы девушек в случае их гетеросексуальности, я незаметно покинул квартиру и направился в цветочный магазин.

У витрины я простоял не меньше получаса: лилии мне не понравились, герберы казались слишком яркими, орхидеи — слишком простыми. Помучив продавца вопросами обо всех цветах на свете, я выбрал… розы.

Слава меня потом за это отчитал:

— Что за банальщина, почему розы?

— Они выглядят приятнее всего, — оправдывался я.

— Ну всё, — театрально возмущался Слава, глядя на Льва. — Мы его потеряли. Он становится похож на тебя!

— Но Лене цветы понравились!

— Да она бы изображала радость, даже если бы ты искусственные притащил, это же любовь!

Я подумал: «Если любовь, тогда не всё ли равно?»

Когда в шестом классе на первое сентября мы с Леной пришли, держась за руки, нам умилялись все учителя и старшеклассники. Сказали, что отношения в пятом классе, которые продолжаются уже год, достойны какого-нибудь мирового рекорда по первой любви.

Я не знал, настоящая ли это любовь. Всё больше я предавался философским размышлениям о том, что мы с Леной друг друга не знаем. С одной стороны, это было глупо, ведь мы провели вместе часть детства и этот целый год, преимущественно весь состоящий из нашего общения, и невозможно плохо знать друг друга в таких обстоятельствах. С другой стороны, я переживал, что даже не могу рассказать ей о своей семье. Она ходит с какой-то выдуманной легендой обо мне, смотрит и оценивает меня через призму этой легенды о несчастном мальчике без мамы и с отцом-одиночкой и совершенно не знает, что всё это время я нахожусь в других условиях.

Но что будет, если я ей расскажу?

Если она правда любит меня, то ничего страшного.

Разговор случился в первый учебный день шестого класса. Я провожал Лену домой, она рассказывала мне про какой-то сериал, а я даже не слушал — думал о другом. Решался.

— Ты слышала, что Антона обзывают гомиком? — я начал издалека.

— Ну да.

— Думаешь, это плохо — быть геем?

— Ну да, — ответила она так, будто речь шла об очевидном.

— А что в этом плохого?

— Это же противно и неестественно… Зачем вообще таким быть?

— Они же это не выбирают.

— В смысле?

— Ты что, думаешь, любовь выбирают?

— Да.

— И на каком основании ты меня выбрала? — я посмотрел на Лену, иронично улыбнувшись.

Она растерялась и не нашлась, что сразу ответить. Потом сказала:

— Ладно, я поняла.

Некоторое время мы шли молча, пиная перед собой пожухлые листья. Подходя к своему дому, Лена вернулась к этой теме:

— Я всё равно этого не понимаю.

Я пожал плечами и вернул ей рюкзак. На этом и попрощались. Ничего я не рассказал, конечно. О чём вообще там можно было рассказать?

Когда мы говорили, мне казалось, что я спокойно выдержал этот разговор, что меня ничто не задело. Но чем больше времени проходило и чем чаще я прокручивал его в голове, тем сильнее злился.

Что-то внутри меня шаталось. Раньше я думал, что шататься стало после случая в кафе, но теперь мне кажется, что ещё раньше. Может быть, когда я увиделся с отцом. Или когда меня ударил Лев. А может, и ещё раньше.

Я словно стоял на неустойчивой конструкции, которая не могла меня выдержать. И когда она рухнет — это был только вопрос времени.

Я помню: это был вторник перед уроком технологии. Я эти уроки не очень любил: когда девочки и мальчики разбивались по разным классам, то мальчики будто бы резко опускались в развитии. Например, в отсутствие девочек Антону всегда доставалось сильнее.

Вот и тогда Илья с Юрой начали его задирать.

— Антон, а ты гвозди прибивать умеешь? — вполне покладистым тоном спросил Илья. — Или тебе не нужно, за тебя это будет твой парень делать?

Потом Илья и Юра хохотали так, будто это лучшая шутка на свете. А Антон лишь молчал и улыбался в ответ. Да что с ним?

Отдышавшись от смеха, травлю подхватывал Юра, с неподдельным интересом спрашивая у Антона, кто он — актив или пассив?

Я не выдержал:

— Может, хватит?

— Чё? — только и спросил Илья.

Они не ожидали, что я влезу.

— Какие-то проблемы? — спросил Илья и гаденько ухмыльнулся.

Признаться, от этой ухмылки я почувствовал противный страх. Но надо было продолжать, раз уж начал.

— Это у тебя какие-то проблемы. Почему тебя так волнует секс между мужчинами?

— Слышь, он меня никак не волнует Я просто прикалываюсь.

— Избегай подобного юмора, — посоветовал я. — Он выдаёт в тебе придурка.

Илья неприятно прищурился. Резко обойдя свою парту, он приблизился ко мне почти вплотную.

— Что ты сказал?

Собирая в кулак остатки храбрости, я спокойно (очень спокойно!) произнёс:

— Ты слышал, что я сказал.

Это сработало: он немного отошёл от меня, будто скинув с себя желание драться. Я выдохнул мысленно, но внешне не изменился в лице.

Илья, однако, не привык проигрывать в спорах.

— А почему ты защищаешь его? — усмехнулся он. — Ты тоже гомик? Вы парочка?

Это меня уже не задело: Илья регулярно таким образом «шипперил» всех, кто ему не нравился. Я был уверен, что в словесном поединке Илья мне не соперник: он слишком туп, чтобы уловить мою больную точку.

Но в том случае только тупость и помогла ему это сделать.

— Хотя у тебя, наверное, папа гомик, — сказал он.

Кажется, я чем-то выдал себя, потому что, глянув мне в глаза, он вдруг обрадовался и развил эту тему:

— Ну да, всё сходится: матери нет, отец не женится, а его сын стоит и защищает пидорасов.

— Меня не задевает твой низкосортный юмор, — выдавил я из себя. — Ты реально не в себе. Что тебе всюду мерещится?

— С вами живёт какой-то мужик, — выдал он. — Он мне тоже мерещится?

У меня внутри всё похолодело. Стало душно.

— Он приходил, когда ты тут чуть не сдох, — продолжал Илья. — И пару раз забирал тебя со школы.

Я убеждал себя, что должен оставаться невозмутимым. То, что говорит Илья, — не доказательство ничему. Кто угодно может забирать ребёнка со школы, любой родственник, и пока я хладнокровен, ко мне не подкопаешься.

Но это была только разумная часть меня. Маленькая и незаметная. Сам же я чувствовал, как реальность куда-то ускользает и я слышу Илью будто через толщу воды.

— Теперь понятно, почему ты защищаешь пидоров. Это ты семью свою так защищаешь, — смеялся Илья. — Слушай, а ты тоже спидозный? Педики же все спидозные, они тебя заразили, наверное.

И вдруг всё отлегло. Вся тревога, посторонние мысли, переживания — всё пропало. Я почувствовал какое-то леденящее спокойствие и ясное осознание того, что нужно сделать.

Передо мной на столе лежал молоток. Сжав его рукоять в руке, я сообщил Илье, словно о каком-то самом обычном событии:

— Я тебя сейчас убью.

На этом ясность сознания пропала. Я точно знаю одно: я замахнулся, но молоток, наверное, кто-то у меня выхватил. Тогда я начал Илью бить. Не помню, чтобы мы дрались стоя, как-то сразу вспоминается всё в горизонтальном положении: он лежит, я нависаю над ним, схватив одной рукой за рубашку, а второй замахиваюсь и бью, бью, бью. Много раз подряд. Он плакал, в какой-то момент перестал, а я всё равно не остановился. Несколько рук сразу подняли меня, я оказался на ногах и даже тогда несколько раз пнул его в живот И пинал бы дальше, если бы меня не откинули в сторону.

Когда я его бил, я постоянно повторял:

— Я убью тебя. Я убью тебя. Я убью тебя.

Это я точно помню.

Когда меня отшвырнули, я сел за парту, в которую врезался. Пытался отдышаться, осознать обстановку. Были шум, толпа, крики. Из соседнего кабинета прибежали девочки.

Кто-то тряс меня за плечо.

Кто-то что-то гневно требовал.

У Вилены дрожали губы, и она постоянно повторяла:

— Вызовите скорую. Вызовите скорую…

Вдруг стало тихо, ребята расступились.

— Объясните мне, что произошло! — раздался звонкий голос нашей классной. — И немедленно!

Вилена, теми же дрожащими губами, произнесла:

— Ирина Борисовна. Мики.

Все посмотрели на меня.

Я посмотрел на свои руки.

Чья на них была кровь — моя или Ильи, я теперь уже не знаю.

УРОД

В кабинете школьного инспектора был стойкий канцелярский запах. Инспектор сел за необжитый стол, начал раскладывать перед собой какие-то бумаги. Справа от меня сидела психолог, слева — Слава.

Инспектор посмотрел на меня в упор. Я на секунду поднял глаза и снова опустил их. Принялся оттирать с рук уже засохшую кровь.

— Давно у тебя с ним стычки? — это он про Илью.

— У нас с ним не было стычек.

— А с кем были?

— У меня? Ни с кем. У него с Антоном.

— Давно?

— Всегда были.

— То есть ты не помнишь, когда они начались?

— То есть они всегда были.

Инспектор странно усмехнулся и что-то отметил в бумагах.

— Дрались раньше?

— Нет.

— Он тебя первым никогда не бил?

— Пару раз пытался.

— А ты с кем-нибудь ещё раньше дрался?

— Нет.

Инспектор как-то странно развёл руками и посмотрел на психолога. Она едва заметно кивнула ему и заговорила со мной очень мягко:

— Мики, а ты раньше делал что-нибудь импульсивное от злости или обиды?

Я честно подумал. И сказал:

— Да.

— А что ты делал?

Мне вспомнилось знакомство с моим биологическим отцом.

— Когда меня один человек обидел, я полкомнаты разнёс. Костяшки сбил от злости. Во мне как будто что-то годами копится, а потом выплёскивается. Я ещё из дома убегал…

— Мики, — прервал меня Слава. — Что ты несёшь?

— Разве я вру?

— Ты себя каким-то психопатом выставляешь.

Инспектор перебил нас, сказав Славе:

— Я потом послушаю вашу версию, — и обратился снова ко мне: — Ребята сказали, ты молоток взял. Ты помнишь это?

— Да.

— А что ты хотел сделать?

— Убить его. Я ему так и сказал.

— То есть ты осознанно взял молоток и осознанно хотел ударить его?

— Да.

Инспектор неожиданно рассердился:

— Да с чего бы ты решил на трезвую голову его убивать?!

— Но с чего-то же решил? — спокойно ответил я.

— В состоянии аффекта! Ты не понимал, что делаешь!

— Я понимал.

Он обессиленно откинулся на спинку кресла. Хмыкнул:

— Ты зачем из себя потенциального убийцу корчишь? — и перевёл взгляд на Славу: — Ну и что мне с ним делать?

— Это всё равно от моего ответа не зависит, — хмуро заметил Слава. — Я понимаю вашу логику. Он избил одноклассника — значит, он и виноват. Конечно, вы учтёте обстоятельства, я же вижу, как вам хочется, чтобы это было состояние аффекта. Но в итоге он всё равно будет выставлен единственным виновником, его поставят на учёт и обяжут ходить к психологу, что бы я вам тут ни сказал.

— Вы сами сказали: он избил одноклассника. Мне это следует скрыть или исказить?

— Я хотел бы, чтобы вы постарались увидеть картину целиком.

Слава вздохнул:

— Я вам нужен еще?

— Несколько слов: как рос, как учился, какой характер, с кем дружил?..

Мне сказали подождать в коридоре.

Я вышел и встал у окна. На улице шёл дождь. Странно, что мир остался таким же, каким был, несмотря на то, что только что произошло.

Ещё недавно в школьном дворе стояла машина скорой помощи, куда Илью погружали на носилках. У него было так окровавлено лицо, что у классухи началась истерика со слезами, она закричала на меня:

— Урод! Ты урод! — и плакала, и повторяла, что я неадекватный, что триста ножевых в состоянии аффекта — это про таких, как я, что так я свою жизнь и закончу на нарах, потому что от ревности прирежу жену.

Когда инспектор вёл меня в свой кабинет, будто арестованного, младшие школьники шарахались от меня как от прокажённого. Я весь был в крови: руки, рубашка, даже моё лицо. Я пугал их. А инспектор сказал:

— Мы вечно носимся с отъявленными хулиганами, когда бомба замедленного действия сидит в подобных личностях.

И ещё:

— Если бы мы были Америкой, ты был бы школьным стрелком.

Родители приехали вместе, но разговаривал со всеми только Слава. Это не очень хорошо. Слава хуже переносит стресс и эмоциональные ситуации, здесь было бы очень кстати, если бы со мной прошёл Лев. Но так было нельзя.

Когда мы вернулись домой, я хотел побыть один, но пришла Лена. Я даже переодеться не успел. Долго сидел и смотрел в одну точку, а потом она пришла.

Вообще-то я чувствовал, что она придёт, но не был уверен, что хочу этого. Хотел и боялся.

Не знаю, кого она хотела увидеть, но, видимо, не меня. Я сидел, мрачный и уставший, а она как-то растерянно смотрела с порога. Потом прошла и села на кровать.

— Ты не виноват, Мики.

— Не надо, — ответил я.

— Что «не надо»?

— Говорить так. Не надо меня оправдывать. Я плохо поступил.

— Потому что ты не струсил?

— Ты ничего не знаешь, — огрызнулся я.

— Все знают, а я — нет?

— Ты не видела его, — меня передёрнуло, когда перед глазами снова возникло окровавленное лицо Ильи. — Ты не видела, что я с ним сделал, я был как тупое жестокое животное.

— Мики, он — урод.

— Это я урод.

— Ты его всегда терпеть не мог.

— Я хуже, чем он.

— Да он постоянно ко всем лез! Он Антона с первого класса изводит! Он — сволочь.

Я упрямо возразил:

— Он не сволочь.

— Сволочь!

— Он не совсем плохой.

— Как это?

— Совсем плохих людей не существует

— О, может, и Чикатило был не совсем плохой человек?

Я снова поморщился:

— Чикатило был не человек. Он маньяк. Я с тобой о людях говорю, а не о маньяках.

— В классе никто тебя не осуждает. Все понимают, один ты против самого себя.

— Они дураки.

— За тебя даже Костя. Он что, тоже дурак?

— То, что Костя математику знает, не значит, что он не дурак…

Я поднял голову и начал разглядывать Лену, как будто впервые увидел её по-настоящему. Она выдержала мой взгляд, не отвела глаза.

— Какая ты…

— Какая?

— Я думал, что никого нет лучше тебя. А ты… за жестокость.

До сих пор я был апатичен и погружён в себя, но это осознание меня немного оживило.

Лена сказала:

— Я не передумаю. Жаль, что у тебя отобрали молоток.

Меня снова передёрнуло:

— Кошмар.

Но она уже начала злиться:

— Я думала, ты храбрый, а сейчас вижу какого-то размазню! Вот это кошмар!

Я сказал тихо:

— Иди домой.

Она вскочила. Резко повернулась, пошла к двери. У дверей притормозила — ждала, что я окликну. Но я не стал.

Когда она ушла, мне почему-то захотелось поговорить со Львом.

Он сидел в зале и, похоже, как и я, смотрел в одну точку. Я приблизился. Тогда он перевёл взгляд на меня, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Когда наши глаза встретились, что-то изменилось в его лице, будто он стал взволнованнее. Он встал, подошёл ко мне и обнял за плечи.

— Что с тобой, Мики? — тихо спросил он.

Справа от нас висело большое зеркало, и я посмотрел на себя: взъерошенного, растрёпанного, в следах крови на одежде и лице (видимо, размазал с рук). Вообще-то от вида крови меня обычно тошнит. Но тогда не тошнило. Я смотрел будто не на себя, будто кто-то другой стоял в зеркале, и мысленно вторил: «Это не может быть правдой». Потом вспоминал, как я наносил удары один за другим, вспомнил момент, когда Илья перестал сопротивляться и издавать звуки, как это внутренне обрадовало меня и как я стал бить его ещё неистовее. Кажется, это правда.

А если это правда, то как дальше жить?

И я расплакался, упёршись лбом Льву в грудь и оставив следы от слёз на его белой рубашке. Но я был рад тому, что плачу. Это были слёзы, приносящие облегчение, как раскаяние, как искупление.

Так странно: мы могли переругиваться с ним почти каждый день, всё время мне казалось, что он невыносим, что он не понимает меня, что он будто специально делает мою жизнь хуже. Но каждый раз, когда наступал такой момент, который, казалось, вообще невозможно пережить, рядом оказывался он, и можно было вот так взять и расплакаться, прижавшись к нему, и почему-то в такую минуту, когда не требовалось никаких слов и объяснений, никто не понимал меня лучше.

ЯРИК

В школе я ещё неделю точно не появлялся. Меня таскали то к инспектору, то к местному участковому, и постоянно какие-то люди в униформе что-то убедительно и давяще мне внушали. Я возвращался с дикой головной болью и оставался дома на весь день. Родители были не против. Мне кажется, им было меня жалко, но мне себя жалко не было.

Потом Славе позвонили. Я вздрогнул: в последнее время все звонки либо из школы, либо из полицейского участка. Он долго слушал и отвечал только «да» или «нет», а потом сказал:

— Я приду, но вряд ли смогу вам что-то объяснить… Потому что я тоже не знаю причину, он мне её не назвал.

Он опять долго слушал, хмуро поглядывая на меня.

— Это для вас он преступник, а для меня — сын. И я знаю, что если так случилось, значит, причина была серьёзной. Моя уверенность основывается на том, что я его знаю всю жизнь, вы можете говорить мне про него что угодно, но он не преступник, не психопат и не убийца. До свидания.

Закончив разговор, он снова посмотрел на меня. Сказал:

— Это из школы. Нас вызвали на педсовет, он завтра в два часа.

Я кивнул, а сам представил, как буду стоять посреди учительской и все будут пялиться на меня, отчитывать, кричать, задавать кучу вопросов. А я всё равно не смогу рассказать им правду. Как она вообще прозвучит? Сказать, что я избил Илью, потому что он смеялся над тем, что мои родители — геи? Опять придётся врать, а врать мне уже надоело.

Слава ушёл на работу, посоветовав мне заняться чем-нибудь полезным. Он уже тогда не из дома работал, а был художником компьютерных игр. Забавно: никогда их не любил.

Родители, кстати, после инцидента с Ильёй купили боксёрскую грушу и перчатки. Они не сказали, что это для меня, но я намёк понял. Все эти дни, что шли разбирательства по случаю моего нападения на Илью, я колошматил по ней как ненормальный — и вроде помогало.

Вот и когда Слава ушёл, я хотел взяться за грушу, но тут в дверь негромко постучали. Я скинул перчатки и подошёл к двери, посмотрел в глазок. Это было очень странно: в подъезде стоял Ярик. Вы его не вспомните, потому что я никогда раньше его не упоминал. Он действительно никак не фигурировал в моей жизни, был просто одноклассником, сидящим за какой-то там партой, в лучшем случае мы с ним только здоровались. А теперь вдруг он стоял за дверью моей квартиры. И ведь явно же оказался здесь неслучайно.

Может, его ко мне учителя послали? Или ребята? Хотят узнать, что я теперь буду делать, как выкручиваться, ведь такого в нашем образцовом классе никогда не случалось. И на учёте, кроме меня, никто не стоит. Один я — самый страшный преступник.

Но это глупо. Если бы хотели узнать — написали бы. Хотя, может, и писали, но не знал — сообщения читать не хотелось.

Я открыл Ярику дверь. Он стоял какой-то взъерошенный, с покрасневшими глазами.

— Ну, заходи, — произнёс я.

Он шагнул в прихожую, а я закрыл за ним дверь. Пока я находился за его спиной, он постоянно суетливо оборачивался. Неужели боится?

Мы прошли в мою комнату.

— Если ты по поводу Ильи, то лучше ничего не спрашивай, — попросил я.

— Я хотел узнать, что теперь будет, — ответил Ярик. — Сообщения ты не читаешь.

— А адрес мой ты где взял?

— У Лены.

— Ответ, что я полностью осознал свою вину и раскаиваюсь, тебя устроит? — съязвил я.

— Я ведь не об этом спросил, — на вздохе ответил Ярик и сел на мою кровать.

Сел и замер, упёршись взглядом во что-то. Я проследил, куда он смотрит: на флажок. Радужный флажок в моей подставке с карандашами, который всегда убирался, когда кто-то должен был прийти. Но Ярик-то не должен был приходить, я и не подумал ничего прятать.

Неожиданно я почувствовал, что злюсь. Захотелось заорать на него, чтобы перестал таращиться, или заставить его перестать.

Я глубоко и медленно задышал. Вдох-выдох. Нужно перестать додумывать, это ничего не значит, скорее всего, он понятия не имеет ни о какой ЛГБТ-символике и смотрит просто потому, что флажок очень яркий.

Вдох-выдох.

Я прикрыл глаза, а когда открыл, Ярик уже туда не смотрел.

— Антона в другую школу перевели, — неожиданно сказал он.

Я удивился:

— Почему?

— Не знаю. На следующий день после вашей… — он замялся, — после вашей драки пришёл его отец и забрал документы.

— Ого, — от неожиданности я тоже сел на кровать.

— Надеюсь, в новом классе ему будет лучше, — Ярик вяло улыбнулся.

Мы помолчали.

— Почему мы ничего никогда не делали? — с грустью спросил я.

— В смысле?

— Мы ведь все видели, что происходит с Антоном. Но никто никогда не пытался это остановить.

Я постарался посмотреть Ярику в глаза. Он их смущённо отвёл.

— Мы почему-то относились к нему хуже, чем к другим, — продолжил я. — Как будто он — чужой, а остальные — свои.

— Кроме Ильи и Юры все относились к нему… как ко всем.

Я усмехнулся:

— Значит, мы ко всем — как к чужим? Какая неуютная жизнь.

Ярик опять вздохнул. Потом спросил:

— И всё-таки, что теперь будет?

— Да с кем?

— С тобой.

— Ничего не будет, — мне резко стало на всё наплевать, какое-то равнодушие навалилось.

— Костя сказал, что будет тебя в тюрьме навещать.

Я рассмеялся. Ярик удивлённо посмотрел на меня и заплакал. Это было так неожиданно! Он ревел и между всхлипываниями говорил, что ему уже надоело из-за меня плакать, что я всё равно этого не ценю и ни одной его слезы не стою, что все из-за меня переживают, а я сижу и смеюсь, и мне на всё плевать.

— Ярик. Ну успокойся. — смущённо повторял я. — Меня не посадят в тюрьму. Детей не сажают.

Я сел на пол перед ним, как перед маленьким, и начал вытирать ему слёзы. И вдруг понял, что сам сейчас заплачу.

Перестал его утешать, лёг на пол и подумал: «Как бы не заплакать». Тогда и разревелся, конечно.

А Ярик перестал плакать, спустился ко мне пол и принялся успокаивать. Я продолжал реветь, чувствуя, что на самом деле мне приятно, что меня кто-то пытается утешить. От этого становилось как-то легче.

Почему-то так получилось, что на этом полу мы и уснули. А может, только я уснул, теперь уже не знаю. Проснулся от того, что в комнате включился верхний свет. Открыл глаза, а на пороге Лев стоит. За окном уже темно, времени прошло куча. Слева от меня, потягиваясь, приподнялся и сел Ярик.

— Здрасте, — сказал он, увидев Льва.

Лев кивнул, но ещё некоторое время смотрел сначала то на меня, то на него. Не знаю, какие версии произошедшего прокрутились у него в голове, но, насмотревшись, он просто сказал:

— Хотите чаю?

Мы, конечно, хотели.

Это было здорово и странно: наревевшись, пойти пить чай вместе со Львом, разговаривать с ним о ерунде и смеяться, будто ничего не было, будто сегодня самый обыкновенный день.

Когда Ярик уходил, он спросил:

— Это твой папа?

— Да, — ответил я.

И тут же подумал: «Что я за дурак? Зачем я это сказал? Завтра он увидит меня в школе с другим папой, и что я ему объясню?»

Но Ярик сказал, что у меня классный отец.

А Лев сказал про Ярика:

— Хороший парень. Почему вы не дружите?

Я пожал плечами. Я и правда не знал, почему. Мы с Яриком раньше никогда по-настоящему и не разговаривали.

ПЕДСОВЕТ

Ночью перед педсоветом я не спал от удушающей тревоги. Только удавалось задремать, как я просыпался, вспоминая визгливый голос нашей классухи, повторяющий, что я урод. И ещё: «Мальчика увезли без сознания на скорой! Если что-то случится, виноват будешь ты!»

Я думал, как там сейчас Илья. Всё ещё в больнице или уже дома? Наверное, в больнице. Думает ли он о случившемся так же часто, как я? Может, ему и не до того.

Я представлял эту больничную атмосферу с едким запахом лекарств, звякающими ампулами и шприцами… Если бы мне пришлось лежать в больнице, я бы очень хотел домой.

А потом я представил маму Ильи. Никогда её не видел, но представил очень чётко, плачущую и мающуюся дома от переживаний за сына. Она, наверное, ненавидит меня. И это справедливо.

На следующий день оказалось, что отец Ильи тоже пришёл на педсовет Я его сразу узнал: вспомнил, как он гордился маленьким покусанным собакой Илюшей. Когда я зашёл в кабинет, мы с ним зацепились взглядами, но он первым отвёл глаза. Будто виноват больше меня.

Учителя-предметники сидели за длинным вытянутым столом с общим выражением дикой усталости и флегматичности на лицах. Им хотелось домой. Во главе стола была директриса, рядом с ней — наша классная.

Мы со Славой сели с другого конца стола. Все присутствующие воткнули в нас свои глаза.

— Ну? — ядовито выговорила директриса.

— Что? — не понял я.

— Что надо сказать?

— Что?

— Что надо сказать, когда входишь в кабинет директора?

— А, — до меня дошло, — здрасте.

Хотя я не понял, причём тут это, когда сейчас меня целый час будут третировать, изводить и лезть в душу.

— Думаю, ты понимаешь, почему здесь, — продолжила директриса.

Почему она так противно разговаривает?

— Объяснишь всем нам, почему ты изуродовал своего товарища?

— Какого товарища? — усмехнулся я.

— Он ещё и усмехается, — возмутилась директриса. — Товарища по классу!

— Товарищ по классу — это не всегда товарищ, — заметил я.

— Не паясничай, ты сейчас не в той ситуации!

Слава наклонился ко мне и почти одними губами произнёс:

— Не беси их…

Я вздохнул. У меня уже сотый раз спрашивали, почему да почему. У инспектора и в участке я либо молчал, либо говорил что-нибудь невнятное про конфликт из-за «недопонимания». На педсовете подумал, что надо сказать про Антона. Что Илья задирал Антона, а я вступился. Даже почти сказал это, но остановил сам себя: это же неправда. Не Антона я защищал. Я что-то своё защищал.

— У Ильи очень много предрассудков, — ответил я. — Мне это стало неприятно.

— Каких предрассудков?

— Он гомофоб.

Учителя переглянулись. На какое-то время в кабинете повисла пауза. Я услышал, как Слава рядом со мной едва заметно вздохнул.

— Что это значит? — наконец спросила директриса.

— Это значит, что он ненавидит гомосексуальных людей, — спокойно объяснял я. Даже удивлялся, как у меня так спокойно получается. — Оскорбляет их, унижает, высмеивает.

— А тебе какое дело?

После этого вопроса я испытал полную безнадёжность. Было понятно, что я никому тут ничего не докажу, не смогу объяснить. Но совсем молчать тоже тошно. Поэтому я продолжал говорить правду:

— Он сказал, что мой отец «спидозный», потому что гей.

— То есть ты избил Илью, потому что он назвал твоего отца… геем? — директриса замялась перед последним словом, будто бы оно неприличное.

Я покачал головой:

— Нет. Потому что он назвал его спидозным. Но ещё он в принципе оскорблял геев, и мне не понравилось, что он использовал для этого такое слово. СПИД — это болезнь, а не шутка.

— То есть просто из-за этого ты его и избил?

Меня царапнуло это «просто». Для неё это было словно ерунда, ничтожный повод для обиды. Я не стал ей отвечать.

Тогда она посмотрела на Славу и спросила, знал ли он о настоящей причине. Слава сказал:

— Нет, первый раз её здесь слышу.

— И что вы о ней думаете?

Я думал, что он скажет, что это дикий и безнравственный поступок, что он разберется и повлияет на меня. Его так Лев учил накануне. Сказал, что на педсовете все будут рады, если мы станем раскаиваться, и отпустят нас без мучений.

Но Слава сказал:

— Думаю, это справедливый повод для злости.

— Что? — прыснула директриса. — Справедливый повод для избиения до полусмерти?

— Я этого не сказал. Я сказал «для злости».

— Вам не кажется странным, что его эта тема вообще волнует?

— Нет, — просто ответил Слава. — Мне кажется странным, что вас она не волнует.

— Меня?! — перебила она его с возмущением.

— Подождите, я не договорил. Значит, вас и многое другое не волнует. Расизм, национализм, ущемление прав. Это грустно, потому что вы руководите работой школы, которая каждый год выпускает сотни людей во взрослую жизнь, и эти люди формируют общество, в котором мы живём. И то, каким оно будет, зависит от каждого, кто здесь работает. Выходит, что вы способствуете невежеству, а его уже столько вокруг, что мы скоро все в нём утонем. Все, понимаете? Не только геи с иммигрантами. В обществе, в котором все друг друга ненавидят, нет никакой гарантии, что завтра расправа не случится над вами.

Директриса сидела с таким видом, будто ей было невероятно тяжело дослушать Славу до конца. На её лице недвусмысленно читалось отвращение к нам обоим.

— Яблочко от яблони… — пробубнила она себе под нос. — Вот и плоды либерального воспитания. Сначала выступают за свободу, а потом убивают тех, кто с их взглядами не согласен. И первый несогласный у нас уже в больнице! Вы не про эту ли расправу?

Слава с усмешкой ответил:

— Вы так говорите, будто ваши слова меня как-то смутить должны. Или я должен начать извиняться и говорить, что не это имел в виду? Вы поняли, что я имел в виду, и извиняться я ни за что не буду.

— Вижу, мы не нашли с вами общего языка, — сухо заметила директриса. — Очень жаль.

— Мы можем идти?

— Всего доброго.

Мы шли домой, почти не разговаривая. Лишь на выходе Слава кивнул мне: мол, молодец. И я ему тоже кивнул, потому что он тоже молодец.

Но потом случилось совсем неожиданное. Отец Ильи догнал нас на полпути и, почти без пауз, быстро заговорил:

— Я хочу, чтоб вы знали, что у меня нет никаких претензий к вашему сыну. Мне не хочется это говорить, но я бы Илью сам, голыми руками придушил бы.

— Вы чего? — удивился Слава.

— Я ничего раньше не знал. А теперь мне рассказали: и про Антона, и про случай на его дне рождения, ещё и это теперь.

Я его не понимал. То есть, я понимал, о чём он говорил, но мне было странно, что он вот так вот…

Слава сказал, чтобы отделаться от него:

— Не переживайте. Я приму меры в отношении сына.

— Да не нужны там никакие меры! — почти закричал отец Ильи. — Это я гниду вырастил! Из-за этой тупоголовой курицы! Отдала его на музыку! А что музыка? Какая разница, музыка или нет, если от него человека всё равно не осталось! Убью подонка!

Слава успокаивал его и говорил, что не надо трогать Илью, что ему уже и так досталось и сейчас ему нелегко, а я не уставал удивляться. Так говорить про сына и про жену можно, наверное, только когда вообще их уже не переносишь. Я вдруг почувствовал себя удачливым, очень удачливым. Мне повезло с родителями. Вот у Ильи есть мама с папой, а что толку?..

— Прекратите, — попросил его Слава, и мне почудилось отвращение в его голосе. — Он же ваш ребёнок. Зачем вы его так… предаёте?

А папа Ильи по второму кругу начал про подонка, жену-«курицу» и «бабское воспитание». Мы кое-как уговорили его успокоиться, пойти домой и никого больше не трогать.

Слава мне потом сказал:

— Думаешь, легко с таким придурком жить? Мы с тобой пять минут еле выдержали, а Илье это каждый день терпеть. Теперь он тебе, наверное, не кажется такой сволочью?

Слава был прав. Илья мне сволочью больше не казался.

ДУРАК

Илья в школу тоже больше не вернулся. Неожиданно, но родители решили перевести его в другую, хотя все думали, что из школы уйду я. Слава даже предлагал мне перевестись, но Лев сказал, что это как с «Жигуля» на «Москвич» пересаживаться.

Так что я продолжил учиться в своём классе, и жизнь в нём стала гораздо спокойнее, несмотря на то, что главный подпевала Ильи остался с нами. Но без Ильи Юра вёл себя тихо, а может быть, и потому, что теперь меня все боялись. Общались нормально, разговаривали, но будто бы опасались сказать что-нибудь не то. Это понимание подпитывало моё чувство вины.

Меня поставили на учёт в комиссии по делам несовершеннолетних, обязали отмечаться в участке, ходить на профилактические беседы со школьным инспектором и посещать психолога.

Я слышал, что про меня говорили в школе:

— Он хороший, но психованный.

— Он хороший, но не скажи ничего лишнего.

— Он хороший, но…

Теперь это «но» висело на мне как клеймо.

Я и сам чувствовал, как что-то сорвалось во мне, будто плотину прорвало, только её больше не получается восстановить.

Целыми днями я избивал боксёрскую грушу. Но этого в какой-то момент стало не хватать, и я начал искать для себя какой-нибудь вид спорта. Выбрал баскетбол, потому что секция по нему была в моей школе. После тренировок оставался и бил мячом в стену — со всей силы, до крика.

Раз в неделю ходил к школьному психологу для разговоров. Она всё время спрашивала:

— Что ты сейчас чувствуешь?

А я говорил:

— Ничего.

Тогда она показывала мне какую-то табличку, где были написаны все существующие эмоции в мире, и предлагала мне выбрать что-то из неё. Обычно я выбирал что-то нейтральное, а она качала головой, говоря, что я искажаю информацию. Но у неё и так была искажённая информация. Она пыталась помочь несчастному мальчику, который потерял маму и живёт с отцом-одиночкой, но ведь это был не я.

Одно было хорошо: с Леной мы помирились, и всё стало по-старому. Кино, прогулки, провожания до дома. Ещё мы вместе решили читать книги, чтобы становиться умнее. Подумали, что было бы классно опередить школьную программу по литературе, чтобы, когда начнём проходить, знать всё заранее. Правда, оказалось, что русскую классику нам не потянуть: ничего не понравилось, кроме «Евгения Онегина».

«Онегин» нас очень зацепил, особенно Лену. Мы даже учили любимые моменты наизусть.

Я ей говорил, что она — моя Татьяна, а я — её Онегин. Она отвечала:

— Ты не Онегин.

А я отвечал:

— Я не Онегин. Но ты всё равно Татьяна.

Летом после шестого класса мы вместе поехали в летний лагерь. Я в таком месте был в первый раз, а Лена — уже в шестой. Она обещала, что будет очень весело, но мне это было неважно, главное — вместе с ней.

Ярик тогда с нами напросился. Мы с Леной хотели поехать только вдвоём, но он так жалобно спрашивал, не против ли мы, что отказать духу не хватило. Мы вообще-то общались с ним, но очень бестолково. Он ходил с нами третьим лишним, сбоку припёка. Я чувствовал это и испытывал неловкость, старался посвящать ему время, чтобы сгладить эту некоторую «лишность», но толком ничего не менялось.

По вечерам в лагере был костёр, пели песни, а Ярик всегда садился между мной и Леной, будто специально. Я один раз не выдержал, нагнулся к ней за его спиной и прошептал:

— Давай сбежим.

— Куда? — прошептала она в ответ.

— К озеру. Будем любоваться волнами, а я буду читать тебе стихи.

Лена улыбнулась:

— Сбежим.

Мы сказали вожатым, что пошли за куртками, потому что похолодало, а сами побежали наперегонки вниз по склону — к воде. Когда голоса поющих ребят совсем стихли, я резко остановился, а Лена врезалась в меня. Мы схватились друг за друга, чтобы не свалиться, и так же резко-резко отпрянули. Я тогда заметил, что она вроде улыбается, но вымученно как-то, через силу.

— Ты почему такая? — испугался я.

— Какая?

— Почти в слезах.

Она вдруг расплакалась совсем открыто. Я растерялся. Мне показалось, что я должен обнять её и успокоить, но… Но она — девушка, а я — парень. И я не осмелился.

— А ты почему такой, Мики? — спросила она сквозь плач.

— Какой?

Она не отвечала, только всхлипывала и судорожно вздыхала. Я подумал о том, что она, даже когда плачет, очень красивая. И улыбнулся этим мыслям.

Она заметила мою улыбку и вдруг зло спросила:

— Что? Радуешься тому, что ты такой хороший?

— В смысле?

— Ты — хороший! — с претензией выкрикнула она, будто бы это плохо — быть хорошим. — Вежливый, красиво ухаживаешь, стихи читаешь! Ты не поцеловал меня ни разу! И сейчас тоже. Что, даже не притронешься ко мне?!

— Я не знаю. — нерешительно ответил я. — Может, ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе.

— А ты прикоснись! — она схватила меня за руку и положила её к себе на грудь.

Меня бросило в жар, но она тут же откинула мою руку и продолжила кричать:

— Заматерись! Плюнь на асфальт! Один раз какую-то сволочь ударил — и то сожрать самого себя умудрился! Может, прекратишь? Что ты всех жалеешь, даже всякую шваль? Ты чего-то взамен ждёшь? Или ты исусик?

На берегу было светло от яркой луны. И лицо у Лены делалось каким-то серебряным, у меня от одного взгляда на неё подступало к горлу сладкое удушье.

Она вдруг сказала:

— «Я другому отдана, я буду век ему верна».

— Ты что, — произнёс я, — встретила… «своего генерала»?

— Может, это не генерал, а настоящий Онегин. Не ты. А может, это вообще не «он».

— То есть?

— Это девочка.

Я опешил:

— Ты смеешься надо мной?

Она посмотрела на меня с вызовом. Глаза в глаза. И сказала:

— Не смеюсь.

— Лена, — с трудом выговорил я. — Если ты просто хочешь меня задеть, то.

— Да не хочу я тебя задеть! — перебила меня она. — Я тебе правду говорю!

— Какую правду? Ты два года назад говорила, что это противно! И где здесь правда?

— А мне правда было противно! От себя! Я хотела переделать себя, понятно? Думала, что смогу!

Я выдохнул:

— Я тебе не верю.

— Ну и дурак!

— Почему ты тогда плачешь? Почему кричишь из-за того, что я не прикасался к тебе?

— Да потому что ты правда невозможен! — она говорила таким тоном, будто я ей очень противен. — Ты правильный до тошноты! Тебя такого ни одна девушка не вынесет! Я была уверена, что ты гей и что мы взаимно друг друга используем! Но ты ходишь за мной, как привязанный, и я понимаю, что ты не врёшь, что ты не гей, а просто… дурак!

Я посмотрел ей в заплаканные в глаза и понял: она не любит меня. Она смотрит равнодушно. И она всегда так на меня смотрела.

— Не сердись, — тихо сказал я. — Я правда дурак.

— Ненавижу дураков, — прошептала Лена. — Ненавижу.

Ей, наверное, очень хотелось меня ударить. И я сказал:

— Можешь ударить. Если хочешь.

Но она только бросила на меня взгляд, будто прощальный, вытерла рукавом слёзы с глаз и развернулась. Она уходила.

Я посмотрел вдаль, где на другом берегу озера виднелись жилые многоэтажки. Представил, что если бы у меня был автомат, я бы выстрелил в каждое окно. Чтобы все люди проснулись в панике, решив, что это война, и кинулись спасать документы, деньги, детей, любовников, собак, драгоценности. И чтобы кто-то понял, что им спасать нечего. Некуда кидаться. И когда они поймут, что это не война, им придётся всю жизнь прожить, понимая, что им нечего спасать.

А от такого знания о себе впору удавиться.

И так мне стало зло и радостно от этого.

А возвращаясь к костру, я вдруг зарыдал. Совсем как в раннем детстве, когда ничего от слёз не видишь. Я понял, что жил в какой-то сказке, где всё видел так, как мне хотелось. Выдумал себе какую-то любовь. А никто меня не любил. Никто. Захотели — использовали, надоело — перестали.

Я не смог успокоиться, даже когда дошёл до всех остальных ребят. Сел позади всех и ревел. Вожатая увидела, утешала, задавала много вопросов. Даже спросила:

— Мики, у тебя что, кто-то умер?

А я подумал: «Да. Это я. Я умер».

IN VINO VERITAS

Утром я проснулся потерянный, уставший, с опухшими от слёз глазами. Совсем другой, не вчерашний. Дольше всех копался, когда умывались, будто пытался отмыться от вчерашнего дня.

Когда проходил через толпу ребят из своего отряда, почувствовал, как за руку меня схватила Лена. Она попыталась подозвать меня к себе, но я показал ей средний палец и одними губами ответил: «Иди нахуй».

В столовую шёл позади всех, очень медленно. Подвернулся под ноги местный кот — я его отпнул от себя ногой. Он противно вскрикнул, а я злорадно улыбнулся.

Ближе к обеду я понял, что оставаться там больше не могу. Не мог я больше видеть её лицо.

Позвонил родителям и попросил, чтобы меня забрали. Слава долго пытался выяснить, что случилось, потом говорил, что до конца смены всего пять дней. Я разозлился:

— Скажи спасибо, что я звоню и прошу меня забрать, а не сам бегу. Думаешь, я сам не могу отсюда уйти? Я могу, но тогда нашу семью окончательно объявят неблагополучной и возьмут на контроль, будешь каждый день с органами опеки и участковым общаться. Так что лучше не доводите.

И бросил трубку.

Вожатым я сказал, что родители скоро за мной приедут, и начал собирать вещи. Тут ко мне и пристал Ярик.

— Ты что, домой? — спросил он испуганно.

— Как видишь, — буркнул я.

— Почему?

— Тебе какое дело?

Он стушевался, потому что такие ответы раньше мне были не свойственны. Но всё равно переспросил:

— Что-то случилось? — он вдруг придержал рукой мой рюкзак, в который я как попало, комкая и не складывая, запихивал свои вещи. — Мики, я с тобой.

Я выпрямился и повернулся к нему:

— Ярик… Ты что, гомик?

У него дыхание сбилось, как бывает, когда хочется заплакать. В тот момент остатки совести кольнули меня, но мысленно я растоптал их. И добил его:

— Оставайся, тут для тебя подходящая компания, с Леной можешь пообщаться.

На самом деле, по моим подсчётам, он должен был уже расплакаться. Он вообще казался человеком, который очень легко может заплакать или опустить руки: самый щуплый в классе, с длинными, какими-то девчачьими ресницами.

Но тогда он даже взгляд не опустил. Глядя мне в глаза, произнёс:

— Она вообще того не стоит

— Чего? Твоего общения?

— Того, что ты сейчас делаешь.

— А что я делаю? Просто домой хочу.

— Ты озлобляешься.

И тогда я вспомнил один момент, связанный с Яриком.

Я вспомнил, как в первом классе, после уроков, все ребята часто задерживались на игровой площадке. В тот день учились прыгать с качелей на ходу: кто дальше. И Ярик, самый маленький в классе, тоже решил попробовать прыгнуть. А я сказал ему, по-доброму, даже с заботой: «Ты сломаешься». Он засмеялся в ответ.

А теперь я, выросший в однополой семье, смотрю ему в глаза и говорю: «Ты гомик». Откуда что взялось?

Я по-быстрому впихнул оставшиеся вещи в рюкзак, накинул его на плечи и попытался отодвинуть Ярика с дороги. Он не сдвинулся.

— Уйди! — раздраженно сказал я.

— Уйду, — вдруг ответил он. — Только ты сначала послушай.

Послушай, а потом я уйду.

Я вопросительно посмотрел на него, давая понять, что готов слушать.

— В жизни есть главное и неглавное, — торопясь заговорил Ярик, будто бы волнуясь. — Главное — это родители, друзья, ты сам, в конце концов. А какие-то случайные люди, предатели — это не главное. Ты из-за неё озлобиться на всех готов, а она того стоит?

— Стоит! — сказал я. — Она — всего стоит!

— Верю, — вдруг тихо ответил Ярик. И, отступая в сторону, добавил: — Побей свою боксёрскую грушу, когда будешь дома. Станет легче.

Да, он прав. Дело в боксёрской груше. Там, в лагере, бить мне было нечего, и я срывался.

— Я тебе серьёзно говорю: не уезжай за мной, — повторил я.

— Я всё равно поеду. Позвоню отцу и поеду.

Я не знал, что ему сказать. И вдруг почувствовал, как какое-то отвращение, которое я пытался подавить в себе с тех пор, как поговорил с Леной, вдруг настигло меня. Отвращение к Лене, к родителям, к Ярику, ко всем этим… гомикам. Так я их тогда называл мысленно — гомики. И оно всё равно захлестнуло меня, хотя я старался от него убежать.

Утопая в этом отвращении, я сказал ему главное из того, что происходило:

— Я не люблю тебя.

И ушёл.

Ждал родителей у ворот, ни с кем не попрощался. Встретил Лену по дороге, она спросила:

— Ты что, из-за меня?

А я сказал:

— Да, из-за тебя. Рожу твою видеть больше не могу.

Родители приехали за мной на машине. Пока Слава разговаривал с администрацией, Лев допрашивал меня, что случилось да что случилось. Я каменно молчал. Не знаю даже, как мне это удалось, я так злился!

Слава вернулся, мы поехали, и они уже вдвоём продолжили свой допрос. В конце концов я не выдержал:

— Отвалите вы от меня.

— Повтори, — спокойно попросил Лев.

— Отвалите. Вы всё равно ничего не поймёте.

— Что не поймём?

— Ничего! — выкрикнул я. И вдруг меня совсем понесло: — Надоело уже, вообще нет нормальных людей вокруг, все такие… как вы!

Машина вдруг так резко остановилась, что я больно стукнулся грудной клеткой о переднее кресло. Лев сказал металлическим тоном:

— Выходи.

— Чего? — не понял я.

— Выходи. Дальше пешком дойдёшь.

— Здесь часа два идти.

— Прогуляешься, — пожал плечами Лев. — Зато избавишь себя от такой ненормальной компании в лице нас.

— Дай тогда денег на проезд.

— Не дам.

Слава на выдохе попросил:

— Лев, не надо.

Но Лев почти закричал на меня:

— Вышел из машины! Быстро!

Я знал, что если бы извинился, то, наверное, он отменил бы своё решение. Но извиняться я не собирался. Посмотрев ему в глаза через зеркало заднего вида, я усмехнулся и вышел. Хотел громко захлопнуть за собой дверь, но потом подумал: «Это глупо и по-детски». Аккуратно закрыл.

Шёл и думал: «Во что бы вляпаться? Чтобы они на всю жизнь пожалели, что так поступили со мной. Может, сделать с собой что-нибудь? Прыгнуть под машину или ещё лучше — под трамвай. Чтобы они сидели и думали, что если бы не выгнали меня, я бы не умер, и чтобы жили с этим чувством вины. И поругались бы из-за этого, потому что будут винить друг друга».

Я свернул во дворы, к гаражам, где всегда ошиваются сомнительные личности. Быстрее и безопаснее было бы идти по основной дороге, но мне не нужна была безопасность. У меня было такое состояние, когда чем хуже — тем лучше.

Будто откликаясь на эти мысли, меня позвали:

— Эй, пацан… — но не нагло и без наезда, а как-то даже по-дружески.

Я оглянулся: за мной стояли двое парней, примерно моего возраста. В старых, выцветших спортивных костюмах, рваных кедах, совсем как беспризорники. Но чистые умытые лица и какая-то наивность в глазах выдавали в них домашних детей. Неблагополучных, но домашних.

Тот, что повыше, совсем беззлобно спросил меня:

— Можешь нам алкашку купить вон там? — он указал на какой-то обшарпанный маленький ларёк во дворе. — Денег мы дадим.

— Да мне не продадут, — ответил я.

— Не, там продадут.

— Тогда сами и купите, — пожал я плечами.

— Там тётка нас уже запомнила, — пояснил парень ниже ростом. — Она говорит, что больше нам продавать не будет. Но тебе продаст.

Я подумал, что тут какой-то подвох. Подстава. И обрадовался: пускай. Я же хотел во что-то вляпаться.

Кивнул им:

— Давайте деньги. Что купить?

В общем, купил я им какое-то дешевое вино. Никакой подставы не случилось, раздосадованный этим, я отдал им бутылку и уже хотел уйти, а они говорят:

— Если хочешь, можешь с нами выпить.

Тут уже шансы добраться домой без проблем для меня исчезли. Конечно, я согласился.

Так мы и стояли за гаражами, по очереди передавая друг другу бутылку и отпивая. Такая гадость, я морщился, но всё равно пил. Минут через пятнадцать я вдруг ощутил себя каким-то невероятным, всемогущим, мы разговорились, и я давай им рассказывать, как Илью избил. Рассказывал и страшно гордился тем, что говорю.

А тот, что повыше, тоже начал хвастаться, только девчонками. Рассказывать, каких у него только не было и что он с ними делал, во всех красках. Врал, наверное, больше половины, но слушать всё равно было интересно. По окончании своего рассказа он сплюнул и сказал:

— Да все бабы шлюхи.

А я сказал:

— Да.

А он говорит:

— Все они одинаковые.

Я снова поддакиваю. А потом вдруг говорю:

— А у меня, прикиньте, родители — гомики.

Они как давай ржать — не поверили. Я всё равно продолжил:

— Гомики, отвечаю. Два мужика.

Они ещё сильнее заржали:

— Ты чё несёшь?

Какое счастье, что мы все были пьяными. Я им такого наговорил, что вспоминать противно, но тогда я чувствовал себя просто богом, всемогущим, и говорил-говорил всё, что в голову приходило.

— Я устал так жить, у меня вся жизнь из-за них пошла под откос…

«Жизнь пошла под откос» — где только набрался таких выражений?

— Щас домой вернусь и скажу им всё, что я о них думаю.

А те двое покатывались со смеху и только говорили:

— Ну иди, иди.

— И пойду, — сказал им я.

И пошёл. Голова немного кружилась, но пошёл. Махнул рукой парням:

— Спасибо за приятный вечер.

Они ещё сильнее заржали. Наверное, потому что был день.

А мне идти было час, не меньше. И только одно могло спасти: если бы за час голова проветрилась и я передумал бы.

КРЕПКИЙ ЧАЙ

Как я дошёл до дома — не помню. Помню с того момента, как упал в подъезде, когда поднимался. Еле-еле встал, поднялся на наш этаж и шумно врезался в дверь. Хотел просто облокотиться, но получилось так, что врезался. А когда дверь неожиданно открылась, я упал прямо в руки Льву.

На самом деле не был я уже тогда таким пьяным, чтоб вообще ничего не соображать. Но всё равно хотелось высказать ему всё, до конца. Поэтому я начал кричать ему всё то же самое, что говорил там, парням: и что они гомики, и что они жизнь мне сломали, превратили меня в лгуна и притворщика.

— Меня в школе все голубым считают, потому что я за вас заступился! — орал я. — А вас кто-нибудь голубыми считает? На работе?! Считают? Нет! Я за вас отдуваюсь, всю жизнь!

Я, конечно, гипертрофировал всю ситуацию. В школе ходили лишь слабенькие слухи, что я гей, потому что избил Илью за его высказывания, но никто не верил в эти сплетни всерьёз, потому что я встречался с Леной.

Но тогда я выкрикивал это совсем по-другому, на полном серьёзе, с бешеным надрывом.

И ещё я даже сказал, что лучше бы меня после смерти мамы сдали в детский дом, чем отдали им.

А Лев слушал и молчал. Не знаю, где был Слава, наверное, не дома, потому что он не вышел на мои крики. И мне сначала нравилось, что Лев молчит, я сразу начинал думать, что я прав. А потом резко не нравилось: почему молчит, его что, не задевает?

А я хотел задеть. И начинал выкрикивать вещи всё жестче и жестче. Хотел вывести его на крик, а лучше, чтобы он снова ударил меня, как в детстве.

И он ударил. Когда я назвал его членососом.

Даже в мою пьяную башку за секунду до этого пришла мысль, что не надо, что это — слишком. Но я всё равно сказал, потому что было уже всё равно, потому что не было ничего желаннее, чем извести его. И именно его. Если бы дверь открыл Слава, я бы не так орал, а может, вообще орать не стал бы и сразу успокоился. Но Лев действовал на меня как красная тряпка на быка, и, увидев его, я начал орать, орать и орать.

В общем, он ударил. Гораздо сильнее, чем в детстве, я даже подумал об этом: «Вот как, выходит, несколько лет назад он рассчитал силу». Теперь удар был мощнее, злее, сильнее, я отлетел к двери. Тут же за эту дверь схватился, открыл и выскочил в подъезд.

Сел на ступеньки между первым и вторым этажами, по лицу кровь текла, а мне было всё равно. Дрожащими пальцами достал телефон из кармана и думал: «Сброшусь. Сейчас найду подходящую многоэтажку с незапертой крышей — и сброшусь. Надоело. Уже даже не назло, а потому что тошно и ничего не хочется».

Хотел на карте подходящие дома поискать, но увидел сообщение от Ярика. Он писал: «Я в городе, недалеко от тебя, если буду нужен — я приду». И тогда я ответил: «Приходи». А потом ещё раз написал: «ПРИХОДИ», но уже капс-локом. Не знаю почему.

Вышел из подъезда, сел на скамейке и начал ждать. Потом понял, что нельзя ждать там, что Слава может вернуться, и станет ещё хуже, чем было, поэтому дошёл до ближайшего парка и Ярику написал, чтобы он шёл туда. Снова сел ждать. Уже забыл, что хотел искать многоэтажку и сбрасываться. Мысли скакали как бешеные: то умру, то не умру.

Люди на меня таращились. Я представил, как выгляжу со стороны, и мне смешно стало: как я вообще опустился до такого за один день? Я же ведь благополучный, положительный, вежливый, прочитал много книг, всегда презирал вредные привычки и сквернословие, никого никогда не обижал, только Илью, да и то было за благую идею. А что теперь? Обидел Ярика, напился, обматерил родителей, теперь сижу в парке с кровью на лице, грязный от нескольких пьяных падений, и это всё так сильно не было на меня похоже, что я начинал смеяться, но смех переходил в слёзы, и в конце концов я лежал на скамейке и рыдал.

А потом кто-то потрепал меня по волосам, и я поднял глаза, а это Ярик. Я поднялся, чтобы он смог сесть, и в этот момент почувствовал, что меня сейчас вырвет. До этого меня никогда не рвало, только иногда тошнило от страха, но это ощущение ни с чем не перепутаешь. Я быстро наклонился к мусорному ведру, стоящему возле скамейки, куда меня и вывернуло.

Ярик вытащил из рюкзака воду и жвачку, молча протянул мне.

Пока я сидел и полоскал рот водой, пытаясь избавиться от отвратительного привкуса, Ярик с неподдельным сочувствием смотрел на меня. Иногда я ловил его взгляд и думал: «Чёрт возьми, хуже, чем сейчас, я, наверное, уже не смогу выглядеть. Он только что смотрел, как я, грязный, пьяный, бледный и с разбитым носом, блюю в мусорку, а этот взгляд обожания и готовности всегда быть рядом никуда не делся. Почему?» Я и себе-то был противен в тот момент до невозможности. Если бы я мог отказаться тогда общаться сам с собой, я бы именно это и сделал.

— Чего ты со мной возишься? — прямо спросил я.

Он слегка хмуро ответил:

— Хочу и вожусь.

Меня когда вырвало, сразу стало как-то легче. Яснее. На смену слепой злости пришла переоценка поступков.

Я сказал ему:

— Ты, наверное, когда флаг в моей комнате увидел, решил, что я гей или типа того, да?

Ярик выдохнул:

— Тогда — да. Теперь уже не знаю.

Я думал о том, что ему можно всё рассказать. Если бы я рассказал, что хочу совершить теракт, он бы, наверное, тут же нашёл для меня оружие.

И я сказал:

— Это не я гей, а мои отцы. У меня два отца.

Он и в лице не изменился. Будто каждый день что-то такое можно услышать. Только продолжал смотреть, будто ожидая, что я ещё что-то скажу.

Я тогда и сказал:

— Видишь кровь? Это один из них мне врезал.

— За что?

— Я ему наговорил всякое, — признался я и подумал, что сижу как на исповеди. — Что они мне жизнь сломали, что лучше бы я жил в детдоме. Голубым назвал. И гомиком.

После паузы, тяжело вздохнув, я добавил:

— И членососом.

Ярик цыкнул, усмехнулся как-то невесело и покачал головой. По-моему, это был первый жест неодобрения, который я увидел от него в свой адрес.

— Люди обычно напиваются, когда хотят рассказать что-то очень личное, в чём-то признаться, но боятся, — сказал он. — А ты напился, чтобы наговорить гадостей… Герой…

Он был прав. И он был разочарован. Ну и к лучшему: нечего ему за таким дерьмом, как я, бегать.

Но он вдруг спросил прежним своим заботливым тоном:

— Тошнит?

— Немного.

— Пойдём ко мне. Я чай заварю. Крепкий помогает.

Я попытался вяло пошутить:

— Откуда ты знаешь? Ты алкоголик?

Ярик в ответ улыбнулся так же слабо. Никому смеяться не хотелось.

У него дома мы пили чай, и он пытался отвлекать меня разговорами на посторонние темы. Рассказывал, что хотел бы заниматься музыкой, но отец отдал его в секцию плавания, и что всё теперь не так. Я слушал его как будто издали, словно у меня уши заложены, и вроде бы я понимал, что он говорит, но сосредоточиться никак не мог.

Стало темнеть, и я спросил:

— Можно у тебя остаться?

Мне было стыдно возвращаться домой.

— Только родителей предупреди.

Я покачал головой.

— Предупреди, или не разрешу остаться, — строго сказал Ярик.

Я тогда встал с табурета и пошёл к двери. Он меня за руку схватил, остановил. Видимо, понял, что я всё равно домой не пойду: лучше под забором переночевать, чем вот так просто вернуться.

— Я сам позвоню. Дай номер.

Я не дал.

Но Ярик хитрый. Он вроде на вид наивнейший, но хитрый. Написал нашей старосте и спросил телефонный номер моего отца. В итоге сам и позвонил.

А его родители мне обрадовались. Видимо, это потому, что у Ярика не очень много друзей.

Его мама постелила мне на полу. Но ночью мы долго не могли уснуть. Я слышал, что он тоже не спит, потому что часто дышит — чаще, чем спящий.

Я тогда спросил:

— Чего не спишь?

Он сказал:

— Думаю.

— О чём думаешь?

— О твоих родителях. Мне кажется, зря ты так с ними. Если бы у меня были такие родители…

Я его перебил:

— Ты сейчас начнёшь их идеализировать, потому что сам гей.

— Я не об этом. Вообще не про то, что они геи. А про то, что они способны принять тебя таким, какой ты есть. Даже вот такого.

— Это ты на каком основании решил?

— Ну сам подумай. Тебя за слово «членосос» ударили всего лишь один раз. Ну чего ты так смотришь, как будто это было несправедливо? Несправедливо, конечно. Надо было больше. Ты Илью и за меньшее чуть не убил.

Я ничего не ответил. Что тут скажешь? Он прав.

— Только больше так не говори, — попросил он. — Это делает тебя даже хуже, чем Илья. Он просто так эту чушь выкрикивал, в пустоту, ни про кого. А ты про самых близких людей такое говоришь.

Он повернулся на другой бок и проговорил:

— Я спать, а ты не спи. Тебе нельзя. Думай, что завтра им скажешь.

И я не спал. Думал.

ЛУЧШЕЕ РЕШЕНИЕ

Я лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Только что вернулся домой, но так ничего и не сказал родителям. Меня Слава впустил, но он мне тоже ничего не сказал, только проводил до комнаты каким-то странным взглядом. Таким, будто он меня понимает.

Вот и тогда, в комнату, пришёл ко мне именно он. Я ещё подумал: «Всегда так. Ругаемся со Львом, а мириться приходит Слава».

Он сел рядом и поцеловал меня в лоб.

— Ну? — сказал он. — Что такого сделала Лена?

— Откуда ты знаешь, что это она?

— Ярик по телефону сказал, что ты из-за неё. Но других комментариев не оставил.

Я прикрыл глаза и произнёс:

— Она лесбиянка.

Слава не удивился:

— У нас было такое предположение.

— Просто использовала меня, чтобы никто ничего не подумал…

— И чтобы самой об этом не думать, — закончил за меня Слава. — Ты же понимаешь, почему так получилось.

— Нет, — честно ответил я. — Не понимаю. Я давал ей понять о своём отношении к этому, у неё не было причин бояться мне рассказать.

— Да она не тебе боялась рассказать. А себе. В таком обществе, среди таких порядков и предрассудков, в этом не хочется признаваться даже себе.

Я приподнялся на локтях и внимательно посмотрел на него:

— Зачем ты оправдываешь подлость? Просто потому что она «своя»? Гомосексуальная, так сказать?

— Я не оправдываю.

Я запальчиво начал объяснять:

— Оправдываешь. Говоришь, что проблема в обществе и в предрассудках. Только одни люди в таком обществе живут честно и никого не используют, а другие… вот так. Потому что если ты внутри себя сволочь, ты в любом обществе будешь сволочью.

Слава не стал со мной спорить. Даже кивнул, будто согласился. Потом сказал:

— Не переживай, всё бывает в первый раз. Первое похмелье, первая любовь, первая нелюбовь. А у тебя всё как-то ещё и неудачно совпало.

Когда он сказал последние слова, я заплакал. Так мне почему-то себя жалко от них стало.

Слава принёс мне воды и половину какой-то таблетки. Я выпил, не спросив зачем. Потом он укрыл меня тёплым пледом и положил мою голову к себе на колени, и мне стало хорошо и спокойно, как в детстве, когда я так лежал часто-часто. Появилось ощущение полной защищенности.

— Всё будет хорошо? — шёпотом спросил я.

— Конечно, — ответил Слава. — Успокаивайся. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Засыпая, сквозь сонную пелену, я слышал, как дверь в комнату тихонько открылась. Некоторое время было тихо, потом Слава негромко сказал:

— Ну а что ты хотел? У нас мальчик.

— А то я не знал, — также негромко ответил Лев.

— Ты же не думал, что родительство похоже на прогулку в парке.

Лев как-то невесело засмеялся:

— Это похоже на нападение в парке.

Я проспал целые сутки, до следующего утра. Никогда я так много не спал и даже сам этого испугался, когда посмотрел на часы. Пробуждение как после комы.

Родители собирались уходить на работу. Я высунулся из комнаты, в коридор. Лев перед зеркалом завязывал галстук и не посмотрел на меня. В отражении я видел, что у него плотно сжаты губы, а глаза холодные и жёсткие.

Когда он закончил с галстуком, то повернулся ко мне:

— Мы оставили кое-что у тебя на столе. Посмотри потом.

— Пап…

Он поморщился, как от боли, и перебил меня:

— Просто не забудь.

Когда они ушли, я вернулся в свою комнату и посмотрел на стол: там стояла потрёпанная коробка, похожая на ту, в какие упаковывают обувь. Только мягкая, но, наверное, это от старости, и на ней не было никаких лейблов и фирменных обозначений. Я её повертел в руках: сбоку было что-то приклеено. Криво вырезанный тетрадный листок в клеточку, на котором будто второпях что-то написали.

Я смог разобрать почерк только с третьего раза:

«Если Мики останется с тобой, передай ему всю коробку. Если с мамой — только розовый дневник (не зелёный!!!). Прочитай первый и сам реши, когда лучше передать. Главное — чтобы ему это было очень нужно. Я тебя люблю».

Прочитав, я резко опустил коробку обратно на стол. Страшно стало, я задрожал от непонятной тревоги. Понятно, что это от мамы и что когда я коробку открою, всё уже станет не как раньше. Я узнаю что-то, чего не знал все эти годы, и это изменит меня навсегда. Так бывает в фильмах и книгах. Даже подумал: «Лучше тогда не открывать, лучше мне не знать ничего».

Я отошёл от стола, сел на кровать. Смотрел на эту несчастную коробку несколько минут точно. Всё пытался решиться. И отказаться уже не мог: я же ведь знал теперь, что она есть, эта коробка с непонятными тайнами и секретами.

И всё-таки открыл.

Внутри оказалось всё очень упорядоченно: сверху лежал конверт, на котором было написано: «Начни с письма».

Глубоко вздохнув, я взял его дрожащими пальцами.

Письмо было написано четкими, почти печатными буквами: «Здравствуй, мой сыночек. Я не знаю, сколько тебе сейчас лет, и не знаю, помнишь ли ты меня. Наверное, я теперь только неясный образ в твоих воспоминаниях, но это к лучшему.

Если ты сейчас читаешь это письмо, значит, ты живёшь со Славой, и я очень этому рада. Я и друзьям, и бабушке, и Славе — всем сказала, что хочу, чтобы ты остался с ним. Это была моя последняя воля, и я счастлива, что её исполнили.

Я хочу, чтобы ты знал, почему для меня это важно. В первую очередь это важно для тебя. Если ты будешь взрослеть с ним и (я очень на это надеюсь) с его любимым человеком, то получишь непростой, но бесценный, уникальный опыт. Даже если иногда ты с этим не согласен, в будущем ты будешь благодарен за него. Извини, если я звучу как зануда, но это правда. За общественными ярлыками ты научишься видеть настоящих людей, но самое главное — ты научишься мыслить свободно. Многие люди к этому так никогда и не приходят, а ты будешь получать это, взрослея, и хотя это очень, очень тяжело, но это того стоит.

Бабушка очень тебя любит, она бы тоже воспитала тебя в любви и заботе, даже не сомневайся. Но она бы никогда не научила тебя тому, что ты получаешь от жизни со Славой. Никогда. Ты бы вырос закостенелым, а я этого не хочу. У тебя огромный потенциал для того, чтобы вырасти очень мудрым человеком.

Жаль, что я не смогу наблюдать за этим.

Прочти, пожалуйста, всё, что лежит в этой коробке. Может быть, позже, когда захочешь к этому вернуться.

Бесконечно люблю тебя, мой мышонок Мики. Надеюсь, ты не перестал выдумывать свои замечательные сказки?

Твоя мама».

Я заплакал ещё на середине письма. Потому что почувствовал эту любовь, с которой писалось письмо и которую я совсем не помнил. И уже ничего нельзя было сделать, никак нельзя ответить на эту любовь. От этого плакать хотелось сильнее всего.

В коробке лежали личные дневники, розовый и зелёный, и стопка фотографий. Зелёный дневник начинал датироваться числами, когда маме было лет одиннадцать, а розовый оказался про меня. Как я родился, когда первый раз улыбнулся, каким было моё первое слово. Я не смог начать их читать, но пролистал.

Только в зелёном зацепился взглядом за одну из последних записей, которая заканчивалась словами: «Я хочу, чтобы они вдвоём воспитывали моего сына». А до этого речь шла о Льве, но вчитываться я уже не мог, ничего от слёз не разбирал.

Фотографии были разными, но почти никакие я до этого не видел. Где-то мама, когда ещё была маленькой, где-то детские фотографии Славы или их совместные, а ещё несколько фотографий, где я один и где мы с ней вместе.

До вечера я просидел дома, ни на какие телефонные и дверные звонки не отвечал, просто ждал родителей. Думал, что когда Лев вернётся, мы поговорим.

Но на самом деле мы только перекинулись парой фраз:

— Прочитал?

— Да.

— Ну вот…

— Прости меня, папа.

— И ты меня.

Мы даже не смотрели друг на друга. Почему-то трудно это было.

А перед сном я ещё раз пролистал зелёный дневник, но больше обращал внимание на последние записи, когда мама уже болела.

В одной из записей она рассуждала:

«…Может, быть ребёнком в однополой семье ещё сложнее, чем быть геем: терпеть придётся не меньше, только ещё и непонятно, чем виноват. Но я так хочу, чтобы он вырос человечным, что готова пожертвовать его беззаботным детством. Может, я не права в своих решениях, может, я плохая мать? Не знаю…»

Засыпая, я подумал: «Спасибо, мама. Это было лучшее решение».

КАК Я ПРОВЁЛ ЛЕТО

Я понемногу читал зелёный дневник, но не по порядку. Мама хорошо писала, очень складно и красиво, у меня даже догадка мелькнула, что, наверное, таланты передаются по наследству И от мысли, что мне передался от мамы не просто цвет глаз или волос, а целый талант, становилось очень хорошо.

Наткнулся на запись, когда она узнала, что Слава — гей. Ему тогда было тринадцать, как мне в то время.

Узнал, что она верила в Бога, потому что она написала:

«Мне кажется, люди неправильно трактуют решения Бога. Я думаю, он послал мне такого брата, чтобы научить меня понимать, принимать, любить даже то, что раньше казалось мне диким. А теперь я знаю, что это не дико. Я помню брата с первого дня его жизни, как я могу думать о нём что-то плохое?»

И ещё, чуть ниже:

«Думаю, в каждой семье есть такой человек, благодаря которому мы становимся лучше. В нашей семье это Слава, только мама, наверное, так и не почувствует его. Она слишком верит в то, что говорят другие люди».

Я улыбнулся этой записи и подумал беззлобно: «А у меня, значит, двойная ударная доза благотворного влияния».

Родители сказали, что мне нужно ходить к другому психологу Не к школьному. Мы поехали в какой-то медицинский центр, а там на двери табличка: «Психотерапевт». Будто я разницы не понимаю.

Я немного надулся на них за это, но виду не подал. Спросил у Славы, пока ждал начала приёма:

— Она спросит, зачем я пришёл. Что сказать?

— А тебя ничего не беспокоит?

— Нет.

— А ситуация с Леной?

Я пожал плечами. Что в ней беспокоящего? Уже всё случилось.

Но когда я зашёл, то понял, что родители на что-то жаловались заранее, потому что никаких причин посещения у меня особо и не спрашивали. Разговаривала со мной женщина, очень спокойная и мягкая — наверное, психологов этому учат. Школьный психолог разговаривала в похожей манере.

Она спросила, как я себя чувствую. Я сказал, что нормально. Она спросила, хочу ли я чем-то поделиться. Я сначала сказал, что нет, а потом вспомнил, что Слава упоминал про Лену. И рассказал про Лену. Сначала думал, что получится коротко, в двух словах, а меня прямо понесло, я начал и уже не мог остановиться: всё выложил, от нашего первого дня знакомства до её поступка.

Она спросила, злюсь ли я, но я сказал, что нет.

А она говорит:

— Может, ты внешне злость не проявляешь к ней, но внутри всё-таки чувствуешь?

Я вдруг сказал:

— Я её ненавижу.

Психолог закивала, будто мечтала об этом услышать.

— Ненавижу её, — повторил я. — Мне ночью приснилось, что я её избил.

— Как?

— Я стал чемпионом мира по боксу и чемпионом России по самбо и избивал её так, что слышал, как у неё хрустят кости.

Это так жутко прозвучало в тишине кабинета, что, испугавшись собственных слов, я быстро добавил:

— На самом деле я бы так не стал делать.

А то ещё подумает, что я психованный или из тех, кто избивает своих жён, когда вырастает. Хотя как я могу знать, что я не из таких? Я ведь и сам не понимаю, на что способен.

Она вдруг спросила про родителей, и оказалось, что она знает, что они геи. Она спросила, не тяжело ли мне жить в таких условиях.

— Когда кто-то спрашивает меня о семье, я могу на ходу насочинять всякую чушь и так привык врать, что больше не краснею.

— А на родителей ты злишься? — спросила она.

— Когда как. Иногда я их понимаю. А иногда такое про них думаю, что самому страшно.

Я имел в виду те моменты, когда называл их «голубыми» и другими нехорошими словами. Но пояснять не стал.

Потом мы занимались абсолютной чушью: я рисовал свою злость в виде какого-то чучела, рассказывал, где в моём теле это чучело живёт и какое оно. Еле-еле дождался, когда час пройдёт. Родителям потом сказал, что всё было нормально.

Ходил отмечаться к участковому, а он обязал меня какую-то лекцию про СПИД слушать. Мне это запомнилось, потому что когда я оттуда уходил, одна из организаторов мероприятия стояла с ребятами и рассказывала:

— СПИД в основном распространён в гомосексуальной среде, потому что гомосексуалы не могут быть верны одному партнёру.

Я даже влез в этот диалог. Сказал:

— Элтон Джон живёт с мужем.

А она сказала:

— Мы не знаем, как он с ним живёт. Даже когда они вроде бы живут парой, эти отношения чаще всего остаются свободными и открытыми. Для таких людей нет ничего плохого в измене…

Я разозлился и пошёл на выход, и когда мимо неё проходил, задел плечом, будто бы случайно, а на самом деле специально.

По дороге домой старался вспоминать что-нибудь хорошее про своих родителей: как мы куда-то ходили вместе, или как они отмечают День святого Валентина только вдвоём, или как забавно переругиваются, но эти дурацкие слова про верность и СПИД не вылезали у меня из головы. Пытался от них отделаться, но у меня не получалось, сам шёл и думал: «Придурок, они больше десяти лет вместе, какое это к ним имеет отношение?», но эти слова застряли поперек моего сознания — и ни туда, ни сюда.

Весь мой остаток лета проходил в каких-то странных, туманных мыслях. О чём бы я ни думал, каким-то образом мои мысли всё равно упирались в Лену, и я опять начинал представлять, как избиваю её. Потом я вспоминал слова про СПИД и думал, может ли Лена умереть от СПИДа, и мне становилось как-то легче от мысли, что с ней именно это и случится. Я даже переставал её мысленно избивать.

Я попытался начать снова писать, но у меня не получалось. В конце концов все занятия перестали приносить мне удовольствие, я бросил театральную студию и музыку, только продолжал ходить к психотерапевту, на баскетбол и бить грушу, потому что это помогало не бить никого по-настоящему.

Бабушка говорила, что я бездарно провожу лето, и смотрела на меня с осуждением. Или, что ещё хуже, говорила:

— Мой отец к четырнадцати годам обманом смог вырваться на войну…

И к чему она мне это говорила? Что я, тоже должен был на какую-то войну засобираться? Я и так был на войне, просто она о ней ничего не знала.

Зато как спрошу что-нибудь серьёзное, например, про женщин и отношения с ними, — мне ведь больше не у кого спрашивать о женщинах, родители у меня ничего о них не знают, — так она сразу говорит, что мне надо учиться, а не о глупостях думать. А чуть что — так давай, на войну. Взрослым очень легко рассуждать. Сидят и говорят: «Надо быть мужчиной, надо быть собранным, надо быть сдержанным, надо быть порядочным, надо…»

А сами и объяснить не могут, что всё это значит.

Мне про «надо» только Ярик ничего не говорил, поэтому я с ним больше всех общался. Он ко мне часто в то лето приходил, учил печь печенье и маффины. Один раз я спросил, кто его всему этому научил, а он сказал, что сам, по рецептам. Я спросил:

— А зачем?

Тогда у него глаза будто потускнели, и он сказал, что у него мама болеет и часто готовить не может.

Вот так вот. Иногда думаешь, что Ярик — это просто Ярик, и все люди — просто люди, а каждый вечером в своё собственное несчастье возвращается, о котором ты ничего не знаешь.

Вообще-то мы с ним неплохо общались, разговаривали на разные темы, и я даже смеялся. Но смеюсь — и чувствую, что всё будто бы не по-настоящему. Вот я здесь, с ним, а мысли у меня далеко-далеко.

В сентябре начался седьмой класс, а ещё прилетали в гости Пелагея с Ромой и их трёхлетней Юлей. Я на эту Юлю смотреть не мог — она в разных носках по дому ходила и Лену мне этим напоминала. Но всё равно мне с ней больше всех играть приходилось.

Один раз играли, а взрослые в зале с какими-то документами копались, шушукались, я только и разбирал: «Канада, Канада…» Ещё и Юля шумела. Я ей предложил поиграть в «тишину», но она молчала секунд пять, за которые мы ещё раз услышали слово «Канада», а потом заявила:

— А ты скоро в Канаду уедешь, я знаю! Это очень далеко и на самолете, как мы сюда прилетели!

— Кто тебе это сказал?

— Мама!

Я тогда решил потревожить их обмен секретностями. Пошёл в зал, остановился на пороге, а они замолчали и документы перебирать перестали. Смотрели на меня как-то… странно. На меня в последнее время все взрослые смотрели странно, сочувствующе. Будто я тяжело больной и им всем меня очень жалко.

— Вы в Канаду уезжаете? — спросил я у родителей.

— Мы, — поправил Лев.

— Вы, — четко произнёс я. — Счастливого пути.

И вернулся к Юле. А Пелагея сказала:

— Какой он у вас строгий.

Я даже и подумать ничего не успел. Так и решил: пускай едут куда хотят, но без меня, потому что я никуда не хочу. Буду жить с бабушкой, не пропаду.

В комнату зашёл Слава, взял Юлю на руки и отнёс в зал, потом снова ко мне вернулся, закрыл плотно дверь.

— Давно вы это решили? — спросил я первым.

Он не стал врать:

— Давно.

— А мне почему не сказали?

— Сначала из-за Лены, из-за ваших отношений. Побоялись, что ты не захочешь с ней расставаться. Теперь вы вроде как сами расстались, но… — он замялся.

— Но?..

— Ты сейчас немного в расшатанном состоянии. Арина Васильевна сказала, что тебе новые потрясения ни к чему.

Арина Васильевна — это психотерапевт. Надо же — «в расшатанном состоянии»! Тоже, видимо, меня жалеет

— Это всё не так быстро делается, Мики, — будто начал оправдываться Слава. — Прямо сейчас ведь мы никуда не едем. Не в этом году и даже не в следующем.

Я посмотрел на него и сказал из последних сил:

— Я понимаю, почему вы приняли такое решение, и понимаю, почему вам это нужно. Я вас поддерживаю.

И даже улыбку из себя выдавил.

Он ушёл, обрадованный тем, что я сказал что-то взрослое и умное, а у меня на этом всё и кончилось. Дальше я просто разревелся, и всё. И думал: «Хорошо бы, чтобы всё это было настолько долго, что мне уже исполнится восемнадцать и никуда ехать не придётся».

НОЖ И ЦИТРАМОН

Родители купили мне щенка той осенью. Повода не было — купили просто так, я о собаке никогда не просил. Мне кажется, всё это было какой-то воспитательной мерой, взращиванием во мне терпения, умения заботиться и любить.

Заподозрив в этом какие-то психологические хитрости, я разозлился. Сказал, что пускай сами гуляют с ней и кормят, потому что я не напрашивался.

Лев мне спокойно возразил:

— Ты будешь вставать в шесть утра и гулять с собакой.

— Не буду.

— Будешь.

— Не буду.

— Будешь.

— На каком основании? Я не просил её мне дарить.

— На том основании, что я твой отец и могу тебя заставить.

Я хотел ответить, что он мне не отец, но сдержался: какой смысл? Опять доводить дело до драки? Я промолчал, а сам подумал, что на первой же прогулке её «потеряю».

Будто услышав мои мысли, Лев пообещал:

— Сделаешь что-то с собакой — я с тебя сам шкуру спущу.

Мне от этой фразы ещё сильнее захотелось с ней что-то сделать. Но будто совесть напомнила о себе, я подумал: «Я же не такой. Не живодёр какой-нибудь там. А если я её на улице просто так отпущу, она, скорее всего, к настоящим живодёрам попадёт».

Я тогда подумал, что ещё не совсем озлобился, и это хорошо. Интересно, когда вырасту, озлоблюсь совсем?

Пришлось на полном серьёзе гулять с собакой, мыть ей лапы, кормить… Я злился, но почему-то не решался перестать заботиться о ней. Иногда мне казалось, что я в какую-то яму качусь и могу совсем пропасть, вырасти агрессивным, жестоким, из тех, кто может человека убить и не дрогнуть. И мне нужно цепляться за любую возможность не погрязнуть в своей агрессии совсем, поэтому я продолжал заботиться о собаке, ненавидел её, хотел ударить, но вместо неё бил грушу или пинал мусорные баки, если дело было на улице.

Целую неделю не давал ей имени, называл просто Собака. Потом решил, что пускай будет Сэм.

Родители спросили, почему такое имя.

— Гендерно нейтрально, — съязвил я. — Когда вырастет — сама определится.

Я докатился до самоповреждений.

Однажды на прогулке Сэм сорвалась с поводка и побежала за кошкой, а я, когда догнал её, со злости этим же поводком и хлестнул. Сэм заскулила, и тут же мне стало стыдно, я принялся просить прощения. В следующий раз, когда хотелось её ударить, я бил себя. Чаще всего разбивал кулаки об стену до полного онемения и нечувствительности в пальцах, но пару раз порезал себя в области плеч, потому что они обычно недоступны для посторонних глаз.

Я Сэм не любил, а она меня сразу полюбила. Когда после прогулки лапы ей отмывал, она мне мои разбитые пальцы начинала вылизывать. Однажды я даже не выдержал, заплакал и сказал:

— Зачем ты это делаешь? Я не люблю тебя, я злой, нехороший.

Но ей было всё равно. Не знаю, почему меня так довело это действие. Наверное, потому что я знал: собаки лижут руки от благодарности, а благодарить меня не за что — я говно то ещё.

Вытащил её из ванны, а сам пошёл в комнату реветь. Сэм пошла за мной, прыгнула на кровать и положила голову мне на колени.

— Я не хочу жить, — сказал я сквозь слёзы.

Она посмотрела мне в глаза. На коленях, где она лежала, разливалось такое приятное тепло… Только в этом месте на моём теле и была жизнь. Всё остальное жаждало смерти.

Может, умереть. Может, умереть?

Что будет с родителями? Они, понятное дело, расстроятся, но в конце концов человек всегда после потери утешается. А так я бы облегчил им жизнь. Я же знал, что им тяжело со мной, особенно в последнее время я изводил их. Ещё и эта Канада. Уедут и будут думать, что виноваты передо мной, что бросили меня, раз я с ними не поехал. А так я умру, и это даже удобно.

А кроме родителей я и не нужен был никому. Ярику? Он влюблённый или просто странный, но эта привязанность ко мне его отпустит С моей смертью — даже быстрее.

«Ты не видел ни мира, ни жизни», — сказал я сам себе мысленно. И тут же сам себе ответил: «Я и не хочу ни на что смотреть, мне это нахрен не надо».

«Ты никогда не целовался и не занимался сексом, и ты не узнаешь, как это». — «Ну да, это обидно».

И как только мне пришла в голову эта мысль, я рванулся на кухню за самым острым ножом. Сэм пискнула от того, как резко я её спихнул, но тут же тревожно засеменила за мной.

А я думал о том, что это жесть, полный провал. Если единственный аргумент за жизнь — это поцелуи и секс, то жизнь правда ничего не стоит Оставаться здесь ради секса? Да чёрта с два, кто я такой, чтобы идти на такие сделки?

Но схватив кухонный нож, я замер с ним в руке. Оказалось, что вот так вот просто полоснуть себя по венам — страшно. И я не могу этого сделать.

От осознания собственной трусости и неспособности даже принять смерть я начал реветь, думая о том, как ненавижу себя, всего себя, особенно свои руки, которые не могут даже решиться на роковое движение и всё закончить.

Нужно что-то проще. Что-то, не требующее такого болезненного действия. Я полез на полку, где обычно лежали лекарства, когда я болел, но в тот день там не было ничего, кроме леденцов от кашля и двух пластинок цитрамона. И это в семье врача?

Жесть.

Я взял цитрамон, сам не зная для чего, потому что понимал: даже если выпью все эти таблетки, едва ли умру.

Сел в зале, вытащил телефон и принялся гуглить, от какой дозы цитрамона можно умереть, но ответ пришёл прямо ко мне домой: в этот самый момент в дверях повернулся ключ. Вот как бывает интересно: в самые неподходящие моменты что-то случается — и человек появляется дома раньше обычного. Или наоборот — в подходящие?

После дежурства Лев возвращался домой раньше. Я и забыл об этом тогда.

Бросив на меня короткий взгляд, он прошёл на кухню за водой. Я замер. Нож и таблетки на столе. Можно, конечно, попытаться отпереться…

— У тебя голова болит? — спросил он из кухни, будто подкидывая мне подсказки.

— Да, — ответил я, но голос предательски дрогнул.

Неужели я сейчас снова зареву.

Видимо, заметив эту дрожь, Лев решил зайти ко мне. Остановился на пороге зала и какое-то время смотрел на меня оттуда. Я ещё не плакал слишком явно, но чувствовал, как горячеют, будто наливаются теплом глаза.

Он прошёл в комнату и остановился недалеко от меня, напротив.

— Ты хотел умереть?

И в этом вопросе, прозвучавшем вроде бы спокойно, я почувствовал столько разочарования и горечи, что мне стало очень стыдно и ещё показалось, что я потерял что-то важное, будто себя прошлого, себя до всего плохого, и не знал, в какой момент это произошло и как мне к себе вернуться.

Кулаки у меня были сжаты, Лев подошёл ближе, взял мои руки в свои и разжал их.

— Иди сюда, — он мягко потянул меня за собой, и я поднялся.

Мы сели на диван, он обнял меня одной рукой, и я уткнулся лбом ему в плечо. Немного помолчав, он сказал:

— Я тоже раньше много об этом думал. Но так ни разу и не решился.

— Почему? — спросил я, не поднимая головы.

— Обидно столько всего пропустить. Я бы тогда Славу не встретил. Может, ты бы жил сейчас с каким-то другим типом. А представь, если бы он был даже большим мудаком, чем я? — на этих словах Лев засмеялся.

Но я, упираясь ему в плечо, слышал, как бешено стучит у него сердце. Ему, на самом деле, не смешно. Он просто пытается быть спокойным, чтобы я тоже успокоился.

Я помог ему, отшутившись в ответ:

— А что, бывает хуже?

— Бывает, — кивнул Лев. — Я хотя бы обаятельный.

Я засмеялся, на этот раз по-настоящему. Он подбадривающе сжал моё плечо и сказал:

— Я знаю, что тебе сейчас плохо. И я не буду тебе врать, что это пройдёт завтра, или через год, или через два. Я скажу тебе честно: я не знаю, когда это пройдёт. Но всю жизнь ты так жить не будешь. Мои тридцать лет…

— Тебе не тридцать, — перебил я. — Тебе больше.

— Я округлил в обратную сторону. В общем, мои тридцать лет совсем не похожи на мои тринадцать. С тех пор куча всего случилось, о чём я и подумать тогда не мог. И у тебя будет точно так же — это факт. Может, уже через десять лет у тебя будут жена и какой-нибудь спиногрыз. Может, ты даже будешь не таким хреновым отцом, как я.

— Нет, — покачал я головой. — Таким же. Слава говорит, что мы похожи.

— Ну ладно, — согласился Лев. — Это тоже неплохо, могло быть и хуже. Я хотя бы обаятельный.

Мы как-то неловко улыбнулись друг другу, а потом он неожиданно и резко обнял меня, крепко-крепко прижав к себе, и проговорил:

— Мики, глупый. Ты же самое дорогое, что у нас есть.

Я понял, что у него больше не было сил выдавливать из себя непринуждённые шутки. И что это — один из самых искренних моментов в наших отношениях.

Я крепко зажмурился, чтобы не потекли слёзы, и прошептал:

— Прости.

— Я люблю тебя, — сказал он, отпуская меня. И, заглядывая мне в глаза, он добавил: — Больше всех на свете.

А я увидел, что глаза у него такие же влажные, как у меня самого. Меня это удивило и испугало одновременно. Лев и слёзы… Я думал, что это несовместимые понятия, что он даже при рождении не плакал.

Как же он испугался за меня, если сейчас эту каменную неприступную стену вдруг пробило?

— Ты ничего не видел, — сказал он, быстро вытерев глаза рукавом.

— Нет ничего постыдного в слезах, — выдал я.

Но столкнувшись с его скептическим взглядом, согласился:

— Я ничего не видел.

Он ещё раз обнял меня, а я подумал, что случилось что-то очень важное. Что-то, после чего нам друг с другом должно стать намного легче.

«ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА»

После несостоявшейся попытки суицида, дома, с родителями, я стал ближе и спокойнее, но всё остальное покатилось куда-то к чёрту, к тому же очень стремительно. Пребывание в школе стало для меня невыносимым испытанием, что угодно могло выбить меня из равновесия: шум в классе, крик учителя, трещание звонка. Сначала я чувствовал прилив агрессии, но из-за невозможности выразить её прямо там, в школе, я начинал глубоко дышать и сбивать себя на позитивные мысли — тогда прилив отступал. Сначала я радовался, мне казалось, что я нашёл способ совладать с собой, но очень скоро на смену невыраженной злости пришли приступы паники с нехваткой воздуха, сердцем, бьющимся где-то на уровне горла, и неспособностью сконцентрироваться ни на чём.

В предпаническом состоянии я проводил в школе все семь уроков: у меня постоянно дрожали руки и колотилось сердце, всё время казалось, что вот-вот меня захлестнёт этим приступом всего, и ребята поймут, что у меня на самом деле едет крыша.

Оценки у меня стали ухудшаться. Мне было тяжело понять, что от меня хочет учитель, потому что всю информацию я воспринимал притупленно, как через какую-то толщу воды. И звуки, и картинки окружающего мира стали приглушёнными, как на старых киноплёнках.

Была только вторая неделя сентября, когда, проснувшись однажды утром, я понял, что ни в какую школу сегодня не пойду Я скорее умру, чем заставлю себя снова сесть за парту и переживать из урока в урок эти удушающие, сводящие с ума приступы.

С родителями мы выходили из дома примерно в одно время, так что я делал вид, что иду в школу, но сам садился в какой-нибудь незнакомый автобус и ехал в неизведанные части города, затем пересаживался и ехал обратно.

Я делал так целую неделю, Ярик писал мне сообщения с вопросами, почему я не хожу в школу, а я важничал: «Да плевать мне на школу, не хочу и не хожу», а сам в то время не мог ходить уже никуда.

Сначала в автобусах мне было спокойнее, чем в школе, но скоро стало понятно, что в России поездки не могут осуществляться тихо и спокойно: обязательно кто-нибудь начнёт скандалить, шуметь, создавать конфликт, всё это на фоне плачущих детей, и приступы стали преследовать меня везде, где бы я ни был.

Так я столкнулся с тем, что не мог больше выйти никуда. Жизнь за пределами квартиры приобрела для меня вид военных действий. Я старался скрывать это от всех, но в тот момент понял, что психотерапевту надо рассказать. Наверное, для этого они и нужны?

Я рассказал ей всё: про агрессию, самоповреждение, суицид, приступы паники, неспособность выходить из дома. Арина Васильевна выслушала меня и попросила в следующий раз прийти со Славой. Я так и сделал. В итоге они разговаривали в кабинете только вдвоем, а я сидел в коридоре. Терпеть не могу эту привычку у взрослых: шушукаться о тебе самом, выставив при этом тебя за дверь.

С того дня началось моё путешествие по больнице, в которой работал Лев: сначала у меня два раза взяли из вены кровь, потом делали УЗИ щитовидной железы, потом МРТ. С МРТ было больше всего проблем: сначала меня засунули в продолговатую колбу, в которой я ощутил себя как в гробу и тут же начал плакать и просить, чтобы меня вытащили. Тогда Лев отвёл меня на другой этаж, там была не колба, а какая-то нависающая прямо над лицом махина. Под ней я тоже запаниковал и заплакал, но там было свободное пространство по бокам, поэтому рядом сидел Лев и держал меня за руку. Это успокаивало, так что, борясь с приступами непреодолимого ужаса, я всё-таки выдержал десять минут без резких движений.

На самом деле почти всё в тот день наводило на меня ужас. Я никогда раньше не подвергался никаким медицинским манипуляциям, у меня не брали кровь, не водили по мне датчиком, разве что я делал флюорограмму, потому что заставляли в школе, но остальное переживал впервые. МРТ из всего выглядело самым простым, ведь ты просто лежишь, и тебя даже никто не трогает, но оказалось, что я не выношу замкнутого пространства. Этого я раньше о себе не знал.

Оказалось, что я здоров, у меня был почти идеальный анализ крови. Я думал, это значит, что всё хорошо, но после этого психотерапевт выписала мне лекарства. Я погуглил названия и испугался: не хочу пить то, что будет изменять моё сознание. Попробовал отказаться, и Слава был почти готов согласиться со мной, но Лев сказал:

— Насколько я знаю, болезни лечат медикаментами.

Мой протест привёл только к тому, что мы в очередной раз сильно поссорились. В итоге я придумал следующую схему: лекарства нужно было принимать утром и перед сном, так что я прятал таблетку под язык и шёл умываться, а в ванной выплёвывал её в раковину, в слив. Правда она быстро начинала растворяться во рту и горчить, так что я потом минут пять чистил зубы, чтобы быть уверенным, что ничего не проглотил.

Родители были уверены, что я пью эти таблетки, но я их не пил, и легче мне не становилось. При этом продолжал жить в уверенности, что я смогу справиться своими силами, надо только чуть-чуть взять себя в руки, вот выйду завтра в школу и…

И у меня опять не получалось.

Я попросил родителей о переводе на домашнюю форму обучения. Лев был против:

— Ты решил совсем запереться в четырех стенах?

— Но мне тяжело.

— Ты ведь и так никуда не ходишь, ни с кем не общаешься.

Тут вмешался Слава:

— Я думаю, что здоровье важнее этого.

— Социальная дезадаптация — это тоже болезнь, — возразил Лев.

В итоге мы договорились, что я буду находиться на домашнем обучении только до конца седьмого класса, а в это время усиленно лечиться и не бросать занятия по баскетболу Это был наш компромисс.

Бабушка, узнав об этом, принялась отчитывать меня:

— Ты уже настолько обленился, что даже не хочешь ходить в школу.

— У меня медицинские показания, — негромко, но чётко сказал я, подняв на неё заблестевшие глаза.

— Да какие медицинские показания! — в сердцах сказала бабушка. — Что это за болезни такие?! Люди войну и девяностые переживали, и то не болели, а ему тут в тепличных условиях вдруг нехорошо стало!

Я стиснул зубы, чтобы не расплакаться. В комнату зашёл Слава и молча вывел бабушку из комнаты. Что-то тихо сказал ей.

— Да это всё блажь! — отвечала бабушка.

Слава опять заговорил негромко, а бабушка опять ответила во весь голос:

— Ладно, не буду я с ним больше об этом разговаривать! Пусть только не ревёт! Что за воспитание: чуть что — он сразу в слёзы! А ещё якобы мужчиной воспитан! Хотя ты сам не лучше, ходишь с серёжками в ушах, как барышня…

Она больше правда про это не говорила. Только зашла и попросила сходить с ней к ней домой, прибить гвоздь в стену, чтобы она могла повесить новые настенные часы. Я пошёл, а пока прибивал, четыре раза заехал себе молотком по пальцам, но виду не подал, чтобы снова не слушать про воспитание.

Потом родители подкинули мне ещё одну воспитательную меру Ну, мне теперь кажется, что она была такой. Слава предложил мне съездить с ним кое-куда. Так и сказал: «кое-куда». Я ещё спросил:

— Куда?

— Увидишь, — загадочно ответил он.

— Интригу выдерживаешь?

— Само собой.

Но я начал догадываться сам, куда мы поедем, когда он загрузил в багажник машины коробку с игрушками. Он ведь уже несколько лет занимался волонтёрством в детских домах.

Перед этой поездкой я выгулял Сэм, но домой утянуть её не смог — она пыталась заскочить в машину вслед за Славой. Он махнул рукой:

— Пускай едет с нами.

Я сел вместе с ней на заднее сиденье, и она развалилась у меня на коленях. Кажется, я начинал её понемногу любить.

Ехали мы долго, проезжали какие-то совсем заброшенные части города, напоминающие посёлки. А за очередным крутым поворотом виднелось белое обшарпанное здание — обычное такое, напоминающее почти любое забытое государством казённое учреждение.

Мы подъехали ближе, и через сетку забора я разглядел всю площадку, на которой играли дети. Одна-единственная молодая воспитательница горланила на толпу разновозрастных детей. Она показалась мне той ещё стервой, типа вредной училки в школе, но когда Слава вышел из машины и она увидела его, то приветливо улыбнулась. И даже сказала ему как старому приятелю:

— Привет, Слава!

А он поздоровался с ней как с просто Ксюшей.

Я не знал, выходить мне или сидеть дальше внутри. Я вопросительно глянул на Славу через окно, и он поманил меня рукой. Пришлось выйти. Сэм с радостным лаем выскочила вперёд меня, а дети, услышав это, как по команде рванули к забору с криком:

— Собачка!

Воспитательница Ксюша виновато посмотрела на нас. Спросила:

— Можно им погладить?

Мы, конечно, разрешили.

И счастливые дети тискали нашу не менее счастливую от повышенного внимания собаку А Ксюша стальным голосом постоянно одёргивала их: то не обнимай так сильно, то там не трогай, то тут.

Только один мальчик не подошёл к Сэм. Он сидел на качелях в стороне от всех и хмуро на нас поглядывал.

Эта сухость воспитательницы, обшарпанная детская площадка и блёклая, застиранная одежда на детях пахнули на меня какой-то неумолимостью и безысходностью. В этом мире, окутанном никомуненужностью и одиночеством, всем заправляли безучастные и жёсткие люди. Или они только кажутся безучастными? Но любви в них точно не чувствуется.

Я вспомнил, как кричал Льву, что лучше бы меня сдали в детский дом, и мне стало жутко.

Слава передал игрушки, и мы немного пообщались с детьми. Старшим из них было лет двенадцать, и одна девочка принялась рассказывать нам, как её избивал и насиловал отчим. А Ксюша раздраженно сказала ей:

— Прекрати выдумывать. Вчера рассказывала, что мать свою убила, сегодня отчим насиловал.

Другие дети засмеялись над той девочкой, а она, обиженно вытянув нижнюю губу, отвернулась.

Белобрысый мальчик в кепке спросил меня:

— Это твой папа? — и указал на Славу.

— Да, — ответил я.

И сказать это оказалось трудно. Как я им, наверное, в ту минуту был противен своей благополучностью.

А когда мы уходили, случилось странное. Мы уже почти вышли за калитку, как вдруг я увидел, что за нами сломя голову несётся тот мальчик, который всё время сидел на качелях. С криком и топотом он догнал нас и вцепился в Славу.

— Не уходите! — закричал он.

Слава попытался мягко его отодвинуть, но ничего не получилось.

— Вань, я не могу.

— Не уходите! Заберите меня отсюда!

Следом за этим мальчиком выбежала Ксюша. Она догнала его и принялась оттягивать от Славы, а потом, извиняясь, тащила его назад, а он дёргался, извивался и орал:

— Заберите меня! Пожалуйста! Не уходите!

Возвращался в машину я с каким-то другим пониманием реальности. Слава сказал:

— И так каждый раз.

— Каждый раз? — удивился я. — Ты с ним хоть раз разговаривал?

— Нет. Он не вступает в диалог.

— А почему он тогда… так?

Слава пожал плечами:

— Спроси что-нибудь полегче.

У машины я остановился. Понял, что ехать не хочу. Что если сяду сейчас и просто поеду домой, будто ничего не видел, то это не уляжется в моей голове как следует, не осмыслится.

— Тут пляж недалеко, я погуляю там, — сказал я Славе. — Потом сам вернусь.

— Далеко же.

— Да нормально.

Я открыл дверцу и впустил Сэм в машину, пристегнул шлейкой. Сам остался снаружи.

Слава кивнул:

— На звонки отвечай. И сам, если что, позвони.

Прежде чем пойти к берегу, я обнял его. Очень крепко.

ЧЕЛОВЕКУ ПЛОХО

Мне было не по себе. Я стоял на берегу, кидал плоские камни в воду, но у меня не получалось никаких блинчиков. Ещё и руки дрожали.

В своей ровной и спокойной жизни я редко так остро реагировал на проблемы других людей. А тогда что-то меня раскачало. И почему-то я чувствовал себя виноватым перед этими детьми, особенно перед кричащим мальчиком, и чем больше убеждал себя, что нет никакой моей вины в том, что я живу в семье, а они — нет, тем больше проникался этой неуютной детдомовской жизнью.

За спиной по песку прошуршали чьи-то шаги и замерли. Раньше я бы и внимания не обратил, но что-то нервы у меня летели к черту, и я обернулся резко, будто готовый отразить невидимый удар.

Передо мной стоял тот самый Ваня, ещё недавно цеплявшийся за Славу. Теперь я мог его разглядеть: маленький, хрупкий, в необъятной толстовке. Взгляд наглый и нетерпеливый, совершенно не вызывающий стремлений пожалеть его. На вид ему было не больше восьми лет, и он спросил то, что я меньше всего ожидал услышать:

— Есть закурить?

— Не курю, — машинально ответил я.

— А что ты тут делаешь? — мальчик нервно дергал рукава толстовки.

— Просто стою.

Ваня вдруг резко рванул и отбежал в сторону на приличное расстояние. Потом как ни в чём не бывало вернулся и сказал:

— Показалось, что эти идут…

«Эти» — это, наверное, работники детского дома.

— Ты чё тут делаешь? — спросил я, стараясь говорить так же развязно, как он. Специально, чтобы он не подумал, будто со мной можно нахальничать.

— Просто стою, — в тон мне ответил Ваня.

Он молчал и странно смотрел на меня. У меня появилось предчувствие неясных хлопот и проблем. Чтобы их избежать, я сказал:

— Вот иди обратно и продолжай стоять там.

— Я не хочу, — тихо ответил мальчик.

— Почему? — спросил я, а сам подумал: «На кой чёрт я в это влезаю?»

— Бить будут…

— Кто?

Ваня принялся объяснять монотонно:

— Тут такой закон: или я с ними, или опять драться, а мне уже надоело драться, я обычно беру палку и иду на них, хотя страшно, но что поделаешь.

Я ничего не понял: кто «они», что за закон, с кем драться?

Ваня вдруг сказал:

— Зато я никого не боюсь, и мне не страшно, если бьют, — и повторил ещё раз: — Мне не страшно.

Но я услышал горечь в его словах.

Ваня произнёс с неприязнью:

— Тебя, наверно, никогда не били.

Что тут скажешь? Я был ему невыносим. Я мог бы рассказать ему про те два случая, когда мне досталось от Льва, но и без этих глупых соревнований понятно, кому из нас двоих хуже.

Я всё-таки попытался поддержать диалог, как мог:

— Почему они тебя бьют?

— Они так… развлекаются.

Я чуть не сказал: «Ну и ты развлекайся. Пока». Какое мне дело до него? Если я его обратно в детдом потащу, он упрётся, это и так понятно. Куда мне его тогда деть? Домой вести? Но у нас же не приют для сирот.

Короче, надо было идти. Но я стоял и смотрел на него. И сам себя спрашивал: «Почему я не ухожу?»

А он стоял и смотрел на меня. Думает, наверное, что я его одного не брошу. А с чего он взял-то, что не брошу?

— Ладно, пошли, — вздохнул я.

— А куда?

— Погуляем.

Мы пошли вдвоём вдоль берега. Ваня рассказывал мне, что ребята в детдоме — один хуже другого. Критерии хорошего человека у него были очень просты: плевать на два метра, уметь драться и плохо учиться. Конечно, идеал хорошего человека воплощал в себе сам Ваня.

Обо мне он узнал, что я не дерусь и до недавнего времени учился неплохо, потом мы посоревновались в плевках на дальние расстояния, и я проиграл. Тогда Ваня сообщил, что я абсолютно пропащий человек. Чтобы реабилитироваться в его глазах, я рассказал ему про драку с Ильёй, но он лишь с грустью заметил:

— Потенциал был, но толку из тебя не вышло.

Я и смеялся, и раздражался, но слушать эти размышления было интересно. «Отличник — двоечник», «плюётся — не плюётся», «дерется — не дерется» — звучит смешно, а многие и во взрослом возрасте пытаются уложить людей в такие примитивные схемы. А некоторые ведь и укладываются — люди бывают удивительно бессодержательными.

И всё-таки разговаривать с Ваней было непривычно. Всё, что он говорил, невольно пропускалось у меня через призму его сиротства и того истошного вопля: «Заберите меня отсюда!» Но я пытался держаться с ним легко и не ударяться в жалость, ведь, как говорил Горький, жалость унижает человека.

Потом я учил Ваню кидать плоские камни так, чтобы на воде они прыгали «блинчиками». Оказывается, он этого не умел.

Когда я запускал очередной камень, Ваня спросил:

— Почему ты со мной пошёл?

Я повернул голову в его сторону. Он смотрел прямо и требовательно.

Я помнил этот взгляд. Я помнил это мгновение. Я помнил этот характер. Я помнил этот вопрос. Я помнил ответ. Я всё это уже где-то видел.

— Есть такой жанр — святочный рассказ, — проговорил я. — Перед Рождеством путник встречает малыша и помогает ему.

«Сейчас скажет про осень», — подумал я.

И Ваня сказал:

— Сейчас осень.

Я в тот раз тоже так сказал.

Покидав камни, мы пошли в обратную сторону — в сторону детского дома. Ваня не воспротивился этому, и я подумал: «Хорошо, так сейчас и доведу его».

— Знаешь, где мои родители? — неожиданно спросил Ваня.

— Где?

— Умерли. Я был маленький, когда они гуляли со мной, и на них в парке напал преступник. Он убил моих родителей, а я выжил, потому что меня мама защитила.

Что-то в этой истории напомнило мне несчастную судьбу маленького Гарри Поттера.

— Жуть, да? — спросил меня Ваня.

Я кивнул, соглашаясь.

— А я соврал, — легкомысленно признался он. — Но я не один такой. У нас все кучу историй придумали, что они чуть ли не дети президента. Одни вруны, которые сами в своё вранье поверили.

Ваня совершенно не смущался того, что он врёт, да вообще ничего — говорил дерзко и уверенно, только глаза отводил. А если и удавалось поймать его взгляд, то он обжигал. Много в нём было взрослой боли и нетерпимости.

— Но врать — полезно, — назидательно сказал он.

— Почему ты так думаешь?

— От правды никому не легче. Если я скажу, что по правде это мой отец убивал других, легче тебе станет?

Вот как. Выходит, для него враньё — это украшение для неприглядной правды.

— А если я посреди улицы закричу, что человеку плохо, когда это не так, — это полезное враньё? — усмехнулся я.

— Это тупое враньё.

— А если человеку плохо, но никто этого не скажет?

— Тоже тупое.

— Значит, враньё не всегда полезное, — заключил я.

Ваня усмехнулся:

— У тебя примеры как для первоклашек, как у училки.

— Аты в каком классе?

— Во втором!

— Перешёл во второй класс и теперь яростно отделяешь себя от первоклашек? — спросил я, не скрывая иронии.

Ваня, не дослушав меня, сорвался с места и резко побежал в обратном направлении. Растерявшись, я сначала обернулся ему вслед, а потом снова посмотрел вперед — и увидел две стремительное приближающиеся к нам фигуры. Это были молодые парни, на рубашках у них болтались бейджики, и я понял, что они из детского дома. Они кричали мне издалека, чтобы я схватил Ваню, что он сбежал из детского дома, но я не двинулся с места.

В конце концов они догнали его сами: издалека я видел, как они повалили его на песок, а потом скручивали, будто преступника, а Ваня орал и вырывался. Они так и провели его под руки мимо меня, он всхлипывал и задыхался от борьбы. А потом заглянул мне в глаза и как закричит истошно:

— Человеку плохо!

А я видел. Я видел, что человеку плохо, но что я мог сделать? Как я мог уберечь этого мальчика с беспомощно-нахальным взглядом от волчьей жестокости? Что я мог сделать, я, подросток из седьмого класса, замотанный мелкими проблемами и раздавленный теперь историей о разрушенной детской судьбе? Если бы я только мог вытравить это ползучее гадство, это сиротство при живых родителях, эти серые безэмоциональные рожи социальных работников, это равнодушное, брошенное девочке, «прекрати выдумывать»…

Толку, что они дотащили его обратно? Он же всё равно опять убежит и будет убегать до бесконечности. Потому что ничто его не держит в этом чужом государственном учреждении, полном чужих людей, где он ходит неприкаянный, одинокий и никому не нужный, где его регулярно бьют, но никому до этого нет дела, потому что такие дети — они как утиль, бракованный материал, никто не надеется вырастить из них достойных людей. Они как болячка на слаженно работающем теле системы.

Я шёл домой и злился. Потому что не знал, как помочь Ване. И не знал тех, кто может знать. Почему в школах не учат ничему полезному? Не рассказывают, как помочь человеку? Тысяча знаний, полученных за семь лет, в случае с Ваней годились только на то, чтобы их забыть и выкинуть.

МЫШЕЛОВКА

Проснувшись следующим утром, я понял, что жить мне стало ещё тяжелее, будто на плечи взвалили невидимый груз. Оказалось, что не знать — это иногда лучше, чем знать. Незнание позволяет жить беззаботно и спокойно, в то время как знание отяжеляет сознание.

Жизнь в однополой семье — это моё тайное знание, которое досталось мне, и никуда не деться.

А тайное знание детей из детского дома — в том, что они жертвы чьих-то взрослых ошибок и теперь обречены жить с этой нелёгкой памятью, выдумывая себе то родителей-героев, то родителей-насильников, чтобы были хоть какие-то родители, хоть в этом наивном вранье, но были, потому что от этой обречённости хочется хоть куда-нибудь сбежать. И, погрузившись в это тайное знание Вани, я будто мотылёк опалил об него собственные крылья.

Я вдруг испытал какое-то острое чувство одиночества. Приказав себе подняться, я всё-таки встал и принялся медленно одеваться и убирать постель.

Был выходной день, и в квартире стояло неровное движение. Слава играл с Сэм, Лев занимался с моей боксёрской грушей. Я попытался к нему присоединиться, влиться в общую суету, но это не помогало. Тяжёлое настроение и какая-то тоска подавляли меня.

Я пытался спросить сам себя, что такого случилось, но никакого ответа не приходило.

Промаявшись так до обеда, я всё-таки подошёл к Славе. Он рисовал, сидя за графическим планшетом, а я рядом сел, будто бы хочу посмотреть, но на самом деле думал, как начать разговор.

— А тот мальчик, Ваня… Ты про него ничего не знаешь?

Слава неопределённо повёл плечом:

— Только знаю, что он там лет с трёх. Убегает часто.

— А почему он туда попал?

— Этого не знаю. Это же конфиденциальная информация.

Я вздохнул:

— Понятно… И он что, постоянно вот так? Когда кто-то приходит, цепляется за него?

Слава вдруг посмотрел на меня очень серьёзно. Сказал:

— Не «кто-то», а я.

— То есть он только за тобой так? — удивился я.

— Вроде бы да.

Меня неожиданно резанули и злость, и какое-то облегчение.

— Тогда почему ты ничего не делаешь? — спросил я сердито и с напором, хотя напор получился какой-то неубедительный.

Слава не растерялся, просто сказал:

— А что я должен делать?

— Хоть что-нибудь! — безнадёжно ответил я. — Если он за тобой бегает, значит, он к тебе привязался. Значит, ты ему нравишься. Просто свалишь теперь в свою Канаду, оставишь его одного?

— А что я могу?

— Мы в ответе за тех, кого приручили! Так сказал классик.

— Я помню. Но что я могу? — повторил Слава свой вопрос.

— Не знаю! — беспомощно сказал я. — Ты же взрослый, тебе виднее, что ты можешь. Вот и придумай!

— Легко сказать «придумай». Я не могу его усыновить.

— Конечно не можешь, — раздосадовано произнёс я. — Поступки совершать — это не так легко, как болтовнёй меня воспитывать.

Слава не обиделся. Ответил тихо и с какой-то грустью:

— Я не могу не потому, что это тяжело. А потому что шансов почти нет. Никто не даст ребёнка одинокому мужчине.

— Но у тебя же уже есть ребёнок, — возразил я. — Это показатель того, что ты не просто одинокий мужчина, а отец.

— Да, и этот ребёнок стоит на учёте в комиссии по делам несовершеннолетних, — иронично заметил Слава. — Хорош отец…

Этот разговор услышал Лев. Зайдя в комнату, он как бы вскользь заметил:

— Почти все детдомовцы — дети алкоголиков и наркоманов.

— Ну и что?! — воскликнул я и почувствовал, что сейчас постыдным образом разревусь.

Лев отвечал спокойно:

— Склонность к зависимостям и психическим расстройствам передаётся по наследству. А если речь идёт о ребёнке, который вырос в этой детдомовской среде, то, скорее всего, он уже асоциален.

Я проговорил обиженно:

— Тебя если послушать, так таких детей вообще нет смысла растить, раз уж всё предрешено!

— Нет, я говорю о том, что нужно учитывать риски и свои педагогические способности, на тот случай, если в ребёнке проявятся его худшие гены. Потому что те, кто идёт и усыновляет ребёнка, потому что у него красивые жалостливые глазки, первыми же потом сдают его обратно, потому что они оказались не готовы к тому, что он обворует их квартиру. Лично я к такому тоже не готов, мне хватает и одного асоциального типа, склонного к нарушениям в психике.

— Чего?! — возмутился я.

— Он про меня, — сгладил Слава конфликт.

С той поры у меня в жизни появилась одна точка спокойствия. Везде, в любом транспорте и при поездке на любые расстояния, меня выматывали приступы удушья, тревоги и сердцебиения, иногда я не мог выйти даже в соседний магазин за хлебом, но если я знал, что сегодня еду в детский дом, то оставался в каком-то решительном спокойствии. Будто мне было неловко за свою постыдную панику из-за ерунды, когда я еду туда, где дети видели… такое. В общем, ТАКОЕ. И я держался.

А в детдом я ездил к Ване, но на территорию меня не пускали, поэтому я приходил в то время, когда у них прогулка, и мы переговаривались через забор. Он рассказывал, что делал в первой половине дня, или какую-нибудь очередную выдумку про своих родителей («На самом деле они были космонавты» или «Ну ладно, сейчас точно правду скажу: они артисты цирка…»), а однажды рассказал, как подрался с кем-то из своей группы, и хвастался фингалом под глазом.

— За что огрёб? — спросил я.

— Юра мне подножку поставил, я сказал ему, что он сукин сын, — и вдруг проговорил: — Если бы меня так назвали, я бы не обиделся. Это же правда, что моя мать — сука. А у кого-то здесь не такая, что ли?

— Но твоя мама артистка, сам только что сказал.

— Да! — тут же весело согласился Ваня. — Они с отцом были канатоходцами. Когда они были прямо под куполом цирка, канат и оборвался.

Я посмотрел ему в глаза. В этот раз он не отводил их, а разглядывал меня в ответ, буквально просвечивал, как рентген. У него способность такая — посмотреть в душу без стука и спроса, и взгляд у него открытый, очень честный, хотя он уже весь передо мной изоврался.

Я покачал головой:

— А на вид такой честный мальчик.

— Те, кто на вид самые честные, на самом деле самые лживые, — со знанием жизни заметил Ваня.

— А правду ты мне когда-нибудь расскажешь?

— А правду я сам не знаю.

— То есть?

— То и есть, — нахмурился Ваня. — У меня ни папы, ни мамы, никого. Их просто нет. И где они — я не знаю. Все ребята хоть что-нибудь знают, а я вообще ничего. А я так не хочу, не хочу, когда я вообще никто и ничто.

И вот я смотрел, как мальчик, о существовании которого я ещё недавно ничего не знал, горько расплакался, а я не знал, что мне делать, не знал, куда деться от нахлынувшей нежности к нему и собственного стыда за то, что не могу его успокоить. С тех пор как я побывал в детском доме, я находился словно в мышеловке. Только мне не палец прищемило, а сердце.

Ваня не отворачивался и не зажмуривал глаза, как обычно бывает, когда плачут дети. Он плакал с широко открытыми глазами, только крупные слёзы катились по щекам.

— У меня тоже нет мамы, — вдруг неожиданно сказал я.

Заметив, что Ваня перестал всхлипывать и прислушался, я продолжил:

— А мой отец от меня отказался.

— А с кем ты приходил?

— Это мамин брат Если бы его не было, я бы тоже оказался в детском доме, здесь, — про бабушку я решил не уточнять, чтобы моя параллель была ему понятнее. — Так что в детстве мне тоже хватало этих социальных работников и органов опеки, пока решалась моя судьба. Но этого было, конечно, мало, и я почти ничего не помню.

Ваня всхлипнул и вытер лицо рукавом. Спросил:

— Теперь ты называешь его папой?

— Да. Его парня я тоже называю папой, я, сколько себя помню, с ними живу, в однополой семье.

Говоря это, я думал, что Ваня возмутится, скажет «фу» или ляпнет гадость. Ожидал любую гадость, потому что за это время понял, что словарный запас на тему брани у него очень хорош. Но Ваня только сказал:

— Меня упрекаешь, а сам тоже врун…

Он мне не поверил.

— Ну ты сам подумай, — заговорил я. — Когда хотят выдумать родителей, разве выдумывают их геями? Ты же сам говоришь то про артистов, то про космонавтов, а родителей-геев ты бы себе хотел?

Он снова поднял на меня свои глазища-рентгены и сказал, тихо, а оттого будто очень честно:

— Я бы себе любых хотел.

Я вспомнил, как он говорил в нашу первую встречу, что его отец — бандит Выдумал себе бандита. И он бы правда был согласен на любых, даже самых плохих, но родителей, чем вот так… «никто и ничто».

Ваня снова сказал:

— Я себе иногда хочу голову отрезать, чтобы всё забыть.

У меня от этих слов защемило что-то внутри. Я хотел просунуть через сетку забора руку, чтобы потрепать его по волосам, но у меня не получилось. Зато у Вани получилось: он сунул через забор свои худые ручки и обнял меня ими.

Обнимая, спросил:

— Зачем ты пришёл сюда?

Он, наверное, спрашивал, зачем я приходил именно к нему А я вспомнил, как в первый раз меня привёл Слава.

Ваня пришёл сюда, потому что у него нет родителей. Я пришёл сюда, потому что у меня они есть.

Но я не стал так отвечать. Я вообще никак не стал.

Кто-то из «надзирателей» заметил нас и прикрикнул, чтобы я ушёл, а Ваня отошёл от забора. Мы торопливо попрощались.

Отойдя на два шага, я сделал то, чего сначала делать совсем не хотел. Но слова Льва о том, что детдомовцы — воры и потенциальные преступники, всё ещё стояли у меня в ушах, поэтому я сунул руку в задний карман, где у меня были деньги.

— Вань! — окликнул я его, пока он недалеко ушёл.

Он обернулся как-то нервно. Я сказал с улыбкой:

— Если получится потратить эти сто рублей, сделай это хотя бы с пользой.

Он стыдливо втянул голову в плечи и побежал вперёд, к площадке, не оборачиваясь.

Я не обиделся на него. У меня не было никаких иллюзий насчет того, что те объятия являлись знаком любви ко мне. Ему меня любить не за что.

ВЗРОСЛЫЕ РЕШЕНИЯ

До самой весны я навещал Ваню через забор. Зимой было особенно неудобно: холодно, а мы стоим на улице. Иногда разговоры совсем короткими получались.

В марте мне исполнилось четырнадцать, и все отнеслись к этому как к особенной дате. Бабушка мне раз пять повторила: «Теперь ты уже взрослый, теперь всё по-другому». Это, наверное, потому, что с четырнадцати лет наступает уголовная ответственность.

Но на второй день после своего четырнадцатилетия я вдруг подумал, что раз я теперь взрослый, то пора совершать взрослые поступки.

Второго апреля я решил встретиться с Кирой Дмитриевной — директором детского дома. До этого мы, конечно, никогда не пересекались. Вряд ли меня кто-нибудь пропустил бы внутрь, поэтому пришлось приехать рано утром, чтобы отлавливать Киру Дмитриевну у ворот.

К девяти она приехала на своей машине. На входе я поздоровался с ней, а она — со мной, будто и не удивилась ничему. Тогда я сказал ей, что мне очень нужно с ней поговорить.

— Ну пойдём со мной, раз очень нужно, — усмехнулась она.

Мы прошли в здание мимо очень ленивого охранника, засыпающего на посту. В кабинете она пригласила меня сесть за стол и предложила кофе. От этого жеста я почувствовал себя каким-то очень взрослым, будто бы приглашённым на светскую беседу. Кофе я не люблю, но ради такого ощущения согласился.

Садясь в своё мягкое глубокое кресло, Кира Дмитриевна спросила:

— Ты насчёт Вани?

— А вы откуда знаете? — удивился я.

— Тебя уже весь персонал запомнил, — она непонятно улыбнулась: то ли одобрительно, то ли иронично. — Первый раз у нас такое, что ребёнок не от нас бежит, а к нам.

Я и не нашёлся, что сказать. Конечно, я заранее планировал свою речь, но вдруг все слова пропали. А Кира Дмитриевна продолжала:

— Ваня всем говорит, что ты его брат А они не верят, смеются. Но он всё равно стоит на своём: брат, говорит, и всё тут.

Тогда слова вернулись ко мне.

— Это правда, — звонко сказал я.

Кира Дмитриевна посмотрела на меня с интересом.

— Ну, я хочу это сделать правдой, — пояснил я. — Хочу стать для Вани братом.

— Этот вопрос не тебе нужно решать, а твоим родителям.

— Я поэтому и пришёл. Понимаете, меня воспитывает только отец, а одиноким мужчинам обычно отказывают в усыновлении. Так что он не хочет даже пытаться.

— Да, — кивнула Кира Дмитриевна. — Обычно так и есть.

— Но он волонтёр в этом детском доме уже целую кучу лет, — продолжал я. — Его знают многие дети здесь, и Ваня к нему тянется, спросите кого угодно. Он очень хороший человек. А ещё он художник.

Директриса посмотрела на меня как-то насмешливо. Я понял, что она представила: этакий образ человека не от мира сего, который рисует картины маслом и живёт в нищете. Поэтому я наклонился к своему рюкзаку и вытащил оттуда папку. Я всё подготовил.

— Он рисует компьютерные игры, — объяснил я. — Вот здесь его работы. Это очень хорошая профессия. И у нас есть квартира. И у него есть опыт воспитания детей, ведь я же уже почти вырос. И.

У меня было ещё много аргументов, но Кира Дмитриевна мягко прервала меня жестом. Улыбнувшись, она сказала:

— Да, я вижу, что он хороший человек. Не думаю, что такого, как ты, мог воспитать плохой.

Она подвинула папку к себе и с полминуты рассматривала работы Славы. Потом закрыла и решительно сказала:

— Не существует такого закона, который запрещал бы мужчине усыновить ребёнка. Мы поговорим с Ваней, и если он подтвердит своё желание, то я со своей стороны буду всячески способствовать тому, чтобы вы стали одной семьёй. Но главное решение здесь не за нами, не за Ваней и даже не за судом. А за твоим отцом. Сюда должен прийти он и лично изъявить это желание. Пока этого не случилось, мы ничего не можем делать, понимаешь?

Уж это я прекрасно понимал. Выходил от Киры Дмитриевны вроде и с хорошим настроением, потому что она меня услышала и поняла, а вроде и со смесью раздражения и скуки. Если бы правда пришлось договариваться только со Славой — это одно. Он бы легко согласился. Но сейчас он начнёт советоваться со Львом, а тот опять скажет про алкоголиков, наркоманов, преступников, генетику и ворьё. Я, конечно, и сам убедился, что Ваня не сахар. Он через слово матерился, жаловался, что курить тянет («а тут эти суки следят»), почти каждую нашу встречу умудрялся у меня что-нибудь стянуть из карманов, да так, что я и не всегда замечал. Привести его вот такого домой, на попечение Льву, и правда страшно. За Ваню.

Я понимал, почему Ваня такой. Он жизни нормальной никогда не видел, каким ему ещё быть? С самого рождения его предали, отказали ему в любви, а больше никто полюбить его и не пытался. Вот он и болтается в этой неуютной среде, бедный Ваня, раненный в самое сердце. Но, если Льва послушать, выходит, что раненый сам виноват, что его ранили? Не знаю…

На обратном пути, когда я шёл вдоль ворот, меня поймала какая-то женщина с очень красными губами. Растрёпанная вся, лохматая. Запыхавшись, она протараторила свой вопрос:

— Мальчик, ты из детского дома? Ты Лёню Захарова знаешь?

Я, конечно, никакого Лёню не знал. Так и хотел ей ответить, но она выпалила:

— Просто я его мама!

И тогда я посмотрел на неё внимательнее. Заметил попытки скрыть под толстым слоем макияжа обрюзгшее лицо, по которому легко можно узнать алкоголика. А за навязчивым сладким запахом духов — запах спиртного.

— Я его знаю, — вдруг сказал я.

У женщины сразу глаза загорелись.

— Знаю, — повторил я. — Лёня очень хороший парень. Лучше всех у нас учится, по всем предметам успевает, и в математике разбирается, и в языках.

Я сначала испугался своего вранья: а вдруг этот Лёня маленький ещё? Но потом решил, что, наверное, моего возраста, раз она у меня спрашивает И продолжил заливать:

— К тому же очень творческий. Картины рисует А песню с трёх нот может угадать. Все учителя говорят, что растёт великий человек.

Мама неизвестного Лёни слушала про своего сына с нескрываемым восхищением. Даже не знаю, зачем я это всё нёс. Наверное, мстил за Ваню. Хотел показать этой горе-мамаше, что эти ребята и без таких пьющих забулдыг прекрасно справляются. Пускай они вам не нужны, а вы им — ещё ненужнее.

Обойдя женщину, я бросил ей через плечо:

— Только это всё не ваша заслуга. Просто Лёня такой. Не благодаря вам, а вопреки.

Дома, конечно, ужас что началось. Лев сначала ругался на меня за то, что я, не спросив никого, поехал один решать вопросы, которые меня вообще не касаются. А почему они меня не касаются, если я уже полгода езжу к Ване? Потом Лев ругался со Славой, потому что Слава не поддержал его в этой ругани на меня. Потом мы ругались все втроём. Потом Лев сказал Славе:

— Я уйду, если ты примешь решение взять ребёнка.

— Это шантаж? — спросил Слава.

— Это адекватность.

— Как интересно ты называешь шантаж.

— Вы что, не понимаете, какая это ответственность? — Лев посмотрел сначала на меня, потом на Славу. — Вы — две дурацкие утонченные личности, которые легко купились на грустные истории, но воспитывать детдомовца — это не так классно, как вам представляется в вашем воображаемом мирке.

Тогда я сказал:

— Поэтому нам нужен ты.

— Зачем?

— Ты единственный среди нас логичен, адекватен и осознаёшь в полной мере, что происходит, — пояснил я. — Поэтому без тебя это превратится в хаос. Но с тобой мы справимся.

Ему, кажется, были приятны эти слова, но он сказал:

— А потом именно на меня он будет спускать всех собак, прямо как ты.

— Да, — согласился я. — Ты умеешь ужасно раздражать.

— Вот видишь.

— Думаю, именно это в тебе особенно ценно.

Мне было тяжело объяснить, что я имел в виду под этим. Но мне действительно казалось, что самые яркие воспитательные моменты были для меня в наших ссорах, в этих вспышках раздражения, даже в тех двух несчастных ударах. И именно это делало нас близкими, превращало в настоящих отца и сына.

Лев перешёл к другому аргументу «против», но это было хорошо. Если он начинал менять аргументы, значит, предыдущий перестал работать.

— Мы собирались уезжать, — напомнил он. — Усыновление предполагает, что за нами не меньше года должны бдеть органы опеки. В таких условиях невозможен переезд в ближайшее время.

Это была хорошая новость. У меня даже настроение поднялось.

— Это не отодвигает переезд навсегда, — сказал я. — В конце концов, судьба человека важнее какой-то там даты переезда, который в любом случае состоится.

— Вообще-то мы не в соседний дом переезжаем, а на другой конец света, — сказал Лев. — И мы к этому давно готовились.

Потом, будто вспомнив, он сказал:

— Кстати, вы вообще осознаёте, кто мы такие?

— А кто мы такие? — спросил Слава.

— Гей-семья. С этого стоило начинать, кстати. Засунуть российского детдомовца, который дорос до… До скольки лет?

— Девяти, — сдержанно ответил я.

— До девяти лет! То есть он сформировался, впитал в себя всю грязь, пошлость и предрассудки окружающего мира, а мир вокруг него, кстати, куда более жесток, чем вокруг нас.

— Он говорил, что согласен на любых родителей, — возразил я.

— Да он не понимает, о чём говорит!

Мы так спорили почти до поздней ночи. Потом Слава сказал, что усыновление — это не единственная форма опеки над ребёнком. Можно не усыновлять, можно стать наставником, и Ваня будет просто ходить к нам в гости, проводить с нами выходные и каникулы, и это никого из нас ни к чему не обяжет Лев был согласен на это. Я не был согласен, потому что это предполагало, что мы скоро уедем и просто бросим Ваню, привязав предварительно к себе, но это было уже лучше, чем ничего, и я сдержанно кивнул.

На следующий день я поехал к Кире Дмитриевне вместе со Славой.

Она внимательно выслушала его предложение про наставничество. Покивала. Сказала, что это возможно. Сказала, какие нужно предоставить документы, чтобы получить разрешение на времяпровождение с ребёнком.

А потом всё-таки сказала:

— У вас большие шансы получить разрешение на усыновление.

А Слава начал рассказывать, что это сейчас вообще не очень удобно, и скоро мы планируем переехать, а с Ваней это вряд ли так быстро получится.

— Понимаю, — кивнула Кира Дмитриевна. И тут она посмотрела на меня: — Ваня, кстати, сегодня в твою честь такой переполох в столовой устроил! Опять его начали дразнить ребята, якобы он себе брата выдумал, и Юра, с которым у них вечный конфликт, ляпнул про тебя что-то обидное. Так Ваня встал со стаканом компота, спокойно подошёл к Юре и перевернул компот ему на штаны. Сказал так серьёзно: «Не смей говорить гадости про моего брата».

Она, Кира Дмитриевна, молодец и настоящий профессионал. Не просто так она эту историю рассказала. Может быть, даже приукрасила. Она просто поняла Славу.

Ведь он в ту же минуту спросил:

— Какие документы нужны для усыновления?

ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК

Когда мы со Славой сели в машину, чтобы поехать домой, между нами случился переломный момент.

Вообще у меня было хорошее настроение, а такое со мной за последний год редко случалось. Я сидел рядом с ним в пассажирском кресле и стучал пальцами по панели, как барабанными палочками. Слава периодически отводил взгляд от дороги на это моё действие, а потом мрачно оборвал:

— Прекрати.

Я прекратил. Но всё-таки решил уточнить:

— Ты чего?

Обычно Славу ничего не бесит, ему это не свойственно.

— Ты же понимаешь, что это ещё ничего не значит? Я просто спросил про документы. Это не значит, что я собрался усыновлять его.

— А зачем спросил?

Слава пожал плечами:

— Просто, чтобы знать…

— А мне кажется, что вам нужен второй ребёнок. Вы же ещё молодые. Я скоро вырасту, у вас начнётся «синдром опустевшего гнезда». Пары тяжело это переживают, даже иногда распадаются. А тут будет Ваня.

Я это доброжелательно сказал, спокойно. Но Слава почему-то замолчал, только как-то судорожно сжал пальцы на руле и некоторое время, не моргая, смотрел вперёд на дорогу. Потом сказал:

— Микита, сколько можно?

По-моему, он меня тогда первый раз за жизнь назвал полным именем. Мне даже не по себе стало.

— Что ты за дедушка в школьной форме? — продолжал он. — Я очень рад, что ты такой умный и знаешь много психологических терминов, но мне не нравится твоё стремление всех контролировать и принимать за других серьёзные решения.

Я попытался сказать, что никаких решений без них принять всё равно не могу, поэтому…

— Вот, вот, видишь! — перебил меня Слава. — Какой ты зануда. Нельзя в твоём возрасте быть таким серьёзным. Почему ты не играешь в компьютерные игры? Все родители на собрании жалуются, что их дети не вылезают из онлайн-игр, а ты даже не пытался. Может, начнёшь играть? Или смотреть тупые видео на Ютубе? Подпишешься на паблик с мемами? Займись хоть чем-нибудь нормальным для твоего возраста.

— По-моему, ты просишь меня стать тупым, — заметил я.

— Нет, я прошу тебя стать ребёнком. Мы тут взрослые, не ты. Мы сами со всем разберемся, а ты. Просто живи.

Я ничего не ответил. Потому что всё, что я сказал бы, снова интерпретировалось бы как занудство и излишняя серьёзность. Так что я решил молчать до конца поездки.

Слава немного тоже помолчал, потом сказал неожиданно:

— Когда приедем домой, не начинай этот разговор с отцом. Я сам с ним поговорю, — и добавил: — Только вдвоём.

— А почему вдвоём? — начал раздражаться я. — Почему я лишён права обсуждения? Я же тоже член семьи.

— Юридически существует понятие «приёмные родители», а «приёмный брат» — нет Родители принимают ребёнка в семью, а не брат Так что это действительно касается только нас двоих. А твою позицию мы уже поняли.

Дома они разговаривали, наверное, час. Закрыли дверь, и я ничего не слышал. С одной стороны, это хорошо: значит, они не ругались. С другой, плохо: я не понимал, чего ждать.

Потом дверь открылась, и я вылетел в коридор, навстречу новостям. Но они не торопились мне ничего сообщать. Я только увидел, как Слава поцеловал Льва и сказал ему:

— Обещаю, я сделаю так, как ты скажешь.

У меня от этих слов сердце вниз ухнуло. Конечно, что он может сказать-то? Повторить то, что уже говорил. Значит, никакого усыновления не будет…

Я очень злился тогда на себя, на родителей, на нашу жизнь и этот переезд в Канаду Мне казалось, что они надумывают себе проблемы, бегут в другую страну от гомофобии, в то время как на самом деле мы — благополучны. Что настоящая хреновая жизнь — другая: в ней нет любви, дружбы, семьи, крыши над головой, еды в холодильнике, в ней ничего нет, даже представления об этой самой жизни. А сокрытие от общества отношений и своей семьи — это так… неприятная мелочь.

Все мои проблемы казались мне теперь незначительными. Я будто с небес на землю упал. Ваня меня на эту землю приземлил.

Я содрогнулся, вспомнив его слёзы. В каком же дурацком комфортном прозябании я проводил всё это время, в жалких, ничего не стоящих размышлениях о жизни. Да что я вообще знал об этой жизни?

Когда я принял решение сказать родителям всё, что я о них думаю, оказалось, что Лев согласился познакомиться с Ваней, прежде чем отказываться от усыновления. Что Слава оформит документы, чтобы забрать Ваню на выходные, и после этого будет что-то ясно.

И ещё Лев снова сказал мне про огромную ответственность, которую влечёт за собой воспитание ребёнка из детского дома.

Мысленно я усмехнулся: почему-то слово «ребёнок» не вяжется с Ваней. Разве можно после всего этого остаться ребёнком? Этот дом называется детским, потому что в нём содержатся маленькие люди в детской одежде, вот всем и кажется, что они дети. Взгляд нас обманывает. Самого главного глазами не увидишь.

На следующий же день я тайком поехал к Ване. Нужно было поговорить.

Приехал позже обычного, и у забора его не было — видимо, он решил, что меня сегодня не будет. Зато какой-то ребёнок шатался неподалёку

— Пацан! — я слегка пнул забор, привлекая его внимание.

Он посмотрел на меня. — Ваню позови.

— Какого Ваню? — спросил он.

А я сам не знаю, какого Ваню. Его фамилией я до сих пор не интересовался. Ваня и Ваня…

И тогда я сказал:

— Ваню, к которому приходит брат. Я его брат. Позови его.

Мальчик удивлённо похлопал глазами, но пошёл звать. Издалека я услышал, как он кричал Ване:

— Ваня, к тебе брат пришёл!

Ваня подошёл ко мне, будто не веря своим глазам. Или ушам — явно он не ожидал, что кто-то из его группы признает меня его братом.

— Привет, — быстро сказал ему я. — Слушай, ты бы хотел жить со мной?

— С тобой? — переспросил Ваня недоверчиво.

— Со мной и… моей семьёй. В моей семье.

— Как усыновление, что ли?

— Да, вроде того. Хотел бы?

Я думал, Ваня радостно воскликнет «Да!» ещё раньше, чем я успею договорить. Но он ответил будто бы неуверенно:

— Да. Наверное, хотел бы.

Я кивнул:

— Супер, но есть одна проблема.

— Какая?

— Тебе нужно понравиться другу моего папы.

Сейчас было бы ни к чему напоминать ему про гей-семью и «второго папу». Хорошо, если он вообще тот разговор забыл. А то ещё ляпнет кому-нибудь. Так что я решил придерживаться легенды про закадычную дружбу.

— Почему другу? — не понял Ваня.

— Ну… папа очень ценит его мнение. Знаешь, когда люди дружат, они прислушиваются друг к другу. Так что последнее слово будет за ним.

Ване, кажется, казалось, что я несу чушь. Мне тоже так казалось, но времени на размышления не было. Поэтому я поторопил его:

— Давай, Ваня, ты согласен или нет?

— Согласен на что?

— Понравиться ему!

— А что для этого нужно?

— Всё очень просто. В выходные ты будешь у нас дома. Не ругайся при нём. Ну, не матерись. Веди себя как можно приличнее. Сможешь?

— Даже не знаю…

— Просто не материться, Ваня!

— Ладно! — несколько возмущённо согласился он. Потом сказал спокойнее: — Ладно. Я попробую.

В субботу мы забирали Ваню из детского дома. Пока Слава разговаривал с Кирой Дмитриевной в её кабинете, мы с Ваней ждали его в коридоре. Ваня нервно ковырял дырку в линолеуме носком потрёпанной кроссовки. Потом сказал:

— У меня проблема.

— Какая?

— Как мне называть твоего папу?

— А какие у тебя варианты?

— По имени или по отчеству.

Я представил, как это — обращаться к человеку по отчеству. Ильич, Петрович, Михалыч.

— Давай лучше по имени, Вань, — попросил я.

— Хорошо, — Ваня кивнул и снова принялся ковырять линолеум.

Помолчав, он опять спросил:

— Как зовут того друга?

— Лев.

— По имени или по.

— Просто Лев, Вань. Когда человека зовут Лев, отчество можно не использовать. Это уже достаточно уважительно. Да и вообще, какая разница? Чего ты множишь сущности без необходимости?

— Ладно, больше не буду, — веско сказал Ваня.

С манерами у Вани как-то сразу у выхода за ворота не заладилось. У калитки — огромная лужа, классическая такая, российская. Мы со Славой её обошли, а Ваня пошёл прямо по ней, промочив кроссовки и заляпав джинсы. Ещё и очень радовался при этом своему глупому поступку.

— Хочешь знать, что Лев думает о детях, которые так делают? — тихо шикнул я на него, когда мы сели в машину на заднее сиденье.

— Но я не матерился…

— Глупости он тоже не любит.

— Но это весело!

— Весело теперь в мокрой обуви ехать?

— Весело по лужам ходить! — ответил Ваня и, показав мне язык, отвернулся, уставился в окно.

Слава, наблюдавший за нашей перепалкой в зеркало заднего вида, вдруг засмеялся:

— Какой же ты зануда стал! Весь в отца.

Тут уже не надо было уточнять, в какого отца. Не первый раз мне указывали на наше со Львом жуткое сходство в характере. Я и раздражался от этого, потому что вспоминал, как меня иногда бесит Лев, и всё-таки в глубине души очень гордился тем, что на него похож.

РОЯЛЬ В КУСТАХ

Ваня оглядывал нашу квартиру, как Том Кенти — королевские покои принца Эдуарда. От всяких простых вещей у него от удивления открывался рот: от телевизора, ноутбука, микроволновки, даже от дивана. Он прижался к подлокотнику щекой и принялся его наглаживать, повторяя:

— Какой мягкий…

А я заметил интересную особенность: Ваня казался каким-то чумазым. То есть объективно, на самом деле, он конечно был чистый и умытый, но его лицо всё равно производило впечатление будто пылью припорошенного. И глаза, даже когда удивлялись или восторгались, смотрели так, будто всё вокруг — пустое. И всегда будет пустым.

В общем, операция «Понравиться Льву» начала проваливаться почти сразу. Когда Ваня заносил в комнату рюкзак, который собрал на эти два дня, он уронил его себе на ногу и громко сказал:

— Сука!

Тут же закрыл рот двумя руками, но было уже поздно. Хотя нет, не то чтобы совсем поздно, одна промашка — это ещё не провал операции. Но вторая случилась довольно скоро, когда Ваня громким шёпотом спросил меня, можно ли у нас курить. Таким громким, что слышно его было всем.

— Нет, у нас нельзя курить, — ответил ему Лев из соседней комнаты. — Особенно девятилетним.

Но третий повод был вообще нечестным. Высосанным из пальца. Мы сели обедать, и оказалось, что Ваня за столом растопыривает локти в стороны. Лев на это смотрел, смотрел, потом всё-таки сказал ему:

— Убери локти со стола.

— Зачем? — спросил Ваня.

Он ещё перед тем, как спросить, набил себе рот хлебом, так что прозвучало это вообще неразборчиво.

— Это неприлично.

Ваня начал бубнить в ответ, что ничего такого вообще-то не сделал, но Лев прервал его:

— Сначала прожуй, потом говори.

Ваня, кажется, проглотил всё сразу, не жуя, и с возмущением спросил:

— Вам что, мешает? Вы же с другой стороны стола!

— Мики мешает, — заметил Лев. — Да?

Он вопросительно посмотрел на меня. Я сидел рядом с Ваней и не знал, мешают мне его локти или нет. Вообще-то я даже не замечал их, мне не сложно просто подвинуться в сторону, да и места много не надо. Но если бы я сказал, что не мешают, то тут же пришёл бы в немилость за то, что помешал проведению педагогической беседы. Поэтому кивнул.

Тогда Ваня посмотрел на меня как на предателя. Смотрел-смотрел, хмурился, дышал как паровоз, а потом вскочил и ушёл в мою комнату.

Я разозлился. На Льва.

— Ты что, специально? — злым шёпотом спросил я.

— Я указал ему на манеры.

— Какие манеры? Он из детского дома, а не из института благородных девиц.

Мне и вправду казалось, что у Льва первичный стиль общения с детьми — всегда такой. Он и меня постоянно так в начале нашего знакомства выбешивал. Будто прямо старался…

До вечера случилось ещё много всего, чем Ваня умудрился не угодить. Руки не мыл перед едой, чай пил со всхлипывающими звуками, трогал медицинские книги Льва без разрешения, три раза пожаловался, что хочет курить, а увидев по телевизору сюжет про какого-то алкоголика, с интересом принялся рассказывать, как стащил у охранника бутылку водки и каким было его первое похмелье.

После истории про водку я подумал, что шансов уже не осталось. Сталкиваясь с нашими недоумевающими и неловкими взглядами, Ваня тоже начинал это понимать. Хотя мне казалось, что, познакомившись со Львом, он и сам откажется с нами жить.

Но вечером я нашёл его в своей комнате в слезах. Он свернулся калачиком на моей кровати и бесшумно плакал.

— Ты чего? — я сел рядом.

— Я не нравлюсь ему. Вы меня не заберёте, — и ещё сильнее заплакал.

— Время ещё есть.

Ваня всхлипнул:

— Я делаю всё, что могу.

— Ладно, давай перейдём к плану Б.

— Какой ещё план Б?

— Не знаю, — честно признался я. — Ещё не придумал.

— У меня тоже есть мозги для придумывания.

— Вот и придумывай со мной.

Я пытался вспомнить, что может впечатлить Льва. Сам я его вроде бы ничем не покорял. А что ему нравится, кроме белых рубашек и медицины?

Медицина! Я вспомнил, как после нашей ссоры со Львом примирение наступило из-за моего приступы астмы. И сказал Ване:

— Может, тебе начать умирать?

— Зачем? — испугался он.

— Он врач. Его впечатляют умирающие люди.

Ваня смотрел на меня круглыми глазами, и я добавил:

— Не бойся, он тебя спасёт.

— А как я начну умирать?

— Не знаю. Вообще-то если тебя сейчас умирать не тянет, то вряд ли начнёшь… Слушай! — меня вдруг озарило. — Может, не обязательно умирать по-настоящему? Начни притворяться.

— Как это?

— Я научу тебя убедительно задыхаться. Я знаю, как это.

— Но я не хочу, чтобы меня похоронили.

— Да это же понарошку!

— Как игра?

— Да. Только серьёзная игра. Без смеха.

Вообще-то я думал, что симулировать — легко. Я сто раз так делал, только не перед Львом, а перед школьной медсестрой, чтобы отпроситься с уроков. Мой организм меня здорово слушался: когда я хотел, чтобы у меня поднялось давление, то заставлял себя волноваться. Специально думал о какой-нибудь тревожной ерунде, чтобы сердце в груди забилось быстро-быстро, а потом шёл в медицинский кабинет, и тогда отметки на тонометре были не ниже ста сорока. Это всегда работало. Я вообще хорошо понял, как работает мой организм: знал, как мне стать бледным, красным, мокрым, горячим… Почти всё в моём теле отзывалось на нервные переживания, а как специально довести себя до нервного исступления, я отлично понимал.

Но Ваня, похоже, так не умел. В его исполнении астматический приступ напоминал эпилептический припадок, а уж чтобы судороги от симуляции отличить от настоящих, и медицинского образования не нужно. Всё это было очень похоже на дешевый спектакль, и я понял, что план Б провалится.

— Ладно, Вань, прекращай, — прервал я его старания. — Отменяем этот план.

— Плохо получается? — спросил он.

— Угу, — кивнул я.

— Что тогда делать?

— Есть ещё завтра. Просто делай всё так, как он говорит. И не спорь.

А на завтра был запланирован поход в театр. Я специально выбрал мюзикл, как лёгкое и ненапряжное представление, потому что боялся, что серьёзную драматическую постановку, поставленную по какой-нибудь русской классике, Ваня просто не высидит.

Оказалось, что в театр детдомовцев никогда не водили. Поэтому пришлось давать Ване короткий инструктаж о правилах поведения:

— Там нельзя шуметь, бегать, вставать с кресла, громко что-то комментировать, есть во время представления. Это понятно?

— Понятно, — бодро кивал Ваня.

Оставалось самое сложное.

— Какие вещи ты с собой взял?

Ваня взял с собой джинсы, выцветшую футболку с Человеком-пауком и растянутую толстовку. Чёрт…

Увидев мой растерянный взгляд, Ваня спросил:

— В театр так не пускают?

— Пускают, — ответил я. — Но Льву не понравится.

За это время Лев даже Славу приучил ходить в театр в рубашке. Правда, джинсы у Славы при этом всё равно продолжали оставаться рваными, а на ногах были кеды.

Я полез в шкаф, на самую верхнюю полку, где хранились вещи, из которых я вырос. Долго пытался найти хоть какую-нибудь рубашку, и все, что находил, кидал Ване:

— Меряй.

Начался настоящий показ мод. Ваня крутился перед зеркалом и театрально расхаживал туда-сюда. Часть рубашек оказывались ему большими, и плечи некрасиво висели, часть — маленькими и сдавливали его. Потом наконец-то мы подобрали идеальный вариант — как раз белую.

Джинсы Вани я решил не менять, но вспомнил про обувь.

— У тебя с собой только те кроссовки, в которых ты вчера прошёлся по луже?

Ваня кивнул. И поспешно добавил:

— Но они высохли!

— Не в этом дело, — нахмурился я. — Их теперь в приличный вид только стирка приведет И то не факт. Какой у тебя размер ноги?

Вообще-то я даже нашёл ему классические туфли, которые мне приходилось носить в начальной школе под костюм. Но когда он надел их с джинсами, мой внутренний Сергей Зверев взбунтовался против этого дикого сочетания. И я нашёл для Вани кеды. В детстве кеды рвались на мне раньше, чем успевало закончиться лето, так что и эти оказались потрёпаны жизнью.

— Они же тоже старые и некрасивые, — заметил Ваня.

— Ты не понимаешь. Сейчас так модно.

Когда Ваня встал перед зеркалом в моей одежде, я вдруг подумал, что его лицо больше не кажется пыльным. Обыкновенное такое лицо, ребячье. Наверное, это старая детдомовская одежда оставляет на нём какой-то отпечаток неуютного сиротства, а вот так — совсем не отличишь от любого другого ребёнка. Разве что глаза выдают.

Ваня перед Львом и правда будто притих. Старался ничего первым не говорить, даже в машине со мной не разговаривал. Я видел, как тяжело ему даётся это молчание. Да ещё и театр находится прямо на территории парка с аттракционами, а он на них, наверное, и не катался никогда. При виде жалкого подобия американских горок глаза у Вани распахнулись широко-широко, и видимо, ему очень хотелось заматериться от восхищения, но он сдержался.

А внутри, в холле, я его потерял. Даже не сразу заметил это. Вроде бы все вчетвером разглядывали афишу на предстоящий месяц, и вроде бы он крутился где-то рядом, как вдруг Лев спросил меня:

— Где Ваня?

Я обернулся, а его нигде поблизости нет Пошёл искать, а людей вокруг куча, и дети снуют туда-сюда, тоже все в белых рубашках, и каждый второй похож на Ваню. Заиграла музыка. Я сначала не придал этому значения, даже разозлился на неё — чего она играет, когда вообще-то у меня проблемная ситуация!

Но музыка была живой, то есть её играли на инструменте, причём где-то в холле. Я почему-то пошёл на этот звук и дошёл до рояля. Старинный рояль посреди холла, блестящий, чёрный. А за ним — Ваня! Сидит и играет, как настоящий музыкант, какую-то очень знакомую мелодию, и нот перед ним нет.

Я обернулся, ко мне медленно подходил Лев, тоже удивившийся этому зрелищу. Но это были только цветочки. Ваня вдруг поднял голову, посмотрел на нас и ангельским таким голосом пропел:

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян…

Вот что за песню он играл. А пел таким голосом, что и поверить невозможно, что тот же самый голос произносит все эти грязные ругательства. Тогда, в этой белой рубашке и за этим роялям, он казался настоящий юным гением, учеником консерватории из семьи интеллигентов, с гарантированным великим будущим. Мы со Львом даже несколько раз переглянулись, будто пытались удостовериться, что оба это видим и слышим.

А когда Ваня доиграл, он закрыл крышку рояля и сказал своим привычным тоном, разве что не сплёвывая:

— Ну, вот так вот, чё.

— Ты музыкой занимаешься? — спросил Лев.

Ваня ответил, глядя в пол, будто в какой-то постыдной вещи признаётся:

— Ну, так, немного.

Потом он коротко рассказал, что прежняя учительница по музыке с ним занималась, а потом пришла новая и она больше не разрешает ребятам самим играть на пианино, поэтому он уже год не играл.

Год не играл, а сейчас, так сходу, чуть ли не целый концерт исполнил!

И я спросил:

— А Queen можешь сыграть?

Это, конечно, был глупый вопрос. Откуда ему знать эту группу? Как я и ожидал, Ваня ответил:

— Не знаю такое. — потом вдруг открыл крышку рояля и говорит: — Попробую, напой что-нибудь.

Я растерялся. Уже больше года прошло, как я бросил вокал, да и когда занимался им, особым талантом не блистал. Но мне было очень интересно, что он собирается сделать, и я напел ему слова из песни, которую лучше всего представлял на фортепиано, — Love of my life.

А он послушал немного — и как давай мне подыгрывать! И так похожа на оригинал у него получилась песня, которую он никогда на самом деле не слышал! А если где-то и было не как у Queen, то только потому, что я сам, наверное, все ноты перепутал, пока пел.

— Ты что, к любой незнакомой песне сможешь ноты подобрать? — удивился я.

Ваня смущённо потёр нос, снова потупился в пол и сказал:

— Ну не знаю… Ну не к любой…

Он как будто стеснялся собственного таланта.

А Лев вдруг сказал:

— Ты гений.

— Не, — ответил Ваня. — У меня одни двойки. Особенно по математике.

— Да причём тут математика? У тебя же талант, сдалась она тебе?

Это было совсем неожиданно! Лев искусство и талант всегда недооценивал, скептически относился и ко мне, и к Славе, да и музыкой особо не интересовался. А уж чтобы сказать про математику, которой он измучивал меня в начальной школе, «сдалась она тебе» — это вообще на него не похоже. Науку он всегда ставил превыше любого творчества. А тут вдруг: «гений, талант».

Хотя, конечно, это казалось выдающимся. Ноты на слух подбирать без всякого должного музыкального образования — это не шутки.

Мы так чуть начало спектакля не пропустили. Но, если честно, смотреть мюзикл интересно было только Ване. А мы были слишком впечатлены им, чтобы сосредоточиться на чём-то ещё. Когда в антракте Лев вдохновенно рассказывал Славе, какой Ваня талантище и как ему нельзя это в себе закопать, я понял: всё остальное стало неважным. Ну какая разница, растопыривает человек локти за столом или нет, если он — гений? В конце концов, гениям всё можно!

Так у меня появился младший брат.

НЯНЬ

Ване доставалось от Льва намного сильнее, чем мне. Иногда мне даже было его жалко. Лев устроил ему настоящее армейское воспитание: сколько раз за день Ваня косячил, столько раз в конце дня он должен был отжаться. Для меня это звучит не страшно: я бы с такими правилами отжимался раз в неделю, не больше. Но иногда число Ваниных промахов доходило до пятидесяти в день!

Промахами считались двойки, невыполненное домашнее задание, побег с уроков, прогул, замечание в дневник, драка, оскорбления других людей, хамство — и это только в школе. Дома ему нельзя было ничего брать без разрешения, он должен был мыть посуду, помогать мне с уборкой, выполнять домашнее задание, вешать одежду в шкаф, а не раскидывать её по комнате, ставить обратно на своё место всё, что он взял. Ну и ещё куча разных мелочей вроде мытья рук и нерастопыренных локтей за столом. Курение, алкоголь и мат карались особыми санкциями — тридцать отжиманий за каждое.

По вечерам, когда из соседней комнаты доносились плач, всхлипывания и жалобы «Я больше не могу», у меня побаливало сердце. Зато Лев был непреклонен, как какой-то командир. Говорил сухо и спокойно:

— Если опустишься на пол — начнёшь заново.

Слава говорил Льву, что это зверство какое-то, а Лев отвечал, что требует с Вани ровно столько, сколько тот действительно может выполнить. Справедливости ради стоит отметить: Лев всегда отжимался вместе с ним, так Ване было легче продержаться до конца.

А ещё Лев сказал, что если Ваня проведёт весь день без замечаний, то его будет ждать вознаграждение. Правда, не сказал, какое именно, да и дело к этому шло довольно медленно. Ваня очень старался, но некоторые вещи были для него просто невозможны — ну как можно что-нибудь не стянуть в школе, если оно лежит на парте и никто не видит? Или как не обозвать того, кто случайно наступил тебе на ногу? Короче, Ване предстояло ещё долго терпеть весь этот бихевиоризм.

Невольно эти методы воспитания перешли и на меня, чтобы Ване не было обидно отдуваться одному. Теперь я должен был выполнять все те же самые правила, даже если раньше их не существовало, исправно сидеть над учебниками (а я это ещё в пятом классе перестал делать) и отжиматься, когда что-то не выполнил.

К тому же появилось много дополнительных обязанностей: делать уроки вместе с Ваней, например. А у него почерк такой, будто он на древнегреческом пишет — ни одной буквы не разберёшь. С математикой ещё хуже: он умножение от сложения не отличал. В общем, у меня мозг закипал, и я всё больше понимал Льва, когда в начальной школе он в раздражении объяснял мне математику. Я старался не уходить в такое же раздражение, но если у Вани два умножить на три — это пять, то как тут сдержаться?

А однажды я его упражнения по русскому проверял, а он вдруг говорит:

— Мне кажется, что они… эти.

Я даже не понял, что за «они» и кто «эти». Так ему и сказал.

— Ну Слава и Лев. Ну эти.

Я начал догадываться. Помог ему, иначе сам бы он сказал какое-нибудь оскорбление.

— Геи?

— Ага.

Я не знал, что сказать. На тот момент Ваня уже почти два месяца был знаком с нашей семьей и чуть больше недели был официально усыновлен, но никто в особенности отношений между родителями его не посвящал. Слишком велик был риск, что Ваня расскажет об этом другим.

— Ну и что? — просто спросил я.

Мне показалось, что лучшее решение — отнестись к этому как к само собой разумеющемуся. Будто бы ничего особенного.

— Я думал, ты тогда напиз… наврал, — воспитание Льва начало приносить свои плоды.

— Что ты об этом думаешь? — попытался я прощупать почву.

— Это мерзко, — однозначно ответил Ваня.

— Предпочёл бы детдом?

— Нет. Лучше так.

— Тогда не говори никому, особенно сотрудникам из опеки, а то обратно отправишься, — я попытался сказать это как можно более твёрдым голосом. — Серьёзно, в тот же день окажешься в детдоме. Понял?

Ваня сумрачно ответил, что понял. Но я всё равно придумал заранее кучу отговорок на случай, если он кому-то расскажет. Все они примерно были такие: «Да что вы слушаете, он же из детдома, нахватался там всякого» или «Просто не может адаптироваться, вот и придумывает».

А я вдруг снова начал думать о его настоящих родителях. Не может такого быть, чтобы он — «никто и ничто». То есть, конечно, если его подбросили на порог детдома, то его родители неизвестны, но, скорее всего, ему просто о них ничего не рассказали. Но какие-то родители всё-таки должны быть указаны в документах, а документы были выданы Славе.

Я сам себе не мог объяснить, зачем мне нужны эти знания о Ване, когда тайком полез в ящик с документами под предлогом, что для школы нужна моя медицинская карта, а она — вот как раз где-то вот тут Найдя документы об усыновлении где-то на дне, я уже было вытянул их, как вдруг меня почти за руку поймал Лев.

— Зачем они тебе? — строго спросил он.

Отпираться я не люблю, поэтому честно сказал:

— Я хотел посмотреть, кто у Вани родители.

— Зачем?

— Просто.

— Так спроси у него.

— Он сказал, что они циркачи, — такой была последняя версия Ваниного вранья.

На полном серьёзе Лев проговорил, уже без прежней строгости:

— Значит, они циркачи. Не разоблачай его. Он в это верит.

Я почувствовал неловкость и положил документы на место. Решил, что больше не буду пытаться их взять. Ни к чему это.

Еще Ваня ужасно завидовал тому, что должен ходить в школу, а я сижу на домашнем обучении. Так что родители сказали мне, что в восьмой класс я однозначно пойду, как все. Это было неприятно, я уже и забыл, как это — ходить в школу.

В седьмом классе я приходил туда только на итоговые контрольные работы, от которых зависели оценки в четверти или в году. Вот и в конце мая мне пришлось пойти и отдуваться за весь год. А мы с Ваней теперь в одной школе учились, так он ко мне за день подошёл столько раз, что в классе меня прозвали «нянем».

Вообще всем почему-то было смешно от того, что у меня появился младший брат У всех сразу прорезалось чувство юмора:

— Научи его двойки получать!

— И по перилам кататься!

— В ножички играть!

Я не стал им говорить, что Ваня и без меня всё это прекрасно умеет.

Когда за день он подошёл ко мне уже в пятый раз, я начал злиться. И прежде чем он снова заговорит со мной, сказал:

— Мне некогда, у меня сейчас контрольная по русскому, вот, — и я показал ему в качестве доказательства свою тетрадь по правилам орфографии.

А Ваня отпихнул её рукой, сказав:

— Я такие буквы не понимаю.

За моей спиной ехидно похихикали одноклассники.

— Чего тебе? — раздражённо спросил я.

Ваня опасливо посмотрел за мою спину и шепнул:

— Скажу на ушко.

Мне стало его жалко, и я наклонился. А он говорит:

— Я ремень застегнуть не могу.

Он поднял рубашку, чтобы продемонстрировать, как у него на штанах болтается незастёгнутый ремень. А у него ремень был проще некуда — с автоматической застежкой. Я тяжело вздохнул, опустился перед ним на колени и принялся застёгивать. Тут все ребята вокруг и покатились со смеху.

А Ваня ещё больше усугублял ситуацию, объясняя им:

— У меня просто раньше ремень только с дырками был…

Я всё думал, как с Ваней провести воспитательную беседу о равноправии, толерантности и принятии всех людей такими, какие они есть. Надо ведь было подводить его как-то к тому, что он живёт в однополой семье. Нужно поговорить с ним об осуждении. Сказать, что судить других — последнее дело, особенно осуждать взрослых людей за их искренние чувства друг к другу, и, кроме того, это вовсе не мерзко. Хотя, сказать честно, такая оценка их отношений тем или иным образом находила отклик и во мне: чувствовал я что-то похожее, но не вполне ясное и не вполне почувствованное.

Всё, что подразумевалось под нашей семьей, — внешняя совершенность, слезливая история про умершую маму и отца-одиночку, а на самом деле — абсолютные потёмки, тайна, цепь обманов, неизвестно для кого камуфлированных под «обыкновенную семью». Всё это Ване тоже нужно узнать, потому что это тяжело переварить, может, я и сам не до конца смог это сделать. Эта иллюзия «нормальности», этот обман — колючий, как ёж, я ворочаюсь в нём уже десять лет, меня со всех сторон колет, и, между прочим, больно.

Но только я об этом подумал, как Ваня прибежал рассерженный домой и сказал, что какой-то Андрей во дворе дразнит его «детдомовским». Меня это возмутило, и я вышел, чтобы разобраться с этим Андреем.

Это был крупный пухлощёкий мальчик одного с Ваней возраста. Может быть, даже одноклассник. Я хмуро спросил его:

— Ты что, не знаешь, что все люди равны?

И даже обрадовался: вот, появился повод завести об этом беседу с Ваней. Он как раз стал жертвой дискриминации.

Но в итоге оказалось, что Ваня первым назвал Андрея жирным. Я устало вздохнул. Тяжело тут говорить о равенстве…

ГОРДОСТЬ

Летом меня ждали первые настоящие путешествия по миру, в которых мне не хотелось бывать. Родители просили относиться к этому проще, говорили, что это ведь так интересно — посмотреть на другие страны, на других людей, на море, в конце концов, которое я никогда не видел. Ваня при слове «море» разве что на голову от радости не вставал, а я ощущал лишь предчувствие каких-то противных неудобств, как когда не хочется чего-то делать, но ты знаешь, что всё равно придётся, и тебя тошнит от этого уже заранее.

Одним из главных показателей того, что путешествия никак меня не впечатлили, является то, что мне нечего об этом сказать. Когда бабушка потом спрашивала меня, как я провёл время, я обычно отвечал одним коротким малосодержательным предложением:

— Багамы? На Багамах я кормил свиней.

А про Канаду мне вообще сказать было нечего: я почти не выходил из отеля. Разве что иногда я смотрел в окно на многоэтажные дома и прикидывал, с какого из них можно будет удачно покончить с собой, когда мы переедем.

Лев, глядя на моё апатичное безволие, спрашивал с сомнением:

— Ты пьёшь таблетки?

— Конечно, — кивал я, а каждый вечер специально очень заметно шуршал таблеточными блистерами, делая вид, что пью лекарство.

Дальше по старой схеме: выплёвывал таблетки в слив раковины.

Об Англии я мог бы рассказать больше, но бабушке лучше такое не знать. Запомнилась она мне тоже всего одним днём, зато каким: я впервые побывал на ЛГБТ-прайде. И если то, что Слава осыплет себя блёстками, раскрасит радугой и станет разноцветным, было ожидаемо, то от Льва точно такого же поведения я никак не ждал. Я вообще-то думал, что он и на такое событие наденет какую-нибудь белую рубашку, но за границей он позволял себе более разнообразную одежду, словно в России всех просто заставляли ходить в классике. Ваня же, которому ничего толком так и не объяснили, принимал все события очень спокойно. Он спросил, что это за прайд такой, а Слава сказал, что там будут музыка, радостные люди и много цветов радуги, и Ваня сказал:

— Тогда я пойду!

И потом скакал вокруг Славы, выпрашивая:

— Нарисуй мне тут радугу! А можно мне волосы покрасить? Я тоже хочу такой флаг!

Я наблюдал за этим, сидя на диване в своих чёрных джинсах, чёрных кедах и чёрной толстовке. Лев уточнил, помню ли я, что это не похороны, и после моего сдержанного «да» просто кивнул.

Думаю, я комично смотрелся рядом с ними со стороны, когда мы шли в центр города. Несколько раз родители сказали, что я могу не идти, если не хочу, а я вроде и не хотел, но всё равно шёл. Сам не знаю почему. Мысленно я объяснял себе это желанием поддержать их, но вряд ли мой траурный вид их бодрил.

В центре громко играла музыка из мощных динамиков, она оглушала и делала всех вокруг немыми. Люди толпой стояли вдоль дороги, неровным заборчиком, и чему-то радовались. Подходя, я видел, как по дороге едет непонятный разноцветный автобус, а с его крыши машут загорелые и хорошо сложенные парни и девушки («Как стадо мустангов» — подумал я, глядя на них), и пока гремела и разорялась музыка, они белозубо и открыто улыбались зрителям, размахивая радужными флажками.

Мне казалось, что это должно быть очень утомительно: дурачиться вот так вот, глохнуть от дурацкой музыки, позволять незнакомым людям пялиться на тебя, как в зоопарке, хлопать в ладоши и ни черта полезного не делать. А я никогда не любил всякие бессмысленные занятия. Чего они все лыбились? Повод какой-то есть, что ли? Никто никого не знает, а все друг другу лыбятся.

Мимо проехали ещё несколько автобусов, проходили толпы разноцветных людей, несли огромные флаги, и все хлопали этому в дурацком восторге. Потом, неожиданно, одетые люди кончились, и на какой-то непонятной махине проехали мужчины в стрингах. Тоже радостные.

— Чему они радуются? — спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно. — Тому, что у них голая задница?

Среди зрителей я заметил одного такого же недовольного, как я сам.

Вернее, он был не недовольный, а нормальный. Не улыбался по-дурацки непонятно чему. Хотя он тоже был весь разноцветный и в радужных тонах (с иронией я заметил, что в своём желании «по-радужному» выделиться все в итоге выглядели одинаково), но все-таки что-то в нём было простое, обычное. Мысленно я окрестил его «негейпарадным».

Когда пошёл странный строй из накаченных мужчин с обнажёнными торсами, этот парень, за которым я невольно наблюдал, снял свою футболку и тоже оказался накаченным, свистнул им зачем-то — видимо, в знак солидарности качков. Тогда я сразу решил, что он дурак и самое время в нём разочароваться.

Мимо нас прошла какая-то женщина с хабитусом хабальной тётки и сказала что-то типа:

— Нашли куда детей приводить!

Ну или что-то такое она сказала, я не очень понял, потому что это было на английском, но прочувствовал степень её возмущенности присутствием Вани. Мне как-то сразу хорошо стало: было в этой женщине что-то русское, родное. Хоть меня всегда и смешила эта тенденция взрослых оградить детей от сексуальных тем, слышали бы они, что обсуждали наши ребята в седьмом, да даже раньше — уже в пятом и шестом классах. И не мальчики, а девочки. Мальчики обычно говорили что-то маловразумительное, типа «О-о-о, какие сиськи», зато девочки могли обсуждать во всех подробностях тему чьих-нибудь «сисек» всю перемену. Или, того хуже, соревноваться, у кого что быстрее выросло.

Я обычно ничего не говорил, каменно молчал. А парням было очень интересно пробить меня на какой-нибудь похабный комментарий в адрес кого-нибудь. И молчал я не потому, что комментариев не было, а будто бы хотел этим немногословием показать степень своей брезгливости к подобным темам. Один раз даже, при обсуждении какого-то там платья какой-то там актрисы, в котором было ну просто всё-всё видно, я многозначительно произнёс:

— Чурайтесь пошлости…

И все посмотрели на меня с уважением, будто осознав, насколько они ниже меня. А я понимал, что я не выше. Мы на одном уровне, в моей голове — все те же самые мысли. Одна лишь разница: я догадываюсь о них загадочно молчать. Ах, как всё несложно.

Я заметил, что у меня не получалось перестать наблюдать за этим «негейпарадным» парнем, даже несмотря на то, что он всё больше и больше становился похож на всех остальных. В конце концов меня стала раздражать моя неспособность сконцентрироваться на чём-то ещё кроме него, поэтому я мрачно сказал родителям:

— Я пошёл.

— Куда?

— В отель.

— Всё нормально? — спросил Слава.

Мне почему-то хотелось задеть их. И их, и всё это мероприятие. И я сказал:

— Да, просто устал от этого цирка.

По дороге в отель я укорял себя за то, что вроде как опять сказал гадость, причём на ровном месте. Сам решил идти на этот прайд, и сам же на что-то разозлился. Наверное, это была годами вынашиваемая злость на то, что я расту в каких-то особых условиях, и она капля по капле иногда вымещалась на них. Совсем по чуть-чуть, поэтому существенно не уменьшалась. Мне всё казалось, что я чего-то лишён, что мне тяжело понимать самого себя и других людей, потому что с детства мои родительские фигуры были довольно однозначны. Я не знаю, кто такие девочки, девушки, женщины, их никогда не было рядом, я понятия не имею, как с ними разговаривать. Я знаю только, какие бывают бабушки. Я не знал, как выстраивать общение с другими парнями, потому что мне было тяжело понять, что между мужчинами допустимо, а что — нет Оказывается, надо за руку здороваться при встрече. И на прощание. И обниматься по-нормальному нельзя. Можно только приобнять, хлопнув по плечу, но очень быстро, меньше одной секунды. Комплименты говорить нельзя, как и вообще ничего хорошего, можно говорить только что-то типа: «Чё ты, э, ты чё» и вот так вот всю коммуникацию выстраивать. Я в этом так запутался, что со всеми начал так общаться, и с одноклассницами — тоже. Уже все девочки в курсе, что я хам и грубиян. Одна из них мне в валентинке в любви призналась, а я ответил: «Ты тоже ничё». Мне казалось, что девочкам тоже можно говорить «ничё», «норм» и посылать их в жопу. А оказалось, что нельзя, что они обижаются. Для парней это нормально, а девочки обижаются. Короче, эти девочки — как иностранки, жительницы другой страны, недоступной для меня. А я в этой стране варвар, и мне нужен словарь, чтобы общаться с ними.

А теперь они, родители, мне говорят: «Ты ни с кем не общаешься», или «Почему ты так изолирован от других?», или «Нужно, чтобы у тебя были друзья, общение, иначе так можно сойти с ума», а я постоянно хочу сказать им, что это не во мне проблема, а в них, потому что я не знаю, как с людьми разговаривать. Они сами-то с людьми не очень общаются. Особенно Лев, у которого тоже вообще нет друзей, только Слава и коллеги по работе. А у Славы есть друзья, но когда они приходят, они не жмут друг другу руки, а обнимаются, потому что, наверное, они тоже геи, вот у них это и нормально, а в школе это ненормально, мне в глаз дадут за попытку обнять при встрече. И все эти общественные условности, эти рукопожатия, этот сленг быдла, эта невозможность послать девочку в жопу — я так устал от того, что эти правила никак не налезают на меня, и любое общение превращается в мучения, поэтому я его просто больше не хочу.

Кроме того, я не знаю, как разобраться в себе. Однажды мой одноклассник смотрел на парня на улице где-то секунд двадцать, не отводя взгляд, пока другой одноклассник не спросил, не гомик ли он. Я был в отчаянии от понимания, что в этой «нормальной» реальности нужно ещё и выдерживать продолжительность взгляда, чтобы никто ничего не подумал. А я на этом параде полчаса парня разглядывал, в школе меня уже давно окрестили бы каким-нибудь «петухом» за такую заинтересованность, и я сам уже себя так мысленно окрестил, поэтому и сорвался. Если послушать других, то ты гей, если просто смотришь на мужчину. Если слушать родителей, то это просто какая-то чухня про «чувства», абсолютно непонятная, потому что я уже давно ничего не чувствую. Надо было подойти к этому парню и врезать. Сначала сказать: «Чё ты, э, ты чё», а потом врезать.

Вот о чём я думал, пока шёл до отеля и уже дойдя, когда просто сидел и смотрел в одну точку А когда родители и Ваня вернулись, я сказал им, что это всё было глупо и «не гордо».

— Чем они гордятся? — не скрывая брезгливости, спрашивал я. — Тем, что яйца через стринги вывалили наружу? На это даже смотреть противно.

— Можно не смотреть, — заметил Лев.

Меня начало заносить:

— А как на это не смотреть, если они устроили эту вакханалию в центре города? Вот только не говори, что «можно не идти в центр». А если я живу в центре? А если я работаю или учусь в центре? Когда мы переедем в Канаду, там будет такая же навязчивая «свобода»? И сказать что-то против нельзя, потому что это будет считаться дискриминацией, а за дискриминацию — статья, вот и сиди, терпи голых мужчин и женщин посреди улицы. Может, вы и едете туда в свободу, а я — в тюрьму с толерантной цензурой.

— Что такое вакханалия? — встрял в разговор Ваня.

А Лев только сказал:

— Если будешь жить или работать в центре, просто не смотри в этот момент в окна.

Я начал злиться на него:

— Я не понимаю, почему ты поддерживаешь этот маскарад. Ты же нормальный человек. Неужели ты не понимаешь, что гордость должна быть другой?

— Какой?

— Вот если бы они вышли на этот прайд в приличной человеческой одежде, а вместо флагов и плакатов с гениталиями у них в руках были плакаты типа «Я гей, и я изобрёл лекарство от рака» или «Я лесбиянка, и я сняла гениальный фильм», вот тогда я понимаю — гордость. А сейчас не понимаю.

— Хорошая идея, — заметил Слава. — Можешь попробовать продвинуть.

Я растерялся от того, что никто не начал со мной спорить. А мне хотелось спора. Или такого конфликтного разговора, в котором я поставил бы точку. И я её поставил:

— Не приживётся. Им придётся столкнуться с тем, что большинство из них не гении, не ученые и не деятели искусства. А обычные скучные серые люди. И кроме показа разукрашенных в радужные цвета задниц им больше нечего поведать миру о своей гордости.

На этой ноте я хотел с гордым видом уйти, но тормознул сам себя: опять я будто бы их обижаю. Я вроде бы и хотел обидеть, но почему-то совестно стало. И как-то нечестно по отношению к ним. Поэтому я всё-таки сказал, посмотрев на Льва:

— Я горжусь тобой, потому что ты спасаешь жизни людей. А тобой, — я перевёл взгляд на Славу, — потому что ты очень талантливый художник. И вами обоими, потому что, учитывая очень плохие обстоятельства и большие риски, вы всё равно взяли на себя смелость воспитать меня и… теперь ещё Ваню. И если вам когда-нибудь захочется принять прямое участие в чём-то таком, лучше расскажите об этом. Но не раздевайтесь.

Считайте, что так я продвинул свою идею, хоть кому-то.

Собираясь выйти на улицу, я услышал за своей спиной ехидный вопрос Славы, обращённый ко Льву:

— Гордишься тем, что воспитал такого невероятного зануду?

— Ключевое слово — «невероятного». Так что горжусь.

IT’S OK

В сентябре я снова начал ходить в школу, как и все «нормальные люди». Без ужаса я думать об этом не мог, поэтому заранее занялся собственной терапией (и дрессировкой). За лето я успел прочитать несколько учебников по клинической психологии в поисках лучшего выхода из своего невроза и остановился на когнитивно-поведенческой терапии. Частью этой терапии стало приобретение флажка на стену с надписью «It’s OK» — именно эту фразу я пытался сделать своей жизненной философией. Она — первое, что я видел, когда утром открывал глаза. Когда запирался в комнате и плакал. И там же — когда меня трясло от агрессии, от тревоги, от желания навредить себе или покончить с собой прямо сейчас. Тогда я упирался в неё взглядом и вспоминал: это нормально. Всё, что я испытываю, — нормально. Всё, что со мной происходит, — нормально. Это жизнь.

Я постоянно начал носить с собой в чехле телефона клетчатый листок с корявыми печатными буквами: «Это нормально». Доставал его каждый раз, когда мне становилось плохо вне дома. Мне не становилось легче, но принять происходящее оказывалось проще. Так я научил себя выбираться в город хотя бы иногда, хотя бы когда это действительно нужно, научился заново доходить до школы, научился сидеть на уроках в относительном спокойствии. Я чувствовал, что на самом деле нацепил на себя какую-то маску «нормальности», что я лишь только делаю всё, как «нормальный», а на самом деле ничего в корне не поменялось. Мне все ещё было плохо. Страшно. Тошно. Агрессивно. Я составил план собственного суицида, выбрал способ, место и слова для предсмертной записки. Просто так. «На всякий случай» — так я себе это объяснил.

Всё нормально.

Всё нормально.

Всё нормально.

Так я повторял изо дня в день учителям, одноклассникам, родителям, бабушке, Ване, Ярику.

Всё нормально.

Нужно улыбнуться шире.

Прищурь глаза.

При естественной улыбке мышцы вокруг глаз напрягаются.

Всё нормально.

Родители всё равно замечали, что со мной что-то происходит Я видел, как они тревожно переглядывались между собой, как понижали голос, когда речь заходила обо мне. И как не могли определиться, депрессия у меня или переходный возраст.

Ещё и эта моя «социальная изоляция»… Лев навязчиво напоминал мне, что Ярик — хороший мальчик и что с ним надо дружить. Я говорил, что это неправильно — дружить с кем-то через силу или только потому, что «так надо».

Слава же советовал просто сконцентрироваться на ком-то другом. Обратить внимание на то, что происходит с другими, а не только со мной. Видимо, это было ненавязчивое предложение отречься от своего эгоцентризма.

И тогда я придумал одну игру.

Сейчас мне сложно сказать однозначно, почему мне захотелось поступить так, как я поступил. Возможно, мне не хватало в окружении людей из дружественной для ЛГБТ среды, с которыми можно было бы доверительно обсудить любые проблемы, но если я скажу так, я совру: рядом всегда был Ярик, к тому же Лена продолжила бы со мной общаться, если бы я сам до этого снизошёл. Люди, которые могли бы меня понять, на самом деле были, но почему-то конкретно их я видеть рядом не хотел.

И тогда я сделал следующее: открыл небезызвестную группу поддержки для ЛГБТ-подростков, зашёл в «поиск людей по группе», выставил свой город и свою школу. Вышли четыре аккаунта, на трёх из которых не было личных фотографий и, возможно, вообще были искажены имена. А четвертый оказался реальным. Я даже узнал этого парня, Глеба. Точнее, просто вспомнил, что его лицо мелькает в школьных коридорах. Учился он в девятом, на класс старше, хотя внешне выглядел на седьмой: небольшого роста, с кудрявыми светлыми локонами и какими-то ещё совсем детскими чертами лица, неравномерно усыпанного веснушками. Если посмотреть со стороны, можно подумать, что светлая душа вышла из детских сказок про Иванушку. Но мой взгляд сразу выцепил следы серой пыли под глазами — такая была у Вани, пока он не бросил курить. И пухлые губы, растягивающиеся в приветливую, но какую-то лукавую улыбку. Несмотря на милейшую детскость, со стороны в нём была заметна и напускная альфасамцовость — наверное, потому что он всегда был в окружении девочек.

Я скачал себе расписание его класса и каждую перемену, будто бы случайно, всегда находился неподалёку. Если он выходил из класса, то обычно всегда был в компании одних и тех же двух девочек, если не выходил — сидел в кабинете и что-то делал в телефоне. Я не любил, когда он не выходил. Мне было важно на него смотреть. И в этом странном шпионаже я всё пытался понять: какой он? Что он любит? Случайный ли он человек в той группе? Может быть, я могу что-то заметить, что его выдаёт? Но, в общем-то, ничего не замечал.

Через неделю я уже знал его расписание лучше своего собственного. И ещё знал, что в субботу он ходит на факультативные занятия в школьный театральный кружок. Я даже знал, где он живёт, потому что однажды шёл за ним после уроков до самого его дома, на расстоянии метров пяти. И даже удивлялся, как это он ещё ни разу не подошёл и не спросил, что мне от него нужно. Неужели правда не замечает?

Слава был прав, что если заинтересоваться внешним миром, а не внутренним, то здорово отвлекаешься. Эта игра в разведчика разнообразила мне начало учебного года, сделав ожидание каждого следующего школьного дня интереснее: как же там жертва моего шпионажа?

Ещё неделю спустя от пустого глазения на расстоянии мне стало скучновато. Поэтому я решил, что нужно записаться в театральный кружок. Я ведь занимался раньше в подобном, как раз несложно будет адаптироваться. И, самое главное, это шанс познакомиться с Глебом.

Люди из разных классов собирались в школьном актовом зале — во время занятий кресла сдвигались к стене, и в центре зала выставлялись полукругом стулья. Не помню уже, что мы там делали. К театру, как к хобби, мой интерес тогда остыл, и я не особо запоминал упражнения, которые нас просили делать, только всё сверлил глазами Глеба. Но повода заговорить с ним придумать не мог.

Мне помог случай. Когда на одном из занятий мы обсуждали Пушкина, то Татьяна Леонидовна, руководительница нашей студии, вдруг предложила Глебу прочитать свои стихи. Он охотно согласился и прочитал что-то в восемь строчек. Что-то про осень, хмурую пору и природу. Мне стихи не очень понравились, но как-то интуитивно я почувствовал, что это мой шанс вступить с Глебом в разговор. И когда нас попросили сказать своё мнение, я ляпнул:

— Тупые стихи.

Не то чтобы я прямо так про них подумал. Я скорее решил, что они слабые и на настоящую поэзию не тянут, но чтобы заговорить с Глебом, нужно было сказать что-то хлёсткое, яркое, чтобы невозможно было кивнуть или промолчать.

Как и ожидалось, Глеб спросил:

— Почему?

— Потому что они топорные, — ответил я. — Ах, осенняя пора, ах, птички улетели… Никакой глубокой мысли, просто шаблонность.

Глеб так растерялся, что меня тут же кольнула совесть. И я чуть не сказал следом: «Ладно, извини, я просто пытаюсь познакомиться». Он сел на место, а какая-то девочка сказала мне, что я хамло.

Парень до конца занятия был таким притихшим, что в конце концов я действительно не удержался и сказал ему:

— Прости. Я просто бываю дураком. Не умею нормально знакомиться, — иногда искренность — это лучшее решение.

— Это ты так со мной познакомился? — беззлобно усмехнулся Глеб.

— Попытался, — я улыбнулся в ответ. — Меня зовут Мики.

— О, — слегка удивился он. — Интересное имя. Как у героя в одном сериале.

— «Бесстыдники», — кивнул я.

Фразу «Имя как у Микки Милковича» я слышал десятки раз, но всегда — от девочек. От девочек, которым обычно очень нравилась концепция однополых отношений, и потому им особенно нравился этот персонаж. У парней же никогда не было такой ассоциации. Глеб оказался первым, и я понял, что в группе для ЛГБТ-подростков он действительно не случайно.

И чтобы окончательно подтвердить гипотезу, я сказал:

— Он интересный персонаж.

— Да, только… — Глеб как-то смущённо опустил глаза, не договорив.

— Гей, — закончил я фразу за него. — Но это ведь не плохо.

Глеб быстро на меня посмотрел и снова улыбнулся, соглашаясь. Всё понятно.

Всё понятно.

Но зачем мне это надо было понять?

Весь мой глупый шпионаж дошёл до своего логического завершения, и на этом мой запал разведчика должен был угаснуть. Что я, в сущности, хочу от этого Глеба? Но почему-то ужасно не хотелось прекращать эту странную игру, эту слежку на переменах, эти глупые провожания его до дома (на расстоянии пяти метров, конечно).

И когда я решил, что в следующий раз в студию не пойду, Глеб вдруг сам перехватил меня на перемене и спросил, приду ли я в субботу. И в глаза мне заглянул. А у него глаза — синие-синие, специально, чтобы тонуть. И я сказал:

— Приду.

Он улыбнулся и отошёл, а я будто очнулся от чего-то. Приду? Это я сказал?

Ну и пришёл, конечно же. А мог бы и не приходить. Мало ли у человека причин, чтобы не приходить? Мог бы потом отпереться как-нибудь, всё равно мне вся эта театральная деятельность больше не интересна. Но всё равно пришёл, да ещё одним из первых, потому что знал: у девятого класса последний урок — география, а ведёт у них Людмила Тимофеевна, а она добродушная и всегда с последнего урока отпускает раньше, и значит, Глеб придёт самым первым, а если я тоже приду одним из первых, я смогу занять место возле него. Или напротив него. Если напротив, можно будет незаметно пялиться на него всё занятие. А если рядом, то пялиться вряд ли получится, зато он будет рядом и можно коленями касаться.

«Коленями касаться…» — с отвращением я повторил сам себе собственную же мысль. И решил: нет, коленями касаться с ним не буду. Сяду напротив, чтобы пялиться.

Думаю, взгляд у меня тогда был не из дружелюбных. Потому что я на себя злился. Не понимал: «Какого чёрта мне надо? Сто раз этого парня в коридорах видел, ни разу желания таскаться за ним не возникало, а как узнал, что он подписан на ЛГБТ-группу, так крышу сдвинуло. Что изменилось-то от того, что я узнал, что он гей, или би, или ещё какой-нибудь там? Ничего. Ничего не изменилось. Прекрати смотреть».

Не прекращал.

Раз десять мы взглядами столкнулись прямо зрачки в зрачки. Потому что он тоже на меня смотрел. Правда я тогда резко отворачивался в другую сторону, а он — нет, продолжал разглядывать меня, и я это чувствовал, и от этого вся ситуация становилась ещё глупее. А ещё у них тут, в этом актовом зале, жарко. Так жарко. Никогда раньше не замечал.

После занятий мы вышли из школы вместе: как-то так получилось, что рядом пошли. Он спросил:

— Тебе в какую сторону?

А мне вообще-то в другую сторону, совсем не туда, куда ему Но я знал, где он живёт. Я знал, какую сторону надо показать, чтобы пойти вместе с ним. Именно туда и показал.

Он обрадовался:

— Пойдём тогда вместе.

Мы болтали о какой-то ерунде, уже и не вспомню о чём, а он ещё несколько раз сказал, что я отличный собеседник, а мне казалось, что я весь какой-то поглупевший от его присутствия рядом. Когда мы дошли до его дома, он спросил, где мой дом. И я неопределенно махнул рукой: мол, дальше.

Тогда он сказал:

— Ну, я пошёл. Пока.

— Пока, — сказал я.

Глеб вроде бы хотел отойти от меня, но вдруг спросил:

— Ты обнимаешься с друзьями на прощание?

У меня вообще-то нет друзей. Но я сказал:

— Да.

— Обнимемся?

— Да, — у меня вдруг сел голос. Ну почему, почему я такой неловкий и разговариваю как робот?

Глеб подошёл ко мне и обнял за талию, крепко-крепко прижавшись. Я этого никак не ожидал. Я видел, как обнимаются друзья, даже девочки. Обычно они делают это за плечи. Родители обнимают меня за плечи. Бабуля обнимает меня за плечи. Даже Лена обнимала меня за плечи. Что это за прижимания ко мне?

Я стоял как истукан и ничего не делал в ответ Ждал, когда он меня отпустит.

Потом мы ещё раз сказали друг другу «пока». Я не дал ему понять, что посчитал такое действие странным. Или приятным. Или волнующим. Я тогда сам не понял. Но я ничего не сказал.

БЕЗВОЗДУШНОЕ ПРОСТРАНСТВО

Уже три недели я только и думал о Глебе, даже невзначай заговаривал о нём с другими ребятами в театральной студии, которые давно с ним вместе занимаются. У всех о нём было разное мнение, но однозначно хорошее — ни у кого.

— Он бабник, — сказала его одноклассница Саша.

А другая одноклассница, Аня, тут же поправила:

— Он не бабник. Просто в него все в классе влюблены, а он… Короче, нарцисс и мудак.

И они рассказали историю, как какая-то (очередная) девочка подошла к Глебу с трепетным признанием в любви, а он устало ответил ей: «Детка (да, именно так, он назвал её „деткой“), вас так много, что у меня скоро не останется времени на жизнь, если я вас всех начну любить».

Меня царапнуло это так, будто бы это меня отшили такой фразой. Хотя всё впереди: ещё вполне может отшить. Даже страшно было подумать, какое ничего мне будет предложено в ответ на признание.

Я сам не замечал, как думаю о Глебе в контексте романтических глаголов: «любить», «признаться», «отшить». А замечая, тут же одёргивал себя: куда и зачем я лезу? Я же не такой. Это всё не для меня. Если бы меня парни хоть сколько-нибудь волновали, я бы это давно заметил, и вообще мне Лена нравилась: даже сейчас, когда смотрю на её фотографии, сердце замирает, так что мне просто что-то мерещится, надо поменьше о нём думать, и всё встанет на свои места. Успокаивая себя этим, я подальше загонял неприятное, но навязчивое воспоминание о том, как разглядывал незнакомого парня на прайде и как сорвался, стоило тому снять футболку. Я сбежал, чтобы ничего, совсем ничего «такого» не подумать.

Время в театральном кружке проходило для меня в каком-то бессознательном состоянии. У меня бешено стучало сердце, всё время, и я даже думал: «Может ли человек умереть, если у него два часа подряд пульс под двести? Наверное, нет, я не слышал, чтобы от любви умирали». Ну вот… Я опять подумал: «От любви»…

— Мики, у тебя есть зарядка?

Это Глеб спросил. Но когда он со мной говорит, я всё слышу как оглушённый. А когда пытаюсь посмотреть ему в лицо, чувствую себя пьяным: очень тяжело сфокусировать взгляд.

Он спросил, надо ответить. Но у меня скулы свело. Я не могу говорить.

Поэтому я отрицательно покачал головой, хотя на самом деле надо было сказать: «Есть, но я уже отдал её Маше, спроси, нужна ли она ей ещё», но это слишком длинное и сложное предложение, чтобы я смог его произнести.

Поэтому чаще всего я молчал рядом с ним или был односложен. Думаю, от этого я казался очень отрешённым и равнодушным, но внутри меня всё кипело.

Татьяна Леонидовна сказала, что нужно за пару недель поставить небольшую сказку для начальной школы. И что участвовать должны все. Я представил себя в костюме зайчика или медвежонка и спросил:

— Могу я поучаствовать в качестве сценариста?

— Отлично, — Татьяна Леонидовна хлопнула в ладоши. — Тогда с тебя сказка и сценарий к ней.

Я, конечно, три раза свою сказку переписывал, потому что все три версии не нравились руководительнице: слишком трагичные. В первой умерли все, во второй — главный герой, в третьей никто не умер, но всех настиг экзистенциальный кризис. Тогда я пошёл по пути наименьшего сопротивления: взял чужую сказку и написал по ней сценарий. «Маленький принц» Экзюпери.

Конечно, делая такой выбор, я ориентировался на Глеба. Он со своими белокурыми локонами и ясными глазами больше всех подходил на главную роль, а я хотел для него главной роли — запоминающейся, мощной и. И почему-то всё равно трагичной. Думаю, он хотел того же самого: ему нравилось быть в центре внимания и напускать на себя драматизма.

Он, конечно, будет актёром — в этом я почти не сомневался, когда сидел возле Татьяны Леонидовны в качестве помощника режиссёра. Яркие способности сочетались в Глебе с отличной внешностью и целеустремлённостью (он говорил мне как-то: «После девятого поеду поступать: с первого раза редко проходят, поэтому не хочу терять время»). Своим присутствием на сцене он как-то сразу гасил, отодвигал в тень всех остальных, обладающих весьма посредственными актёрскими навыками. Особенно жалко было загубленную сцену с Принцем и Лисом. Когда говорил Глеб, слёзы наворачивались от трогательности, когда говорил мальчик, играющий Лиса, — от разочарования.

В целом, конечно, постановка получилась нормальным школьным образцом бездарности. Это не плохо — в школе почти всегда всё этим и заканчивается. Главное, что Глеб выглядел очень выгодно и получил тонну похвалы в свой адрес. Татьяна Леонидовна всё равно всех назвала «талантливыми молодцами». Наврала, конечно, но такова её работа.

Постановка наша закончилась в семь вечера. Пока горе-актёры переодевались за кулисами, я, как единственный не опозорившийся, убирал реквизит со сцены. Мне никто не помогал: одеваясь, ребята вежливо прощались со мной и уходили. Потом и Татьяна Леонидовна собралась, оставив ключи:

— Сдай на вахту, когда будешь уходить.

Так я остался один. В общем-то, я не обиделся, потому что не люблю «работать в команде». Лучше сам всё сделаю, чем когда кто-то будет мешаться под ногами, даже в таком нудном деле, как уборка.

За кулисами кто-то негромко закашлял. Ну, как — «кто-то». Этого «кого-то» я уже легко научился узнавать.

— Глеб? — спросил я, повернувшись в сторону кулис.

— Да, это я, — откликнулся он.

— Что-то ты долго.

Он мне ничего не ответил. Я взял коробку для всякого мелкого реквизита, но заметил, как невольно стал вести себя тише: аккуратно складывал на дно коробки предметы, чтобы не создавать шума. Потому что вслушивался, как за тонкой стенкой с наброшенной толстой тканью шуршит мантия, расстёгиваются пуговицы, слегка скрипят половицы и… И как он дышит.

У меня задрожали колени. То ли потому, что перед этим я в одиночку таскал тяжести, то ли от какого-то незнакомого, но волнительно удушающего чувства.

Собрав коробку, я понёс её за кулисы — там хранилось всё, что когда-либо нужно было для школьных мероприятий. Там же переодевался Глеб.

Оставив коробку в углу, уже разворачиваясь, чтобы пойти назад, я остановил на нём взгляд. На нём были только зелёные брюки, специально подобранные под костюм Принца, и он уже вот-вот должен был их снять. Уже расстегнул пуговицу. Ширинку. Потянул их вниз.

Это было самое обыкновенное действие. Сто раз видел. Нет, больше — миллион. Два раза в неделю в раздевалке перед физкультурой наблюдаю, как это делают десятки таких же парней, и ничего. А тут вдруг голова закружилась. И не только в этом проблема. Со страхом и ужасом я чувствовал, как против моей воли, против всякого здравого смысла, в джинсах мне становится чуть-чуть тесновато.

— Можешь подать рубашку?

Эта просьба снова заставила меня посмотреть на Глеба. Он просил рубашку. Она висит на плечиках рядом со мной, у стены. Но его джинсы рядом с ним, почему он не надевает их, почему стоит в одних трусах и ждёт, когда я принесу рубашку? Он хочет, чтобы я подошёл? А если я подойду, что-нибудь случится. Весь этот запретный эротизм в воздухе. Я от него задыхался.

Я снял его рубашку с плечиков и подошёл. Что-то застучало у меня в висках. У меня не получалось дышать спокойно, из моего рта вырывалось только прерывистое, взбудораженное дыхание. И это было видно.

Когда он брал рубашку из моих рук, наши пальцы соприкоснулись, и меня обдало жаром. Я подумал, что происходящее со мной похоже на болезнь.

Я старался не смотреть на него: сначала смотрел вниз, но тогда упирался взглядом в причину своей тесноты в джинсах и начинал смотреть вниз и вбок.

— Мики, — он негромко позвал меня, вынуждая поднять взгляд.

И когда я это сделал, всё произошло стремительно. Мой первый поцелуй, которым я был вжат в холодную стену, — странный, мокрый, неприятный. Глеб прижимался ко мне, и со стыдом я понимал, что он чувствует моё дурацкое возбуждение, и от этого мне хотелось плакать, но это было бы так глупо сейчас, ведь мы целовались.

Это длилось не больше десяти секунд, потому что, почувствовав его язык в своём рту, я решил, что это слишком, и отстранился. Он вопросительно посмотрел на меня:

— Не любишь целоваться?

— Не люблю, — быстро ответил я.

Он тоже часто-часто дышал. Я знаю, что я увидел бы, если бы опустил глаза.

Поцелуи — это ужасно. Мокро и противно, больше ничего. Наверное, потому что я целовался с парнем, а я же не гей, чтобы мне это нравилось, и вообще…

И вообще.

В этих беспомощных оправданиях я был готов дойти до слёз. Потому что моему телу был приятен этот поцелуй. Потому что оно дало мне понять, что это приятно, а не противно. Понимать это было ужасно, и мой мозг искренне повторял: «Какая гадость… Какая гадость…»

— Можно и не целоваться, — согласился Глеб.

С оцепенением я наблюдал, как он, расстёгивая пряжку моего ремня, опускается передо мной на колени.

Когда я выходил из школы, меня тошнило, я был ненавистен себе. Оказавшись на улице, я будто наконец-то вышел на волю из безвоздушного пространства, снял скафандр. Противная слабость в ногах и внизу живота навязчиво напоминала о случившемся, и, пытаясь подавить эти ощущения в теле, я сел на скамейку в ближайшем парке. Надо просто успокоиться.

Но в памяти опять всплывало только что случившееся. Думая об этом, я снова чувствовал приятное напряжение в теле и неприятную тошноту в горле — одновременно. Чтобы унять это, я сжал зубы.

На скамейку напротив меня сел какой-то парень. Старше меня — наверное, уже студенческого возраста. Он собаку выгуливал — мелкую такую, почти карманную.

Я начал его разглядывать, как бы доказывая себе: «Вот, я смотрю на него, и ничего не чувствую. Совсем. Нисколько он меня не волнует, даже если разденется. Просто случилось что-то неправильное, какой-то баг, сбой в программе, а так эти парни — вообще не моё».

Я столкнулся с его ответным взглядом. Видимо, он заметил, что я его разглядываю. И чтобы он ничего такого себе не подумал, я огрызнулся:

— Чё ты пялишься?

Тут же я встал, чтобы пойти дальше. Ещё окажется, что он сильнее меня, это будет нехорошо и глупо.

— И собака у тебя стрёмная, — сказал я на прощание.

Уходя, я чувствовал себя таким крутым и таким жалким одновременно…

НЕДОСТОЙНЫЙ

Когда я шёл домой, мне казалось, что все прохожие видели, что произошло. Такое ощущение, что случившуюся сцену можно было разглядеть в моих глазах, будто она была записана и транслировалась каждому, кто на меня посмотрит И вот я шёл по улице, как прокажённый, и представлял, как остальные люди кричат мне вслед, что они знают, что я только что делал.

Родители тоже узнают. Они поймут по моему взгляду, прочтут, словно написанное большими буквами у меня на лбу. Наверное, мне вообще не стоит возвращаться домой, потому что я их подвёл. Гей, воспитанный геями, ходячий стереотип, радость православных борцунов и разочарование ЛГБТ-сообщества — вот кто я.

Я всё ещё чувствовал ощущение, оставшееся от того поцелуя, от языка Глеба у меня во рту, и не знал, как от него избавиться. Купил мятную жвачку, но это всё равно не помогло. Вдруг это теперь навсегда? Я всегда буду жить с этим ощущением во рту, с этой тяжестью внизу живота, с этим запахом лака для волос (им были уложены его волосы), который всё ещё будто витал вокруг. И всегда буду помнить.

Я хотел забыть. Хотел, чтобы это всё исчезло, пропало из моей жизни навсегда. И я делал глубокие вдохи, чтобы убедить себя, что этот сладковато-приторный запах мне только мерещится.

Дойдя до дома, перед дверью, я ещё с минуту стоял, поправляя на себе одежду и разглядывая во фронтальной камере своё лицо: всё ли с ним в порядке, нет ли чего-то, что может меня выдать? Лишь убедившись в этом десять раз, я негромко постучал.

Дверь открыл Лев. Без всякой подозрительности, непринужденно он спросил:

— Вы так поздно закончили?

А меня обдало страхом: он всё знает Я посмотрел на него, ожидая, что сейчас, вот сейчас он скажет что-то типа: «Как ты мог?», но он спросил:

— Ты почему такой мокрый?

Мокрый. Я мокрый. Почему я такой мокрый, что мы такого делали, что я мокрый?!

Чёрт, на улице дождь. Я просто шёл под дождём и не замечал этого.

— Я остался убрать сцену, — только и произнёс я.

Лев странно посмотрел на меня. Сбегая от его взгляда, я быстро снял верхнюю одежду и заторопился в комнату.

— Ты сегодня оставил сценарий в зале, на столе, — сказал он мне вслед.

— Можете его выкинуть, — откликнулся я. — Он больше не нужен.

Я не хотел видеть никакого сценария, не хотел даже брать его в руки. Он писался для Глеба, он связан с Глебом, и он должен исчезнуть, как и всё, случившееся сегодня.

За ужином я почти ничего не съел. Родители с нескрываемым беспокойством смотрели, как я вяло ковыряюсь в тарелке, и спрашивали, всё ли нормально прошло и всё ли у меня в порядке вообще. Я отвечал своё дежурное:

— Всё нормально.

Ваня сидел рядом, с аппетитом ел и болтал в воздухе ногами. Его легкомысленная беспечность почему-то раздражала меня.

Я надеялся, что больше никто не захочет со мной разговаривать и меня оставят в покое.

На следующий день, в школе, я впервые за начавшийся учебный год провёл перемены просто в классе, без глупого шпионажа. Пытаясь что-то доказать или напомнить себе, я смотрел на фотографии Лены и с отчаянием осознавал, что больше не испытываю к ней ничего. Сердце перестало болезненно, ревностно и даже зло ёкать, когда я вспоминал о ней. Впрочем, была и хорошая новость: я больше не хотел видеть и Глеба, меня от него тошнило.

Я старался не вспоминать случившееся и уверял себя в том, что так отчаянно вытесняю это из памяти как что-то травматичное, неприятное и болезненное, в то время как глубоко в душе знал, что дело не в этом. Просто, вспоминая, я снова начинаю испытывать это постыдное возбуждение и хочу, чтобы это повторилось…

На самом-то деле я хотел увидеть Глеба ещё раз. Но теперь думал о нём в какой-то странной, неестественной для меня парадигме. Вдруг стало всё равно, что он любит, чем занимается, стало плевать и на этот его театр, и на его улыбку и голубые глаза, на всё в нём, что очаровывало и заставляло любоваться целыми днями, не отрываясь и боясь заговорить, боясь прикоснуться, как к какому-то экзотическому цветку. Всё стало липким, облапанным, грязным, больше не имеющим никакого значения. Осталось только тупое животное влечение, ёмко умещающееся в мерзкий глагол «трахнуть», который я всегда считал лишним и неправильным, оскверняющим даже. А теперь оказалось, что у него есть реальное значение, что есть реальные чувства и желания, которые можно им выразить.

А я знал, что если не приду сам, то придёт он, потому что после такого невозможно делать вид, что ничего не было.

И он пришёл. На четвертом уроке, во время географии, я получил от него сообщение с просьбой выйти из кабинета. Можно было найти миллион причин, почему я не могу выйти: и реальных, и выдуманных, но вместо этого я незамедлительно поднял руку и отпросился.

Он ждал в коридоре. Встретил меня своей фирменной улыбкой Иванушки из русской сказки, но больше это не работало. Я не растаял.

— Ты прямо как в тех глупых историях, — Глеб театрально закатил глаза. — «Ах, он мне после этого даже не позвонил…»

Я сдержанно молчал. Мол, говори, чего хотел.

— Почему ты не написал? — уже серьёзнее спросил он.

— А что надо было написать?

— Ну. — Глеб, кажется, растерялся. — Типа. Хоть что-нибудь. Нестандартная же ситуация.

— А мне показалось, что для тебя — стандартная.

— Это ты так комплименты делаешь? Намекаешь, что я был хорош? — усмехнулся Глеб.

Его какая-то растянутая, несколько жеманная манера разговора, которую я не замечал раньше, вдруг начала раздражать. И это раздражение дало мне сил сказать:

— То, что случилось вчера, неправильно. Я думаю, нам обоим стоит забыть об этом. И друг о друге.

— Почему? — спросив это, Глеб начал медленно отходить к подоконнику, вынуждая меня пройти за ним, чтобы закончить разговор.

— Мне не нравятся парни. Это не для меня.

Он будто и не слушал меня, так увлеченно разглядывал фикус. Даже спросил, как я считаю, не вянет ли он? Я сказал, что нет.

Потом он, словно вспомнив, вернулся к разговору:

— Совсем не нравятся? — и я почувствовал, как его рука слегка касается ткани моих брюк.

Он почти не дотрагивался до моего тела, но то удушающее жаркое состояние стремительно наплывало. Борясь с ним, я проговорил:

— То, что я на тебя реагирую, это нормально. Просто гормоны, переходный возраст.

Его ладонь прижалась сильнее, обхватив моё бедро, и он водил ею медленно то ниже, то выше, то приближаясь к этому дурацкому месту между ног, то отдаляясь. Я почти не дышал, потому что если бы дышал, это было бы то вчерашнее дыхание, как после тяжёлой пробежки.

А потом всё закончилось. Он просто убрал руку. В этот момент я испытал разочарование; с ужасом я понял, что хочу просить его продолжать, что готов умолять его об этом, и держат меня в руках только мой внутренний стыд и моё отвращение к происходящему.

— Мне нужно отлить, — сказал он.

И, уже было развернувшись, вдруг уточнил, видимо, решив, что я не понимаю намёков:

— Я иду в туалет на втором этаже.

Вот и всё. Это будет только моё решение. Я могу не пойти, могу вернуться в класс, он оставил мне выбор, и то, что я сейчас выберу, меня и определит Если я такой убежденный гетеросексуал, если это просто случайные реакции и гормоны, почему бы мне не пойти в другой туалет и не снять напряжение самостоятельно? Почему я вообще стою и торгуюсь сам с собой, думая, пойти за ним или нет? У гетеросексуалов однозначные решения, у меня — нет.

И кем я буду, если пойду туда? В школьном туалете, в какой-нибудь грязной, исписанной ругательствами кабинке, буду совершать акт любви? Или акт мерзости.

Я выставил ему условия. Пройдя за ним в туалет, я сказал:

— Только не целуй меня.

— Мы ведь уже договорились об этом.

— И… — мне было тяжело произносить такое вслух, — без всяких… нежностей.

— Просто делаем и расходимся?

Мне вдруг вспомнилось, как он опускался передо мной на колени вчера.

— Ты делаешь, — чётко сказал я. — Если согласен, конечно. Я ничего делать не хочу.

Глеб вдруг обрадованно закивал:

— Ты из тех, кто считает, что если не берешь в рот, то вроде как и не гей?

Меня вдруг всё начало угнетать. И запах хлорки, и грязно-белые стены, и этот разговор с режущими фразочками — «берёшь в рот».

Я мрачно сообщил:

— Ладно, тогда я пошёл.

— Подожди. Я согласен.

Так это всё и началось. Всего три урока, с которых можно было уйти надолго без лишних возмущений со стороны учителя: география, биология и технология. Каждый предмет шёл один раз в неделю, значит, всего я бывал в школьном туалете три раза в неделю. Глеб подстраивался под моё расписание и говорил, что ему на «кудахтанье всяких престарелых куриц» наплевать. Мне, в общем-то, тоже, и я всё чаще сталкивался с идеей, что можно так уходить с уроков каждый день или даже не один раз в день. Удерживали меня от полного погружения, как сказала бы моя бабуля, «в блуд» только чувство стыда, смесь внутренней гомофобии с отвращением и склонность к самоедству.

Ярик, с которым я сидел за одной партой почти на всех уроках, заметил эту мою схему уходов и, кажется, даже понял её закономерность. Если вначале он смотрел на меня непонимающим взглядом, то к третьей неделе взгляд его стал каким-то скучным и тоскливо ожидающим моего ухода. При этом он ничего не спрашивал и не говорил. Мне всё время казалось, что он знает или хотя бы догадывается, потому и не спрашивает Чтобы не расстраиваться, узнав правду, или не сталкиваться с моими жалкими попытками выдумать причину на ходу.

Мне было тяжело выдержать его долгий взгляд, когда я возвращался. Почему-то мне постоянно казалось, что я его обманываю.

Дома я скорее существовал в качестве тени. Старался лишний раз не выходить из комнаты, с родителями общался только короткими фразами «Да» и «Нет», не вступал в долгие разговоры. Время от времени мне было стыдно перед ними за то, какой я — будто неудавшийся эксперимент Словно весь учёный свет мира взял нашу семью на контроль и сказал: «Вот, сейчас на наших глазах два гея вырастят достойного гетеросексуала», а в итоге вырос я — мало того что гей, так ещё и недостойный, обжимающийся в грязных туалетных кабинках, без чувств, без любви, без хоть чего-нибудь светлого, что должно было бы сопровождать наши действия.

А иногда чувство вины сменялось злостью: «Они во всём виноваты. У меня не было перед глазами образца других отношений, поэтому это всё со мной происходит Пропаганда существует. Геям нельзя воспитывать детей».

Отрицание смеялось гневом, а гнев — торгом: «Может быть, я не гей? Была Лена. И всё тоже было по-настоящему. Как я страдал по ней — такое не придумаешь…»

Все эти три стадии крутились, сменяя друг друга, а до принятия я так и не доходил. Целый месяц я стыдливо линял с уроков, а возвращаясь, не мог никому в классе посмотреть в глаза. Если бы они знали, что только что было, они бы никогда со мной больше не заговорили.

И ни с кем нельзя об этом поговорить. Парадокс был в том, что я находился в окружении людей, которые могли бы меня понять и сказать что-нибудь толковое: и Ярик, и родители. Но я боялся. Боялся обидеть Ярика этой жестокостью, боялся растоптать его чувства. Боялся стать разочарованием родителей, ещё одним камнем в их огород.

И я молчал. С Глебом мы разговаривали лишь короткими репликами, которые касались исключительно происходящего между нами в тесной кабинке. Наверное, лишь однажды, приводя себя в приличный вид после очередного такого действия, мы заговорили. Он назвал меня своим парнем, а я сказал:

— Я не твой парень.

— Разве?

— У нас же не отношения, чтобы ты так меня называл.

— А что это? — он как-то неопределенно повёл рукой.

Я честно подумал. Сказал неуверенно:

— Это… ничто. Отношения строятся на любви, а не на… этом.

— Я тебя люблю, — очень легко сказал Глеб. Очень легко. Так о любви не говорят.

— Ты не можешь меня любить, потому что ты меня не знаешь, — ответил я.

И больше мы не разговаривали. Только по-старому:

«Встань на колени.

Быстрее.

Отойди».

В какое же животное я превратился. Жадное и изголодавшееся животное. Я стал с этим знанием о себе одиноким, абсолютно одиноким, отгородившимся от всех своим скафандром.

КЛЕЙМО

Всё выходило из-под контроля. Во вторник я не пошёл в школу.

За день до этого Глеб сказал, что его родителей не будет дома до вечера, он планирует остаться дома, и не хочу ли я тоже остаться дома… У него.

Я сказал, что не хочу. Сразу сказал, даже не рассуждая об этом. Глеб криво усмехнулся:

— Не любишь комфорт? Больше нравится в туалете?

Я ничего не ответил на его иронию, но с той минуты мысли о квартире, в которой никого не будет и в которой мы можем делать всё что угодно, не боясь быть застигнутыми, не отпускали меня. Я думал об этом на всех уроках, ведя внутренний спор с самим собой.

Мой здравый смысл кричал, что нельзя к нему идти, однозначно нельзя. Ведь там всё может зайти как угодно далеко.

В ответ на эту мысль возникала уже какая-то другая, не подвластная разуму: всё может зайти как угодно далеко, и именно этого я хочу.

Утром я встал с ясным намерением пойти в школу, добросовестно собирался и складывал портфель. Уже у самого выхода получил сообщение от Глеба: «Я остаюсь дома, приходи, если передумаешь».

Я ничего не ответил, но про себя мрачно решил: «Не передумаю».

До школы мы шли вместе с Ваней. Он подпрыгивал и увлечённо рассказывал мне про какой-то супергеройский фильм, через каждую фразу уточняя:

— Круто, да?

А я апатично кивал:

— Угу, — хотя вообще ничего не слушал.

Подходя к школе, я неожиданно для самого себя сказал Ване:

— Иди вперёд. Мне нужно завязать шнурок покрепче, — и присел, делая вид, что действительно затягиваю шнурки.

Ваня без лишних вопросов так же радостно ускакал вперёд, где, едва оказавшись за школьными воротами, оказался в кругу друзей. Он был удивительно не таким, как я, совсем другим.

А я остался за воротами и глупо стоял как истукан. Воровато оглянувшись, пошёл назад — к остановке. Замечал, что веду себя подозрительно: постоянно верчу головой в страхе наткнуться на знакомых.

Как бы растягивая время, я зашёл в ближайшую кофейню и взял кофе, хотя не люблю его. Сначала хотел взять чай или какао, но мне вдруг пришла в голову странная мысль, что с кофе я буду выглядеть более значительно. Не знаю, для кого, всё равно никто бы не понял, что у меня в стаканчике. Ну а ещё кофе ассоциируется со всякими страданиями и раздумываниями «о нём». А мне как раз надо было «о нём» подумать.

Выйдя, я сел на лавочку, исписанную маркерами. Самая яркая надпись гласила, что «Юля — шлюха». Мне стало жаль незнакомую Юлю, ведь, скорее всего, она этого не заслуживает. А я заслуживаю. Если кто-нибудь так написал бы про меня, я бы вообще не обиделся.

Я допил кофе и осознал: за это время уже раз пять можно было вернуться в школу, даже не опоздав.

Нужный автобус подъехал к остановке почти сразу, и я заскочил в него быстрее собственных мыслей, которые начали бы уверять меня, что «а может, не надо», но я так устал от этого бесконечного спора… И поэтому заскочил. То, что я уже внутри, означало только одно: я сбежал от школы, от Вани и от возможности передумать.

Мысли в моей голове были абсолютно противоположными, будто бы надёрганными от разных людей и сложенными слипшейся кучей в моём буйном черепке.

Я думал, что ещё есть шанс не наделать глупостей. Выйти на следующей же остановке и вернуться домой. Я в любой момент могу вернуться, даже если буду уже у него, я смогу отказаться и вернуться. И надо это сделать.

И в это же время я фантазировал о том, что мы будем делать, как далеко я готов зайти и нужно ли что-то обсудить перед этим. Если нужно, то что?

Я думал и думал, и это почти физически ощущаемо сдавливало мой мозг. Одна половина меня была в ужасе от этого решения, вторая — в экстазе рисовала себе самые смелые желания.

Мне казалось, что другие люди в автобусе смотрят на меня с осуждением, будто я как-то неестественно себя веду и они понимают, куда я на самом деле еду.

Он готовился. Видимо, понимал, что я слабак и всё равно приеду Встречал меня с голым торсом и чупа-чупсом во рту, который он, чтобы со мной поздороваться, медленно-медленно вытягивал изо рта.

«Придурок», — подумал я, глядя на это действие. Но в жар меня, конечно, всё равно бросило.

— Знаешь, о чём я подумал? — весёлым тоном спросил он, пока я разувался в коридоре. — Тот первый раз в актовом зале выглядел так, будто я расплатился с режиссёром за главную роль.

— Я был сценаристом, — буркнул я.

— Очень приближенным к режиссёру, — заметил Глеб. — Просто забавная ситуация, актёры ведь часто дают влиятельным мужикам ради хороших ролей.

С брезгливостью я подумал о том, что таких реальных ситуаций в его жизни действительно будет достаточно. По дороге в его комнату мне захотелось задать ему, наверное, самый серьёзный вопрос за всё время нашего времяпровождения:

— Ты думаешь о чём-нибудь ещё, кроме секса и славы?

Глеб удивлённо посмотрел на меня.

— О жизни, — начал накидывать я варианты. — О проблемах. У тебя есть проблемы? Ты о чём-нибудь грустишь?

— Только о том, что ты всё ещё одет, — он неприятно улыбнулся. Кто-то бы сказал «соблазнительно», но во мне даже дрогнуло что-то от отвращения.

Слишком много пространства вокруг, и это меня смущало. Глеб разместился на кровати, и я понятия не имел, что теперь делать. В тесноте туалетной кабинки было не так много очевидных вариантов для действий, и сориентироваться было легче. А тут кровать, много места и куча горизонтальных плоскостей… Они-то меня и пугали. Если мы вдвоём окажемся в горизонтальной плоскости, ничем хорошим это не закончится.

— Сядь рядом со мной, — попросил он притихшим голосом.

Я сел, подумав о том, что эта приглушённая интонация идёт ему гораздо больше прежней, развязной. Он взял мою руку, поднёс её к своим губам и поцеловал кончики пальцев. От волнения я перестал дышать: это было странное ощущение, приятное, но совсем не пошлое. Мне даже подумалось: неужели происходит что-то нормальное?

Но в следующую секунду два моих пальца оказались у него во рту, и несколькими ужасными движениями (как с тем чупа-чупсом, как… впрочем, ладно) он разрушил ту иллюзию нормальности и целомудренности действия, а меня накрыло, и я только сказал:

— Не делай так, — но еле слышно, у меня сел голос.

Я говорил себе, что это всего лишь пальцы, и нужно дышать глубже.

— Прекрати, — я повторил это чётче и твёрже.

Он не прекращал, но я ведь могу сделать это сам. Я думал, что мне нужно просто насильно убрать руку — и всё закончится. И моё нарастающее возбуждение тоже закончится.

А мне ведь этого не хочется, я, чёртов гомик, пришёл сюда именно за этим. Хотелось злиться, плакать и трахаться — одновременно. И я оттолкнул его от себя второй рукой, грубо и с силой, так, что лопатками он ударился о спинку кровати.

У меня пульсировали виски, и в такт пульсациям темнело в глазах. То ли от злости, то ли от возбуждения, то ли всё смешалось.

Я проговорил спокойно, но многообещающе:

— Если я прошу чего-то не делать — значит, этого не надо делать.

Глеб смотрел на меня как-то по-новому. Будто ему открылось обо мне какое-то ранее неведомое знание. Придвинувшись ближе, он сказал совсем неожиданное:

— Поцелуй меня.

Я повернулся и столкнулся с его синими-синими глазами. Созданными специально, чтобы тонуть.

Мне предстояло одеваться и приводить себя в порядок прямо у него на глазах. И это было ужасно. Он флегматично курил, лёжа на кровати, и смотрел на меня в упор, будто ему важно было запомнить, как я одеваюсь. А я с отвращением морщился и внутренне содрогался, замечая на себе это разглядывание.

Когда я пошёл в коридор, он сказал мне вслед:

— Я тебя люблю.

И меня ещё раз передёрнуло. Я ничего не ответил.

Тогда услышал, как он зашевелился, встал и прошёл за мной.

— А ты? — спросил он, останавливаясь у косяка. — Ты любишь меня?

Мне вдруг захотелось сказать что-нибудь максимально едкое и гадкое, чтобы ему хоть немного стало так же хреново, как мне. И, заглянув ему в глаза, я ответил негромко, но чётко:

— Детка, у меня не будет времени на жизнь, если я буду вас всех по очереди любить.

Поднесённая к его рту сигарета замерла в воздухе на секунду. Он стал таким наивно-расстерянным, но мне уже было не совестно. Что-то в тот день во мне окончательно умерло, задохнувшись от этой тупой похоти. Может быть, это была совесть.

Выходя за дверь, я сказал:

— А я тебя ненавижу Больше не пиши.

До дома я мужественно держался. Даже пытался здраво рассуждать: «Глеб, в сущности, ни в чём не виноват. Это не его вина, что у меня такие загоны, и я обошёлся с ним несправедливо».

Но вернувшись домой и посмотрев на себя в зеркало, я увидел синяки на своей шее. Засосы.

И тогда я разревелся, усевшись прямо на полу, в коридоре. Я так боялся, что что-то выдаст меня, и вот: это случилось. Родители всё узнают, это невозможно скрыть, засосы не заживут до вечера. А завтра все узнают в школе. Теперь это моё клеймо.

Как я был себе отвратителен! Я смотрел на себя в зеркало — заплаканного, в мятой школьной форме, с этими убогими отметками на шее — и ненавидел себя так, как ненавидел крыс или тараканов. Уже никогда я не смогу оттереться от того, что случилось. Разве так я себе представлял это таинственное действие, этот священный переход от юности к взрослости? Я думал, что это будет с прекрасной девушкой, с моей женой — не меньше, а не вот так вот: обтирая кабинки туалетов с парнем, на которого теперь даже неприятно смотреть, грязно, некрасиво и по-звериному.

Карман у меня засветился от пришедшего сообщения. Я вытащил телефон: это был Глеб.

«Ты лицемер и ханжа», — это было первым сообщением.

Следом он написал второе:

«Лучше бы ты себя принял».

Я быстро напечатал ответ:

«Лучше бы ты сдох».

БЛЕФ

Я ждал возвращения родителей с работы, как страшного суда. Первым придёт Лев, наверное. Я открою ему двери… Или нет, лучше пусть откроет сам, своим ключом. Тогда можно будет не выходить и ещё какое-то время скрывать от него своё клеймо. Но потом в конце концов он всё равно заметит, когда зайдёт в мою комнату спросить про мои дела.

Тогда что-нибудь и начнётся. Хорошо ещё, если он решит, что я был с девочкой. Но вряд ли. Разве девочки так себя ведут?

Мне было сложно представить, чтобы всё то же самое, что я вытворял с Глебом, случилось бы между мной и какой-нибудь девочкой. Даже если бы это была Лена, про которую я тогда тоже думал с ленивым презрением. Девочки представлялись мне неприкосновенными, слишком драгоценными и хрупкими, и хотя почти все парни в нашем классе только и делали, что отпускали похабные шутки про «баб», мне казалось это совершенно неестественным: девочка стоит передо мной на коленях, девочка лежит передо мной на кровати.

Нет, я допускал, что чем-то таким они всё равно могут заниматься. Но представлял это как огромное проявление любви, абсолютно красивое, будто бы снятая на профессиональные камеры художественная эротика, где выверено освещение и у обоих партнёров очень гладкие, идеальные тела. В таких обстоятельствах я ещё мог представить девочку, да и то не с самим собой.

Когда я услышал повороты ключа я замочной скважине, то тут же сел за свой письменный стол, стараясь выглядеть спокойным и безразличным. Открыл первый попавшийся учебник, создавая видимость учебного процесса. Рукой, как бы невзначай, закрыл шею, будто потираю её. И когда Лев приоткрыл дверь комнаты, чтобы поздороваться со мной, то ничего не заметил.

Можно было выдохнуть на ближайшее время, пока он не зайдёт ещё раз или пока мне не придётся выйти.

Через полчаса вернулся Слава. К моему ужасу, он не ограничился коротким приветствием, а прошёл в комнату, спрашивая, зачем я задёргиваю шторы, если на улице ещё светло.

— У тебя тут атмосфера как в склепе, — пошутил он, впуская в комнату дневной свет.

А потом, проходя мимо, потрепал меня по волосам и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Похоже, он тоже не заметил.

Хорошо, что Ваня остался в гостях у одноклассника, иначе бы ещё с порога побежал рассказывать родителям, что у меня на шее ЧТО-ТО.

Когда меня позвали на ужин, я понял, что пришло время сдаваться. И мужественно подготовился к тому, что сейчас меня будут ругать, задавать вопросы и стыдить.

Медленно (очень медленно!) сел за стол, напротив Льва. И посмотрел на него, как бы в ожидании и одновременно давая понять: «Я готов, можешь начать ругаться». В ответ он как-то скучно посмотрел на меня, ни за что не зацепившись взглядом, и спросил у Славы, до скольки он завтра работает. А Слава ответил, что до трёх.

Тогда я перевел взгляд на него и тоже выжидающе смотрел какое-то время. Заметив это, он спросил:

— Что?

Прозвучало так, будто он посчитал, что с ними что-то не так, а не со мной.

— Ничего, — просто ответил я и начал есть.

Они ничего не сказали. Всё было прекрасно видно, невозможно было не заметить, но они даже взглядом на моей шее не задерживались. Непринужденно разговаривали между собой о каких-то личных делах, иногда привлекая меня к их беседе, и… И всё.

Я почему-то не почувствовал облегчения. Мне казалось, что я сделал что-то плохое и даже не получил за это никакой расплаты, никакого наказания.

Проснувшись на следующее утро, зайдя в ванную и остановившись перед зеркалом, я увидел на полочке то, чего абсолютно точно никогда раньше там не было. Коробочку с презервативами, заботливо и ненавязчиво поставленную на видное место.

Почувствовав смесь стыда и злости, я демонстративно оставил её нетронутой. Даже поставил ровнее. Чтобы она выглядела максимально ненужной.

Зато в школе никто не промолчал. Едва сдав вещи в гардероб, я сразу, как по закону подлости, наткнулся на директрису. Сначала она прицепилась к тому, что я опаздывал, но тут же переключилась, рассмотрев меня внимательнее:

— Это ещё что за бесстыдство!

А я сначала подумал, что она так моё опоздание назвала. И сказал, что больше не буду.

— Не паясничай! — взвизгнула она. — Кошмар, и это в восьмом классе!

— Переходный возраст, — съязвил я. — Мальчик превращается в мужчину.

— Сказала бы я тебе, в кого ты превращаешься!.. Ах, да я, между прочим, тебя помню! Про тебя ещё тогда, на педсовете, всё было понятно…

А я устал от её противного голоса и спросил:

— Если вам всё понятно, можно я пойду?

Лицо у неё вдруг стало каким-то малиновым. Мне показалось, что у неё сейчас по-мультяшному пойдет пар из ушей.

— Дай дневник, — процедила она сквозь зубы. — Я лично впишу тебе замечание за твоё хамское поведение.

Я скинул рюкзак с плеча, расстегнул его и вытащил дневник. Аккуратно протянул ей, вежливо попросив:

— Занесите потом как-нибудь, а то я на урок опаздываю.

Уже поднимаясь по лестнице, я слышал, как она верещала, чтобы я вернулся сейчас же, что она вызовет отца, и даже просила кого-то остановить меня. Тогда я просто побежал вверх по ступенькам, но никто за мной не погнался.

Конечно, я зашёл на математику на десять минут позже и заставил всех ребят в классе повернуться в мою сторону. Шёл до парты я под чье-то тихое и скромное: «У-у-у-у». При Антонине Прохоровне выразить удивление ярче и громче никто не решился.

Сев рядом с Яриком, я тут же упёрся в его вопросительный взгляд. Сделал вид, что никакого немого вопроса не заметил. Зато остальные двадцать голов постоянно поворачивались к нам с лукавыми улыбками на лицах, кто-то из парней даже шутливо поиграл мне бровями.

Всё оставшееся время Антонина Прохоровна безуспешно пыталась сконцентрировать наше внимание на себе и математике, но в классе уже царила какая-то накаляющаяся атмосфера, никому не хотелось её слушать, и я уже представлял, как на перемене меня завалят вопросами.

Самым первым, конечно, спросил Ярик, ещё во время урока. Прошептал:

— У тебя что, девушка появилась?

Я только отрицательно покачал головой. А сам подумал: «Надо, наверное, всё-таки выдумать какую-нибудь девушку, иначе как я сейчас оправдаюсь?»

На перемене, конечно, кошмар что началось:

— Кто она?

— Где ты её нашел?

— Как это было?

Я загадочно и многозначительно молчал, от чего событие приобретало вид ещё большей важности. До меня в классе с засосами приходил только один парень, да и тот потом признался, что поставил их пылесосом.

В какой-то момент это повышенное уважительное внимание, явно отдающее завистью, начало мне льстить, и ещё вчерашние стыдливые мучения ушли на второй план, но появление на пороге кабинета Глеба заставило меня мгновенно подобраться. Жестом он попросил меня выйти.

В коридоре он встретил меня своей обычной улыбкой, поднял брови и светски проговорил:

— Доброе утро, Мики.

— Взаимно, — я остановился.

— Как поживаешь? — с наигранной заботой спросил Глеб.

— Отлично, — ответил я ему в тон. — А как у тебя дела? Нигде не болит?

Он прищурил левый глаз и наклонил голову набок. Сказал совсем буднично:

— Будешь мне хамить — устрою просмотр скриншотов из наших переписок для массового зрителя.

Всё внутри меня куда-то ухнуло. Стало очень холодно. Какой же я идиот. Со злости я удалил весь наш диалог, а его кинул в чёрный список, но у него-то всё осталось…

Но я не показал ему, что запаниковал. Ухмыльнулся, повел плечом, а сам лихорадочно думал: «Ему ведь тоже ни к чему рушить свой образ бабника и альфа-самца, надо давить туда».

— Устраивай, — спокойно ответил я. — Если уже придумал оправдание тому, зачем отсасывал парню в школьном туалете.

— Такие подробности можно и опустить, — заметил Глеб.

Я снисходительно посмотрел на него и спросил:

— Знаешь, почему я всегда выбирал вторую кабинку? Потому что она лучше всего просматривается с подоконника, на котором находилась камера.

— Какая ещё камера? — усмехнулся он, показывая мне, что не верит.

Но я заметил, как уголок его губ дрогнул, прежде чем вытянуться в ухмылку. И додавил:

— Я всегда оставлял телефон на подоконнике, не замечал? Как раз на подобный случай, если ты вдруг решишь меня шантажировать, — я подошёл к нему ближе и прошептал: — Школа — это как тюрьма. Тут всегда петух тот, кто отсасывает, а не тот, кому.

Вернувшись за парту, я наконец-то по-настоящему запаниковал. Глеб вроде бы и растерялся, а вроде бы и это очень слабая выдумка. Замечал ли он когда-нибудь, как именно я располагал телефон на подоконнике? Я сделал расчёт на то, что нет, но если да, то он поймёт, что телефон всегда находился плашмя и не мог записывать изображение, а значит, он поймёт, что я блефую. А это разозлит его ещё больше и натолкнет на распространение переписки из мести. Это можно даже сделать анонимно, и никто не узнает, что вторым собеседником был он, а у самого меня ничего нет, я всё удалил…

И тут же пришла спасительная мысль: «Он-то не знает, что у меня ничего нет Значит, он тоже блефует».

Так и продолжались эти терзания: я то успокаивался, решая, что Глеб никому ничего не расскажет, то мне казалось, что конечно же расскажет, и это очевидно. Измотанный сомнениями, я даже расплакался вечером, прямо за ужином. Ваня удивлённо уставился на меня:

— Ты чё?

А мне стало так стыдно, что я вроде бы взрослый и старший брат, а реву чаще, чем он, и от этого стыда я начал рыдать ещё сильнее.

Лев отложил вилку и предложил мне выйти. Мысль, что он сейчас будет меня о чём-то спрашивать, приводила в ужас, но реветь вот так вот, за столом, было ещё хуже. Поэтому я пошёл за ним, и мы сели на кровать в моей комнате.

Какое-то время он молча смотрел на то, как я всхлипываю и судорожно вздыхаю от слёз. Потом просто спросил:

— Плохо, да?

Он не уточнил, что плохо, кому плохо. Но я закивал.

— Хочешь рассказать?

Я интенсивно замотал головой.

— Не хочешь или не можешь?

— И не хочу, и не могу.

Он кивнул:

— Ладно. Но если сочтёшь нужным — расскажи, пожалуйста, — с этими словами он приобнял меня за плечо и поцеловал в висок.

Потом он ушёл, а я остался в комнате один.

И было так темно…

КИПЯТОК

В школьной столовой было два негласных правила. Первое: нельзя занимать место за столом, если ты ничего не ешь и не пьёшь. Второе: кипяток не бывает бесплатным, его продавали за один рубль.

Но на всех переменах, кроме большой и назначенной для обеда, школьная столовая почти пустовала, была погружена в тишину и очень удобна для сосредоточенных и интеллектуальных занятий. Открыв в ней такое свойство, все перемены я проводил там, покупая кипяток за право нахождения на их территории. Там же я впервые за долгое время начал пробовать заново писать. С удивлением обнаружил, что относительно времени детства мои способности к творчеству изменились: я больше был не способен написать ни сказку, ни фантастическую историю. Всё, что приходило мне в голову, было пропитано реализмом и трагизмом и сильно напоминало настоящую несчастную жизнь.

В каком-то смысле творчество меня спасало, позволяло сублимировать. После разрыва всяких отношений с Глебом я думал, что уже никогда не смогу жить нормально: голову занимали только сексуальные фантазии, а при поездке в метро я мысленно успевал переспать со всеми симпатичными людьми в вагоне. Это наводило на меня ужас, мне казалось, что вся моя жизнь теперь будет подчинена бесконечным поискам секса. Неужели это всегда начинается после первого раза? Или я просто приобрёл зависимость?

И тогда вдруг пришла идея начать писать, чтобы думать о другом. Написанное я публиковал анонимно на разных ресурсах, получал положительные отзывы и всё больше приходил к пониманию: всю жизнь я искал себя не там. В школе мне внушали об отсутствии литературного таланта, и я в это внушение легко поверил: ведь действительно скачивал сочинения из Интернета и был не способен проанализировать ни одно русское классическое произведение так, чтобы сказать о нём хоть что-то внятное. Нет, вообще-то я мог бы написать по книге сочинение, главной мыслью которого было бы «Я вообще ничего не понял», но такое было запрещено. Поэтому я жил в уверенности, что не умею писать, не умею понимать литературу и вообще не достоин иметь к ней какое-либо отношение.

А тут вдруг… Непредвзятые посторонние люди начали говорить, что у меня талант Или даже круче — «большой талант». И всё стало неважным: если у меня есть талант, значит, у меня есть дело всей жизни, а если есть такое дело, значит, всё обретает смысл: моя жизнь, мои мысли, моё будущее. Мне всегда казалось, что во всём, чем человек занимается, должна быть какая-то великая цель: польза для общества, стремление к развитию, и очень переживал, что у меня такого дела нет А когда оно появилось, мысли стали совсем другими: «Разве можно тратить время на секс? То время, которое можно посвятить искусству? Это же кощунство».

Обретение смысла жизни превратило меня в ещё большего затворника. Даже в школе я отгораживался ото всех — в столовой. Научился незаметно писать на уроках и старался ни одной минуты не тратить на ерунду (а уроки в школе — это, конечно, самая большая ерунда). Ребята смотрели на меня как на поехавшего, но старались не беспокоить. Всё-таки чем ближе старшие классы, тем проще находиться среди ровесников: их всё меньше волнует, что ты странный.

Лишь однажды меня побеспокоили в столовой. И это сделал Глеб.

Не поздоровавшись, а сразу сев рядом, он спросил, даже не глядя на меня:

— Что ты хочешь за удаление тех видео?

На самом деле я уже почти забыл и о нём, и о том разговоре. Но сдавать позиции было рано, и я сказал:

— Ничего. У тебя переписка, у меня видео. Если не будешь демонстрировать наши разговоры, то я не буду демонстрировать… твои навыки.

— Видео — это похлеще, чем переписка, — заметил Глеб. — Я готов заплатить за них.

Я опешил:

— Мне не нужны твои деньги.

— А это нужно? — он положил руку мне на колено, а затем она медленно поползла выше.

— Убери, — чётко сказал я.

И заметил: это приятно, но удовольствие больше не управляет мной. Я остаюсь в трезвом уме и способен этому не поддаваться.

Он не убрал руку, продолжая эти поглаживания моей ноги и нашептывая:

— Пойдём отсюда, ты же хочешь этого.

— Убери, — ещё раз повторил я. — Последний раз прошу по-хорошему.

Когда его рука оказалась у меня между ног, я дёрнулся. Гнев, отвращение и желание дать понять ему, что он не имеет никакого права вот так приходить и засовывать свои руки куда ему только вздумается, обратили моё внимание на стакан кипятка. В тот момент я бы предпочёл винчестер, но на войне все средства хороши.

Я перевернул на него стакан: аккурат на ноги и, конечно же, на этот междуножный крендель, заменяющий Глебу мозг.

Он вскрикнул, отпрянул от меня, закричал, что я идиот. С кухни кто-то побежал на его крики, а я, быстро схватив свой блокнот, ушёл.

Это, конечно, было не как с Ильёй. Я не сделал это импульсивно, я взвесил своё решение и даже прикинул, как лучше перевернуть этот стакан, чтобы получилось символично. Ошпарить кипятком всё это ненавистное мне сексуально озабоченное мироустройство людей.

Я не жалел о своём поступке и не испугался его. Всё-таки кипятком содержимое стакана было минут пятнадцать назад, когда я его только взял, так что яйца у Глеба не свернутся, но несколько дней помучается. Осознание какого-то возмездия или наказания придало мне силы, и с ужасом я подумал: «Теперь я знаю, с какими чувствами люди убивают».

Пока шёл до кабинета, думал: «Я, наверное, очень злой. Уже давно злой, и, взрослея, моя злость становится всё опасней. Конечно, можно сказать, что три года назад Илья пострадал от меня намного сильнее, чем Глеб сейчас. Но тогда меня официально оправдали состоянием аффекта, а сейчас я абсолютно ясно понимал, что делаю. И от того, наверное, мой поступок выглядит ещё гаже и хуже, а мне даже не жаль».

И когда во мне поселилась эта злоба? В какой момент? Всё своё детство я переживал это ужасное несоответствие между собственной семьёй и миром за пределами дома. У семьи были одни правила, у мира — другие. И люди по этим правилам всегда играли против нас. Наверное, тогда моя злость и получила своё начало. Злоба — она как навозная муха в твоей душе, может летать там сколько угодно долго, и никто не узнает, вот только у мух есть свойство откладывать яйца, и через время ты будешь настолько переполнен этими грязными насекомыми, что схватишься за стакан кипятка, и рука не дрогнет.

В общем, я знал, что я злой. Хуже этого знания о себе было ещё другое: если бы я себе позволил, я был бы ещё злее.

Меня вызвали к директрисе прямо с урока. Я пришёл туда равнодушно-спокойный, всё ещё ни капли не чувствуя себя виноватым. Она сидела за столом, сверкая очками, так что было трудно понять, куда она смотрит.

— Ну, рассказывай, — как-то лениво потребовала она.

— О чём?

— Зачем перевернул на человека кипяток?

— На Глеба, что ли? — я посмотрел на неё невинным взглядом. — Так я не специально, просто стакан стоял на самом краю и упал. Случайно.

— А Глеб сказал, что ты взял стакан в руку и сделал это намеренно.

— Странно, зачем он так говорит… Мы ведь друзья, — и абсолютно наивно спросил: — А что с ним?

— У него ожог. Почему-то твоему другу вызывала скорую помощь повариха, а не ты сам.

— Я думал, ничего серьёзного, пошёл на урок. Вода же была едва тёплой, — я понимал, что несу чушь, но мне это было уже безразлично.

— У него ожог, — вкрадчиво повторила директриса. — То есть ты вину не признаёшь?

— Нет

— Я сообщу о случившемся вашим родителям. Думаю, тебе будет тяжело доказать, что ты так непричастен, как пытаешься показать.

— А я не собираюсь ничего доказывать, — перебил я её. — Он обвиняет — он пусть и доказывает.

Директриса вздохнула и взялась за телефонную трубку. Удивлённо я наблюдал за тем, как по памяти она набирает номер телефона Славы. Но это, скорее, была заслуга Вани: он постоянно влипал в мелкие драки и оказывался в этом кабинете.

— Здравствуйте, Вячеслав Александрович. Да, вы меня уже по голосу узнаёте. Нет, сегодня не по поводу Вани. Да, к сожалению. Пострадавший утверждает, что Микита перевернул на него стакан кипятка. Ну а что он может говорить? Отрицает, конечно. Тот мальчик тоже трудный подросток, но в данном случае в больницу-то увезли его. Вы подойдёте? Хорошо.

Я вдруг подумал, что говорят они уже с каким-то взаимным пониманием друг друга. Совсем не так, как в первый раз, на педсовете.

Слава, конечно, приехал, поулыбался ей, пообещал принять меры, и нас отпустили.

В машине он спросил меня:

— Ты же знаешь, что я в любом случае на твоей стороне, поэтому просто скажи честно: это действительно было случайно?

И я сказал честно:

— Нет.

Слава кивнул и снова спросил:

— Это было справедливо?

И я тоже сказал честно:

— Нет.

Этого он, кажется, не ожидал.

— Тогда зачем ты это сделал?

Я устало пожал плечами: мол, не знаю.

Дальше мы ехали молча. Ругать он меня не стал. Он меня вообще почти никогда не ругал, потому что знал, что вечером мне достанется от одного Льва похлеще, чем от двоих сразу.

Дома у нас была бабушка, которая иногда любила прийти, чтобы приготовить что-нибудь. В тот раз дома пахло тыквенным пирогом.

Увидев меня, она вдруг начала рассказывать, что какой-то Игорь отправил какого-то деда в психушку, потому что тот вообще не в себе и кидался на детей с топором. Я ничего не понял: какой Игорь, какой дед, какие дети…

Так и спросил:

— Что за Игорь?

— Да отец твой! — ответила она таким тоном, будто это было очевидно. Интересно, как бабушки умудряются знать всё обо всех?

— Ну мне-то какая разница, — пожал я плечами.

— Как это — какая? — удивилась она. — Это, получается, он твоего деда, психопата старого, в психушку отправил.

— И что?

Я не понимал, к чему она ведёт. Почему мне должно быть какое-то дело до деда, которого я никогда не видел, пускай даже он и «мой»?

— Да я это на заметку говорю, — она вдруг крикнула так, чтобы было слышно в соседней комнате. — Для тебя, Слава, между прочим! В какой-то передаче, у Малышевой, по-моему, рассказывали, что психические расстройства наследуются через поколение. То есть у сына его, может, ничего и не будет, а вот у внука…

Очень она это, конечно, вовремя сказала. Слава тут же появился на кухне и, поморщившись, попросил:

— Мама, перестань рассказывать ему эту чушь.

— Так это правда! — возмутилась бабушка.

— А раньше он на людей с топором кидался? — спросил Слава.

— Раньше. Да я откуда ж знаю, нет, наверное, раз первый раз в психушке.

— Тогда это просто старость, мама! — убедительно сказал Слава. — Маразм, деменция. Что ты ребёнку всякую ерунду внушаешь?

И добавил, уже для меня:

— Не слушай, Мики. Всё с тобой нормально.

А бабушка начала рассуждать о том, что если у неё по жизни не было склонности рубить людей топором, то она и сейчас, в старости, в такой маразм не впадает… А Слава согласно кивал:

— Да-да, ты в другой впадаешь.

А мне вспомнилось, как один из психотерапевтов, с которыми я работал, сказал мне, что иногда, глядя на меня, ему кажется, что перед ним готовый психопат Лев, узнав об этом, очень разозлился и говорил, чтобы я больше никогда к этому недоучке не ходил, а потом доказывал мне, что ни один нормальный специалист не будет приписывать подростку в разгар переходного возраста психопатию.

Обоих моих родителей любые намеки на то, что за моей депрессивностью и тревожностью кроется какой-то зверь пострашнее, пугали. Люди, допускавшие это, становились неугодными, а мне буквально закрывали уши: «Не слушай это, с тобой всё хорошо, ты здоров».

Но всё чаще я вспоминаю, с каким жутким хладнокровием вылил кипяток на человека, по которому (подумать только!) когда-то целый месяц сходил с ума.

ДОМ

В ноябре случились два значимых события: выход в прокат «Богемской рапсодии» и моё решение окончательно и бесповоротно, навсегда и на всю жизнь «переключиться» на девочек. Только на девочек. С той минуты я разрешил себе думать исключительно о них, а о мальчиках лучше вообще не думать, даже как о друзьях, а то мало ли на что мысль внезапно может перескочить…

В общем, девочки. Я, конечно, подумал, что два события можно объединить: позвать какую-нибудь девочку в кино на «Рапсодию».

Сначала я позвал одноклассницу Настю. Критерий выбора был прост: она казалась мне красивой и неглупой, а при таком сочетании, мне думалось, проще всего влюбиться или хотя бы очароваться ею. Можно даже безответно. Даже лучше безответно. Чтобы только думать и страдать, в полную мощь ощущая, насколько же это всё-таки гетеросексуально — вот так убиваться по девушке.

Мы сходили на фильм, а потом пришли ко мне домой. Родителей не было дома, я сделал Насте чай, потом она играла на Ванином пианино и пела, а потом я сыграл ей под гитару и тоже спел. Потом мы смотрели концерт Queen, сидели рядом и ели шоколадку. Потом с работы пришли родители.

Ничего не было.

А если бы я был гетеросексуал. Что сделал бы гетеросексуал? Может быть, он попробовал бы поцеловать её, или хотя бы взял за руку, или хотя бы вёл себя неловко. Но я ничего такого от Насти не хотел.

Мы вежливо попрощались и с тех пор только здоровались в школе.

Тогда я решил, что хочу посмотреть «Рапсодию» ещё раз.

Позвал Иру из девятого класса, которая в театральной студии часто пробовала со мной заговорить.

Всё пошло по старой схеме: мы посмотрели фильм, а потом провели время у меня в гостях, пока не пришли родители. Вместо концерта смотрели интервью группы на Ютубе и обсуждали творчество Майкла Джексона.

Ничего не было.

Потом ещё были Рита и Маша, с которыми я тоже сходил на «Рапсодию» и к которым тоже не посмел притронуться. Но пять — хорошее число. Я надеялся, что в пятый раз мне повезёт, что я наконец-то почувствую какое-то желание сближения, хотя бы поцелую её: даже если просто в щёку — уже хорошо.

Вечером я сообщил родителям, что собираюсь пойти на «Богемскую рапсодию» в пятый раз. Лев как-то скептически скривился:

— Потом опять приведешь домой какую-то принцессу?

«Принцесса» звучало у него так презрительно, что я даже обиделся.

— Что значит «принцессу»? — насупился я.

— Да они у тебя все на одно лицо. Ты их что, по внешности выбираешь?

— Ну а как еще? Я их пока толком не знаю.

Лев странно усмехнулся.

— Ну, что? — не понял я. — Плохо что ли, что они красивые?

— Причём тут «плохо»? — возразил он. — Просто это неверный критерий выбора. Нет никакой связи между красотой и любовью. Людей всяких любят: и некрасивых, и больных — тоже. Так что приведи лучше какую-нибудь обыкновенную девочку.

Обыкновенную девочку… Тогда я выбрал самую непопулярную и самую незаметную в нашем классе — Катю. Не знаю, что в ней было такого особо непривлекательного. С ужасом я замечал, как тяжело мне вообще оценить привлекательность девушки и как шаблонно я могу мыслить в отношении них: если большинству нравится — значит, красивая, а чем и почему — непонятно. В общем, к Кате я тоже применил шаблон: она большинству не нравилась.

Именно с ней случилось странное, когда мы сидели у меня дома. Я смотрел на неё и всё время ощущал толстую стенку между нами. Стеклянную, но абсолютно непробиваемую. И стекло это могло отражать: когда я смотрел на Катю, я всё равно видел себя. Всего себя со всем этим напускным желанием выглядеть «нормальным», пытающегося внушить себе, что я должен к ней что-то почувствовать, хотя бы физическое, думающего только о том, как бы решиться хотя бы на поцелуй. И таким я себе показался жалким и противным — хоть вешайся. Мне так захотелось, чтобы хоть кто-нибудь, вот даже пускай Катя, сказали бы мне: «Мики, с тобой всё хорошо, ты не противный, и ты заслуживаешь права быть собой». Но она сказала:

— Сегодня каток залили. Пойдешь?

— Пойду.

Куда угодно пойду, чтобы провести этот день так, как будто я — самый обыкновенный.

Народу на катке было много. Всем было как-то излишне хорошо: люди вертелись, увлечённые всякими хороводами, догонялками и демонстрацией своих профессиональных навыков фигурного катания.

Катя неслась впереди меня, только лезвия коньков мелькали, я старался не отставать, но мне было скучно. Катя сказала, что любит кататься на коньках, а я очень не понимал интереса скользить по льду. Так даже разговаривать тяжело, особенно на такой скорости.

Но Кате я этого не говорил, конечно. Я же всё время старался выглядеть обычным, заинтересованным, будто бы у нас свидание, а у меня с ней — первая любовь. Только получалось так, будто бы я всем врал.

Она остановилась и повернулась лицом ко мне, дожидаясь, когда я подъеду. А я вдруг решил ехать на неё не останавливаясь. Подумал: «Всё равно смелости не хватит, так хоть врежусь в неё, а дальше будь что будет».

И, конечно, мягко налетел, обняв её и повалив на лёд нас обоих. Мы свалились на бок, Катя при этом громко смеялась и спрашивала:

— Ты что, дурачок?

Я делал вид, что мне тоже смешно. И вот мы лежали.

Её лицо было совсем близко, и тогда я сделал это: прижался своими губами к её губам, совсем грубо и неумело. Мне опять не понравилось, кстати. Ничего не почувствовал. Это даже не отвратительно, потому что не вызывает никаких желаний.

Потом я отпустил её и устало перевернулся на спину, будто после тяжелой работы. С серого неба мне на лицо падали огромные хлопья снега, и я подумал совсем спокойно: «Я больше никогда не встану. Наверное, я сейчас умру».

Не знаю, почему пришла в голову такая мысль, но я был уверен, что вот так вот сейчас закрою глаза, а снег продолжит падать мне на лицо, но больше не будет таять.

Катя толкала меня в плечо, но я не реагировал. Тогда она поднялась на ноги и нависла надо мной:

— Тебе что, плохо?

— Нет, мне не плохо, — скучно отвечал я.

— Почему ты не встаёшь?

— Не знаю.

— Вставай, и пойдём.

— Да не хочу, — совсем слабо огрызнулся я. — Мне нравится смотреть на снег.

— Ты псих, что ли? — испуганным тоном спросила она.

— Не знаю.

— Тогда я пошла.

— Уходи.

Она вроде бы начала отъезжать от меня, но потом снова вернулась. Сказала, что нормальный человек не будет вот так лежать на льду и пялиться в небо.

Тогда я закричал:

— Значит, я ненормальный человек! Сказал же: уходи!

Когда она ушла, я встал, отряхнулся от снега. И понял, что не могу добраться домой один: меня знобило, и кружилась голова. Что теперь делать? До остановки минут двадцать идти через парк. И снегопад не прекращался, становилось совсем темно.

Я позвонил Льву и попросил приехать за мной.

Когда я сел в машину, он некоторое время смотрел на меня, не говоря ни слова. Потом спросил, как всё прошло. Я покачал головой: мол, никак.

Лев вздохнул:

— Завязывай с этим.

— В смысле? — не понял я.

— Ты пудришь мозги и себе, и девочкам.

Я молча уставился на него. А он на меня.

Так и сидели, пока он не завёл машину и мы не тронулись с места. Тогда он проговорил:

— Ладно, видимо, тебе проще, когда я делаю вид, что ничего не вижу…

Похоже, он всё сразу понял, ещё когда увидел засосы, а может, и ещё раньше. Может, даже раньше, чем появился Глеб. Может, ещё за год до Глеба, когда я сохранял в альбоме «ВКонтакте» фотографии обнажённых мужчин. Интересно, к чему он говорил со мной про «принцесс»?

Какой позор. Удивительно, что он до сих пор не перестал со мной разговаривать. Я их подставил. Вырос таким же, опозорил, теперь им лучше до конца жизни избегать вопроса о сексуальной ориентации их сына, чтобы не выслушивать обвинения в пропаганде и совращении или вообще сделать вид, что нет никакого сына, может быть, только Ваня, уж он-то, надеюсь, не подведёт.

Лев заметил, что я готов вот-вот расплакаться. И сказал совсем неожиданно, будто между прочим:

— Ричард Пиллард проводил научное исследование, которое позволило ему выявить, что у гомосексуалов чаще всего есть другие гомосексуальные родственники по материнской линии.

— К чему ты это? — спросил я, хотя, конечно, понял, к чему.

Он пожал плечами:

— Мысли вслух.

Мы до сих пор больше никогда не возвращались к этому разговору.

Наконец-то доехали до дома. Я бросил свои коньки в коридоре, и вдруг мне показалось, что всё стало каким-то особенным. Я даже застыл в своей обледеневшей куртке на пороге, осматривая квартиру.

Было видно, как в зале Слава сидит в кресле, что-то выводя в блокноте. Рядом с ним, лёжа на животе на полу, примостился Ваня, играющий в приставку. Лев, снимая пальто и вешая его на плечики, украдкой смотрел на замершего меня.

Мне вдруг подумалось, что если бы это было в кино, после того разговора в машине, мы со Львом, наверное, обнялись бы. И я бы, может, даже поплакал у него на плече от благодарности за то, что он всё понимает. Но мы, конечно, не обнимались и не плакали, а просто смотрели друг на друга. И знали, что мы похожи, очень похожи, и это, конечно же, навсегда.

Хорошо, что я пошёл домой, а не остался с девочкой на катке. Дома тепло.

ЭПИЛОГ

Месяц назад я написал предсмертную записку и спрятал её в конверт, а конверт засунул в ящик и замаскировал среди тетрадей. В субботу папа её нашёл.

Я точно знал, что в Канаде покончу с собой — таков был мой план. И мне было страшно, что не хватит здравого смысла в этот момент написать что-нибудь на прощание, объяснить свой поступок. Наверное, мне было бы уже не до объяснений. Поэтому я всё сделал заранее.

Записку я писал старательно и долго, и старался всё сформулировать так, чтобы никому не было обидно. Хотя это глупо, конечно. Но я тешил себя мыслью, что теперь у родителей есть Ваня и они утешатся (в конце концов, люди всегда утешаются), а кроме родителей меня больше ни у кого нет, и никто обо мне не расстроится.

Так что, в общем, я написал:

«Дорогие папы,

Если вы читаете это, значит, вы уже поняли, что случилось. Я умер. И в этом никто не виноват. Вы меня знаете: я сделал это, потому что иначе уже было нельзя. Если бы у меня были другие варианты, я бы не стал. Просто случилось всё так, как должно было случиться. У меня ехала крыша последние пару лет и всё это закономерно.

Не думайте, что всё потому, что вы переехали. Люди, у которых всё нормально с головой, не кончают с собой из-за переезда в развитую страну со всеми возможностями, ведь так? Я просто больной на голову. Больше тут нет ничего. Нет никаких других причин. Пожалуйста, не ищите скрытых смыслов, ошибок воспитания, не копайтесь в себе.

Пускай это будет моя последняя воля: отпустите меня и всю эту ситуацию настолько спокойно, насколько получится.

Я не стал мешать вашему переезду, потому что это было правильно. У вас впереди вся жизнь и вы заслуживаете того, чтобы провести её в адекватном по отношению к вам обществе. В конце концов, вы заслуживаете того, чтобы перестать постоянно оглядываться. Ваня заслуживает хорошего образования и музыкальной карьеры. А у меня впереди ничего не было, вся моя жизнь сводилась к нескольким состояниям — тревоге, депрессии, апатичности и безволию. И было бы глупо ориентироваться в таких решениях на меня.

Сейчас мой мозг говорит, что мне ещё очень мало лет, и за это время жизнь может сто раз круто поменяться, но, если честно, мне надоело постоянно ждать. Мне все только и говорили: „Подожди, это гормоны, скоро станет полегче“, но становилось только потяжелее и потяжелее. В конце концов, я вижу, что другие подростки переживают всё гораздо легче, чем я, они даже ходят по улицам и не боятся, и я понимаю, что мне врут, что это не „просто возраст“. Я действительно просто не дружу с головой. Не у всех складывается такая дружба, что ж тут поделаешь?

Я не знаю, что ещё сказать. Я понимаю, что чего бы я ещё не написал, это всё пустое. Не существует волшебных фраз, после которых вы поймёте, что скорбь по мне не имеет никакого смысла. Тогда хотя бы просто знайте, что я не хотел этой скорби, не хотел, чтобы вам было больно. Только это неизбежно. Некоторая боль всё равно случается и её надо просто перетерпеть, как укол.

Последнее: я хочу стать писателем. Чудесная профессия, которую можно получить посмертно. Всё, что я написал, у Ярика, или на моём ноутбуке, если мне хватило ума убрать пароль.

Теперь всё. Люблю вас. Передам привет маме. Думаю, она там обо мне позаботится.

Мики».

Вот так вот. И Слава это нашёл. Стоило отлучиться на один час из дома, как всё сразу пошло наперекосяк. Ерундовая, банальная ситуация: ему нужен был листок, чтобы что-то записать, он полез в мои тетради и нашёл конверт А на конверте надпись: «Вскрыть, если я уже умер».

Именно так он оправдывал свой поступок, когда я со слезами в голосе кричал на него, что я ещё не умер, а если не умер, так какого чёрта нарушать инструкцию и лезть туда, куда не положено?!

— Я испугался! — объяснял Слава. — Представь, если бы ты такое у меня нашёл? Тоже бы просто оставил на месте?

— Да! — запальчиво отвечал я, хотя и засомневался.

На самом деле, если бы я хоть раз сталкивался с тем, что родители шарились в моих вещах — я бы прятал такое получше. Я плохо спрятал. Это факт. Но я не думал, что может сложиться ситуация, когда без моего ведома куда-то влезут. А вообще-то должен был подумать, планируя такие вещи.

— Ладно, — устало соглашался Слава. — Я не прав, что взял его из твоих личных вещей и без разрешения вскрыл. Но давай всё-таки обсудим это.

И добавил почти шёпотом:

— Пожалуйста…

С таким отчаянием у него это получилось, что меня будто по сердцу резануло. Я начал злиться на себя, на своё письмо, на Славу, на всю эту дурацкую ситуацию.

Слава вдруг взял меня за плечи и усадил на кровать, а сам присел передо мной, прямо на пол, и, заглядывая в глаза, вдруг сказал как-то доверительно, будто прося о чём-то хорошего друга:

— Давай никуда не поедем?

Я испугался. Посмотрел на него и очень громко, почти с претензией, спросил:

— Ты что?!

Он смотрел мне в глаза. Кажется, в каждый зрачок по очереди, потому что его собственный взгляд был каким-то бегающим.

— Папа, не надо, — твёрдо сказал я. — Мало ли что я написал? Это давно было. Забудь. Вам ехать надо.

— Я не хочу ехать.

— В смысле не хочешь? — я старался говорить внушительно, а получалось как-то грубовато. — Ты же всегда хотел уехать.

— Такой ценой — не хочу.

— Да не будет никакой цены. Не бери в голову, — я потянулся к своему письму, лежащему на столе. — Это ничего не значит, давай я порву…

Но Слава обернулся и отодвинул его рукой подальше, так, чтобы я не смог взять. Снова посмотрел на меня.

— Пожалуйста, давай поговорим об этом, — снова повторил он. — Мне ничего без тебя не нужно. И папе — тоже. Мы любим тебя больше всех на свете и нам никто и ничто тебя не заменит.

Я молчал, потому что если бы что-то попробовал ответить, то заревел бы. Поэтому просто смотрел на него, загоняя слёзы подальше.

— Ты не прав, если думаешь, что родителей что-то может утешить, — он будто бы прочитал мои мысли. — Легче никогда не становится, люди просто привыкают жить в горе, вот и всё. Это будет жизнь с ощущением вечной неискупимой вины, а осознание такой вины даже хуже, чем само ощущение потери.

— Вы ни в чём не виноваты, — всё-таки проговорил я, пересиливая желание плакать. — И вы заслуживаете хорошей жизни.

— Мики, — перебил меня Слава. — Для меня любая жизнь, даже в деревне под Урюпинском, будет лучше, чем жизнь в Канаде, если это будет жизнь вместе с тобой. Без тебя мне нигде не будет хорошо. Никогда.

Тогда я не выдержал: слёзы рванулись. Будто какая-то плотина в моей душе прорвалась, и я совсем, самым стыдным образом, разревелся, как пятилетний. До судорог в горле. А Слава обнял меня, тоже как маленького, и шептал мне, как маленькому:

— Тише, родной мой. Всё хорошо.

Я чувствовал, как он гладит меня по голове. И подумал о том, что пока есть люди, которые меня так любят, в которых можно уткнуться и обо всём забыть, не может быть в жизни всё плохо. Мои родители — мой личный символ благополучия и незыблемости мира. А я с ними так… Записка эта дурацкая. Придурок я. Законченный придурок.

— Не поедем никуда, — проговорил Слава.

Я хотел возразить, но только вздрогнул в ответ.

— Не поедем, — повторил он.

И я кивнул.

_______

Content

Микита Франко

― ДНИ НАШЕЙ ЖИЗНИ ―

С ЧЕГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ?

ИСКУССТВО БЫТЬ ХОРОШИМ ЧЕЛОВЕКОМ И МНОГО ДРУГИХ ИСКУССТВ

ПРАВДИВЫЙ РАЗГОВОР

СУПЕРМЕН

ПЕРВЫЕ УРОКИ ОСТОРОЖНОСТИ

ПЯТЬДЕСЯТ СЛЁЗ

ДЕНЬ ЗНАНИЙ

СОЧИНЕНИЕ НА ТЕМУ «МОЯ СЕМЬЯ»

ДРАКУЛИТО-ВАМПИРЁНЫШ

КАК АНТОН УПАЛ НА ЛЁД

ВАЛЕНТИНКИ, ТАНКИ И ДЕВОЧКИ

МИСТЕР ВОСЬМИЛЕТНИЙ

НАСТОЯЩАЯ ССОРА

ПРОГУЛКА ПОД ДОЖДЁМ

НАПРЯЖЕНИЕ

«Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ»

АГЕНТ СОЦИАЛИЗАЦИИ

ПОЦЕЛУЙ В ЦЕРКВИ

КАК ГУБКА БОБ И ПЛАНКТОН ВЫЛЕЗЛИ ИЗ ТЕЛЕВИЗОРА

ДРУЖБА СЕМЬЯМИ

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

ЦВЕТЫ ЖИЗНИ

ЭТОТ ДУРАЦКИЙ ВОЗРАСТ…

ДЕСЯТЬ ЛЕТ

ВОЗМЕЗДИЕ

УРОД

ЯРИК

ПЕДСОВЕТ

ДУРАК

IN VINO VERITAS

КРЕПКИЙ ЧАЙ

ЛУЧШЕЕ РЕШЕНИЕ

КАК Я ПРОВЁЛ ЛЕТО

НОЖ И ЦИТРАМОН

«ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА»

ЧЕЛОВЕКУ ПЛОХО

МЫШЕЛОВКА

ВЗРОСЛЫЕ РЕШЕНИЯ

ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК

РОЯЛЬ В КУСТАХ

НЯНЬ

ГОРДОСТЬ

IT’S OK

БЕЗВОЗДУШНОЕ ПРОСТРАНСТВО

НЕДОСТОЙНЫЙ

КЛЕЙМО

БЛЕФ

КИПЯТОК

ДОМ

ЭПИЛОГ