Владимир Пастухов

Реставрация вместо реформации. Двадцать лет, которые потрясли Россию

Общественно-политическое издание

ОГИ (Объединенное Гуманитарное Издательство)

Москва

Ответственный редактор: О. Старикова

Компьютерная верстка: Т. Мосолова

© В. Б. Пастухов, 2012

© ОГИ, 2012

Вместо предисловия. Власть и культура: случай России

О чем эта книга? В конечном счете, об ограниченных возможностях и безграничной ответственности власти в России.

Русская власть одновременно и животворящий источник, и бесправная раба русской культуры, ее причина и следствие, цель и средство. Власть существует не в безвоздушном пространстве. Есть вещи, которые определяет политика, и есть вещи, которые определяют политику. К последним в первую очередь относится культура. В конце концов, власть – это и есть только часть культуры, хотя и весьма специфичная.

Культура народа определяет облик власти, так же как геном человека определяет его внешний вид. Русский «культурный код» с очень большой натяжкой можно назвать европейским, еще меньше он похож на азиатский. Поэтому, как ни накладывай на русское государство европейский грим, из-под него всегда будут выступать евразийские скулы.

На яблоне русской культуры испокон веков росли довольно кислые политические яблоки. Русские правители всегда были детьми своего жестокого века. И почти все они, за редчайшим исключением, стремились к тому, чтобы век этот длился бесконечно. Так что ничего принципиально нового в современной России, чего-то такого, чего не было в России старой, не происходит.

Если бы завтра весь правящий класс России исчез, испарился, улетучился в небытие (как об этом многие мечтают), то это мало что поменяло бы в жизни русского народа. Через какое-то время народ «отрастил» бы себе точно такую же алчную и коррумпированную власть, которую он имеет на протяжении многих веков своей истории, не исключая и сегодняшний день.

Русская деспотия растет, как борода на свежевыбритом лице – чем больше стригут, тем гуще вьется. Но и не стричь нельзя. Потому что время от времени Россия зарастает коррупцией так, что глаз не видно. Тогда приходит кровавый цирюльник, который делает в России революцию.

Все самые грандиозные русские революции были на самом деле культурными революциями. То место, которое в европейской истории занимают социальные конфликты, в русской истории отведено столкновению культур, войне «менталитетов». Именно поэтому русские революции, как правило, происходят неожиданно для стороннего наблюдателя – им не предшествуют ни ужасающий голод, ни всеобщая разруха. Все это, напротив, появляется уже после революции.

В основе русских революций лежат оскорбленное достоинство, нетерпимость и ненависть различных культурных классов друг к другу. Революционный энтузиазм в России не только не сопряжен напрямую с экономическими интересами, но зачастую и прямо противоречит им. Революции в России делаются в пользу «третьих лиц». Революцией здесь занимаются не те, кому плохо, а те, кому хорошо, но кто приходит к убеждению, что дальше так жить нельзя.

Поэтому в русских революциях люди могут действовать вопреки трезвой логике, иногда, кажется, вообще без логики, но на самом деле – просто в рамках иной «неевропейской» логики. Исследованию этой логики, которая постоянно толкает Россию в революцию, а после воссоздает на месте разрушенного революцией политического строя его модернизированную копию, и посвящена, на самом деле, эта книга.

Мне кажется, что вырваться из замкнутого круга русской истории можно, только изменив культурные основания власти, подорвав ту базу, из которой она вырастает. Россия нуждается в реформации, в самом глубоком, может быть, пересмотре основ своей культуры за всю ее многовековую историю.

Речь, естественно, идет о реорганизации собственной культуры, а не попытке механически имплантировать на русскую культурную ткань образцы чужой культуры. Потому что, как показывает опыт, в последнем случае все неродное, все наносное будет в любом случае уничтожено. Так иммунная система человека уничтожает любое чужеродное тело (хорошее или плохое – неважно).

В силу традиционной слабости российского гражданского общества, привыкшего жить в «кармане» у власти, словно недоношенный кенгуренок, никакой другой силы, которая могла бы инициировать и обеспечить эту культурную революцию, кроме государства, сегодня нет. Власть является и главным объектом преобразований, и основным его инструментом. Должна ли русская власть сама выбить у себя из-под ног табуретку – вот в чем вопрос?

К сожалению, пока вместо реформации власть предлагает обществу реставрацию. Она не меняет, а укрепляет те культурные основания, которые двадцать лет назад уже привели страну на грань катастрофы.

Не надо быть пророком, чтобы увидеть в новой России все черты старого советского прошлого и предсказать ей советское же будущее. Рано или поздно поколение «восьмидесятников» добьет окончательно ту курьезную копию «советской власти», игрушечную империю, которую с такой любовью и тщанием создает сегодня поколение их родителей. Вопрос, опять-таки, только в цене, которую придется за это заплатить.

Эта книга писалась очень долго. Первые наброски были сделаны в конце 1991 года, последние – в конце 2011-го. За эти двадцать лет многое менялось, в том числе и сам автор, его отношение к предмету исследования и к жизни в целом. Конечно, что-то устарело по сути, что-то по форме. Но, в общем и целом, перечитывая главы, написанные двадцать лет назад, я понимаю, что мог бы написать их и вчера. Частично это не столько моя заслуга, сколько следствие того, что сама жизнь откатилась назад. Реальность догнала мой прогноз.

Поэтому я ограничился самыми минимальными правками, последовав совету Олдоса Хаксли: «Нескончаемо каяться, что в грехах поведения, что в грехах литературных, – одинаково малополезно. Упущения следует выискивать и, найдя и признав, по возможности не повторять их в будущем. Но бесконечно корпеть над изъянами двадцатилетней давности, доводить с помощью заплаток старую работу до совершенства, не достигнутого изначально, в зрелом возрасте пытаться исправлять ошибки, совершенные и завещанные тебе тем другим человеком, каким ты был в молодости, безусловно, пустая и напрасная затея».

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ. Очерки русской власти: от «великого раскола» к «великому распаду»

Глава 1. Государство раскольников. Карма русской власти

Покаяние русского народа свершится возвращением его через русское будущее к русскому прошлому или воскресением его через прошлое к будущему, что одно и то же.

В. Н. Муравьев. «Рев племени»

Сегодня, двадцать лет спустя после того, как, выражаясь языком авторов Беловежского соглашения, Советский Союз «перестал существовать как геополитическая реальность», он продолжает существовать как «виртуальная реальность», напоминая о себе чертами сходства власти нынешней с властью прошлой.

Вообще больше всего русская власть похожа на птицу Феникс. Сколько бы ее ни сжигали, она чудесным образом возрождается из пепла, меняя только свой «окрас»: с черного с золотом на оглушительно красный, с красного на экзотический «триколор». Но по сути – это все та же птица…

Вот и расставание с СССР оказалось недолгим. Пережив очередное «превращение», русская власть восстановилась внешне почти во всех своих до боли знакомых исторических деталях. Волей-неволей приходится констатировать преемственность русской политики. Те, кто полагал, что русскую политическую традицию можно сломать одним напряжением воли, оказались посрамлены.

СССР еще долго будет оставаться точкой отсчета для всех «концептуализаций» российского государства. Его неожиданное политическое рождение в начале XX века и еще более неожиданная политическая смерть в конце этого же века оставили теоретикам русской государственности много вопросов.

В последние годы доминирующим в общественном сознании посткоммунистической российской элиты был взгляд на советское государство как на историческую аномалию. Сторонники этой точки зрения считают, что коммунистический режим в России был отклонением от «нормального», «общечеловеческого» пути, вызванным как субъективными (точка зрения большинства), так и объективными (мнение меньшинства) причинами.

Начиная с конца 80-х годов я пытался последовательно отстаивать принципиально отличный от общепринятого в то время взгляд на коммунистический этап в развитии российской государственности, подчеркивая, что российский коммунизм выглядит аномалией лишь в рамках западной культурной традиции. Для России это была исторически логичная фаза ее развития.

Поскольку Россия представляет несколько иной, чем «западный», тип культуры, то распад коммунистической системы означает для нее не столько «возврат к западным ценностям», сколько начало новой фазы эволюции весьма специфической «евразийской» цивилизации.

Я полагаю, что в посткоммунистическом российском обществе западные ценности не смогут быть прямо заимствованы и усвоены, но, в лучшем случае, будут перерабатываться чуждой для них культурной средой в нечто новое и в достаточной степени оригинальное.

Россия – это особый мир. Ее история – это история развития уникальной мировой культуры, отличающейся как от культуры Запада, так и от культуры Востока. Российская культура имеет смешанную природу, соединяя в себе европейское личностное и азиатское общинное начала.

Русская культура изначально возникает как нечто неорганическое (неоднородное) и движется к органичности через длительную эволюцию. Поэтому история России является прежде всего историей постоянных культурных трансформаций.

Неорганичность российской культуры проявляла себя во времени как неравномерность исторического развития. Периодические «коллапсы» культуры имманентны российскому типу развития. Именно в такие моменты происходит переход от одного внутреннего «культурного типа» к другому. Российская революция есть прежде всего культурная революция. Политическую историю Россию формирует борьба не социальных, а культурных классов.

Разрывы постепенности в историческом развитии выражены поэтому в русской истории более рельефно, чем в истории многих других народов. Смена эпох в России выглядит как полный разрыв со своим культурным прошлым. Из революций русские выходят «нерусскими», другим народом. И только позже оказывается, что они, как никто другой, умеют оставаться самими собой.

Именно поэтому центральным пунктом истории российской государственности является раскол. Раскол отнюдь не чисто русское явление. Но только в России государственность возникла не из преодоления раскола, а на его основе. Русское государство – это государство раскольников, нашедших в нем уникальную форму сосуществования.

ПРЕДЧУВСТВИЕ РАСКОЛА

В истории России можно выделить пять эпох, олицетворяющих собой различные типы культуры: древнекиевский период, время удельных княжеств, Московское царство, Российскую империю и Советскую Россию. Строго говоря, российской истории принадлежат только три последних. Древняя Русь и феодальные княжества под татаро-монгольским господством – предыстория России, когда закладывались предпосылки ее культуры. Собственно российская история, как история развития особой цивилизации, начинается с возникновением Московского государства.

Как пишет В. Д. Кавелин, на первый взгляд Московское царство было азиатской монархией в полном смысле слова[1]. По его мнению, государственный строй был точным слепком с патриархально-общинного уклада, а тип вотчиновладельца – полного господина над своими имениями – лежал в основании власти государя и повторялся до последнего подданного.

Все подчинялось закону общины. Само государство, казалось, было лишь моментом в ее вечном и неизменном движении. Нигде на поверхности общественной жизни индивидуальность не проявляла себя. Государственная власть ничем не выказывала того, что на нее возложена какая-то особая миссия, не обнаруживала своей главной функции – генератора общественного развития.

Тем не менее индивидуальное начало незримо присутствовало в российской истории испокон веков. Было готово к выполнению своей особой миссии и государство. Просто в Московском царстве истинная роль личности и державы были едва видимы под старыми традиционными формами[2].

Однако об этом можно судить лишь по косвенным признакам, например по тому размаху, который приняло движение казачества. Внутри традиционного уклада, а часто и вопреки ему, рождалась личность, которой было тесно в общине с ее неподвижными устоями. Она не хотела покорно нести вместе со всеми тяготы коллективного «государственного рабства» и рвалась на простор.

Власть своими действиями сама подспудно усиливала роль личностного начала в государственной и общественной жизни. Государь сам был личностью. Сопротивляясь местничеству, он боролся за собственную эмансипацию от патриархального мира, за право властвовать по своему разумению и воле, а не в соответствии с традициями.

Петровская империя, признанная самой неорганичной эпохой российской истории, обычно противопоставляется Московскому царству как времени единства культуры и народного бытия. Такое противопоставление, по-моему, некорректно. В культурном отношении Московское царство было таким же неорганичным, как и наследовавшая ему империя, но в скрытой (латентной) форме[3]. Петровская эпоха не породила неорганичность, а лишь актуализировала, сделала явным то, что было заложено с самого начала.

Задолго до Петра I в общественной и в государственной жизни Московского царства определилось противостояние двух начал, составляющих основу российской культуры: личностного и общинного. Просто рано или поздно должен был наступить момент, когда это противостояние проявит себя выпукло, как полный разрыв, как противопоставление. Это и случилось в XVII в., когда власть в России вплотную подошла к необходимости осуществления глубоких реформ.

По словам В. О. Ключевского, в это время внутри России вновь началось великое брожение. Сотни тысяч людей бросали насиженные места, порывали с общиной и уходили на окраины в казаки. Государственное управление деградировало. Традиционные властные институты не действовали в новых условиях. Кризис охватил православие. Сохранялась лишь внешняя религиозность, о чем свидетельствовали резкое падение нравов, повсеместное распространение пьянства и варварства[4].

В таких условиях, как ни странно, резко усилилось влияние государства на культурное развитие. Дело даже не в реформах, затевавшихся властью. Важнее другое: государство, содействуя развитию личностного начала, приступило к последовательному «насаждению» новой культуры. В результате расслоение общества по «культурным типам» увеличилось в разы.

В столице России появлялось все больше самостоятельно мыслящих людей, подвергавших сомнению непоколебимость старинных устоев[5]. Но в провинции все оставалось по-прежнему. Суеверие и идиотизм деревенской жизни господствовали на огромных просторах. И у этой массы были свои пастыри, фанатичные начетчики, истово ненавидящие всякую самостоятельную мысль, всякое не освященное древней традицией слово.

В этот момент отчетливо обозначилась пропасть между двумя культурными типами, выраставшими на российской почве. Все меньше общего оставалось между двумя частями одного народа. В подобных обстоятельствах не могла не возрасти роль государства как единственной силы, способной соединить эти культурные «классы» в одно целое.

В то же время то самое государство, которое должно было соединять культурные классы в единое целое, оказалось поставлено в условия, при которых оно само же было вынуждено нарушать постоянно статус-кво, ускоряя процесс культурного расслоения.

Государство тонуло в этом культурном раздвоении, но продолжало раскачивать лодку. Русские цари прилагали титанические усилия, чтобы заполучить практические знания европейцев. Конечно, при этом они пытались исключить возможность духовного влияния Европы на русских людей. Борис Годунов предпочитал отправлять молодых людей учиться в Европу, стремясь избежать приглашения наставников в Россию. Кстати, почти никто (а по свидетельству историков, вообще ни один) из посланных за знаниями не вернулся на родину. Поэтому в XVII веке в Московию все-таки пригласили киевских и греческих монахов, знавших европейские науки, но все-таки православных. Этого оказалось достаточно, чтобы «процесс пошел» с удвоенной силой.

РАСКОЛ КАК «ТОЧКА СТАРТА»

К середине XVII века в России подспудно сформировались два взаимоисключающих культурных типа – «русские индивидуалисты» с самостоятельным мышлением и независимой волей и «русские коллективисты», испытывающие страх перед самостоятельной мыслью и живущие «по традиции». Они расходились между собой все дальше и дальше, и в конце концов власть была принуждена делать политический выбор между ними.

Повод не заставил себя ждать. Разгорелся спор в связи с начатой по инициативе верхов работой по исправлению церковных книг. В нем власть поддержала молодых, преимущественно малороссийских богословов. Но «пошел вопль», от старых исправителей книг, оскорбленных обвинениями в их искажении.

С. М. Соловьев пишет, что стоило, однако, раздаться кличу – вера в опасности, ее «переменяют», – как слова эти нашли сильный отзыв, тем более что и в других сферах уже началось движение к новому, ранее неизвестные обычаи бросались в глаза, раздражали. Пришли люди, провозгласившие наступление «последних времен» и надобность «стать и помереть за веру». Возникло массовое движение. Явился раскол[6].

Раскол – важнейший пункт российской истории. Им заканчивается первый ее цикл. С него же начинается следующий. Раскол – это внешнее проявление гетерогенного, неорганического характера российской культуры. Исподволь протекавшее культурное расслоение превратило государство в единственного гаранта культурной целостности народа. Но оно оставалось при этом и гарантом общественного развития. Власть не только не могла приостановить дальнейшую культурную стратификацию, но и выступала катализатором данного процесса.

В стремлении преодолеть общественный кризис власть вначале широко открыла двери России для европейского опыта, а затем, пытаясь адаптировать его к российским условиям, была вынуждена инициировать «реформу» самого православия. Эти меры чрезвычайно ускорили процесс культурного расслоения и привели общество к окончательному расколу.

Положение власти оказалось незавидным. Она очутилась, если говорить иносказательно, между Сциллой с ее собачьими головами и зевом-водоворотом Харибды, и ощущения у нее (власти) были, думается, сродни одиссеевым.

С одной стороны, государством же востребованные реформаторы желали решительных перемен везде и во всем. Критика распространялась как эпидемия. В рассылаемых по всей стране «обличительных письмах» бичевались казавшиеся незыблемыми вековые устои и нравы. Но власть не хотела, да и не могла двигаться вперед столь быстро, как того требовали сторонники прогресса. B. О. Ключевский пишет, что сам Алексей Михайлович был человеком переходного времени. Не чуждый «новым веяниям», мягкий, склонный к компромиссам, он в то же время оставался целиком в плену традиций[7]. Между властью и нетерпеливыми приверженцами перемен все чаще стали возникать трения, и многие из последних не избежали опалы.

С другой стороны стояли защитники старины, «раскольники», яростно выступившие против нововведений. За ними была сила, шли огромные массы людей. Но лозунг этого движения, ярко сформулированный протопопом Аввакумом: «До нас положено, лежи оно так во веки веков», – был совершенно неприемлем с точки зрения государственных интересов России. Потому, по мнению C. М. Соловьева, власть обречена была вести беспощадную борьбу с раскольниками[8].

Для понимания исторического момента полезно вспомнить характеристику В. Ключевского, данную им тогдашнему государю Алексею Михайловичу: «Царь Алексей Михайлович принял в преобразовательном движении позу, соответствующую такому взгляду на дело: одной ногой он еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении. Он вырос вместе с поколением, которое нужда впервые заставила заботливо и тревожно посматривать на еретический Запад в чаянии найти там средства для выхода из домашних затруднений, не отрекаясь от понятий, привычек и верований благочестивой старины… Люди прежних поколений боялись брать у Запада даже материальные удобства, чтобы ими не повредить нравственного завета отцов и дедов, с которым не хотели расставаться как со святыней; после у нас стали охотно пренебрегать этим заветом, чтобы тем вкуснее были материальные удобства, заимствуемые у Запада. Царь Алексей и его сверстники не менее предков дорожили своей православной стариной; но некоторое время они были уверены, что можно щеголять в немецком кафтане, даже смотреть на иноземную потеху „комедийное действо“, и при этом сохранить в неприкосновенности те чувства и понятия, какие необходимы, чтобы с набожным страхом помышлять о возможности нарушить пост в крещенский сочельник до звезды»[9].

Раскол, на мой взгляд, есть нечто большее, чем историческое явление, обычно обозначаемое данным термином. Это не столько массовое движение второй половины XVII в., сколько сущность нового типа российской культуры, пришедшего на смену культуре Московии. Это была особая, единая, но внутри себя расчлененная надвое культура.

В одном народе как бы сосуществовало два социума, различавшихся между собой условиями жизни, бытом, ментальностью и даже языком. Иногда кажется, что верхи и низы (условно) российского общества в XVII-XIX вв. имели разную историю, настолько велика была пропасть между ними. На самом деле то были две ветви одной культуры, а сама раздвоенность – определенный способ ее бытия в рамках данного исторического периода.

Раскол должен быть понят как цивилизационное явление. Он был новой фазой в развитии присущего российской культуре противоречия, которое при всей своей уникальности изменялось соответственно общими для любого противоречия правилами. Известно, что «на поверхности явлений развивающееся сущностное противоречие до определенного момента выступает в облике разнообразных форм движения, которые носят – как ни парадоксально – непротиворечивый характер»[10]. Очевидно, что именно в таком скрытом виде противоречие между общинным и личностным началом в российской культуре проявляло себя в эпоху Московского царства. По мере созревания непротиворечивые формы сменяются непосредственным проявлением противоречия в виде антиномии, то есть конфронтации внешне обособленных противоположностей.

Раскол как раз и свидетельствовал, что развитие противоречия, формирующего природу российской культуры, вступило в эту новую открытую фазу. Борьба двух начал в российской культуре проявилась на поверхности в виде борьбы между собой двух культурных «классов» – «мыслящих» (европеизированных) верхов и «чувствующих» патриархальных (азиатских) низов.

Общество не могло долго оставаться в расколотом состоянии, иначе оно неминуемо погибло бы. Противоречие должно было перейти в следующую фазу, когда движение противоположностей опосредствуется каким-либо третьим началом[11].

Именно такую роль в отношениях между двумя культурными «классами» общества сыграло «государство нового типа», созданное Петром I (не на пустом месте, конечно, а на платформе, основание которой заложил еще Иван Грозный). Выступив вначале как обыкновенный медиатор, оно постепенно вобрало в себя обе крайности и превратилось в итоге в опосредствование самого себя. В этом, на мой взгляд, разгадка «тайны» Российской империи.

ИМПЕРИЯ КАК ПРЕОДОЛЕНИЕ РАСКОЛА

Империя не создала раскол. Она, напротив, его устранила с поверхности общественной жизни. Она сделала уже существующий раскол своим внутренним содержанием.

Начав реформы, власть спровоцировала давно назревавшую культурную революцию. Не Петр, сын царя Алексея, изменил Русь. Напротив, когда он взошел на трон, перед ним уже лежала другая Россия, где господствовала новая, двуликая, как Янус, культура.

Поэтому задача, стоявшая перед властью, усложнилась. Она не только должна была довершить реформы, направление которых было предопределено историческим развитием последних полутора столетий, но и приспособиться к новой культурной среде, к пронизавшему общество расколу, к культурному противостоянию, разрывавшему народ на части.

К концу XVII века становится заметным, что основное общественное противоречие как бы удваивается. Наряду с выраженным противостоянием двух культурных классов внутри общества отчетливо вырисовывается противоречие между обществом в целом и государством. В этой сложной фигуре взаимоотношений положение государства было довольно замысловатым.

С одной стороны, чем дальше культурные крайности расходились между собой, тем труднее было государству управлять общественными процессами, тем менее эффективной была его деятельность. С другой стороны, чем острее становилась общественная борьба, тем более угрожающе государственная власть возвышалась над ослабленным народом.

Ни один из лагерей не представлял из себя сколь-нибудь мощной самостоятельной силы, на которую власть могла бы опереться. С. М. Соловьев замечает по этому поводу с горечью: «Ученые, призванные в Москву для защиты православия научными средствами, разногласят друг с другом…»[12] Но и на другом, патриархальном, ортодоксальном берегу не было единства. И здесь С. М. Соловьев вынужден констатировать: «Отвергнувши раз авторитет церковного правительства… раскол… должен был распрыснуться на множество толков по множеству толковников»[13]. В мире борющихся «партий» одна власть сохранялась как монолит. И чем больше было партий, тем сильнее на этом фоне выглядело государство.

Россия познала силу и бессилие власти – вполне заурядный парадокс политики. Чем менее эффективным было государство, тем более мощным оно становилось в сравнении с обществом. Рано или поздно оно должно было поглотить общество вместе со всеми его противоречиями.

Однако старое государство эпохи Московского царства было не в состоянии сделать это. Оно «разрывалось на части», пытаясь раздельно решить две задачи: сохранить единство общества и стимулировать его развитие. Нужно было реформировать само государство, чтобы совместить обе цели.

Решение именно этой задачи оказалось по плечу энергичному Петру. Для созданного им государства спасение и развитие России – уже не разные задачи, а лишь стороны одного процесса. Такое государство занимает по отношению к обществу активную позицию и почти мгновенно «проглатывает» его, разом огосударствляя все ранее самостоятельные сферы общественной жизни.

Вместе с тем и раскол принимает государственную форму. Противоречие, породившее ранее два непримиримых культурных «класса», стало с того момента свойством государства. Власть окончательно приняла вид обруча, намертво обхватившего общество и не дававшего ему распасться вследствие борьбы враждующих группировок.

С этого момента и так слабая способность общества к единению и вовсе атрофировалась. Так человек, привыкший ходить опираясь на палку, со временем теряет способность без этой палки жить и двигаться. Бремя единства стало злым роком русской власти. Стоило кому-то попытаться оторвать русское государств от общества, как это общество тут же разбрызгивалось на беспомощные, враждующие между собой фрагменты. Русскому обществу с государством всегда плохо, а без государства невозможно. В этом была его историческая трагедия.

Государство стало соединительной тканью общества, опосредствованием всех его внутренних отношений, оно растворило общество в себе и само растворилось в обществе. Это опосредствование было, безусловно, и высшей формой движения скрытого в русском обществе противоречия, но не оно не было его разрешением. Это обнаружилось, когда уже в зрелой Империи «противоположности», скрытые до поры до времени, стали сталкиваться, ломая сложившиеся опосредствующие государственные связи[14].

Если в допетровскую эпоху раскол был чем-то внешним для власти и усиливавшееся культурное расслоение народа не ослабляло государство непосредственно, то в эпоху Империи раскол стал его внутренним моментом жизнедеятельности. Поэтому внешне незаметное, непрекращавшееся углубление раскола непрерывно подтачивало устои державности.

После того как российское общество было поглощено государством, все то, что раньше ослабляло общество, стало впрямую истощать власть. С момента наибольшего возвышения государства над обществом началось и его неизбежное разрушение.

Казалось бы, и общество, и государство были обречены. Если в основании мы имеем два враждующих между собой культурных класса, то власть неизбежно должна провалиться в зазор между ними либо они должны разорвать ее на части, как сдетонировавшая взрывчатка разрывает бомбу. Но этого не произошло. «Русская система» продемонстрировала никем не предвиденный потенциал устойчивости. Властный обруч оказался настолько сильным, что враждебные элементы культуры длительное время оставались в постоянном соприкосновении друг с другом, как будто сдавленные гигантским прессом.

В пределах Империи при продолжающемся углублении раскола начался и встречный ему процесс. Благодаря сдерживающему, опосредствующему влиянию государства, отталкивание двух внешне обособленных культур было ограниченным. Накрепко прикованные властью друг к другу, они вынуждены были взаимодействовать между собой. На границе этого взаимодействия, там, где культурные «волны» накатывались друг на друга, зарождалась третья сила – некая синкретическая культура, в которой противоречие между общинным и личностным началами находило не мнимое, временное, а действительное разрешение.

Таким образом, в Российской империи одновременно протекали два разнонаправленных культурных процесса. Углублялся распад общества на два культурных класса. Вместе с тем в постоянном их столкновении возникал третий класс, который был носителем новой культуры.

Но при этом и третья сила, развиваясь, действовала в отношении российской государственности в том же направлении, что и раскол. Она ослабляла власть, подрывала ее устои. Это кажется парадоксальным только на первый взгляд. Ведь государство было не альтернативой расколовшейся культуре, а ее органическим продолжением, опосредствованием заключенного в ней противоречия. Значит, рождавшаяся из раскола новая культура, в которой должно было найти свое разрешение основное цивилизационное противоречие, была враждебна как самому расколу, так и созданной им государственности.

С этого момента российская власть принуждена была вести борьбу на два фронта: и против своих оснований (раскола), и против своих следствий (нового синтетического культурного класса). Будучи очень разными по своей природе, эти две силы действовали на власть в одном направлении: подтачивая ее силы.

Было, однако, и отличие. Раскол разрушал государственность пассивно, ослабляя ее самим фактом своего существования, т. е. неповиновения части общества. Новая культура боролась с властью активно, с самого начала демонстрируя свою агрессивность.

С течением времени она будет в силе взорвать российское государство и вместе с ним уничтожить собственные культурные предпосылки. Но прежде новая культура должна была получить адекватное социальное, идеологическое и политическое воплощение. На это ушло более полутора веков.

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ КАК УДАРНАЯ СИЛА ИСТОРИИ

В первые десятилетия Империи не могло быть и речи о том, что рядом с властью в обществе образуется какая-нибудь иная социальная, политическая или духовная сила. Кроме всего прочего, поначалу власть вбирала в себя почти весь образованный класс российского общества, и потому иногда казалось, что они тождественны между собой[15].

Некоторое время власть была не только политическим, но и единственным духовным центром общества. Такое положение сохранялось, пока социальная база власти была очень узка. Желая укрепить стабильность режима, государство стремилось к расширению своей опоры. Поэтому к началу XIX века произошло «отделение дворянства от государства», и власть выступила представителем обоих культурных классов общества: «просвещенных верхов» и «темных низов». Именно на данной стадии развития государство окончательно превратилось из посредника между двумя внешне обособленными культурами в опосредствование самого себя.

По мере расширения социальной базы власть утрачивала свое монопольное право быть лучом просвещения в темном царстве: «образованный класс» стал шире, чем государство. И почти сразу же возникло, если так можно выразиться, «диссидентство». Его представляли, естественно, выходцы из аристократических слоев. Это был еще не новый культурный класс, но уже его предтеча.

Происходило нечто вроде удвоения идеологии. Наряду с официальными появились и неофициальные взгляды на народ, политику, экономику, а также опальные идеологи: Новиков, Щербатов, Радищев. В результате торжество окончательного становления Империи при Николае I было омрачено восстанием декабристов.

После прямого столкновения между государством и аристократической оппозицией развитие перешло в новую стадию. Началось непосредственное оформление того специфического культурного класса, который впоследствии был назван российской интеллигенцией.

Пока формирование интеллигенции происходило в недрах европеизированного, образованного, а главное – властвовавшего культурного класса, основным для нее был вопрос об отношении к своей противоположности – народу, представленному большей частью патриархальным крестьянством. На этом этапе интеллигенция разделилась по преимуществу на западников и славянофилов, которые выясняли отношения между собой в узком кругу.

Однако социальный состав интеллигенции стремительно менялся. Экономическое развитие России шло полным ходом, что требовало распространения образования уже на весьма значительные массы населения: образованные слои российского общества стали заметно шире просвещенного европеизированного культурного класса.

Существеннейший момент: у выходцев из народной среды образованность сочеталась с патриархальными взглядами и предрассудками. Внутри интеллигенции они сравнительно быстро обособились в отдельную группу разночинцев. Вопрос об отношении к народу был для них менее актуальным и болезненным, чем для старых интеллигентов, происходивших из высших слоев общества, так как разночинцы сохранили непосредственно «народное» мироощущение. Зато у них гораздо сильнее была тяга к практическому переустройству народного быта, господствовавших общественных отношений.

Постепенно противоречие между европеизированным и патриархальным культурными типами в России интериоризировалось как противоречие между различными течениями внутри русской интеллигенции. Прения западников и славянофилов утратили в этот момент свою актуальность. Их сменили разногласия с далеко идущими политическими последствиями: между либералами, представленными главным образом выходцами из дворянско-буржуазной среды, и народниками, преимущественно разночинцами.

Это была качественно иная фаза становления интеллигенции как нового культурного класса. Опять произошло раздвоение единого, произошел раскол. На этот раз раскол в среде интеллигенции. С этого момента эволюция интеллигенции напоминала ускоренную съемку эволюции русского общества. То, что произошло только что с русским обществом и государством в течение двух столетий, теперь происходило с интеллигенцией в течение нескольких десятилетий.

Я пытался показать, как двумя веками ранее раскол в обществе породил внутреннее раздвоение государства прежде, чем государство оказалось готовым поглотить ослабленное общество. Теперь же раскол в государстве вызвал к жизни раздвоение в среде интеллигенции прежде, чем она созрела для того, чтобы подчинить себе терявшее силы государство. Интеллигенция оказалась эмбрионом новой государственности, выношенным в утробе старой государственности. Естественно поэтому, что социальный онтогенез стал повторением социального филогенеза.

Либерализм и народничество как течения внутри российской интеллигенции были односторонними, причем каждое в своем роде.

Либерализм, родившийся из взаимопреодоления западничества и славянофильства, был одинаково критичен как относительно искусственного европеизма верхов, так и традиционной патриархальности народа. Вместе с тем ему недоставало активного волевого начала, необходимого для свершения практического переворота в общественных отношениях.

Народничество было движением «энергии и воли», но оно совершенно некритично, механистически отвергало культуру верхов и фетишизировало культуру низов.

Дальнейшее историческое развитие требовало, чтобы рационализм и воля соединились в единое целое. За два века до того для восстановления государственного единства понадобился приход к власти нового поколения государственных деятелей. Теперь же, чтобы соединить волю и разум, была нужна новая генерация интеллигенции.

БОЛЬШЕВИЗМ КАК ВЫСШАЯ ФОРМА РАЗВИТИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

«Новые люди» появились в среде российской интеллигенции в 80-е годы XIX в. На смену романтическому и эмоциональному приходит жесткий и большей частью прагматичный тип личности[16].

Идейной же формой, в которой осуществился синтез воли и рационализма, стал русский марксизм. Он имел мало общего со своим прародителем. Просто интеллигенция, к тому часу полностью сложившаяся как особый культурный класс, нуждалась в адекватной ее устремлениям идеологии. Как это уже бывало (и будет еще) в российской истории, соответствующая идеологическая система была импортирована с Запада и приспособлена к «домашним» потребностям. Данный процесс был растянут во времени. Окончательная адаптация европейского марксизма к российским условиям завершилась с появлением большевизма.

Большевизм был наиболее полным, законченным и логически последовательным воплощением нового типа российской культуры – своеобразного и неповторимого синтеза европеизма и патриархальности, индивидуальности и коллективности.

Иными словами, большевизм есть итог развития интеллигенции как особого культурного класса, возникшего на стыке двух основополагающих начал российской культуры. Правда, интеллигентская среда дала жизнь и другим направлениям. Но именно в большевизме присущие российско-интеллигентскому типу черты воплотились в наиболее адекватном, очищенном от исторических случайностей виде.

Большевизм знаменует собой завершение культурного развития интеллигенции. В его рамках происходит политическое оформление этого нового культурного класса в «протогосударственное образование».

То, что Лениным было осторожно названо «партией нового типа», было на деле зачатком государственности будущего, «власте-эмбрионом». Следовательно, в недрах старой культуры развивался не просто новый культурный тип. Таким образом в недрах старого государства рождалось новое. Победа этого нового государства над изжившим себя старым, его переход из политического небытия в бытие означала, как представляется, конец эволюции российской интеллигенции, выполнившей таким образом свою историческую миссию.

«Обрыв» исторического развития в 1917 г., деление истории на российскую и советскую существуют, думается, лишь в воображении многих, а не в действительности. Советская история логически продолжает линию развития цивилизации, идущую через Российскую империю от самого Московского царства.

Современные попытки обосновать представления о революции как о бессмысленной трагедии – пример «науки отрицания». В истории не существует страниц, крупных событий, лишенных целесообразности, а белые пятна есть в ней лишь для тех, кто не хочет или не умеет читать. История создает даже тогда, когда разрушает. Задача социальной науки видится мне не в критике революции, а в понимании ее на новом уровне знания, уяснении того, в чем, собственно, состоит ее исторический смысл.

Октябрьскую революцию действительно трудно объяснить, если смотреть на нее как на обыкновенную социальную революцию, в ходе которой происходит смена одного экономически господствующего класса другим. Дело в том, что ее подготовил и осуществил особый, не экономический, а культурный класс. Только в мифологии большевизма он был передовым отрядом пролетариата. В реальности это был авангард российской интеллигенции.

Победа революции означала прежде всего успех нового культурного типа. Он был рожден старой культурой и одновременно глубоко враждебен ей. Исторический смысл революции состоял именно в том, в чем этот тип разнился с предшествовавшим.

Главной отличительной чертой нового «культурного типа» была его гомогенность, внутреннее единство. В его рамках внешне преодолевался раскол, присущий культуре эпохи Империи. Таким образом, историческое значение революции состояло, на мой взгляд, в преодолении раскола, раздвоенности российской культуры, что означало преодоление ее внешней неорганичности.

В возобладавшем культурном типе личностное и общинное начала уже не являлись чем-то раздельным внутри целого. Теперь это были лишь разные стороны, моменты единого целого. Каким бы ужасным ни казался послереволюционный культурный класс в сравнении с классами предшествовавшей эпохи, он имел перед последними одно неоспоримое преимущество – был органичным.

КУЛЬТУРНЫЙ СМЫСЛ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Большевистская революция естественно вписывается в логику российской истории. Ею завершается важный этап длительного, многовекового процесса трансформации культуры, ее движения от неорганичности к органичности. Эта революция замыкает череду скачкообразных культурных подвижек, которые несколько раз на протяжении истории потрясали общество. После нее начинается совершенно новый цикл развития России, «развертывания» ее уже внешне органичной культуры в нечто новое, ранее неведомое.

Означает ли вышесказанное, что революция была неизбежной? Для ответа нужно провести разграничение между исторически необходимым и исторически случайным.

Исторически необходимым следует признать преодоление раскола. Культурное противостояние к концу XIX века стало главным тормозом общественного развития, что постепенно осознавалось на самых различных уровнях. К примеру, столыпинская программа была прямым конкурентом революционных проектов интеллигенции. Она нацеливалась на решение тех же вопросов, которые впоследствии были разрешены революцией. Реформы Столыпина предполагали постепенное уничтожение пропасти между образованными слоями и патриархальной массой, что, в свою очередь, должно было подготовить то перемирие между властью и умеренными элементами общества, без которого он не видел спасения[17]. Столыпин таким образом также стремился к созданию органичной культуры, но хотел достичь этого поэтапно, эволюционным путем.

Исторически случайным был именно способ, которым одолевался раскол. Как почти всегда, в истории была альтернатива – между стихийно-насильственным и управляемо-правовым устранением культурного противоречия, раздиравшего Россию. Однако вероятность первого и второго вариантов была разной. Требовалось стечение слишком многих «счастливых» обстоятельств, чтобы раскол был снят цивилизованно, под контролем власти. Это было маловероятно и не произошло. Поэтому все стоявшие перед обществом и властью задачи были решены насильственно в ходе революции.

В связи с этим следовало бы различать исторически необходимые и исторически случайные последствия Октябрьской революции.

К исторически необходимым, а значит неизбежным ее результатам можно отнести само преодоление раскола и установление господства нового культурного типа.

К исторически случайным, т. е. необязательным эффектам, – воздействие, оказанное на общество в целом и на каждую отдельную личность революционным, насильственным способом преодоления раскола.

Состояние российского общества так долго определялось прежде всего тем, как (каким способом) возобладал новый культурный тип, что это мешало осознать, о каком именно культурном типе идет речь.

За представителем новой культуры, возобладавшей в результате революции, прочно закрепилось уничижительное название «гомо советикус». Его подпорченный имидж стал предметом едких насмешек. Однако те, кто сегодня активно бичуют нарицательные черты гомо советикуса, как правило, не задаются вопросом, какие из них являются сущностными характеристиками данного культурного типа, а какие были приобретены в результате многолетнего применения по отношению к человеку чудовищного насилия, порожденного революцией.

Если отказаться от мифологизации российской интеллигенции[18], то можно обнаружить, что многие из приписываемых гомо советикусу черт вполне соответствуют душевному строю русского интеллигента XIX века. Обращусь за подтверждением сказанного сразу к двум авторитетным суждениям.

Н. И. Бердяев писал: «При поверхностном взгляде кажется, что в России произошел небывалый по радикализму переворот. Но более углубленное и проникновенное познание должно открыть в России революционной образ старой России, духов, давно уже обнаруженных в творчестве наших великих писателей, бесов, давно уже владеющих русскими людьми. Многое старое, давно знакомое является лишь в новом обличье»[19].

О том же пишет В. Муравьев: «Революция произошла тогда, когда народ пошел за интеллигенцией. Конечно, народ по совершенно независящим от последней причинам должен был куда-то идти. Великое народное движение, во всяком случае, должно было произойти в результате кризиса русской жизни, усугубленного войной. Но путь, по которому пошел народ, был указан ему интеллигенцией»[20].

Однако интеллигентское миросозерцание, став народным мировоззрением, т. е. будучи таким образом многократно растиражированным, утратило определенность и остроту, сделалось более сглаженным, аморфным. Во много раз снизился уровень образованности, малозаметной стала одержимость, обостренность воли. И свету явилась та безликая и агрессивно-пассивная посредственность, которая известна сегодня под именем «гомо советикус».

РУССКИЙ «МОДЕРН»

Каким бы существенным ни казалось на поверхности различие между гомо советикусом и российским интеллигентом – это представители одного культурного типа. Для него характерен синтез индивидуального, личностного и коллективного, общинного начал в единое органическое целое.

Гомо советикус исторически является финальным продуктом культуры раскола, в котором она изживает себя. В этом продукте ни общинное, ни индивидуальное начало уже не проявляет себя непосредственно, а интериоризированы новой уже синтетической, но не ставшей после этого симпатичной личностью. Таким образом, Россия, вслед за Европой, самобытно завершила процесс индивидуализаций[21].

Но при этом Россия так и не стала Европой. Она встала рядом с Европой. Она вошла в шеренгу культур «победившей индивидуальности», но заняла в этой шеренге самое крайнее место. Потому что индивидуализация в России не сопровождалась персонализацией. «Советский человек» был больше именно индивидом, чем личностью. «Азиатчина» была вытеснена из его сознания в его подсознание.

В гомо советикус разрядилась энергия более чем двухвекового противостояния верхов и низов, Европы и Азии, образовав внешне однообразную массу посредственных субъектов. На самом деле это очень энергетически насыщенная протоплазма, способная стать питательной средой, «бульоном» для новых культурных подвижек (скачков) в России.

Гомо советикус – это и первый массовый тип личности, рожденный на почве российской культуры. Очень долгое время облик этой личности определялся тем насилием, которое она испытала при появлении на свет. Родовая травма, полученная «советским человеком» при рождении и усиленная тоталитарным воспитанием, обременяла его до самой смерти.

Все в советской эпохе было промежуточным, половинчатым, незаконченным. Сам «советский человек» оказался переходным культурным типом. И в этом был глубокий исторический смысл. Потому что советская культура была преддверием Нового времени России. Она подготовляла почву для будущего, латала какую-то дыру в историческом развитии.

Что это была за дыра? В России практически отсутствовала почва для буржуазных отношений, хотя бы потому, что в ней не было никогда феодальных отношений, из которых выросло третье сословие в Европе. Вот эту прореху и нужно было закрыть. Постфактум советская эпоха должна была решать исторические задачи, которые в рамках западной культуры решались в эпоху феодализма.

Особенность вхождения России в эпоху модерна состоит в том, что российскому Новому времени предшествует особый («эмбриональный») период развития, в рамках которого происходит вызревание элементов культуры модерна.

Советская эпоха – это компенсатор отсутствовавших в России феодальных отношений, подготовивших европейское Новое время. Именно поэтому советскую эпоху можно обозначить – в зависимости от избранной точки отсчета – и как поздний квазифеодализм, и как ранний квазикапитализм.

Тезис о советской культуре как протокультуре Нового времени на первый взгляд опровергается явной антибуржуазной направленностью Октябрьского переворота. Но на самом деле в ходе большевистской революции уничтожалась мнимобуржуазная культура одной десятой части общества и создавались условия для будущего (отнесенного на несколько столетий в историческом времени) усвоения буржуазной культуры девятью десятыми общества, находившимися в 1917 г. на дофеодальной ступени развития.

Понимание советской культуры в качестве эмбриональной формы российского Нового времени позволяет опровергнуть миф о тоталитаризме как состоянии общества, при котором прекращается (замораживается) всякое развитие.

Только поверхностному наблюдателю советское общество кажется застывшим. На самом деле внутри него происходило весьма интенсивное развитие. Общество действительно было закрытым, но динамические процессы в нем от этого не останавливались.

Если ранний тоталитаризм выглядит как феодализм, впитавший в себя достижения научно-технической революции, то поздний тоталитаризм похож на капитализм, обремененный пережитками феодализма и отсталой технической базой.

В этом смысле необоснованным выглядит популярное ныне отождествление коммунизма и фашизма. Конечно, определенное сходство режимов существует, но оно не выходит за рамки сходства двух любых деспотических культур.

В таком контексте коммунизм похож на империю Чингисхана и на Россию времен Ивана Грозного не меньше, чем на германский нацизм. Природа же фашизма и коммунизма различна. Фашизм есть патологическое развитие культуры Нового времени. Как и всякая патология, он выглядит дегенерацией, провалом в историческое прошлое, в деспотическое средневековье. Коммунизм – это преддверие культуры Нового времени, ее недоразвитие, строй, не вырвавшийся до конца из тисков средневековья.

Россия еще не взошла в свое Новое время. Поэтому все институты, характерные для европейского Нового времени, находятся в России и других осколках бывшего Советского Союза в эмбриональном состоянии. Ни один процесс, подготовлявший эпоху модерна, не был в России завершен. Здесь так и не произошла полная эмансипация политической власти, государство не приобрело значение всеобщего и, как следствие, не сложилась нация. Может быть, только сегодня этот процесс выходит на финишную прямую.

Глава 2. Россия в поисках «нового времени»: циклы российской власти

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастная семья несчастлива по-своему.

Лев Толстой

На каждом новом витке исторического развития своей культуры русские были несчастливы по-своему…

Русским всегда было свойственно особенно остро ощущать неповторимость своей исторической судьбы, уникальность своего социального опыта и непохожесть своего государства ни на какие известные человечеству образцы. И в некотором смысле инстинкт их не обманывал: государство, созданное в России, реально ни на что не похоже. Спорить можно о том, нужно ли этим гордиться или надо об этом сожалеть, но отрицать сам факт сложно, особенно сегодня.

В целом естественно, что государственность, развившаяся в особой культурной среде, выглядит весьма специфично и мало похожа как на европейские, так и, тем более, на азиатские образцы. А то, что «русская среда» особая, практически не вызывает сомнений. Алогизм русской власти есть лишь следствие алогизма русской культуры.

Русская культура возникла и развилась в условиях, которые, в общем-то, не давали надежд на какой-нибудь мало-мальски значимый цивилизационный успех. Тем более неожиданно было увидеть на этом месте огромную Империю, одно время державшую в напряжении полсвета. Неудивительно, что культура, которая смогла плодоносить на столь скудной почве, отличается уникальными характеристиками.

Поэтому-то предпосылки развития российской государственности принципиально иные, чем где-либо в Европе или в Азии. В Европе государство развивалось параллельно с развитием общества.

В Азии государство заменяло собой несуществующее общество. В России государство восполняло собой недоразвитое общество.

В Европе государственность, развивающаяся вместе с обществом, проходит путь от государства-класса через сословно-представительное государство к государству-бюрократии в его различных проявлениях и затем к государству-нации.

В России государственность, вырастающая из некоего подобия обществу, проходит соответственно путь от государства-вотчины. («протогосударства») через земское царство к дворянскому государству и затем к самодержавной империи.

Ни одна из русских ипостасей государственности не имеет полностью соответствующих ей аналогов ни в западной, ни в восточной политических практиках.

РУССКАЯ ОБЩИНА КАК УНИКАЛЬНОЕ ОСНОВАНИЕ РУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

В основании русской государственности лежит не имеющее аналогов в других культурах явление – русская община. Ее уникальность в том, что она застряла в истории. То, что в других культурах было мимолетным явлением, временным состоянием, в России превратилось в фундаментальное основание русской цивилизации. Недаром в России любят повторять, что не бывает ничего более постоянного, чем временные решения.

Собственно социальные отношения хоть и вырастают из естественных (патриархально-родовых) отношений, но являются в определенной мере их противоположностью и отрицанием. Развитие цивилизации неизбежно связано с вытеснением естественного социальным. Процесс этот в разных культурах может происходить по-разному: как вытеснение, как соединение или, например, как восполнение.

Общепринято считать, что естественные (патриархально-родовые) отношения не вытеснялись в России так быстро и полно социальными отношениями, как в Европе, а еще долгое время продолжали оказывать влияние на характер общественного развития (и, видимо, продолжают оказывать это влияние, в той или иной степени, до сих пор).

В то же время влияние естественных (патриархально-родовых) отношений не имело в России того определяющего, абсолютного значения для развития культуры, как в Азии, где социальные отношения скорее вписывались в существующие патриархальные устои, чем вытесняли их.

Поэтому в России так и не сложилась стройная система социальных отношений, способная развиваться целиком из собственной основы, хотя патриархальные устои русской жизни и были со временем расшатаны. Свободомыслие в России всегда парадоксальным образом сочеталось с вопиющими пережитками патриархального сознания.

Первоосновой социальности в России выступает не общество, а община. Многие великие исследователи прошлого отмечали ее гипертрофированное влияние на общественную и государственную жизнь в качестве главной особенности российского пути в истории, и, по всей видимости, были правы.

Казалось, это роднит Россию с восточными обществами. Но община в России есть нечто иное, чем, например, на Древнем Востоке, где она тысячелетиями обеспечивала стабильность патриархального уклада жизни.

Российская община – это соседская община, одна из разновидностей славянской общины-задруги – промежуточной стадии развития социальных отношений. В зависимости от обстоятельств она обладала большей или меньшей устойчивостью.

Специфика славянского мира вообще и России в частности состоит, видимо, не в самом историческом факте существования соседской общины. Через подобную стадию развития так или иначе проходили, как минимум, все европейские народы. Славянский мир поразил уникальным долгожительством этой общины, тем, что формирование социальных отношений на достаточно длительное время застряло на данном – переходном по своей сути – этапе.

Славянская община есть своего рода продукт полураспада естественных отношений. Но так же, как радиоактивные изотопы различаются между собой периодами полураспада, продукты полураспада естественных родовых отношений отличаются друг от друга временем жизни.

Российская община обладала особой устойчивостью. Она постоянно воспроизводила себя в своей странной полупатриархальной, полусоциальной форме, не сдвигаясь в течение веков ни в одну, ни в другую сторону.

Россия – это страна «общественного долгостроя». Общинный уклад в России есть незавершенная система социальных отношений, своего рода протообщество. В нем естественные (традиционные) силы и связи уже не господствуют безраздельно, но при этом чисто социальные механизмы еще не заработали в полную силу.

Развитие протообщества значительно отличается от развития общества. В то же время протообщество далеко отстоит и от общины азиатского типа, где социальные отношения исподволь вписываются в естественные отношения, унаследованные от предков, вместо того, чтобы вытеснять их.

В Европе протообщество оказалось историческим мигом в развитии социальности. Социальные отношения между членами соседской общины достаточно быстро разложили и вытеснили традиционные, естественные отношения. Довольно рано на историческую арену здесь выступила семья как самостоятельная общественная ячейка, что привело к возникновению частной собственности, а затем и государства.

Однако этот описанный Ф. Энгельсом алгоритм есть исключительно путь формирования европейского общества и государства. В России все выглядело иначе.

Нередко Россию воспринимают как азиатское общество. Но и в этом случае при ближайшем рассмотрении очевидны весьма существенные различия.

В Азии община все время остается естественным образованием, частью природы. В России она полуестественное-полусоциальное образование. Это как бы несложившееся общество, предвестник более развитых социальных отношений.

В российской общине социальные и естественные отношения между ее членами сосуществуют на равных, конкурируя между собой, вместо того чтобы дополнять друг друга, как это происходит в азиатской общине. Именно в специфической половинчатости отношений внутри русской общины кроется глубинная причина русского раскола.

В общинной России не могло сложиться единого общества, как и не мог появиться полностью эмансипированный индивид, зато было бесчисленное количество маленьких социальных островков, тяготевших к сплочению и не успевавших сложиться в органичное целое.

Внутри российской общины человек был уже в достаточной степени социализирован, обладал частично автономной «индивидуальной» волей и, в то же время, находился под гнетом традиции. Социальное и естественное начала парадоксальным образом всегда уживались в русской душе, ведя вечную борьбу между собой, но никогда не одерживая окончательной победы.

Восточная община совершенно неподвижна и напоминает инертный газ. А в России община – это, скорее, радиоактивный изотоп. Общественная жизнь здесь напоминала беспрерывный поток альфа-распадов, социальных микровзрывов, во время которых община из своего ядра частицами исторгает автономных индивидов.

Устойчивость общины в России – это фасад, за которым интенсивно развивался процесс индивидуализации общественной жизни, что сближает ее с европейским институтом общины. Однако, в отличие от Европы, он здесь никогда не был последовательным.

«ВОТЧИННОЕ ГОСУДАРСТВО» КАК ПЕРВАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФОРМА БЫТИЯ РУССКОЙ ОБЩИНЫ

Покончив с предысторией, российское государство появляется на свет божий как Московское царство. Его первой исторической формой было «вотчинное государство». Русское «вотчинное государство» есть своего рода протогосударство, которое возникает из протообщества, то есть сообщества русских общин.

Историческая роль русской общины является «притчей во языцех». Считается, что, среди прочего, устойчивость общинных отношений и одновременно их половинчатость и противоречивость оказали решающее воздействие на становление российской государственности. На общинной почве в России возник феномен вечного государства-подростка, который и состарившись не может повзрослеть.

Вотчинное государство – это даже еще и не государство вовсе, а лишь его эмбрион. Оно застряло где-то между былинной (героической) эпохой и государством-классом. Впрочем, каждая государственность проходила в своем развитии «эмбриональный период», когда закладывался ее фундамент. Но не каждое государство проделало всю дальнейшую эволюцию, оставаясь в позе эмбриона.

«Недоношенность» стала для российской государственности естественной формой бытия. Русское государство за свою более чем тысячелетнюю историю так и не разорвало пуповину, связывающую его с архаичным обществом. Эта слитность, внутренняя недифференцированность общества и государства в России в той или иной степени сохранилась и по сей день. Следствием этого, по всей видимости, является и такое хорошо известное свойство русской власти, как ее неотделимость от собственности.

Вотчинное протогосударство не обладало той самостоятельностью по отношению к обществу, которая была присуща европейскому государству-классу. Но оно и не было лишь оболочкой архаичного общества, каким было азиатское государство. По крайней мере, в России всегда был хотя бы один свободный человек – государь. Его личная эмансипация от традиционных отношений стала предвестником грядущей эмансипации всей России.

В России государственность возникает как особое общественно-государственное образование. Поэтому я определил бы протогосударство как стабилизацию одной из промежуточных форм становления государства, уже обособившегося от общества, но еще не противопоставившего себя ему.

Логично было бы предположить, что появившееся в России государство-полуфабрикат должно было стремиться как можно скорее дойти до стадии готового продукта. То есть протогосударство сначала превратилось бы в «нормальное» государство-класс (по европейскому стандарту), а затем прошло бы свершенный ранее Европой путь.

Однако на самом деле этот государственный полуфабрикат начинает самостоятельную историческую эволюцию, прокладывая собственный маршрут к современному государству. Его путь, в силу действия массы объективных и субъективных факторов, оказался, как известно нам сейчас, гораздо труднее европейского – государство российское буквально продиралось наверх к своей высшей форме сквозь заросли исторических обстоятельств.

В этом самостоятельном, но асинхронно параллельном Европе историческом развитии и заключена тайна российской государственности. Ее эволюция проходит через те же ступени, что и государство европейское. Однако в том, как именно проявляла себя сущность государства на каждой из . этих ступеней, каждый раз обнаруживала себя недозрелость соответствующих форм российского общества.

Специфическое движение России к современному государству – это путь развития изначально ослабленного ребенка, которому долгие годы предстоит догонять сверстников, прежде чем они уравняются в силах, способностях и возможностях, встав взрослыми (к тому же это не всегда случается).

Вместе с тем в предпосылках развития нашей государственности заключено и его основное противоречие, определившее как судьбу российского государства, так и его облик. Это – противоречие между не преодоленным до конца архаичным единством государства и общества и постоянно усиливающимся обособлением их друг от друга.

Уникальность ситуации в том, что российское государство в процессе эволюции все дальше и дальше отдаляется от общества, подобно европейскому, оставаясь при этом тождественным обществу, подобно азиатскому.

«ЗЕМСКОЕ ГОСУДАРСТВО» КАК РУССКАЯ ВЕРСИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ СОСЛОВНО-ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЙ МОНАРХИИ

В период расцвета Московского царства вотчинное государство преобразуется в государство земское. В нем власть государя осуществляется с участием земского собора и боярской думы. Но главное, что отличает земское государство, – это достаточно развитая военная и гражданская бюрократия (приказы, стрельцы и так далее), которая, однако, еще не оформилась до конца в какой-то особый класс и находится под контролем вотчинной земельной аристократии. Расцвет этого государства приходится на время правления Ивана III.

Место земского государства в линейке сменяющих друг друга государственных форм российской власти как бы соответствует месту между государством-классом и сословно-представительной монархией в эволюционной цепочке форм европейской государственности. При этом оно напоминает сразу и Европу, и Азию, не являясь, тем не менее, ни тем ни другим.

Внешне российское государство, конечно, выглядело как восточная деспотия. Я уже ссылался на К. Д. Кавелина, который писал: «Внутренний быт России представлял собою округленное и законченное целое. Московское государство было азиатской монархией в полном смысле слова»[22]. Это было царство, в котором государь был полным хозяином страны. Но при более детальном рассмотрении это сходство оказывается весьма поверхностным.

Что же такое восточная деспотия? Досконально ответить на этот вопрос невозможно и сегодня. Гегель, в частности, полагал, что «принципом восточного мира является субстанциональность нравственного начала». Он писал: «Это первое преодоление произвола, который утопает в этой субстанциональности. Нравственные определения выражены как законы, но так, что субъективная воля подчинена законам как внешней силе, что нет ничего внутреннего, нет ни убеждений, ни совести, ни формальной свободы, и поэтому законы соблюдаются лишь внешним образом и существуют лишь как право принуждения… В общем государственное устройство представляет собой теократию, и царство Божие также является и мирским царством, как и мирское царство не менее того является божественным»[23].

Мы часто говорим о России как о европейской по форме и азиатской по сути стране. Но в такой же степени к ней применимо и противоположное определение – азиатская по форме и европейская по сути и исторической точки отсчета…

Все зависит от угла зрения. Достаточно бегло взглянуть на русскую историю XV-XVI веков под этим углом зрения, чтобы стало ясно, какой глубокий разлом отделяет Россию от восточного мира. Везде мы находим признаки существования нравственной оценки, субъективной воли с присущими ей убеждениями, совестью и формальной свободой. Российская государственность была сформирована преимущественно в рамках христианской парадигмы, пусть и искаженной азиатскими предрассудками.

Земское государство только снаружи кажется устойчивым и неподвижным. На самом деле – это спящий вулкан человеческих страстей. Оно никогда, ни при каких обстоятельствах не смогло бы просуществовать тысячелетиями в неизменной форме наподобие древних восточных деспотий, даже без всякого внешнего вмешательства. Маховик нравственных исканий и связанного с ними индивидуального освоения исторического опыта был давно запущен. Поэтому «трест» был обречен рано или поздно лопнуть от внутреннего напряжения.

Внутренний вектор эволюции земского государства был задан поступательным развертыванием индивидуализации в русском обществе, формированием самосознания отдельного человека, накоплением во всех сферах общественной жизни автономных элементов, привносивших в политическую жизнь все больше субъективности. Однако индивидуализация в общественной жизни России – процесс заведомо непростой.

Во-первых, индивидуализация одновременно проистекала в двух плоскостях (уровнях).

Поскольку российское общество так никогда и не сложилось как целостная система и представляло собой совокупность огромного количества достаточно замкнутых общин, процесс индивидуализации шел как на уровне отдельной общины (микросоциуме), так и на уровне всей их совокупности в целом (макросоциуме).

Во-вторых, индивидуализация в России носила дискретный характер.

Процесс индивидуализации не был плавным и равномерным, как в Европе. Время от времени происходили своеобразные «залповые» выбросы «индивидуальной энергии». На протяжении всей истории России можно легко обнаружить чередование периодов интенсивного и замедленного роста «субъективного элемента».

В-третьих, общество стремилось вытеснить продукты индивидуализации за свои пределы.

Независимые агенты не столько накапливались внутри русского общества, видоизменяя его, сколько выталкивались из него вовне, где они образовывали свое «параллельное общество». (Эта черта сохранилась в некоторой извращенной форме до сих пор, в виде эмиграции наиболее активного контингента из страны и оседания его в Европе.)

Поэтому, в то время как в Европе индивидуализация и персонализация социальной жизни приводили к ослаблению традиций, в России традиционные структуры, изгоняя из себя индивидуалистов, замыкались в себе, консервировались и становились еще более агрессивными.

В-четвертых, процесс индивидуализации был односторонним. Его итогом был полуфабрикат. Русский человек, которому предстояло стать строительным материалом для новой эпохи, отличался редкостной односторонностью. Перерезав пуповину, связывающую его с архаичным обществом, он так и не стал полноценной личностью. Активные элементы вылетали из общинного уклада русской жизни, как снаряд из пушки, быстро и жадно усваивая негативное отношение к традиционному обществу с его сковывающими индивидуальную волю условностями, но не развивая в себе никаких навыков саморегуляции и самоорганизации.

Когда внутри русского общества скопилось слишком большое количество изгнанных, то есть независимо (хотя и односторонне) мыслящих людей, земское государство оказалось неспособным управлять их бешеной энергией. Оно по инерции продолжало выталкивать их из себя, но при этом они никуда на самом деле не девались, оставаясь частью русского общества. Это подспудно подготовляло кризис земского государства.

Вот как описывает этот процесс С. М. Соловьев: «Широкие степи… стали привольем казаков, – людей, не хотевших в поте лица есть хлеб свой, – людей, которым по их природе, по обилию физических сил было тесно на городской и сельской улице»[24]. Достаточно было власти проявить малейшую слабость, чтобы «вольные люди» сотрясли государство до основания.

До поры до времени это растущее напряжение не бросалось в глаза. Более того, власть приспособилась использовать казаков в своих интересах. Но со времен Ивана Грозного субъективное начало в русской истории заявляет о себе во весь голос. Революция, которую произвел Иван Грозный, – одна из важнейших точек бифуркации в российской истории. Итогом его бурной деятельности стало приобретение русской властью двух «сквозных» свойств, переживших века. Во-первых, он заложил основы «номенклатуры», то есть стал превращать бюрократию в особый привилегированный орден, обладающий рентными правами. Во-вторых, он разделил власть на «внешнюю» (институциональную) и «внутреннюю» (внеинституциональную). И то и другое родилось в огне опричнины. Тем самым Иван Грозный взорвал фундамент «земской государственности», хотя окончательно ее здание рухнуло уже после его смерти[25].

Искусственная стабильность, достигавшаяся путем удаления «антигосударственных» (чересчур независимых) элементов из центра на периферию, не могла быть вечной. Как справедливо отмечает С. М. Соловьев: «Образовалась противоположность между земским человеком, который трудился, и казаком, который гулял, противоположность, которая необходимо должна была вызвать столкновение, борьбу.

Эта борьба разыгралась в высшей степени в начале XVII века в так называемое Смутное время, когда казаки из степей своих под знаменами самозванцев явились в государственные области и страшно опустошили их, – они явились для земских людей свирепее поляков и немцев»[26].

Одним из очевидных следствий реформ Ивана Грозного стало окончательное оформление дворянства – русской бюрократии как еще одного особого земледельческого класса, конкурирующего с родовой земельной аристократией (при этом не имеет значения, что дворянство формировалось преимущественно за счет этой же самой старой аристократии).

В условиях, когда критически выросли масса и мощь казачества (тех самых независимых элементов, которые уже покинули традиционное общество), конфликт между дворянством и старой вотчинной аристократией сыграл роль детонатора Смутного времени – одного из самых тяжелых в истории России политических кризисов.

Россия вошла в Смуту земским,, а вышла из нее дворянским государством. Гражданская война если и не привела к исчезновению старой аристократии и казачества, то навсегда подорвала силы как первых, так и вторых. Проиграли в этой войне все, но меньше всех проиграло государство. Шаг за шагом русское государство становилось государством дворян, т. е. государством самодовлеющей и самодостаточной бюрократии (каким, как иногда кажется, остается и до сих пор).

ДВОРЯНСКОЕ ГОСУДАРСТВО КАК ГОСУДАРСТВО ПОБЕДИВШЕЙ БЮРОКРАТИИ

В XVII веке в России стремительно произошел взлет и падение дворянского государства. Расположившись между двумя великими революциями (Ивана Грозного и Петра Великого), оно стало соединительной тканью между Московским царством и Российской империей. Роль и значение дворянского государства как особой формы в эволюции российской государственности до сих пор до конца не прояснены.

Видимость в России, как нигде, обманчива. Вот и дворянство, «белая кость», имеет мало общего на самом деле с европейской аристократией, но зато имеет много общего с европейской бюрократией. Русское дворянство – это бюрократия, возведенная в ранг аристократии, своего рода «вторичная аристократия» (отсюда, кстати, и «вторичное крепостничество»). Дворянское государство – это своего рода редукция обратно к государству-классу, потому что в России бюрократия превращается в особое привилегированное сословие, да еще и наделенное правом владеть землей и крестьянами. Но одновременно – это и движение вперед к бюрократическому государству, в котором власть осуществляется профессиональным сословием управленцев. Ибо дворянство – это служивое сословие: кто не служит, тот и не ест[27].

Русское дворянство возникло в недрах земского государства, а само дворянское государство стало логичной ступенью в эволюции форм российской государственности. Но просуществовало оно очень недолго, быстро уступив место самодержавной Империи. Дворянское государство затерялось между Царством и Империей, как что-то несущественное. Тем не менее оно было очень важным историческим звеном, без которого невозможно понять логику развития российской государственности в целом. Кстати, то же самое можно сказать и о «советской государственности»[28].

Дворянское государство было бюрократическим компромиссом между консерватизмом патриархальной общины и необузданностью новоиспеченной индивидуальности. Оно возникло в ответ на вызов со стороны новой культуры, подспудно вызревшей в недрах сонного царства.

С одной стороны, в России зарождалась индивидуалистическая культура. Имела она, правда, односторонний и деформированный характер. Русские люди вместо полноценного самосознания обладали смутным ощущением потребности в таковом. Чтобы прикрыть «наготу» разума, они были вынуждены примерять на себя чужое самосознание. Источник заимствования как тогда, так и теперь был один – Европа (искать самосознание в Азии – пустое занятие). Европеизм был долгое время исторически неизбежной и единственно возможной формой существования русского индивидуального сознания. На протяжении многих веков «европеизм», зависимость от европейской культуры были его навязчивой идеей.

С другой стороны, в России в это время буквально на глазах стала ослабевать «основа русской цивилизации» – община. Она постепенно теряла значение хранительницы традиций и носительницы нравственного начала. С выходом из нее наиболее активных элементов (прежде всего за счет «исхода» в казаки) общину покидала энергия жизни. Однако община не растворилась в историческом небытие, как в Европе, а продолжила свое консервативное существование по инерции. Община в это время была уже не столько социальным феноменом, сколько социальным призраком, формой, утратившей свое содержание.

Последующие века породили колоссальный миф об устойчивости и благотворной силе русской общины как уникального явления мировой истории. Почти вся русская историософия строилась либо на поддержке этого мифа, либо на его оспаривании. В связи с этим с сожалением следует констатировать не только то, что в русской общине не было ничего уникального, кроме того, что ее распад растянулся на многие столетия (почти все развитые европейские народы проскакивали эту стадию в своем развитии, только быстрее), но и то, что в самой России эта «уникальная социальная ячейка» довольно быстро исчерпала свой потенциал.

Уже в XVI веке русское общество столкнулось со сложнейшей дилеммой: естественный регулятор общественной жизни (в виде общины) уже не работал, а социальный регулятор, в основе которого лежит развитое самосознание индивида, еще не работал. Образовался своеобразный культурный вакуум. Традиционная культура уже не могла обеспечивать полноценное развитие русского общества, потому что лишилась напрочь своей «энергетики», а зарождающаяся индивидуалистическая культура еще не была способна это сделать в силу своей однобокости и иррациональности.

Вакуум в таком случае заполняется третьей силой. Этой третьей силой в России было государство. Поэтому реакцией на возникшую угрозу культурного раскола стало поглощение русским государством общины, а вместе с ней и всего общества. Государство быстро нашло применение ослабевшей общине. Оно приспособило эту утратившую содержание, но существующую по инерции форму для своих нужд. Поземельная община незаметно вырождалась в административную. «Государству невозможно иметь дело непосредственно с каждым из податных людей в отдельности, – писал Кавелин, – и оно поручает это общинам, возлагает на них надзор за каждым из своих членов»[29].

Постепенно община из основы традиционного общества превращалась в первичную ячейку воссоздаваемого российского государства, в его главный финансово-административный орган. (Именно это превращение лежит в основе так называемого вторичного крепостничества. Таким огосударствлением объясняется и вся последующая уникальная живучесть русской общины.) Таким образом, архаика не была устранена, а была заложена в фундамент новой государственности. Видимо, как и в живой природе, в процессе эволюции социум приспосабливает под свои нужды тот материал, который наиболее доступен, который находится под рукой. В России под рукой эволюции русской государственности находились обломки соседской общины, стремительно терявшей свое былое значение. Их и использовали в качестве строительного материала истории.

Таким образом, в этот период незаметно произошла трансформация общественно-государственного образования, каким было земское государство, в государственно-общественное образование, каким стало дворянское государство. Вместе с тем была подготовлена и курьезная перемена во внешнем облике русской государственности: то, что казалось азиатским снаружи и европейским внутри, стало казаться европейским снаружи и азиатским внутри.

Поглотив общину, государство получило, наконец, в свое распоряжение то, чего ему так долго не хватало для развития, – ресурс, позволявший выделиться в качестве самостоятельного слоя профессиональному государственному аппарату, т. е. бюрократии. Раздача земель стала натуральной формой выплаты жалованья гражданским и военным чиновникам в государстве, вечно ощущавшем нехватку наличности. Как и в Европе, появление в России бюрократии знаменовало собой качественный скачок в государственном строительстве. Но российская бюрократия оказалась явлением весьма специфическим.

В Европе бюрократия появилась как нечто самостоятельное, «рядом стоящее» с государством-классом. Европейская бюрократия – это просто особый класс общества. Со всеми складывавшимися внутри общества корпорациями она (бюрократия) находилась в одинаковых отношениях. В России бюрократия – это особый класс, которому были приданы черты обычного класса. Дворянская бюрократия возникает в превращенной форме новой земельной аристократии. То есть, будучи по своей сути особым общественным классом, находившимся в специфическом положении ко всем другим сословиям и к обществу в целом, дворянство-бюрократия на поверхности явлений выступало как обыкновенный землевладельческий класс, часть земельной аристократии. Но аристократизм российского дворянства был ложен, он лишь до времени затемнял его бюрократическую природу[30].

Поначалу поглощение государством общины и использование последней как ресурсной основы для существования дворянской бюрократии вроде бы укрепили государственность и позволили ему без лишнего шума выйти из катастрофического кризиса Смутного времени. Государство не только не потерялось среди других корпораций, но очень быстро превратилось чуть ли не в единственную реально существующую в России корпорацию.

Это, однако, продолжалось недолго. Стабильность оказалась иллюзорной, потому что противоречия, бывшие до этого чем-то внешним для государства, теперь стали частью его внутренней жизни. Государство поглотило общество со всеми его проблемами, и очень скоро эти проблемы стали его собственными, государственными проблемами. Социальные конфликты стали теперь реализовываться как конфликты между бюрократическими партиями внутри власти. Все это привело к резкому ослаблению, казалось бы, только что преодолевшего все трудности раскола государства. Не успев по-настоящему состояться, дворянское государство быстро пришло к своему финалу.

САМОДЕРЖАВНАЯ ИМПЕРИЯ КАК БРОСОК В НОВОЕ ВРЕМЯ

Государство-бюрократия в Европе нашло воплощение в абсолютистской монархии. Это было сильное, претендующее на полный контроль над обществом полицейское государство с мощным бюрократическим аппаратом. В России, напротив, государство-бюрократия в своей первоначальной форме дворянского государства было очень слабым, неспособным не то что контролировать общество, но даже выстроить собственную внутреннюю «вертикаль власти». Его институты были разболтаны, аппарат власти почти громоздок и неэффективен, в целом система управления была невнятна и запутана. Поэтому данный период в развитии русской государственности был недооценен и зачастую не рассматривался как какой-то особый этап, занявший промежуток между первою и второю Смутами.

Таким образом, не успело дворянское государство стабилизироваться после испытаний Смутного времени, как выяснилось, что оно уже исчерпало себя. Культурные перемены в обществе происходили быстрее, чем государственные формы успевали к ним приспособиться. Из Смутного времени русские вышли людьми иной формации. Только что сформировавшееся государство-бюрократия уже не могло осуществлять свои функции в этой новой для него культурной среде.

В Европе, в целом, в эпоху кризиса абсолютизма можно было наблюдать сходную картину. Новая, индивидуалистическая по своей природе, буржуазная среда отторгла – через революцию – старый абсолютизм с его самодовлеющей бюрократией и на его месте создала новое государство, в котором та же бюрократия была уже поставлена под контроль общества. Таким образом, бюрократия старого времени была заменена бюрократией Нового времени.

В России же вместо индивидуалистической буржуазной культуры в эпоху, предшествовавшую петровским преобразованиям, возникла некая полуиндивидуалистическая (промежуточная) культура, которую С. М. Соловьев образно обрисовал следующим образом: «Два обстоятельства вредно действовали на гражданское развитие древнего русского человека: отсутствие образования, выпускавшее его ребенком к общественной деятельности, и продолжительная родовая опека, державшая его в положении несовершеннолетнего, опека, необходимая, впрочем, потому, что, во-первых, он был действительно несовершеннолетен, а во-вторых, потому, что общество не могло дать ему нравственной опеки. Но легко понять, что продолжительная опека делала его прежде всего робким перед всякою силой, что, впрочем, нисколько не исключало детского своеволия и самодурства»[31].

Русский человек конца XVII в. был натурой сколь необузданной, столь и несамостоятельной. Его самосознание находилось в зачаточной стадии оформления. Вырвавшись из тисков традиции, он продолжал нуждаться в нравственной опеке. Однако он уже не мог получить ее ни в семье, ни в общине. Не могло быть и речи о том, чтобы такого рода «полуфабрикат» мог взять на себя исполнение столь сложной миссии, как организация контроля над бюрократией. Он сам нуждался в опеке, поэтому в России процессы стали разворачиваться в противоположном с Европой направлении.

Попечительство над «подростковым обществом» взялось обеспечить государство. Но старое дворянское государство не было способно ни на какой патернализм. Дворяне были не столько «классом в себе», сколько «классом для себя», и это мешало им стать «классом для других». Чтобы выполнять патерналистские функции, государство само нуждалось в преобразовании, которое и не заставило себя ждать.

Таким образом, противоречие, обнаружившееся в российском обществе на рубеже XVII-XVIII вв., принципиально отличалось от противоречия, обнаружившегося несколько ранее в Европе. Там сильное, всепроникающее государство-бюрократия вошло в противоречие с развитой, самостоятельной и стремящейся к свободе личностью. Здесь же слабое, малоподвижное, опутанное предрассудками государство оказалось неспособным взять на себя функции нравственной опеки над полуразвитым, зависимым и нуждавшимся в попечительстве индивидом. Если в Европе кризис государства проявился в избытке силы бюрократии, то в России обнаружился ее дефицит[32].

Соответственно различались между собой и способы разрешения противоречия. В Европе бюрократический монстр рухнул непосредственно под натиском общественного движения. В России источником преобразования стал монарх, опиравшийся на отдельные наиболее продвинутые слои дворянства-бюрократии. Русский самодержец стал неким консолидированным представителем общества в делах государства. Он был един в двух лицах, собственно как государь, как реальная историческая фигура, и как воплощение идеи народного правления, как носитель народного суверенитета. В этой двойственности и заключена тайна, мистика российского самодержавия. В нем фигура правителя становится сублимацией идеи власти как таковой. В целом можно сказать, что русское самодержавие – это своеобразная «представительная демократия», в которой у народа есть один-единственный представитель – царь.

Таким образом, идея власти оказалась в России оторвана от самой власти, мистифицирована и отождествлена с фигурой верховного правителя. Тем самым власти в России было придано то религиозное значение, которое со временем в Европе получило право. Благодаря этой конструкции Россия и вышла из кризиса, сумев соединить «слабое со слабым» в сильное – в Империю нового типа. Если в Европе революция снизу стремилась подчинить бюрократию обществу, то в России революция сверху должна была подчинить ее царю, объективировавшемуся как самостоятельный центр силы. Царь в России превращался, таким образом, в некий суррогат нации, ее опосредствование.

Получалось, что Россия разом сделала в эволюции своей государственности гигантский скачок: созданная Петром I самодержавная империя была не чем иным, как превращенной формой европейского государства-бюрократии Нового времени, но сама Россия до этого Времени – в смысле развития общества – еще не доросла.

Российское самодержавие было внутренне противоречивым. Прогресс и просвещение поляризовали общество, вновь обнажив двойственность российской культуры. На одном полюсе обнаружился переизбыток ничем не скованной, в том числе и ответственностью, индивидуальной энергии: в большом количестве появились люди, которым было тесно в рамках устоявшегося уклада жизни. На другом полюсе прочно обосновалась усыхающая община с ее обитателями, успевшая исторгнуть из себя почти всех сколь-нибудь энергичных членов и превратившая пассивность и безынициативность в доминирующий (и, видимо, единственно приемлемый для себя) психологический тип. Депрессия была ее реактивным состоянием, следствием травмы от «агрессии со стороны личности». Именно это, думается, столетия спустя помешало реализации планов П. Столыпина. Из общины уже нечего было извлекать к тому времени, все давно само утекло.

Таким образом, к концу XVII века в России сложилась двойственная, активно-пассивная, агрессивно-послушная, то есть «между анархическим бунтом и рабской привычкой», культура. С изнанки эта гетерогенная культура выглядела как смешение европейских и традиционалистских начал. На деле в ней не было ни истинного европеизма, ни подлинного традиционализма. И то и другое было мимикрией, двумя превращенными формами (ликами) единой на самом деле культуры.

В этой культурной среде государство восполняло недостаток личной энергии у одних и обуздывало ее избыток у других. Это была воистину отцовская, патерналистская задача. Таким манером российскому самодержавию удалось соединить в себе черты и государства Людовика, и государства Наполеона, не являясь в действительности ни тем ни другим. В идее самодержавия странным образом слились тезисы об абсолютности и неограниченности прерогатив самодержца и о служении и ответственности власти перед народом.

Революция в Европе уничтожила старую бюрократию с тем, чтобы поставить на ее место новую. В ходе «революции наоборот» в России Петр I реорганизовал старую бюрократию, т. е. дворянство, заставив ее выполнять новые задачи.

Двойственность, свойственная российскому дворянству (как бюрократическому классу и как землевладельческому классу), нашла концентрированное воплощение и в созданной Петром Империи. Самодержавная Россия, будучи по своей природе государством-бюрократией Нового времени, выступала в превращенной форме государства-класса, государства средневековой земельной аристократии. Это странное сочетание свойств обусловило как силу, так и слабость Российской империи.

Оформление вполне современной бюрократии в особый привилегированный класс придавало самодержавному государству уникальную устойчивость и обеспечивало его способность длительное время возвышаться над обществом, выполняя «попечительские» (полицейские – по А. С. Лаппо-Данилевскому) функции в масштабах, немыслимых для европейского государства-бюрократии[33]. Российская империя предвосхитила будущие тоталитарные режимы XX века. Скрещивание, казалось бы, несовместимых принципов в основании самодержавной государственности привело к рождению вполне жизнеспособного государственного организма. Но, будучи сильным, как мул, это государство оказалось, подобно мулу, бесплодным – в историческом, разумеется, смысле.

В отличие от европейского государства-бюрократии, преобразованного буржуазной революцией, российское самодержавие не поддавалось рационализации. Оно лишь заимствовало некоторые рационалистические идеи, которые могли бы в отдельных случаях повысить эффективность исполнения им своих непростых функций, но в целом оно оставалось иррациональным феноменом. А значит, оно не могло логично и плавно, без революционных скачков, перейти на более высокую ступень развития и стать государством-нацией.

Поскольку бюрократия в России так никогда и не оформилась окончательно в чистом виде в качестве особого класса, а выступала в превращенной форме землевладельческого класса, постольку противоречие между бюрократией и обществом не могло приобрести в рамках самодержавной империи всеобщего характера. Это противоречие между бюрократией и обществом также выступает здесь в превращенной форме частного, классового противоречия между дворянством как землевладельческим классом и другими социальными классами.

Рационализация буржуазного государства-бюрократии и превращение его в государство-нацию осуществляется посредством конституционализма. Элементы конституционализма (то есть рационализации государственной жизни) появляются со временем и в России. Но российский конституционализм оказался нацелен не столько на овладение государством, сколько на его отрицание. И это вполне объяснимо, поскольку государство продолжало оставаться частной корпорацией.

Но самое главное состоит в том, что развитие конституционных идей одной частью российского общества не подкреплялось стремлением к самоограничению индивидуального произвола на основе признания права в другой его части, составлявшей подавляющее большинство населения. Возникла парадоксальная ситуация, когда каждый шаг вперед в рационализации российской государственности, являвшийся следствием непрерывного и все возраставшего давления со стороны более продвинутого активного меньшинства, приводил к усилению энтропии, нарастанию произвола со стороны пассивного большинства.

СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ КАК ПЕРЕХОДНАЯ ФОРМА К ГОСУДАРСТВУ ЭПОХИ МОДЕРНА

Самодержавие, в течение двух веков бывшее гарантом стабильности, оказалось запрограммировано на самоуничтожение еще где-то в середине XIX века.

До этого момента развитие Европы и России шло непересекающимися, параллельными курсами.

В Европе государство-класс превратилось в сословно-представительную монархию, которая, в свою очередь, трансформировалась в бюрократический абсолютизм, замененный революцией на государство-бюрократию Нового времени, ставшее со временем государством-нацией.

В России на этом же историческом отрезке времени княжеская вотчина была заменена земским царством, из которого развилось дворянское бюрократическое государство, поглощенное, в конце концов, самодержавной империей.

Но на этом рубеже Эвклидова политическая геометрия заканчивается и начинается геометрия Лобачевского. Параллельные прямые европейской и российской государственности временно расходятся в разные стороны.

В марте 1848 года Тютчев пишет в одном из писем Вяземскому: «Очень большое неудобство нашего положения заключается в том, что мы принуждены называть Европой то, что никогда не должно бы иметь другого имени, кроме своего собственного: Цивилизация. Вот в чем кроется для нас источник бесконечных заблуждений и неизбежных недоразумений. Вот что искажает наши понятия… Впрочем, я все более и более убеждаюсь, что все, что могло сделать и могло дать нам мирное подражание Европе, – все это мы уже получили. Правда, это очень немного. Это не разбило лед, а лишь прикрыло его слоем мха, который довольно хорошо имитирует растительность»[34].

Мирное, «естественное» преобразование самодержавия в государство-нацию было невозможно, поскольку в России так и не возникло государство-бюрократия в чистом виде. Это и стало непреодолимым препятствием на пути дальнейшей эволюции российской государственности.

Между самодержавием и современным государством-нацией должно было появиться еще одно дополнительное звено, некое промежуточное государственное образование, не имеющее аналогов в европейском опыте (поскольку там в нем не было никакой потребности).

Исторической миссией этой промежуточной государственности, этого буфера между империей и государством-нацией было становление бюрократии как особого класса, находящегося в особых отношениях со всеми другими классами общества, не прикрывающего себя никакими ложными статусами. Противоположность между бюрократией и обществом из частной проблемы должна была стать всеобщей проблемой, создав тем самым предпосылки для той самой рационализации (иначе называемой конституционализмом), которая превращает просто бюрократическое государство в государство-нацию.

Эта особая форма государственности возникла на обломках Российской империи в результате коллапса самодержавия, потерявшего свою механическую устойчивость из-за присущих последнему внутренних противоречий. Несмотря на свое идеологическое оформление «коммунистическое (советское) государство» являлось необходимым и логически оправданным звеном в эволюции российской государственности.

Сегодня, когда коммунистическое государство в России окончательно стало историей и надо оценивать то новое, что возникло на его месте, исследователи разделились на пессимистов и оптимистов весьма оригинальным образом. Оптимисты говорят о рождении российского государства, а пессимисты – о смерти российской государственности.

Первые начинают исторический отсчет времени с августа 1991 года. Вторые заканчивают его октябрем 1917 года. Между октябрем 1917 года и августом 1991 года лежит нечто, то есть то самое коммунистическое или советское государство, одинаково неприятное как оптимистам, так и пессимистам (одним – как жутковатое предисловие, другим – как омерзительное заключение).

В действительности российское государство не начинается августом 1991 года, а российская государственность не заканчивается октябрем 1917 года. Российское государство есть итог развития российской государственности. Коммунистическое или советское государство – необходимое звено в этом процессе. Корни российского государства запрятаны глубоко в имперской и доимперской эпохах, и сегодняшнее государство – это крона, выросшая из Московского царства и Петровской империи. Так называемое тоталитарное государство было всего лишь стволом, связывавшим корни и крону.

Глава 3. Советская реформация: скрытая динамика тоталитаризма

Всякое восхождение мучительно.

Перерождение болезненно.

А. Сент-Экзюпери

Быстрота освоения россиянами палитры современных идеологий поражает воображение. Люди, которым еще недавно был доступен лишь язык коммунизма, заговорили едва ли не на всех известных идеологических наречиях. Нет такой идеологии, которая не заявила бы сегодня о себе в России.

Вслушиваясь в этот многоголосый хор, теоретики и практики посткоммунизма прилагают титанические усилия к тому, чтобы по окрошке из идей определить, в какую эпоху они живут и действуют. Это бесполезное занятие. Идеологии отражают происходящее в обществе, а не наоборот. Это положение не становится автоматически ошибочным лишь потому, что аналогичной точки зрения придерживался не очень почитаемый ныне в России Карл Маркс. Поэтому разговор об идеологиях – это всегда разговор об эпохе, в которой мы живем…

ИДЕОЛОГИЯ – ОБЩИЕ НАЧАЛА

Отправными точками анализа могут быть два вполне очевидных положения.

Первое касается исторической поры появления идеологии, как известно, существовавшей не всегда. Идеология знаменует собой начало Нового времени. Второе относится к функциям идеологии, возникающей как элемент властеотношений в логической связи с кардинальным изменением роли государства.

До Нового времени роль государства в жизни человека и общества была достаточно ограниченной, оно было корпоративным, «частным» институтом, а всеобщее значение имела только религия. Единство средневекового общества есть единство религиозное.

Новое время меняет соотношение между религией и властью, так как происходит одновременно эмансипация государства и «разгосударствление» религии.

При этом государство не просто освобождается от религиозного влияния. Оно перестает быть «частной корпорацией» и становится всеобщим. Религия же не просто отделяется от государства, а теряет всеобщность, превращаясь в частное дело граждан.

Единство общества Нового времени есть государственное единство. Государство Нового времени наносит поражение религии. Но одновременно оно обретает собственную «внутреннюю религию», свою душу – идеологию, что закрепляет его всеобщность.

Формы всеобщего исторически изменчивы. Единство племени держалось на традиции. Единство народа имеет религиозную основу. Нация объединена посредством государства.

Уже в примитивном обществе в зачаточном состоянии можно найти элементы религии и государственности, а когда на месте племени появляется народ, традиции не исчезают, но лишь теряют значение всеобщности. С движением времени всеобщий характер обретает религия, затем – государство; религии же вместе с традициями с этого момента отводится в жизни общества частная роль.

Возникновение идеологии, таким образом, знаменует момент образования нации. Нациогенез поэтому есть сущность любой идеологии, а не только национализма.

Последнее замечание кажется парадоксальным лишь потому, что в российской научной традиции представления о нации и национализме остаются неопределенными, даже противоречивыми.

Для И. А. Ильина и его последователей, к примеру, нация есть всё; она – самая глубокая сущность и основа основ. «Проблема истинного национализма разрешима только в связи с духовным пониманием Родины, – пишет он, – ибо национализм есть любовь к духу своего народа, и притом именно к его духовному своеобразию»[35]. Антитеза была сформулирована П. А. Сорокиным – нация как социальная реальность не существует: «В процессе анализа национальность, казавшаяся нам чем-то цельным, какой-то могучей силой, каким-то отчеканенным социальным слитком, эта национальность распалась на элементы и исчезла. Вывод гласит: национальности как единого социального элемента нет, как нет и специально национальной связи. То, что обозначается этим словом, есть просто результат нерасчлененности и неглубокого понимания дела»[36].

Справедливы, однако, оба подхода. Просто в рамках первого из них нация рассматривается как род, а второго – как вид. Как род нация действительна; как вид, т. е. «особое» объединение, – мнимая величина.

Государство Нового времени, выступая в качестве всеобщего, есть отрицание общества, его противополагание. Оно противопоставляется обществу, как воображаемая общность – действительной. В рамках этого противопоставления общество Нового времени предстает в качестве гражданского или реального, действительного общества.

В свою очередь, нация противополагается государству Нового времени (мнимой общности) в качестве действительной общности «второго порядка». Нация – это отрицание отрицания общества Нового времени и потому – синтез гражданского общества и политического государства. Но она действительна только как род, как некое высшее, виртуальное единство гражданского общества и государства. Именно в данном смысле был прав Ильин.

Нация, однако, не сразу предстает в своей законченной форме. Она развивается, последовательно проходя стадии «в себе», «для себя», «для других».

Сначала нация проявляет себя как антифеодальное движение; это еще стадия небытия, своего рода отрицательное существование. Затем она предстает в своей непосредственной форме – как нация-государство, некое нерасчлененное единство, новая историческая общность. Это стадия бытия, на которой нация наиболее зримо являет себя социальной реальностью, хотя ее сущность еще скрыта. Наконец, на третьей стадии нация как бы перестает быть непосредственной реальностью и раскрывается в качестве дихотомии гражданского общества и государства. Эта стадия инобытия и является истинным существованием нации, ибо ее родовая субстанция открыто проявляет себя.

В то же время на последней стадии нация обнаруживает присущее ей внутреннее сущностное противоречие как противоречие между гражданским обществом и государством. Вначале оно проявляется в форме различия; затем гражданское общество и государство уже противопоставляются друг другу, и в итоге нация воспринимается лишь в качестве их опосредования.

Так появляется ложный образ нации не как высшего единства гражданского общества и государства, а как существующего рядом с ними «третьего», которое, тем не менее, есть нечто большее, чем гражданское общество и государство сами по себе.

В этом смысле прав Сорокин, отрицающий реальность нации как вида, действительность неких особых, бытующих вне гражданского общества и государства национальных отношений.

Таким образом, по-разному может быть истолкован национализм. Во-первых, поскольку возникновение идеологии – обязательное условие, или момент, конституирования нации, постольку национализм есть родовая сущность любой идеологии независимо от ее конкретного содержания. Во-вторых, национализм – это и одна из идеологий, которая нацелена на конституирование нации в качестве особого (ложного) политического субъекта, поглощающего гражданское общество и государство. В последнем случае национализм есть движение за создание фантомного «национального государства».

Рассмотрение национализма во втором смысле не относится к задачам настоящей главы, хотя предложенная интерпретация проблем наций и национализма позволяет, думается, увидеть, что так называемое национальное государство – идеологический фантом, не имеющий действительной почвы. Но первое положение подсказывает возможные ответы на вопрос о развитии идеологии.

Идеология проходит те же стадии, что и нация. Рождается она в отрицательной форме, как критика религии сначала скрытого квазирелигиозного, а позднее открыто атеистического характера. Затем идеология выступает как откровенная апология нации-государства; это недолгий век идеологий «наполеонов» и «бисмарков». Зато в развитой идеологии национализм продолжает существовать уже только в «снятом» виде. Он растворен в либерализме, настаивающем на разделении гражданского общества и государства, разумеется, в рамках признаваемого как нечто само собой разумеющееся их высшего единства.

В развитой идеологии, которой является либерализм, просто нет необходимости подчеркивать каждый раз, что гражданское общество и государство есть лишь две стороны одной медали – нации. Но каждый раз, когда по тем или иным причинам либеральная идеология оказывается в кризисе, вопрос о нации и национализме всплывает на поверхность.

От того, как идет формирование нации, всецело зависит и становление идеологии. В ней находят концентрированное выражение все особенности нациогенеза. В то же время появление идеологии гораздо более рациональный процесс, чем рождение религии, ибо идеологии складываются в обществах, где господствует критическое сознание.

Потому идеология отражает прежде всего взгляды того специфического общественного класса, который в эпоху Нового времени является основным носителем критического сознания. Функция этого класса по отношению к идеологии двойственна: он выступает и как основной потребитель, и как основной производитель идеологии. Назовем его условно – идеологический класс.

В процессе формирования нации происходит эволюция этого класса. Выступая первоначально как среда, сформировавшаяся вокруг экономически господствующего класса, он постепенно конституируется как самостоятельный субъект, как «средний класс». Только сформировавшийся средний класс производит идеологию в ее развитой и законченной форме.

РОССИЙСКОЕ «НОВОЕ ВРЕМЯ»

В Европе элементы Нового времени созрели в недрах средневекового феодализма. В ходе буржуазных революций вполне уже жизнеспособные нации сбрасывали устаревшую политическую оболочку. Россия же вступает в эпоху Нового времени долго и мучительно, прокладывая к нему особенный путь.

В России феодализма, феодальной культуры в европейском понимании не было. В то время, когда Европа вступала в эпоху модерна, Россия представляла собой неорганическое смешение патриархальной культуры с вкраплениями заимствований из культуры Нового времени. Эту взвесь долгое время выдерживали в имперской дубовой бочке, пока, наконец, под напором революций начала XX века эта бочка не треснула и из нее не вылилось нечто, по природе своей оказавшееся протокультурой Нового времени.

И вот в этой-то весьма питательной, но малоприятной на вкус и запах культурной среде, которая сформировалась как итог русских революций начала XIX века, должны были «подрасти» те элементы, которые в Европе формировались еще в эпоху возрождения.

Таким образом, особенность вхождения России в эпоху модерна состоит в том, что российскому Новому времени предшествовал особый (эмбриональный) период развития, в рамках которого происходило вызревание элементов модерновой культуры. Это компенсировало отсутствие феодальных отношений, подготовивших европейское Новое время.

Именно поэтому Советскую эпоху можно, думается, обозначить – в зависимости от избранной точки отсчета – и как поздний квазифеодализм, и как ранний квазикапитализм.

Тезис о советской культуре как протокультуре Нового времени, своего рода ее эмбриональной форме опровергает миф о тоталитаризме как о состоянии общества, при котором прекращается (замораживается) всякое развитие.

На поверхности советское общество казалось застывшим, но внутри него происходило весьма интенсивное развитие. Общество действительно было закрытым, но динамические процессы в нем от этого не останавливались.

Если мерить историческое время по европейской шкале, то Россия до сих пор еще не взошла в свое Новое время. Поэтому все институты, характерные для европейского Нового времени, находятся в России и других осколках бывшего Советского Союза в эмбриональном состоянии.

Ни один процесс, подготовлявший эпоху модерна, не был в России завершен. Здесь так и не произошла полная эмансипация политической власти, государство не приобрело значение всеобщего и, как следствие, не сложилась нация.

Вместо нации возникло специфическое образование, получившее название «новой исторической общности – советского народа», которая была не чем иным, как преднацией.

С одной стороны, это было единство, в основании которого формально лежала государственная связь, что приближало данную общность к уровню нации. С другой – реально эта общность держалась благодаря распространению «коммунистической религии» и определялась как некое «идеологическое и психологическое единство» советских людей. Стоило рухнуть коммунизму, и советский народ перестал существовать.

Здесь мы подходим к очень важному обстоятельству. Следовало бы признать, что поскольку в России / Советском Союзе нация так и не сформировалась, то в ней никогда не существовало идеологии в ее строго научном понимании. В рамках описанной выше предмодерновой культуры сформировалась своеобразная протоидеология, своего рода промежуточная форма между религией и идеологией, – большевизм.

Большевизм почти всегда примитивно отождествляется с коммунизмом. На самом деле это разные вещи. Коммунизм – случайный и несущественный признак большевизма, который вполне мог быть и антикоммунистическим, и вообще некоммунистическим. Главное в большевизме то, что он представляет собой внутренне противоречивый сплав европеизма с российским традиционализмом.

По форме большевизм выстроен вполне рационалистически – как «критическое» учение, что сближает его с идеологией. Но по сути он совершенно иррационален, поэтому вряд ли чем отличается от религии.

Большевизм – не столько цель, сколько метод ее достижения, крайне субъективное стремление к преобразованию действительности и воплощению в ней некой абстрактной истины. Рациональные идеи трансформируются им в иррациональные планы, программы, концепции и т. д. Большевизм исходит из необходимости стимулировать общественное развитие в нужном направлении и поэтому всегда ориентирован на лозунг, «скачок», шоковую терапию или нечто подобное.

Оборотной стороной всех большевистских начинаний является насилие над историческим процессом.

Понимаемый в таком ракурсе, большевизм более всего близок ранним, зачаточным формам идеологии века европейской Реформации, когда последняя носит еще квазирелигиозный характер. Тогда возник и новый тип сектанта-праведника, чья политическая задача состоит в радикальном разрушении унаследованного светского и религиозного порядка и в столь же фундаментальном возведении заново общества…

Если абстрагироваться от Бога и не обращать внимания на религиозную терминологию – перед нами якобинец или революционный коммунист. И, по аналогии с сектами кальвинистского типа, боровшимися в XVI-XVII веках за политическое господство над значительной частью Европы, в конечном счете большевизм выступал как превращенная форма русского православного мессианства, стремившегося экспортировать под прикрытием коммунизма и интернационализма русскую идею.

Связь большевизма с марксовым коммунизмом диалектически противоречива. С одной стороны, то, что большевизм окончательно сформировался, приняв оболочку марксизма, есть историческая случайность. С другой – нельзя не увидеть в этом и определенной закономерности.

Неорганичная культура России, приближавшейся к порогу Нового времени, не могла воспринять ценности эпохи модерна в их положительной форме. Марксизм, являясь наиболее полным и систематизированным отрицательным выражением идеологии Нового времени, был наиболее удобной формой восприятия европеизма. Русский коммунизм в этом смысле – негативное усвоение идеологии Нового времени и (параллельно) предпосылка и условие будущего позитивного усвоения.

Таким образом, большевизм можно понимать как предварительную стадию о развитии идеологии современной России, своего рода промежуточное образование между религией и идеологией. Если в Европе идеология вырастала из религии как ее критика, то в России идеология должна вырастать из большевизма – как критика большевизма.

Было бы ошибочным и слишком поверхностным видеть смысл перестройки лишь в разрушении коммунизма. Перестройку вообще нельзя рассматривать как самостоятельную фазу исторического процесса. Это отнесенный во времени на несколько десятилетий действительный итог октябрьского переворота.

По сути, Россия, начав преобразования в середине 80-х годов прошлого века, совершила завершающий рывок к своему Новому времени. В течение нескольких десятилетий в рамках советской протокультуры вызревали отношения и институты модерна. Когда же этот эмбриональный период развития закончился, новые отношения обнаружили себя и начали активно уничтожать более не нужную промежуточную оболочку.

Я предложил бы рассматривать идущие в России с 1985 г. идеологические процессы в описанном выше контексте. Думается, что критика коммунизма – лишь поверхностный слой гораздо более глубокого и сложного движения. Россия мучительно преодолевает не коммунизм, а большевизм. И, вместе с тем, она совершает переход от предидеологии к идеологии.

А это все значит, что России вплотную подошла к задаче формирования нации, которая должна заменить, наконец, империю, сас единственную до сих знакомую России форму государственности. От того, как Россия справится с этой задачей, зависит ее будущее.

МЕТАМОРФОЗЫ БОЛЬШЕВИЗМА (ЛИБЕРАЛЬНОЕ ПЕРЕРОЖДЕНИЕ)

Критика большевизма неслучайно начинается с критики коммунизма, его внешней формы выражения. Вместе с тоталитаризмом большевизм проделал длительную и непростую эволюцию. Чем старше он становился, тем больше слабела связь между смешанными в его содержании элементами европеизма и традиционализма, тем очевиднее проявлялась их взаимная противоречивость.

Внешне это выражалось в усиливающейся рационализации коммунизма. Ведь первоначально его русская версия была очень алогичным набором квазирелигиозных догм, мало рассчитанных на критическое осмысление. Но постепенно росла его претензия быть научной доктриной. Постоянная рациональная систематизация большевизма привела к тому, что его европейские, рациональные черты становились более рельефными и, напротив, его традиционалистская («православная») начинка – все менее заметной.

В результате возникло противоречие между формой и содержанием большевизма. Сегодня об этом не принято вспоминать, но в позднетоталитарный период происходило очевидное отторжение коммунизма от большевизма. В самом деле, трудно представить более противоестественную оболочку для революционного большевизма, чем бюрократический коммунизм времен Брежнева.

Таким образом, коммунизм в пору позднего (вырождавшегося в авторитаризм) тоталитаризма перестает быть адекватной формой выражения большевизма. Более того, в своем рационализированном виде он становится фактором сдерживания большевистского фундаментализма.

К середине 80-х годов в форму коммунизма облекался уже не большевизм, а нечто иное. В это время в советском обществе зарождаются и укрепляются опосредованно буржуазные отношения. Соответственно, и коммунизм мимикрировал в опосредованную форму выражения либеральной идеологии.

Либеральное перерождение коммунизма происходило поэтапно. Вначале рационализация коммунизма потребовала нового подхода к критике либерализма; вместо огульного отрицания он подвергался подобию рационального анализа Такая критика незаметно стала формой массового усвоения либеральных ценностей. Вскоре это усвоение приобрело более откровенный характер: в коммунистическую доктрину по-русски встраивались квазилиберальные идеи, такие как «социалистический рынок», «социалистическая законность»-, «права человека при социализме» и т. д.

По сути, шло заимствование элементов чуждой идеологии, сопровождаемое обязательной оговоркой, что в рамках социализма эти идеи имеют совершенно иное звучание. На определенном этапе количество таких заимствований привело к рождению нового качества, и Россия получила своеобразный вариант коммунистического либерализма.

Андропов уже вплотную подходит к идее реорганизации отношений собственности, в научной литературе начинает обсуждаться тезис о «социалистическом правовом государстве».

Однако коммунистический либерализм был противоречием в себе самом. Либеральные идеи вырастали в нем из отрицания либерализма. Настал момент, когда дальнейшее усвоение чуждых ценностей без опровержения основополагающих постулатов коммунизма сделалось невозможным. Новое содержание не умещалось в старую коммунистическую форму, и потому опосредованный либерализм вроде бы должен был превратиться в непосредственный.

Необходимо видеть всю сложность идеологической ситуации середины 80-х годов. В то время коммунизм был и фактором, сдерживающим проявления большевизма, и фактором, препятствующим дальнейшему развитию либерализма. Поэтому накладывающиеся друг на друга процессы крушения коммунизма и распространения либерализма неизбежно должны были привести к рецессии большевизма.

Идеология «демократического» движения второй половины 80-х годов была двойственной: либеральной по форме, большевистской по сути. Когда закончилась «эра Горбачева», выяснилось, что коммунистический либерализм уступил место либеральному большевизму.

Либеральный большевизм конца XX века является детищем советской интеллигенции в такой же мере, в какой коммунистический большевизм начала века был порождением российской интеллигенции.

Поколение советской интеллигенции, вышедшее из шинели XX съезда, в течение трех последних десятилетий жизни советской империи было совестью народа и хранителем культурной традиции.

Но параллельно интеллигенция была носителем большевистской традиции даже тогда, когда номенклатура уже окончательно распрощалась с большевизмом. Либерализм был воспринят основной интеллигентской массой столь же иррационально и догматически, как в свое время марксизм.

Однако при определенном внешнем сходстве либеральный большевизм (как упадочная, декадентская форма, запрограммированная на самораспад) существенно отличается от изначального коммунистического большевизма ленинской гвардии, который был явлением восходящим. Большевизм шестидесятников – явление нисходящее.

Корни старого большевизма были скрыты глубоко в массовой культуре той эпохи; он вырастал из общества и постоянно подпитывался им. Корни нового большевизма – в тоталитарной власти, десятилетиями вскармливавшей его. Разрушение этой власти лишает его энергии, заставляя существовать по инерции, пока продолжает свое бытие советская интеллигенция.

О ЛОЖНОМ ЛИБЕРАЛИЗМЕ

Либеральный большевизм наших дней может быть рассмотрен и как ложный либерализм. Явление это для России не новое. В основе возникновения ложного либерализма в конце XIX – начале XX вв. лежало неравномерное распространение в обществе элементов заимствованной культуры европейского Нового времени.

Тогда общество было расколото на два культурных класса – на небольшую европейски образованную элиту, отличавшуюся достаточной интеллектуальной самостоятельностью, и на противостоявшую ей во всех смыслах огромную патриархальную массу, всецело находившуюся под культурным влиянием восточного коллективизма.

Сознание элиты индивидуализировалось стремительно, и на рубеже веков свобода личности воспринималась ею уже как значимая ценность, требующая особой защиты. Именно в этой среде сложились условия для появления либеральных идей.

В массах же, где господствовало коллективистское сознание, личность, напротив, представляла из себя какую-либо ценность лишь постольку, поскольку была частью коллектива. Индивидуальная свобода расценивалась отрицательно – как фактор, разрушающий традиции и освященный веками порядок.

На переломе прошлого и нашего веков настроение подавляющей части российского общества было скорее агрессивно-антилиберальным. Это и предопределило две специфические формы существования русского либерализма того времени.

Во-первых, в отличие от европейского, отечественный либерализм был не массовой общественной идеологией, а узкоэлитарным, не связанным с демократизмом течением. Настоящим русским либералам приходилось опасаться даже не столько деспотического государства, сколько самого народа, в своем огромном большинстве рассматривавшего индивидуальную свободу как зло. Поэтому во имя защиты действительной свободы русский либерализм был вынужден оставаться антидемократическим или, в лучшем случае, недемократическим.

Во-вторых, в России уже тогда преобладали ложные (превращенные) формы и версии либерализма. Представители этих идейных групп заимствовали европейские либеральные постулаты формально и некритически, не понимая или не думая о том, что парламент, разделение властей, всеобщие выборы и тому подобные идеи и институты ценны не сами по себе, а лишь постольку, поскольку являются средствами защиты индивидуальной свободы.

Для этой формы либерализма (в отличие от первого) были характерны радикальность и абсолютность демократических требований. Он существовал вне конкретного пространства и времени, поскольку для тогдашней России его лозунги были действительно по большей части неприемлемы, ибо вели не к укреплению, а к уничтожению даже зачатков свободы.

К концу XX века реальная основа для развития истинного либерализма в России, судя по всему, так и не появилась. Либеральные идеи заимствуются из Европы, уже в чем-то изживающей свой модерн. Они, однако, распространяются не столько благодаря усвоению массами соответствующих ценностей, сколько благодаря ослаблению тоталитарных скреп (даже с учетом всех авторитарных издержек современное русское общество намного свободнее, чем при коммунизме).

Такой либерализм мало похож на оригинал, который был следствием уже произошедших в Европе общественных изменений, когда тип активной, самостоятельной личности стал массовым. В России либерализм по-прежнему остается странным образом средством для совершения общественного переворота, итогом которого должно стать рождение его собственных предпосылок.

Существует, правда, разница между ложным либерализмом начала и конца нашего столетия. В начале века самостоятельная личность как массовый тип вообще отсутствовала. В конце века такой тип личности принципиально уже сложился, но он погружен в летаргию после долгого тоталитарного шока.

Тем не менее рано или поздно пробуждение должно состояться. Поэтому если ложный либерализм начала века канул в Лету, не оставив после себя заметных следов, то сходный феномен конца века может помочь проложить в Россию дорогу действительному либерализму, сыграв хотя бы роль его катализатора.

СТАНОВЛЕНИЕ СРЕДНЕГО КЛАССА

В Европе образование особого «среднего класса» свидетельствовало о том, что формирование идеологии вошло в завершающую фазу. Европейский средний класс – это носитель идеологии. В коммунистической России прототипом этого среднего класса выступала, разумеется, советская интеллигенция[37]. Ее развитие завершилось только в позднетоталитарный период, в 60-е и 70-е годы. Выполняя в советском обществе функции, аналогичные роли европейского среднего класса, интеллигенция очень сильно от него отличалась.

Средний класс на Западе изначально формировался как самодеятельное образование, приспособленное к существованию в свободной, конкурентной экономике. Его ядро до сих пор составляют лица свободных профессий; их можно рассматривать как простых товаропроизводителей, занимающихся интеллектуальными видами деятельности, которая оплачивается господствующим классом (даже тогда, когда они находятся в непосредственных трудовых отношениях с государством).

Буржуазия – главный работодатель для среднего класса, поэтому последний заинтересован в том, чтобы между ним и буржуазией стоял арбитр в лице государства. Отсюда вполне естественное стремление среднего класса выделить государство из гражданского общества, сделать его равноудаленным от всех социальных групп. Именно такая позиция среднего класса в европейском обществе эпохи модерна превращает его в главного носителя базовых либеральных ценностей и национальной идеи в ее наиболее развитом виде как публичных истин.

Положение интеллигенции в России совершенно иное. Все отношения в обществе еще с досоветских времен опосредованы государством, которое после 1917 г. выступает для интеллигенции и единственным работодателем. Советская интеллигенция изначально сложилась как класс, материально и духовно зависимый от государства. Такая несамостоятельность создала у основной массы интеллигентов своего рода комплекс неполноценности, который с лихвой компенсируется присутствием особой, часто иррациональной агрессивности в отношении к государству, воспринимающемуся как безусловное зло.

Таким образом, если представитель европейского среднего класса – самодеятельный «ремесленник-интеллектуал», то советско-российский интеллигент – это, если воспользоваться формулой Ильфа и Петрова, «пролетарий умственного труда». Отношение к государству у такого пролетария двойственно. С одной стороны, скрытые, присутствующие на уровне подсознания закомплексованность и тяготение к политической сфере, с другой – «компенсирующее», демонстративно открытое отторжение власти.

Именно эта раздвоенность позволила интеллигенции, сформированной большевизмом, в нужный момент стать орудием разрушения большевистской государственности, позднее – обеспечивать идеологическое прикрытие перестройки и (частью) посткоммунистического перехода к новому режиму.

Парадоксально, но в чем-то советская интеллигенция оказалась более инертной, чем номенклатура. В то время когда номенклатура быстрыми темпами перерождалась в политический торговый класс, советская интеллигенция продолжала оставаться сама собою. В результате возникла неординарная ситуация, когда советский правящий класс – номенклатура – как бы растворяется, трансформируясь в новые обличья, а обслуживающий класс – интеллигенция – неожиданно для него оказывается поставленной перед необходимостью существовать самостоятельно.

Внутри интеллигенции начался сложный противоречивый процесс. С одной стороны, ускорилось неизбежное ее разрушение как особого класса, с другой – усилился рефлекс самосохранения, произошло инстинктивное «сжатие», мобилизация всех ресурсов для отвращения нависшей опасности.

Распад советской интеллигенции как класса – явление гораздо более глубокое, чем простая смена взглядов или статуса. Это прежде всего изменение образа жизни.

Мы видим, как один за другим представители интеллигенции уходят из-под опеки государства и, приспосабливаясь к условиям рыночной экономики, обретают самостоятельность, т. е., по сути, превращаются из «пролетариев» в «ремесленников». Сообразно этому меняются взгляды, и в первую очередь – на государство. Отношение к нему становится более спокойным и взвешенным, появляется нового рода заинтересованность в существовании сильной политической власти.

Но происходит это очень медленно. Пока лишь единицы рвут связь со своим интеллигентским прошлым; процесс этот для них, конечно, болезненный. Основная интеллигентская масса предпочитает пребывать в летаргии подчиненности государству. Оставаясь большевистской по своим настроениям, интеллигенция в целом кардинально меняет только форму выражения своих взглядов.

Положение советско-российской интеллигенции напоминает положение кометы, приближающейся к Солнцу. Под действием преобразующей энергии ее ядро плавится и выбрасывает в общественное пространство длинный хвост «бывших интеллигентов». В результате «гравитационного взаимодействия» значительная часть этих разрозненных людей-корпускул как бы конденсируется в некое образование, со временем более отчетливо проявляющее себя средним классом. А комета летит дальше, все уменьшаясь в размерах, пока не распадется совсем.

Какое-то время идеологические импульсы будут исходить и от разрушающейся интеллигентской «кометы», и от неоформившегося образования, обещающего в далеком будущем стать русским средним классом. Пока влияние последнего едва заметно, но соотношение сил обязательно будет меняться не в пользу интеллигенции. И рано или поздно должен наступить момент, когда общественный вес интеллигенции станет настолько мал, что она прекратит решающее воздействие на развитие идеологии.

Так в посткоммунистическом обществе возникает уникальное явление идеологического параллелизма. Идеологический процесс, двигаясь в одном, заданном объективными историческими условиями направлении, разворачивается одновременно в двух плоскостях.

В одной из них носителем идеологии выступает старая советская интеллигенция, в другой – формирующийся средний класс. Рядом, конкурируя друг с другом, развиваются как мнимая, так и действительная идейная трансформация. В первом случае большевизм видоизменяется, меняет символику и мимикрирует под псевдоидеологию, во втором он преодолевается и преобразуется в подлинную идеологию.

Так что реальными антагонистами в период посткоммунизма являются большевизм во всех его псевдомодерновых проявлениях (демократических и националистических) и та идеология российского Нового времени, носителем которой выступает формирующийся средний класс. Это действительное противоречие вначале скрыто за баталиями между разными версиями новых большевиков, но со временем оно выйдет на свет божий и начнет определять идеологическое развитие общества.

Складывающаяся в России идеология проходит те же стадии развития, что и любая другая, только в более быстром темпе, так как большевизм – это уже предыдеология. Российская идеология рождается в негативной форме как отрицание (критика) коммунизма, являющегося формой выражения большевизма; затем антикоммунизм должен будет перерасти в стадию апологии нации-государства (и потому радикальный национализм на определенном этапе будет практически неизбежен, вплоть до самых крайних форм); рано или поздно эта идеология кристаллизуется в виде либеральной системы взглядов на гражданское общество и государство.

Специфика российской ситуации состоит в том, что на каждой из этих стадий происходит удвоение процесса. Рядом с действительным формированием идеологии через преодоление большевизма идет и другой процесс – приспособления самого большевизма к новым условиям и создания псевдоидеологии. Все это вместе и рисует ту исключительно сложную картину взаимосвязей между развитием идеологии и развитием культуры и общества начала эпохи российского модерна.

КРИЗИС ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

На самом первом этапе формирования идеологии Нового времени в России противоречие между действительным и мнимым преодолением большевизма выступает в латентной форме. Оно скрывается под общими либерально-демократическими лозунгами. Вскоре оно начинает проявлять себя. Одним из симптомов здесь может быть настроение интеллигенции, которое меняется прямо на глазах даже не в силу экономических причин, хотя и они значимы.

Интеллигенцию явно начинает все больше страшить вроде бы полученная ею самостоятельность, обратной стороной которой кажется ненужность этого класса (или прослойки – на большевистском языке). Выясняется, что в новых общественных отношениях она вряд ли сможет выжить, будучи предоставленной самой себе. Поверхностное отвращение к власти, всегда считавшееся фирменным знаком российской интеллигенции, испаряется; его замещает инстинктивный страх перед будущим без той тоталитарной государственности, которую можно было, беспрерывно порицая и осмеивая, обслуживать. Примеры тому – едва ли не в каждой газете.

Анализируя специфическое поведение творческой интеллигенции, критик В. Топоров едко замечает: «…Сорок сороков мастеров культуры ищут хозяина. Нашли его. Поняли, как он им нужен. Остается только – воспользоваться моментом – убедить его в том, что они позарез нужны ему. И тогда наступит – а верней, восстановится – всеобщая гармония… Литература и искусство тоталитарного режима, весь творческий истеблишмент (за исключением впавших в немилость – да и то временно – патриотов) пребывает в целости и сохранности. Разве что в некоторой растерянности, но и она, похоже, проходит. Литературе и искусству необходим просвещенный деспот. На худой конец сойдет и непросвещенный. Лишь бы карал, и миловал, и ласкал»[38].

Неуверенность в будущем и подсознательное (у многих) стремление восстановить привычную для себя среду обитания мотивируют поведение лидеров общественного мнения из числа интеллигенции. Чем долее продолжается ее кризис, тем больше истерии, аффекта в самовыражении. Вот описание встречи с президентом, данное драматургом В. Розовым, которого трудно упрекнуть в интеллигентофобии: «То, что произошло с ними (участниками встречи. – В. П.) в этот день, нельзя назвать иначе как дьявольским наваждением… Так перед главой государства не пресмыкались ни при Хрущеве, ни при Брежневе… Я был ошеломлен тем, что слышалось со всех сторон: „Накажите ваших противников“, „Снимите их с должностей“, „Закройте ненужные вам издания“»[39].

И еще. В годы так называемой перестройки номенклатура вежливо и с умыслом отошла на второй план, предоставив интеллигенции главную роль в драме под названием «разрушение тоталитарной системы». В среде активных участников этой гигантской постановки родилась иллюзия, что именно интеллигенция превращается в посткоммунистическом обществе в правящий класс.

«Наше мнимое „первое сословие“ так срослось со своей ролью, – пишет И. Мамаладзе, – что рассчитывает, видимо, и в дальнейшем повести жизнь по своим планам и что вскормленное, „воспитанное“ поколение программистов, физтеховцев, удачливых коммерсантов, которые уже сейчас составляют костяк преуспевающих предпринимателей, будет послушно сидеть на отведенном третьем месте и всегда нуждаться в духовном водительстве и пастырском окормлении»[40].

Все это вместе подталкивает массу интеллигенции к тому, чтобы в новых условиях заниматься хорошо знакомым делом – апологией власти, однако на сей раз не с затаенной брезгливостью, а открыто и чистосердечно. Соответствующие изменения происходят и на идеологическом уровне. Либеральный большевизм перестраивается таким образом, что большевизм занимает в нем доминирующее положение, а либерализм превращается в формальность, в символику.

О кризисе интеллигентского сознания свидетельствует и формирование ее мифологии тоталитаризма. Причем делает она это по старым схемам. Если коммунизм был абсолютным добром, отнесенным в неопределенное будущее, то тоталитаризм теперь является абсолютным злом, отнесенным в неопределенное прошлое.

Если раньше мы определяли действительность через коммунизм, измеряя прогресс степенью приближения к нему, то теперь мы определяем ее через тоталитаризм, считая, что день прожит не зря, если мы хоть на шаг удалились от него. Миф о всемирно-исторической миссии пролетариата замещается особой миссией предпринимателей…

Однако новая большевизация основной части интеллигенции вызывает реакцию отторжения у тех ее небольших групп, которые за последние годы приблизились по условиям своей жизни, а соответственно, и по взгляду на мир и на свое место в нем к европейскому среднему классу.

В области идей это находит отражение, видимо, в первую очередь в обсуждении вопроса о кризисе интеллигенции. «Русская интеллигенция вступает, возможно, в самый мрачный период своего существования», – пишет литературовед М. Берг[41]. Подвергаются сомнению искренность и уместность ее антикоммунистического аффективного пафоса. «Бурное отречение от отцов – реакция невротическая. Невроз полагается лечить, – замечает Латынина, – Идее разрыва можно противопоставить только одно: идею развития, идею исторического творчества»[42].

ПЕРСПЕКТИВЫ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ

Идеологический процесс, начавшийся в России в середине 80-х годов, одолевает только первую фазу в развитии. Его содержание и форма будут неоднократно меняться, но уже сегодня предугадываются основные вехи на этом пути.

Борьба с коммунизмом не долго будет находиться в центре всеобщего внимания. Необходимость решать политические и экономические задачи выдвинет на первый план проблемы государственности и единства России. Таким образом, наше общество плавно подошло к тому рубежу, когда формирование идеологии из критической стадии переходит в стадию апологии нации-государства. Российская интеллигенция и новый компонент общества – средний класс отреагируют на изменения, скорее всего, по-разному.

Средний класс будет стремиться выстроить рациональную концепцию новой государственности. Идеологически он будет поначалу проявлять себя в пассивной форме – через неприятие «либерального большевизма»-. Он будет воздерживаться до поры от политики. Именно поэтому линия действительно возможного в близком будущем идеологического противостояния – между интеллектуалами из среднего класса и группами (осколками) былой советской интеллигенции – как бы намечена пунктиром на фоне театральной борьбы либеральных и реликтовых большевиков.

Не надо быть пророком, чтобы сказать: именно эта незаметная сегодня линия станет со временем едва ли не главным водоразделом в идеологии, когда враждующие ныне большевики окажутся вместе по одну сторону баррикад, построенных ими против среднего класса.

Деградирующая советская интеллигенция попытается мимикрировать под условия, диктуемые политикой и экономикой, и возьмет на вооружение не либеральную, а националистическую (может быть, шовинистическую) риторику.

Та самая основная масса интеллигентов, которая упоенно обличала «красно-коричневые» (ярлык, по идеологической сути неверный) взгляды «национальных большевиков», начнет ревностно исповедовать мировоззрение национал-патриотов. Причем если судьба проявит свойственную ей иронию, нынешние «патриоты» так и останутся маргиналами большой политики, а наиболее яркие «либералы» возглавят патриотическое движение.

Ничего неожиданного в таком повороте не будет, ибо его предпосылки заложены в самом либеральном большевизме.

Антиимперские ориентации сегодняшних радикальных демократов – очередная превращенная форма русского православного мессианства. В начале нашего века коммунизм стал формой, в которой русское мессианство совершало мировую экспансию; в конце его оно может проявляться и как изоляционизм.

За вполне рациональными рассуждениями о необходимости покончить с Россией как империей (империей в том числе и как формой, исторически предшествующей нации-государству), о праве народов самостоятельно определять свою судьбу и т. д. стоит иррациональное восприятие окружающего мира как «гири на шее России». (Логика здесь примитивная: Россия израсходовала себя в панславизме, в Средней Азии; чтобы ей реализовать себя, надо насильно избавиться ото всех – перевести на расчеты в долларах, лишить военной помощи и т. д., надо отгородиться от ненужных России проблем. А заодно – наказать ослабивших своих связи с Россией, дав понять, что они потеряли.) Это все то же мессианство, только в упадочной форме. Либеральный большевизм, таким манером, продолжает русский традиционализм.

В близком будущем (если уже не сегодня) противоречие между формирующейся идеологией начала российского Нового времени и агонизирующим большевизмом во всех его версиях проявит себя открыто как противоречие между рациональным национализмом, исходящим из интересов нации-государства, и иррациональным традиционализмом, опирающимся на народные мифы. И для общества самым трудным будет, скорее всего, не политический выбор – между демократией и авторитаризмом, а идеологический – между национализмом и шовинизмом.

Ирония истории состоит в том, что заглянуть в это отдаленное будущее можно, прочитав открытое письмо А. Д. Сахарова А. И. Солженицыну начала 70-х годов.

НРАВСТВЕННАЯ РЕФОРМАЦИЯ

В современной российской жизни много политики. В политических реформах видят чуть ли не панацею от всех бед, поразивших общество. Но все более ясным становится то, что это лекарство не соответствует характеру болезни. Положение, в котором очутилась Россия, сложнее, чем просто экономический и политический кризис. Мы присутствуем (участвуя, разумеется) при нравственной деградации общества. Из этой глубины нельзя вырваться при помощи чисто экономических и политических мер. Подобное лечится подобным. Поэтому нам все-таки придется по-новому осмыслить роль нравственных начал в жизни российского общества.

Индивид подчиняется бесчисленным правилам, установленным помимо его воли государством, разнообразными корпорациями и сообществами, членом которых он является, наконец, семьей. Но есть еще и правила, которые он устанавливает для себя сам. Они могут совпадать или не совпадать с внешними нормами, навязанными обществом. Их выбор зависит от воли личности, ее внутренних установок и приоритетов.

Мы долгое время слишком много внимания уделяли внешним регуляторам общественного поведения и слишком мало думали о внутренних (некоторые из нас, впрочем, о существовании последних не догадывались). В нашем сознании сложился культ социальных, точнее, социалистически-правовых норм. В нормальном же состоянии общества роль социальных, внешних норм, думается, более скромна, чем кажется на первый взгляд: человек сам в основном регулирует свое поведение. Наивно полагать, что миллионы людей не крадут, не убивают, не нарушают, в конце концов, правил дорожного движения лишь потому, что существуют уголовный и административный кодексы. Страх перед наказанием и даже общественное мнение не в состоянии предотвратить массовых беззаконий. Существует другая, во много раз более могучая сила – нравственная традиция, передающаяся из поколения в поколение, впитываемая с молоком матери. Когда эта традиция ослабевает, никакое государство и никакое право не могут удержать порядок, в т. ч. политический.

Нравственность так же исторична, как государство и право. Смена эпох означает смену моральных систем. Причем поскольку нравственное сознание изначально существует в форме религиозного, переломные моменты истории ознаменовывались сильнейшими религиозными движениями.

Рождение буржуазии в Европе, как известно, сопровождалось движением Реформации, в рамках которого выковывалась новая буржуазная мораль. Политическое сознание гражданина опиралось на нравственное самосознание человека, созданное Реформацией. Сначала человек учился быть более независимым по отношению к Богу, т. е. самостоятельно решать вопрос о добре и зле, о нравственном и безнравственном. Лишь после этого смог утвердиться общественный строй, основанный на экономической и политической свободе индивида. Не может быть буржуазных рыночных отношений без буржуазной этики труда, равно как и политической демократии без навыков нравственного саморегулирования.

Номенклатурная буржуазия станет настоящим классом собственников только после того, как Россия переживет свою Реформацию, создающую нравственные предпосылки нового общественного уклада. И потому сегодня будущее России зависит не столько от референдумов, выборов и перевыборов, сколько от нравственного прорыва, от появления нового этического кода, рождения людей с новой моралью, способных строить открытое общество.

В сегодняшней России уже необходимо говорить не об изменении нравственных начал, а об их восстановлении.

В начале этого века в России уже ставился вопрос о реформации. Сегодня вновь популярны философы и публицисты веховского направления. На них часто ссылаются, но при этом редко задаются вопросом, почему Бердяева, Соловьева и многих других их единомышленников волновали в первую очередь не экономические и политические взгляды российской интеллигенции, а ее без-религиозность.

Из духовного кризиса начала века было два пути: реформация православия или революционный атеизм. Исторически суждено было победить атеизму. Российская интеллигенция выносила в себе великую утопию о прогрессе, который может быть достигнут лишь при помощи усовершенствования общественного строя.

Спор же на самом деле тогда шел вовсе не о том, есть Бог или нет. В такой форме решался вопрос о месте и роли нравственных начал в общественной жизни. Отвергая религию, российская интеллигенция, сама того не осознавая, отвергала значение нравственной саморегуляции.

Однако вставшее на позиции воинствующего атеизма большевистское государство вскоре убедилось в поспешности своего стремления выбросить мораль на свалку истории. Править обществом лишь при помощи насилия не дано было никому, даже большевикам. Так на исторической сцене появляется коммунистическая мораль.

Сегодня можно посмотреть на знаменитую речь В. И. Ленина на III съезде комсомола под другим углом зрения. Была сделана титаническая попытка, в принципе отринув нравственность, привить народу искусственные нравы, некий суррогат этики, нашедший впоследствии трагикомическое воплощение в Моральном кодексе строителя коммунизма.

В течение семидесяти лет этот суррогат не без успеха использовался властью в мобилизационных целях. Однако в смысле действительного нравственного развития народа это был огромный шаг назад. Вместо движения к нравственной самостоятельности личности возрождался худший вариант ортодоксального православия (в смысле: не Бог для человека, а человек для Бога) с той лишь разницей, что в качестве «отца небесного» выступала сама власть, которая с известных пор определяла критерии добра и зла.

На власть и коммунистическую идеологию оказалась замкнута вся система нравственного регулирования. Ирония истории заключалась в том, что разрушение этих принципиально безнравственных власти и идеологии неизбежно приводило к окончательному и бесповоротному уничтожению нравственных устоев общества.

Становление европейских буржуазии и среднего класса благодаря Реформации сопровождалось ростом нравственного самосознания индивида. Я повторяю эту аксиому, чтобы попытаться показать: в России все обстоит гораздо сложнее.

В силу многих исторических причин реформация должна начаться у нас уже после того, как открылось движение к рынку, и появилась первая – номенклатурная – буржуазия, и едва обозначился средний класс.

Обретение экономической и политической свободы происходит в обстановке продолжающегося нарастающими темпами падения нравов. Рынок парализован мошенничеством и насилием, зачатки демократического правления – коррупцией, мелким карьеризмом и интриганством.

Нравственная несостоятельность – вот причина, которая мешает номенклатурной буржуазии преодолеть свою номенклатурность, а интеллигенции – «совковость».

Новые элиты появятся в России только тогда, когда изменится нравственная ситуация в обществе. Сегодня в его недрах идет подспудная селективная работа. Миллионы людей оказались поставлены перед нравственным выбором. Причем рынок может стать испытанием гораздо более суровым, чем тоталитарный пресс. При тоталитаризме личность противостояла (если противостояла) внешнему давлению, теперь ей необходимо императивно преодолевать соблазн внутри себя. Из тех, кто в таких условиях сумеет обрести и сохранить себя, и сформируется круг людей, который возглавит российскую реформацию. Остается только надеяться на то, что эта селекция не будет отрицательной.

Этот процесс идет медленно, почти незаметно на фоне нравственного разложения старо-новых, в том числе политических, элит. Только если количество наконец перейдет в качество, в России произойдет тот нравственный всплеск, который Л. Гумилев называл «пассионарной волной» и который знаменует новый виток в цивилизационном развитии общества.

Только тогда элиты в России станут действительно новыми и появятся настоящие новые русские люди.

Глава 4. Посткоммунистическая элита: от «буржуазной номенклатуры» к «номенклатурной буржуазии»

Не превратится ли в абстракцию диктатура пролетариата, а на деле Коммунистическая партия окажется на службе у крестьянского капитализма?

Иосиф Варейкис (письмо В. И. Ленину)

«Новые русские» удивляют Европу и Америку. О них часто говорят как о новой российской элите, в руках которой будущее страны.

Кто же эти, невесть откуда взявшиеся, свободные и богатые люди? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обернуться назад в советское прошлое, ибо все новое, как известно, есть хорошо забытое старое.

Советская элита формировалась не один десяток лет. За эти годы она пережила длительную и мучительную стадию становления, а затем последовательно развивалась по классической схеме, поочередно выступая как класс «в себе», «для себя» и «для других». Лишь после этого на исторической сцене появились «новые русские», так поразившие воображение современников.

СОВЕТСКАЯ ЭЛИТА

Революция означает не только смену эпох, но и смену элит. Однако новая элита редко обнаруживает себя сразу после революции. Поначалу власть становится добычей той партии (части общества или политической организации), которая подготовила и возглавила переворот. По праву победителя этот авангард мгновенно превращается в правящий класс. Он получает свои привилегии как трофей.

Это еще не социальный слой, а лишь некая сумма конкретных лиц, игрой исторического случая оказавшихся наделенными богатством и властью. Но история очень быстро производит селекцию среди выдвиженцев революции, оставляя наверху лишь тех, кто соответствует требованиям наступившей эпохи. Именно из последних начинает формироваться новая элита.

С этой точки зрения рано говорить о советской элите в ленинский период и время НЭПа. В том, как сформирован высший класс, еще не прослеживается никакой системы. Место наверху определяется только революционными заслугами. Правящий слой социально разнороден. Здесь можно найти всех: от аристократа до безграмотного крестьянина. Так же контрастна и психология властителей. Революционный фанатизм удивительным образом сочетается здесь с жадностью мародера.

Но по мере стабилизации режима в формировании элиты начинает прослеживаться определенный принцип. Элитарность в Советской России является функцией власти. Принадлежность к «высшему свету» предопределяется занятием соответствующей должности в государственной иерархии. Советская элита рождается как номенклатура.

Становление советской номенклатуры практически совпадает по времени с периодом сталинского правления. Для элиты это время жестокой, безо всяких правил, борьбы за должности. Миллионы людей сражаются друг с другом за место под солнцем. Так сражались друг с другом будущие буржуа в эпоху первоначального накопления капитала.

Должность в сталинской России – тот же капитал. И поэтому в ход идет все – подкуп, донос, обман, убийство. Борьба внутри партийного и государственного аппаратов сродни дарвиновской борьбе за существование. В ходе нее в результате естественного отбора выделяются особо одаренные особи, способные делать карьеру. Они еще очень разные, с неодинаковой судьбой. Но их уже объединяет общий психологический шаблон, по которому будущие поколения будут легко узнавать функционеров.

Эти профессиональные карьеристы не могли не прийти в столкновение с баловнями судьбы – старыми большевиками, занимавшими свои должности лишь в силу исторических заслуг. Судьба ленинской гвардии оказалась предрешена. Ей оставалось либо принять участие в соревновании на выживаемость (что часть революционеров успешно и сделала), либо уйти с политической сцены.

К середине 50-х годов становление советской элиты заканчивается. Хрущевская оттепель знаменует превращение номенклатуры в «класс в себе». Она еще не стала особой социальной группой. Но чехарда назначений на руководящие посты прекращается. Процесс замещения государственных должностей упорядочивается. Борьба без правил сменяется борьбой по правилам.

Возникают традиции, которые при помощи идеологии закрепляются как незыблемые процедуры. Процедуры создают рамки, обязательные для всех. В указанных рамках продвижение вверх по иерархической лестнице формализуется. Субъективные качества претендента начинают играть меньшую роль. Зато возрастает роль объективных критериев, таких как социальное происхождение, образовательный уровень, служба в армии и т. п.

Скоро появилась возможность увидеть и первые результаты действия этого механизма. Советская элита стала более однородной. Наверху, как правило, оказывались люди со сходной биографией, чаще – выходцы из крестьянской среды, получившие высшее образование. Психологическая общность правящего класса усиливается.

С середины 60-х годов создаются объективные и субъективные предпосылки для превращения номенклатуры из «класса в себе» в «класс для себя». Номенклатура все больше обособляется в особую социальную группу. Эта группа стремится закрепить за собой государственную власть. Возникает качественно новая ситуация. Наряду с принципом «элита есть функция власти» начинает действовать и прямо противоположный – «власть есть функция элиты».

Чиновник уже относится к своей должности как к собственности. Он делает все мыслимое и немыслимое, чтобы закрепить эту должность лично за собой навсегда и, по возможности, передать ее по наследству. Начинается старение элиты. Процесс замещения должностей на всех этажах государственной иерархии замедляется. Одновременно сдерживается развитие государственной и общественной жизни, страна вползает в стагнацию.

В годы застоя окончательно формируется облик советской номенклатуры. Должность откровенно рассматривается как возможность пользоваться частью государственной собственности. Чем выше должность, тем шире эти возможности. Относясь к должности как к частной собственности, советская элита опосредствованно относится как к частной собственности и к той доле государственного имущества и благ, доступ к которым она получает благодаря служебному положению. Таким образом, в стране постепенно устанавливались опосредствованно буржуазные отношения.

С одной стороны, происходит значительное расширение элитарного слоя. К нему теперь принадлежат не только высшие партийные функционеры, высокопоставленные чиновники Советов и исполкомов, но и многочисленные хозяйственники солидного ранга. Более того, к элите начинает примыкать антипод номенклатуры – организованная преступность. Многочисленные подпольные дельцы постепенно занимают свое место в тени советского Олимпа.

С другой – элита делится внутри себя на замкнутые кланы. Делаются попытки сделать службу наследственной. В обществе складываются почти закрытые элитарные и полуэлитарные корпорации, имеющие собственные интересы и оберегающие свои привилегии.

Наступает момент, когда советской элите становится тесно в старых рамках и она начинает проявлять себя как «класс для других», стремясь изменить общественный строй в своих интересах, изогнуть его под себя. Этот процесс становится особенно заметным во времена перестройки – в «эру Горбачева».

В устремлениях советской элиты не было ничего оригинального. Как и любой другой растущий класс, номенклатура желала закрепить свое уже фактическое господство юридически. В тех конкретных условиях, сложившихся в СССР к началу 80-х годов, это значило, что номенклатура должна открыто оформить право частной собственности на ту долю государственного имущества, которой она пользовалась до сих пор в опосредствованной чином государственной форме.

Однако для того, чтобы стать частным собственником, номенклатуре необходимо было уничтожить ту самую социалистическую собственность и соответствующую ей государственную надстройку, которые в течение десятилетий составляли основу ее господства.

Таким образом, направление, цели и возможные итоги перестройки оказывались предопределены. Но они были предопределены отнюдь не гуманистическими и демократическими воззрениями инициаторов и участников этого политического процесса, а экономическими интересами советской элиты, стремящейся юридически закрепить свои права. Опосредствованно буржуазные отношения, сложившиеся в 60 и 70-е годы, превращались в непосредственно буржуазные, а обуржуазившаяся номенклатура становилась номенклатурной буржуазией.

ВНУТРЕННИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ НОМЕНКЛАТУРЫ

История редко ставит перед обществом задачи, не обеспечив их решение материально, т. е. не создав силу, которая в состоянии эти задачи решать. Прежде чем старая номенклатура станет новой буржуазией, должна была явиться общественная сила, призванная разрушить систему государственной собственности и охранявшее эту систему тоталитарное государство.

Советской номенклатуре изначально было свойственно сущностное внутреннее противоречие. Суть его состоит в том, что государственная власть выступает для элиты одновременно причиной и следствием, основанием господства и его результатом. Советская элита становится элитой только потому, что в ее руках находится государственная власть, и в то же время она узурпирует власть лишь на том основании, что она – элита. Это противоречие, в конечном счете, и обусловливает необходимость постепенного изменения форм господства.

На первых порах, пока элита существовала только как «класс в себе», ее глубинное противоречие никак не проявляло себя и не вызывало никаких видимых последствий. Однако по мере превращения элиты в «класс для себя» оно находит внешнее выражение в объективной противоречивости условий существования и развития номенклатуры.

С одной стороны, господство номенклатуры имеет своим основанием государство. Поэтому чем сильнее государство, тем прочнее позиции элиты. Государство становится тем сильнее и стабильнее, чем эффективнее действует номенклатурный механизм расстановки и перемещения (в основном по кругу, в пределах одной страты) руководящих кадров, чем больше власть защищена от субъективных, волюнтаристских воздействий. С другой – проявить себя как класс номенклатура может лишь узурпируя власть, закрепляя за собой занимаемые ею должности в государственной иерархии.

Но тем самым она сама разрушает сложившийся номенклатурный механизм, ставит результативность деятельности государственной власти в зависимость от качества и возможностей конкретной группы стареющих чиновников. Это приводит к постепенному ослаблению государства и, одновременно, к ослаблению позиций самой правящей элиты.

Развиваясь, номенклатура вступает в конфликт со своими собственными основаниями. Конституируясь как класс «для себя и для других», она вынуждена провоцировать застой и ослаблять государственную власть.

Застой не является исторической случайностью, возникшей по недомыслию впадающих в маразм правителей. Это неизбежный этап в развитии номенклатуры, условие ее становления как правящего класса.

Объективная противоречивость положения сказывалась на субъективном состоянии номенклатуры, приводила к ее внутреннему раздвоению. Номенклатура вынуждена была выступать в странной исторической роли – как реакционный и прогрессивный класс одновременно.

Оставаясь на узкоэгоистических позициях, она порождала застой и ослабляла государство. В то же время, заинтересованная в укреплении государства, она должна была бороться с застоем, желать обновления и реформ и действовать в этом смысле в интересах всего общества. Номенклатура являлась одновременно и суррогатом власти, и суррогатом общества, функционировала как аппарат и как общественность.

Это не то внешнее разделение, когда номенклатура расслаивается на отдельные чиновничьи корпорации. Речь идет о двух лицах номенклатуры, когда один и тот же конкретный человек, занимающий конкретную должность на государственной службе, попеременно ведет себя то как должностное лицо, настоящий чиновник, то как представитель общественности, российский интеллигент. Эта внутренняя расчлененность сознания становится естественным состоянием, образом жизни советской элиты.

Чем более ослабляется власть, тем противоречивее положение номенклатуры и тем явственнее ее внутренняя разъединенность. На определенном этапе внутреннее расслоение проявляет себя внешне как раскол элиты. Происходит своего рода материализация духа. По одну сторону баррикад оказываются партократы – достаточно узкий радикально-реакционный слой, стремящийся во что бы то ни стало сохранить отживающую государственную систему. По другую сторону – демократы, такой же узкий радикально-оппозиционным слой, стремящийся к уничтожению ненавистной государственности.

За короткий по историческим меркам период радикальная оппозиция при молчаливой поддержке почти всей элиты смогла одолеть реакцию и решить давно назревшую задачу уничтожения ставшей анахронизмом системы.

Однако самые интересные процессы разворачивались в это же время в глубине и были до поры скрыты от сторонних глаз. Основная масса номенклатуры, не принимая участия в политических баталиях, воспользовалась ослаблением власти для того, чтобы любыми доступными средствами превратить в свою частную собственность все то государственное имущество, которое оказалось в пределах ее досягаемости. Так номенклатурная гусеница, перезимовав перестройку в виде куколки, выпорхнула в свет как бабочка-буржуазия.

НОМЕНКЛАТУРНАЯ БУРЖУАЗИЯ

За свою многолетнюю историю советская номенклатура не раз меняла облик. Поначалу она не имела определенного лица. Термин «номенклатура» в первое время означает лишь перечень наиболее важных государственных должностей, замещаемых определенным образом. Когда элита становится «классом в себе», под номенклатурой начинают подразумевать не столько перечень должностей, сколько круг лиц, обычно занимающих их. Затем какое-то время смысл термина «номенклатура» совпадает со смыслом термина «элита». Принадлежать к номенклатуре значит занимать высокое положение в обществе, иметь привилегии, пользоваться всевозможными материальными благами. После значение термина «номенклатура» резко сужается: это уже не вся элита, а лишь наиболее консервативная, отсталая и реакционная ее часть.

Парадоксально, но превращение советской элиты в полузакрытую социальную группу способствует повышению уровня ее культуры. Появляется новое «номенклатурное поколение, которое уже имеет не рабоче-крестьянское, а советско-аристократическое» происхождение. Это поколение имеет достаточно хорошее образование, иногда даже полученное за границей. Его уже трудно накормить сказкой о коммунизме. Пользуясь всеми благами псевдосоциалистической системы, оно относится к этому коммунизму с плохо скрываемой брезгливостью и открыто фрондирует своим вольнодумством. Из такого поколения выйдут будущие Гайдары и Чубайсы. Да и старшее поколение не живет с закрытыми глазами. Для элиты железный занавес со временем превращается в формальность. Она ездит на Запад и имеет возможность сравнивать реальную эффективность общественных систем.

К концу 70-х годов советская номенклатура уже тяготится теми партийно-коммунистическими условностями, которыми обставлено ее господство. Еще более удручающе действует на нее осознание зыбкости основ своего господства, понимание зависимости личного благополучия от изменчивой служебной планиды – собственной или родителей.

Для представителя номенклатуры был всего один путь решения подобных проблем – стать полноценным буржуа. Номенклатурная буржуазия есть высшая и наиболее законченная форма развития советской номенклатуры – форма, в которой, наконец, находит разрешение присущее номенклатуре внутреннее противоречие. Став буржуазией, номенклатура приобретает собственное, независимое от власти основание своего господства – капитал.

Номенклатурная буржуазия – это не только высшая, но и последняя ступень восхождения старой советской элиты. Начиная с данного момента эта элита отрицает самое себя и преодолевает свою номенклатурную форму, превращаясь постепенно в обыкновенную буржуазию.

В результате крушения старой государственности происходит ранее немыслимое расщепление господства и власти. Самозахват государственной собственности приводит к тому, что экономическое господство оказывается почти целиком в руках номенклатурной буржуазии. Однако политическая власть остается в руках демократов, революционного авангарда общественности, который завладел ею по праву победителя в августе 1991 г. В принципе, это старая государственная власть, но уже принадлежащая другим.

Отношения между номенклатурной буржуазией и демократами так же сложны и двусмысленны, как отношения сталинцев и ленинской гвардии в конце 20-х – начале 30-х годов. С одной стороны, их вроде бы связывает общее революционное прошлое. С другой – номенклатурная буржуазия уже успела стать реальным хозяином России и поэтому вправе желать, чтобы у руля государства стояли ее представители. Руль, однако, оказался в руках самозванцев, успевших перехватить его у рухнувших партаппаратчиков.

Между теми, кто защищал Белый дом в августе 1991 г., и теми, кто в суматохе перестройки прибирал к рукам «склады», пробежала черная кошка. Реальная сила и историческая перспектива находятся сегодня, безусловно, на стороне последних. Но дело осложняется тем, что в рядах номенклатурной буржуазии отсутствует единство. Различные группы бывшей советской номенклатуры приватизируют госсобственность различными темпами и поэтому в разное время оформляются окончательно как буржуа.

Как это обычно бывает в эпоху ранних буржуазных преобразований, первым обогащается небольшой отряд финансовой и торговой (преимущественно компрадорской) буржуазии. 1991-1993 гг. – время расцвета всевозможных коммерческих банков и внешнеторговых организаций, посредничества. Это подлинные хозяева жизни в России. Основная часть бывшей элиты обуржуазивается значительно позднее. Прежде всего это касается промышленной номенклатуры. Так возникает новое противоречие между небольшой частью новой буржуазии (торгово-финансовой олигархией) и основным ее отрядом – формирующейся промышленной буржуазией.

Данное противоречие, естественно, накладывается на отношения между политически властвующей демократией и экономически господствующей буржуазией. В то время как промышленная буржуазия стремится привести к власти своих людей, торгово-финансовая олигархия предпочитает брать на откуп существующую власть, оплачивая услуги «новых» чиновников.

Политическая борьба, которую вели между собой в 1992-1993 гг. демократы и различные политические фракции «директоров», была в действительности выражением той экономической конкуренции за сферы влияния, которую вели между собой узкая группировка номенклатурной буржуазии, захватившая командные высоты в финансах и торговле, с ее людьми в структурах власти, и более широкая группа формирующейся промышленной буржуазии.

Естественный ход развития буржуазных отношений рано или поздно приведет к тому, что на смену правлению небольшой группы нуворишей придет господство широких буржуазных масс. Но окончательно положение стабилизируется только тогда, когда будет выработан механизм, позволяющий новой буржуазии осуществлять политическое господство в целом, т. е. как класса. Для этого каждый новоявленный буржуа должен ощутить себя представителем своего класса.

И вот здесь становится совершенно очевидной необходимость трансформации сознания номенклатурной буржуазии, ее внутреннего идеологического и психологического перерождения.

Номенклатурность вступает в противоречие с буржуазностью. Номенклатурная традиция толкает только что родившегося российского буржуа к узкоэгоистическому, утилитарному отношению к власти. Как бывший представитель номенклатуры, новый хозяин России домогается создания государственной системы привилегий и исключений для своего личного дела.

Буржуазность заставляет бывшего номенклатурщика стремиться к установлению равных правил игры для всех, к общей отстраненности от власти, к системе законности.

Здесь номенклатура упирается в своем развитии в тот потолок, преодолеть который она не в состоянии, даже став буржуазией. Революция политического и правового сознания невозможна без революции психологической или нравственной. Именно она должна подвести черту под номенклатурным прошлым российской буржуазии.

Глава 5. Ритмы России. Парадоксы стабильности переходного общества

Ясная погода весной бывает обманчива, изменчива, неожиданна.

Томас Карлейль. Французская революция

Вот уже несколько лет вдумчивые аналитики проигрывают в России пари наблюдательным. Вдумчивые – отмечают рост общественного напряжения и ждут, когда пружина кризиса со страшной силой развернется. Наблюдательные – осторожно и беспристрастно фиксируют, как раз за разом власть выходит окрепшей из немыслимых политических передряг. Вдумчивые как минимум дважды (в октябре 1993-го и в июне 1996-го) были публично посрамлены. Наблюдательных же беспокоит то, что они не могут объяснить своих наблюдений…

Все это напоминает известную дискуссию между Троцким и Сталиным. Каждую пятилетку Троцкий предрекал гибель сталинского режима от внутреннего перенапряжения. Каждый раз этот прогноз не оправдывался. Тогда Троцкий заявлял, что благодаря достигнутой стабилизации противоречия развились до такой запредельной степени, что их разрешение становится возможным только через катастрофу. Катастрофа произошла, но Троцкий ее не увидел. Примерно по этой же схеме протекает спор между современной властью и ее оппонентами в России.

Стабилизация, чреватая взрывом, – естественное политическое состояние современной России. Каждый раз, когда стабильность достигается благодаря мерам, носящим явно деструктивный характер, мнения исследователей делятся почти поровну. Тем, кто считает, что ситуация стала управляемой, противостоят те, кто думает, что государственная машина на огромной скорости несется к пропасти.

Тема стабильности продолжает находиться в центре научной и политической дискуссии в течение всего срока «преобразований». Двойственность оценок полезности стабилизации приводит к удвоению всех сценариев политического будущего России. В них сразу закладываются две возможности: один вариант развития, если политическая стабильность сохранится, другой – если произойдет дестабилизация режима. Эта парадоксальная неуверенность в жизнеспособности столько раз доказывавшей свою политическую состоятельность власти, этот разброс мнений в оценке происходящего у всех на глазах нуждаются в объяснении.

СТАБИЛЬНОСТЬ В ПЕРЕХОДНОМ ОБЩЕСТВЕ

Стабильность переходного общества есть стабильность его изменения. Сохранение статус кво свидетельствует в переходную эпоху о неблагополучии.

Стабильным, я полагаю, является такое состояние общества, при котором обеспечивается его устойчивое развитие. Стабильность в нормальных условиях предполагает сохранение неизменными оснований, обеспечивающих развитие. Антиподом стабильности является состояние, при котором общественное развитие становится неустойчивым, то есть кризисным. Нестабильность может быть деструктивным фактором и обуславливать прекращение развития и постепенную деградацию общества.

Стабильность переходных обществ отличается существенной спецификой. Переходное общество – это уникальный феномен, где в течение определенного времени на равных сосуществуют старые и новые основания развития.

Старое и новое не есть нечто четко отделенное друг от друга. Это соотношение не субъектов, а состояний. При этом одно и то же состояние может быть определено и как старое, и как новое, в зависимости от избранной точки отсчета или используемого ракурса. В каждом новом обществе есть элементы старого, а каждое старое общество «беременно новым». Но только в переходном обществе старое и новое присутствуют на равных.

Нормальное состояние переходного общества – это вытеснение старых оснований новыми. Поэтому для переходного общества непрерывное изменение оснований, обеспечивающих его развитие, является условием стабильности. Переходное общество стабильно, пока происходит смена его оснований и дестабилизируется, когда такая смена приостанавливается. Если в обычном обществе стабильность предполагает сохранение статус кво, то в переходном – именно изменение статус кво является стабилизирующим фактором.

Стабильность переходного общества существует в двух измерениях, что соответствует двойственной природе переходного общества. Здесь есть как бы две стабильности, которые можно условно назвать «ситуационная» и «стратегическая». Ситуационная стабильность отражает, как и в любом обществе, неизменность оснований развития и сохранение статус кво в данный момент. Стратегическая стабильность отражает динамику общественных перемен и, соответственно, изменение статус кво.

Стратегическая и ситуационная стабильность находятся между собой в диалектическом взаимодействии. Их сосуществование противоречиво. Установление ситуационной стабильности (стабильности в обычном понимании) означает замедление процесса вытеснения в обществе старого новым, что составляет альфу и омегу существования переходного общества. В результате происходит стратегическая дестабилизация, неминуемо приводящая к кризису.

То есть укрепление видимой, внешней стабильности может привести переходное общество к катастрофе. Напротив, изменения, которые на первый взгляд могут показаться деструктивными, если они действительно связаны с замещением старого новым в рамках назревшей необходимости, будут иметь, в конечном счете, стабилизирующее воздействие.

ПЕРЕХОДНОЕ ОБЩЕСТВО В РОССИИ

Вопрос о стабильности переходного общества имеет в России значение вопроса о стабильности вообще. Причиной тому – уникальность российского переходного общества.

Старое и новое – это своего рода исторические условности. Переход от старого к новому может происходить быстро, а может при определенном стечении обстоятельств занимать несколько столетий. Точно так же периоды ярко выраженных, качественно определенных как старое и как новое состояний могут быть продолжительными, а могут существовать считанные мгновения.

В истории западной цивилизации качественно определенные состояния доминируют, а переходы от одного состояния к другому занимают относительно непродолжительное время. В истории России качественно определенные состояния трудноуловимы. Вся ее история выглядит как один сплошной переходный период. Здесь исторические краски смешаны и неконтрастны, новое постоянно соседствует со старым, накладывается одно на другое и, не успев утвердиться, уже вытесняется чем-то иным, следующим в очереди.

Русская история есть история переходных состояний. В отличие от Запада, переходность для Россия – норма. Историческая определенность, напротив, существует только как редкое и сиюминутное исключение.

В этом состоит одна из ключевых особенностей развития России как параллельной цивилизации. Российская история перетекает в том же направлении, в котором западная проходит.

В России всегда трудно определить, что в данный момент есть стабилизация, а что дестабилизация. Парадоксы стабильности являются имманентной чертой русской политической жизни, а само политическое развитие есть непрекращающаяся борьба за и против сохранения статус кво.

Стабильность в России всегда определяется той степенью свободы, с которой осуществляется движение главного противоречия переходной эпохи – противоречия между новой и старой эрами. В каждый данный период русской истории это противоречие имеет свою конкретную форму.

СТАРОЕ В НОВОЙ РОССИИ: ГОСУДАРСТВО ДИКТАТУРЫ БЮРОКРАТИИ

Старым в посткоммунистической России оказывается то, что выглядит совершенно по-новому, – государственная власть. Победа «демократии» в России невероятным образом обернулась очередной победой русского государства над русским обществом.

Посткоммунистическое общество рассматривается, как правило, как нечто качественно новое по отношению к своему предшественнику – советскому обществу. Причем взгляд этот разделяют как сторонники, так и противники коммунизма. Внимание фиксируется на внешних отличиях и изменениях, которых, действительно, великое множество. Но следует в то же время признать, что посткоммунистическое общество изнутри, будучи переходным, является новым в такой же степени, как и старым.

При этом было бы ошибочным полагать, что старое в эпоху посткоммунизма локализовано в какой-то идеологии, движении или в отдельно взятом институте (например, в силовых структурах). Тем более глубоко неправы те, кто весь пафос борьбы со старым миром сосредотачивают на противостоянии компартии. И дело даже не в политически корыстном характере этого пафоса и не в псевдокоммунистическом характере именующей себя соответствующим образом партии.

Все посткоммунистическое общество, взятое в целом, является старым обществом. Взглянув под определенным углом зрения на сегодняшнюю Россию, можно легко обнаружить узнаваемые черты старого строя во всех сферах общественной жизни от экономики до политики.

Тезис «в России все изменилось» сегодня так же справедлив, как и тезис «в России все осталось по-прежнему». В этом одна из главных загадок нашего времени. Старое никогда не сдавало в России позиции быстро уже в силу упоминавшихся особенностей ее культурного развития. Но на этот раз, в сравнении с потрясениями 1917 года, старому миру удалось сохранить себя непосредственно. Для старой элиты «демократические» преобразования не обернулись ни перераспределением собственности в экономике, ни поражением в правах в социальной сфере, ни декоммунизацией (наподобие денацизации) в политике.

Номенклатурная собственность и номенклатурные привилегии были конвертированы в частную собственность и частные привилегии. Номенклатурная власть осталась номенклатурной властью, сбросив свою идеологическую оболочку.

Партийная и административно-хозяйственная элита вместе с теневыми дельцами старого общества преобразовали себя в новых русских и остались привилегированным классом. Государство, также оставшись прежним, по сути изменилось лишь в той степени, в какой изменился класс, с которым оно было связано.

Эти выводы покажутся сомнительными человеку, воспитанному на ужасах тоталитарной эпохи и не перестающему наслаждаться пьянящим воздухом свободы (впрочем, и это быстро проходит). Трезвый взгляд на вещи показывает, что практическое бытие человека посткоммунистического сильно отличается от положения личности в по-настоящему демократическом обществе с рыночной экономикой.

В своей повседневной жизни россиянин оказался совершенно незащищенным перед бюрократической гидрой, в виде которой предстало перед ним современное государство. Гигантская административная машина, начиная Президентом и заканчивая Участковым (именно с большой буквы), сама устанавливает правила своего поведения, сама определяет, кто прав, а кто виноват, сама же решает, кого карать, а кого миловать.

Парламент фиктивен, суд неправеден, администрация едина и неделима. Победить систему можно, только если она сама с этим согласится, так как она властвует монопольно. И, как всегда, столичное чиновничество есть апофеоз русского бюрократизма.

Такая картинка, нарисованная на фоне мирной жизни, в которой никого не расстреливают и в которой каждый делает, «что хочет», выглядит неправдоподобно. Но до того как выслушать обвинения в субъективизме, хочется высказать ряд замечаний по поводу соотношения тоталитарно-коммунистического и свободного посткоммунистического государства.

Даже во времена расцвета самого махрового государственного терроризма коммунистическая власть имела ряд весьма специфических ограничителей. Не переоценивая их значения, о них нужно упомянуть, чтобы картина была более объективной.

Во-первых, коммунистическое государство никогда не претендовало на то, чтобы выступать от своего собственного имени. Оно было носителем идеологии.

Делая всех вокруг рабами, сама власть находилась в идейном порабощении. Она действовала в рамках определенных квазирелигиозных канонов и не могла выйти за пределы мистического круга, очерченного коммунистической догмой.

Поэтому сказать о советской власти, что она была самостоятельной и самодостаточной, можно только с очень большой натяжкой. Никогда бы в советскую эпоху лозунг «государственность превыше всего» не смог получить права гражданства в России. Советский чиновник был не просто бюрократом, но служителем коммунистического культа, что и накладывало на него определенные ограничения.

Все упрощающая формула «государство – это бюрократия», при которой власть сама себе и источник вдохновения, и высший судия, смогла утвердиться только в наше время.

Во-вторых, культовый характер государства в эпоху коммунизма предполагал наличие профессиональных служителей культа внутри самой властной машины.

Тем самым было задано некое убогое внутреннее разделение властей на партийную, с одной стороны, и советскую и хозяйственную – с другой.

Определенная конкуренция двух этих бюрократических монстров предоставляла несчастным жителям мизерную щель, в которую они иногда могли выскользнуть, спасаясь от вездесущего государства. Посткоммунистическое государство, избавившееся вместе с КПСС от уродливого коммунистического разделения властей, но так и не разделившееся до конца на законодательную, исполнительную и судебную власти, оказалось значительно более монолитной и гомогенной организацией, чем прежний режим.

В-третьих, на завершающей стадии существования коммунистической государственности внутри властной системы сформировалось своеобразное теневое гражданское общество, существовавшее в виде всевозможных профессиональных корпораций, встроенных во властный механизм[43].

Это теневое общество шаг за шагом все больше сдерживало власть в ее могучих начинаниях и, в конце концов, превратилось в достаточно эффективно действующий механизм внутреннего давления.

Вместе с коммунистической системой испарилось и порожденное ею гражданское общество. На его месте оказались хорошо организованная бюрократия и множество свободных, ничем между собой не связанных граждан. Как выяснилось, индивидуальная свобода, даже самая широкая, бесполезна, если у государства сохраняется монополия на организацию. Пока власть остается единственной организованной силой в обществе, каждый отдельно взятый гражданин перед нею бессилен[44].

Таким образом, если абстрагироваться от внешней стороны дела, то следует признать, что посткоммунистическое государство более свободно, чем его предшественник, более внутренне сплочено и, к тому же, пока обладает монополией на социальную организацию. Поэтому оно выступает по отношению к обществу как более самостоятельная, хотя и менее демоническая сила, чем тоталитарная власть. И именно поэтому посткоммунизм, а не коммунизм является эпохой апофеоза бюрократии в России. Наконец, государство служит не богу, не самодержцу, не коммунизму, а самому себе.

Взлет бюрократии навевает имперские сны. Внутренне бюрократия стремится к максимальной консолидации, внешне – пытается построить общество по своему образу и подобию. Поэтому внутренним лозунгом государства эпохи посткоммунизма становится «построение властной вертикали», а внешним – «единая и неделимая Россия». Иерархическое построение общества сверху вниз становится навязчивой идеей власти. Неоимпериализм становится естественной политической оболочкой нового российского бюрократического государства.

НОВОЕ В СТАРОЙ РОССИИ: «ГРАЖДАНСКОЕ ОТЧУЖДЕНИЕ»

Новым в посткоммунистической России является то, что, кажется, несильно изменилось, – люди. Незаметно для себя и окружающих население России превратило себя в ее граждан. Их первым гражданским актом стало отчуждение от собственного государства.

В посткоммунистической России сформировалась прослойка относительно самостоятельных людей, которые могут позволить себе некоторую автономию (материальную и интеллектуальную) по отношению к власти. Эта критически мыслящая прослойка практически полностью отсутствовала в советском обществе.

Проблема, однако, состоит в том, что эта критически мыслящая прослойка вместо того, чтобы влиять на государство, предпочитает от него отгородиться «китайской стеной». Если верно, что государство еще никогда не было столь самостоятельным в России, то верно и то, что граждане никогда не были столь далеки от государства. При возникновении конфликтов новоявленные граждане предпочитают покидать Россию, а не вступать в дискуссию с властью.

В то же время в долгосрочной перспективе позиция этой критически мыслящей массы, если вектор ее отношения к власти изменится, могут иметь для последней более серьезные последствия, чем ропот зависимых от власти (сначала – самодержавной, а потом – коммунистической) русских интеллигентов.

Амбициозность посткоммунистической бюрократии рано или поздно упрется в амбициозность нового русского (не в узком общеупотребительном сегодня значении этого слова), которому трудно будет уже что-либо внушить и чем-либо запугать. И это будущий естественный предел современного бюрократического государства.

Пока счет ничейный. Государство делает, что ему вздумается, а граждане – что им хочется. Но вечно так продолжаться не может. Власть, игнорирующая своих граждан, и граждане, отвернувшиеся от своего государства, либо погибнут вместе, либо перейдут в другой режим взаимодействия.

«ОСНОВНОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ ПОСТКОММУНИЗМА»

Главным политическим противоречием посткоммунистической эпохи является противостояние достигшего высшей стадии в своем развитии бюрократического государства с одной стороны и уже освобожденного, но полностью отчужденного от власти гражданина – с другой. Государство отчуждено от общества, а гражданин – от государства.

Внешним экономическим проявлением данного противоречия является налоговый кризис, (в более широком смысле – инвестиционный кризис), а политическим – кризис государственного единства.

Любое государство существует до тех пор, пока оно в состоянии собирать деньги, необходимые на его содержание. Современное государство, кроме этого, должно быть в состоянии аккумулировать необходимые инвестиции в питающую его экономику. Современное государство не может решить ни первой, ни второй задачи в условиях перманентного кризиса доверия к правительству.

Основы недоверия к нынешней власти коренятся в самой природе этой власти. Самодостаточное бюрократическое государство не дает обществу гарантий игры по правилам. Не получившее правил игры общество начинает играть по своим правилам, в которых для государства места нет.

Поэтому правительство в современной России вынуждено действовать, пребывая в состоянии непрекращающейся войны с обществом. Это, в свою очередь, резко сужает поле для экономического маневра. Из всех доступных рычагов воздействия в руках правительства остается один – экономическое насилие. Общество отвечает на насилие саботажем. Казна пустеет, инвестиции оседают за границей.

Правительство проводит сегодня не ту экономическую политику, которую хочет, а ту, которую может проводить при данных политических обстоятельствах. Логику экономических действий правительства определяет сейчас политический кризис. Не обладая необходимым кредитом доверия, руководство страны относится к обществу как ко враждебной среде, управлять в которой можно, только опираясь на всеобъемлющий контроль и силу[45].

Помимо своей воли посткоммунистическое правительство оказывается в том же отношении к экономике, что и все предшествующие русские правительства. Но в отличие от них, оно не располагает такими же значительными репрессивными ресурсами. Из этой ситуации для бюрократического государства есть два выхода: либо восстановить целиком репрессивный аппарат в его самом суровом виде (что невозможно, так как подвластный контингент радикально переменился, о чем выше указывалось), либо остаться без денег (что и происходит).

Парадоксально, что именно в рамках бюрократической системы, построенной по жестко иерархическому принципу, государственное единство подвергается наибольшим испытаниям. Имперская напористость, с которой московская бюрократия осуществляет построение государственной машины сверху вниз, вызывает в качестве ответной реакции сопротивление, доходящее в своей крайней форме выражения до отрицания связи с российской государственностью.

Политический кризис эпохи посткоммунизма облекается в правовую форму непрерывного конституционного кризиса. Легитимность власти, не имеющей в своем основании четко выраженной позиции населения, прежде всего по вопросу государственного устройства, находится под постоянным подозрением. Легитимная ущербность заставляет власть прибегать к сомнительным мерам по обеспечению устойчивости режима. Эти меры еще больше усугубляют конституционный кризис.

Отсутствие правовой определенности в отношениях между государством и гражданином создает питательную среду для террора. Гражданин, разуверившийся в своей способности влиять на государство правовыми средствами, прибегает к индивидуальному террору. Власть, загнанная в угол, отвечает государственным террором.

ПЕРСПЕКТИВЫ СТАБИЛИЗАЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ

Реальная стабилизация общественной жизни в России станет возможной только тогда, когда начнет преодолеваться конфликт (отчуждение) между государством и гражданином. Их противостояние парализует развитие посткоммунистического общества и является главным источником напряженности.

То, что преодоление отчуждения между властью и обществом есть главное условие стабилизации, понимают обе стороны. Попытки перепрыгнуть пропасть предпринимаются с двух направлений. Соответственно, намечаются два возможных пути стабилизации: бюрократический и конституционный. В одном случае делается все возможное, чтобы удержать ситуацию под контролем в рамках существующего статус кво. В другом случае сама стабилизация предполагает разрушение этого статус-кво. Власть стремится к ситуационной стабильности. Общество нуждается в стратегической стабильности.

А. Бюрократическая стабилизация

Власть видит простое решение проблемы отчуждения гражданина – в подчинении его себе. Ее подход к стабилизации нацелен на максимальное сохранение себя и своего политического курса. Поэтому инициируемая ею стабилизация по необходимости есть стабилизация бюрократическая и неоимперская.

На первый взгляд решение, требующее наименьших изменений (а возможно, и потрясений), кажется наилучшим. Дело, однако, в том, что бюрократическая стабилизация нацелена на подавление внешних проявлений кризиса, а не на уничтожение его корней.

Экономическая политика государства все больше упрощается, превращаясь, в конечном счете, в фискальную политику. Это понятно, учитывая состояние казны. При этом выбивая налоги из населения, власть хочет видеть только правовую сторону проблемы, сводя все к законопослушанию.

Но налоги – это проблема не правовая, а политическая. Платить или не платить – это вопрос доверия и отношения к власти. Когда власть обвиняет злостных неплательщиков в непатриотизме, она хочет вынести вопрос о качестве нынешней государственности за скобки разговора о налогах. А в этом суть проблемы, это даже важнее всех вместе взятых несуразностей нашей налоговой системы.

Власть если еще не понимает, то скоро поймет, что заставить платить налоги, не превратив страну в тюрьму, невозможно. Народ всегда упорнее и изобретательнее своего правительства. И пока этот народ в массе своей не признает разумность налогообложения, все полицейские меры будут приводить лишь к ужесточению сторон.

Было бы безответственно утверждать, что бюрократическая стабилизация обречена во всех случаях на провал, тем более быстрый. Как я уже ранее замечал, делать это – значит повторять ошибку Троцкого, так и не дождавшегося смерти Сталина. Более того, это значит игнорировать уже более актуальный опыт ельцинской стабилизации новейшего времени.

Но даже в самом идеальном, виртуозном, почти «сталинском» (что невозможно – бюрократия измельчала) исполнении бюрократическая стабилизация не способна дать решение проблемы. Она может только заморозить общественные противоречия на неопределенный срок, обеспечив посткоммунизму отложенный кризис.

В среднесрочной перспективе успех бюрократической стабилизации откроет для России полосу кризисов, чередующихся с более или менее продолжительными застойными стабилизационными периодами, на фоне которых возможны даже временные ремиссии.

В длительной исторической перспективе этот путь обрекает Россию на вырождение, так как не позволяет целиком снять кризисный синдром и тем самым открыть дорогу для быстрого и эффективного общественного развития.

Б. Гражданская стабилизация

Гражданская стабилизация может быть осуществлена в результате преодоления отчуждения между властью и обществом за счет изменения природы существующего государства. Средством преодоления отчуждения должно стать развитие в России реального конституционализма.

Гражданин может быть в определенных ситуациях не менее решительно настроен подчинить власть себе, чем бюрократия. Но ему для этого нужно разрушить статус кво, то есть формально дестабилизировать ситуацию.

Без этого разрыва постепенности (то есть революции) невозможно поставить на место бюрократического государства конституционное. Тем не менее только такая гражданская стабилизация может рассматриваться как стратегическая цель для общества.

Движение в сторону стратегической стабилизации может быть успешным только при определенных условиях. Прежде всего, к ним относится признание приоритета политических целей над экономическими. Основополагающие причины текущей нестабильности лежат вне сферы экономики. Именно они и должны быть устранены в первую очередь.

Конституционная стабильность, в отличие от бюрократической, может быть построена только снизу. Задача такого строительства в России проваливалась ровно столько раз, сколько ставилась. Это постепенно сформировало нечто вроде общественного мнения, согласно которому конституционный, выстроенный снизу вверх порядок в России в принципе невозможен. Дело, однако, заключается не в принципиальной невозможности, а в невозможности решить эту задачу при сохранении существующего статус кво.

С практической точки зрения такого рода изменения кажутся сегодня полной утопией. Никто из нынешних субъектов российской политики не заинтересован в реализации подобного сценария. Дело, однако, в том, что экономическая и политическая жизнь России в определенные периоды времени может быть очень динамична. Никто не застрахован от самых неожиданных перегруппировок элит и появления совершенно новых политических субъектов.

Конституционный процесс имеет экономическое измерение. Его успех позволит русскому правительству преодолеть синдром вражеского окружения. Появится поле для экономического маневра, которого лишены сегодняшние министры. И менее талантливые экономисты будут тогда более эффективны, чем самые гениальные сегодня. Они будут находиться в партнерских отношениях с обществом, что и решит успех экономических реформ.

Правительство народного доверия может появиться только как следствие политической реконструкции российского общества на конституционных принципах. Без этого любые разговоры на эту тему носят спекулятивный характер. Нынешняя власть неспособна на эти перемены. Но и оппозиция недалеко от нее ушла. Лозунг оппозиции так же ложен – доверия не прибавится от того, что одного лидера нации заменит другой, а все остальное останется по-прежнему.

ЕСТЬ ЛИ ТАКАЯ ПАРТИЯ?

Кризис в России – как в Лондоне туман. У него нет ни начала, ни конца. «Поколение 85-го года» привыкло к кризису, как к своему естественному состоянию. Людям кажется, что они никак не могут выбраться из сплошной полосы неудач, в которую попали с началом горбачевской эры.

На самом деле никакой сплошной полосы нет, и Россия переживает уже третий кризис за последнее десятилетие. В середине 80-х это был кризис старой системы. На рубеже 90-х – революционный кризис перемен. Сегодня это кризис роста посткоммунистического общества. У него своя собственная интрига, он движим новыми противоречиями, незнакомыми старому миру. И, как всегда в России, до сих пор неясно, будет ли это противоречие преодолено, или его развитие будет «заморожено».

Как и в начале века, Россия оказывается перед выбором двух путей исторического развития. Один – нацеленный на полное, исчерпывающее решение проблемы и обеспечивающий быстрое социально-экономическое развитие. Второй – ориентированный на сглаживание острых углов, бережное отношение к существующему состоянию и обрекающий на долгий и болезненный рост. В условиях глобализации всех общественных проблем ценой такого выбора может стать историческая перспектива России.

На сегодняшний день второй путь представляется более вероятным. Бюрократическая стабилизация происходит естественным путем и не требует никаких дополнительных усилий. Гражданская стабилизация на конституционных началах пока может рассматриваться как гипотетическая перспектива.

Для реализации конституционного варианта на политической сцене России должен появиться новый субъект, способный переломить стихийные тенденции и организовать движение в нужном направлении. Сегодня такого субъекта нет. Но это не значит, что его не будет никогда. История России не заканчивается сегодняшним днем.

Глава 6. Шаг назад, два шага вперед. Русское общество и государство в межкультурном пространстве

Порвалась цепь великая,

Порвалась-расскочилася…

Н. А. Некрасов

Человек, хоть немного знающий современную Россию, не может не заметить царящего в ней уныния. Пессимизм, скептицизм, апатия стали частью национального характера. Порождаемые ими цинизм, распущенность и элементарная лень дополняют грустную картину. Изредка проявляющий себя на этом фоне остервенелый, истеричный патриотизм отдельных лиц и групп скорее пугает, чем дает надежду. Все вместе создает впечатление тяжелобольного общества, где не верят не только в завтрашний день, но и в сегодняшний вечер.

ЗАТЕРЯННЫЙ МИР

Психологический надлом, поразивший и элиту, и простой народ, – вот главная беда современной России, лежащая в основе паралича, охватившего русское общество. Но удивительней всего то, что ни в политике, ни в экономике нет достаточных и очевидных причин для возникновения такой патологической национальной депрессии.

Впрочем, формальные причины у всех на устах. Знаменитая формула двух «Д» сегодня трансформировалась в принцип двух «Б». Если раньше во всем были виноваты «дураки и дороги», то сейчас – «бедность и бюрократия». Однако все не так просто.

Бедность теперь порок. Теперь в ней видят корень зла, а в ее преодолении – чуть ли не национальную идею. Это более чем спорный тезис. Пожалуй, не только в России, но и нигде в мире стремление к личному обогащению никогда не было созидательной силой. Как минимум потому, что обогатиться всегда проще за счет другого человека, чем благодаря собственному труду. К тому же бедность – категория оценочная. Проблема, как всегда, в нюансах: кто беден, как беден и беден ли на самом деле…

Во-первых, мы бедны не «вообще», а «относительно». Мы бедны относительно 20-30 наиболее благополучных стран мира. По сравнению с остальными мы даже очень богаты.

Конечно, жизнь в России не сахар и с Западом или Японией нам не тягаться. Но мы всегда были беднее их и все же никогда не были так несчастны. Значит, дело не столько в бедности, сколько в жалости. В жалости к себе, в признании своей убогости, в желании примерить на себя чужой кафтан. Может быть, в этом больше виноват век информационных технологий, чем сама бедность. Чужое богатство бьет в глаза, развращает, подстегивает зависть. Мысль о связи между трудом и богатством в бедной голове, особенно русской, не рождается. Здесь экономика ни при чем.

Во-вторых, мы не бедны «абсолютно», ибо, куда ни кинь взгляд в русскую историю, почти везде окажется хуже. Много ли богатства было у сталинского колхозника? Чем жил некрасовский мужик? Были бы богаты, не тащили бы на себе несколько веков воз крепостничества, деньгами бы за все платили. Войны вообще отдельная тема. А все же народ не чувствовал себя таким обездоленным. Разве что в брежневские семидесятые жилось народу несколько сытнее, чем обычно. Но по иронии судьбы именно их сегодня больше всего и поминают лихом, кляня застой.

В нашем упоении «свалившейся» на нас вдруг бедностью есть какая-то мистика. То же и с бюрократией. Бюрократия для современного русского что раньше черт для мужика. Все беды от нее. И действительно, душит русское чиновничество все живое вокруг себя, все перелопачивает, везде умудряется поиметь свою выгоду, и никакая реформа его не берет – только крепче становится.

Но когда было иначе на Руси? До Петра? При Николае? При Сталине? Бюрократия всегда возвышалась над этой страной, как Олимп над Грецией. Единственное различие состоит в том, что, как правило, она была гораздо сильнее, организованнее, монолитнее, чем сегодня. При этом все, что можно назвать капитальными вложениями в экономику и культуру России, было создано в эпоху ее наивысшего расцвета. Следовательно, дело не в силе бюрократии, а, напротив, в ее слабости. Слабая бюрократия оказывается опаснее сильной.

Таким образом, прямой связи между надломом в общественной психологии и состоянием русской экономики и политики нет. Но это значит только одно – искать его причины надо за пределами экономики и политики.

Найти ключ к тайне «волевого шока», охватившего страну, – значит разгадать загадку нынешнего витка русской истории. Это возможно только при условии перехода к трехмерному видению России, к созданию своего рода 3D-модели, в которой, наряду с экономическим и политическим, учитывается и культурный вектор. Плоская, двухмерная картина не позволяет разглядеть то, что находится за пределами «политэкономического» мира и потому воспринимается как проявление иррациональности русской жизни. Но выглядящее иррациональным на плоскости может. оказаться вполне рациональным при объемном изображении.

В реальной жизни культурные, экономические и политические отношения сплетены в единый клубок исторических причинно-следственных связей. Только в нашем воображении мы можем отделить одну ткань от другой, орудуя данной нам от Бога способностью к анализу, как хирург орудует скальпелем. Поэтому любое членение исторического процесса на культурный, экономический и политический пласты условно и грубо. Однако за неимением других эффективных способов познания придется прибегнуть к такому «раздельному историческому питанию», принимая как неизбежные все его недостатки и ограничения.

Если рассматривать культурную, экономическую и политическую деятельность народа в качестве факторов его исторической эволюции, то обнаружится, что у каждого из этих факторов свое предназначение. Культура очерчивает «коридор возможностей», доступных для данного общества. Экономика формирует направление, по которому общество движется в рамках этого коридора. Политика определяет темпы движения в направлении, заданном культурой и экономикой.

Конечно, существует и обратная связь. Политика может загнать историю, как пьяный ковбой лошадь, или, наоборот, запереть ее в стойле, где она умрет от ожирения и неподвижности. Экономика способна потерять ориентиры и заставить историю двигаться по кругу, и тогда открытый культурой «коридор возможностей» обернется тупиком. Но, как бы то ни было, историческое движение всегда обусловливается значением величин, отмеренных по осям трех великих социальных координат. И чтобы обозначить точку отсчета современной русской истории, нужно найти ее положение на каждой из этих осей по отдельности.

РУССКАЯ КУЛЬТУРА

Русская культура – один из многих островов в океане мировой культуры, и, несмотря на свой неповторимый ландшафт, формируется он в соответствии с общими фундаментальными законами, определяющими рождение, эволюцию и смерть островов и материков этого океана.

Великий русский биолог Н. Вавилов показал, что в эволюции растений, принадлежащих к разным биологическим группам, имеется известный параллелизм (т. н. гомологические ряды) и при делении на подклассы, виды и подвиды они подчиняются некоему общему принципу, вследствие чего у соответствующих друг другу подклассов, видов и подвидов проявляются сходные признаки. Подобного рода «гомологические ряды» можно проследить и в эволюции культур. И аналогично тому, как это происходит в живой природе, наличие общих стадий и признаков говорит не о том, что одна культура следует по пятам другой, копируя ее исторический опыт, но лишь о том, что данные культуры родственны и развиваются параллельно.

Русская культура, безусловно, находится в родственных отношениях с европейской (западной) культурой, будучи связана с ней византийскими корнями. Параллелизм в развитии этих культур сразу же бросается в глаза. У русской истории есть своя греко-римская предыстория – Киевская Русь, свое средневековье – Московское царство, свое Новое время – имперская Россия и своя постиндустриальная эпоха – советская цивилизация.

Такое сходство стадий исторического роста многих сбивало и до сих пор сбивает с толку, рождая мысль о вечном отставании России от Запада. Именно из этой мысли и выросла теория «догоняющего развития». Самым слабым звеном в данной теории является вовсе не постулат, что Россия отстает от Запада (в каком-то смысле это очевидный факт, в других – требует обсуждения), а представление о том, что Россия должна превратиться в Запад. Это не так. Россия следует своей исторической дорогой, а Запад – своей, пусть даже у этих дорог одни и те же изгибы и на обочине встречаются похожие пейзажи. Адекватно описать ход русской истории можно в рамках концепции скорее не догоняющего, а параллельного развития.

Россия – очень молодая культура. Исторический путь, занявший у Запада более двух тысячелетий, она прошла в два раза быстрее. Но у быстрого роста есть серьезные издержки. Акселераты, как правило, слабы. Ни на одной из стадий развития России не удавалось полностью раскрыть собственный потенциал. Неразрешенные противоречия она перетаскивала из одной эпохи в другую, захламляя свой исторический багаж. Поэтому границы между эпохами выглядят здесь нечеткими, размытыми и вся русская история превращается в историю переходного общества, которому никак не удается принять какую-то законченную, устойчивую форму. Россия – вечный подросток мировой культуры.

Эта инфантильность понятна, если принять во внимание условия, в которых формировалась русская история. И дело здесь не только в различиях между западным и восточным христианством. Дело в том, что там, где на Западе были германские варвары, в России была Орда. Данное обстоятельство, возможно, имеет даже большее значение для русской истории, чем расхождения между двумя ветвями христианства. Русская культура и русское государство суть продукты взаимного творчества славянского и монгольского элементов. Не видит этого лишь тот, кто смотрит на историю сквозь идеологические очки.

Если германские народы, окропив греко-римское поле своей кровью, способствовали укоренению в нем семян племенной демократии, чем на века обусловили ведущую роль гражданского общества в западной истории, то Орда одарила Русь вирусом восточной государственности. Завоевание Китая не прошло для монголов бесследно. В государственном строе, даже в менталитете Орды отразился дух древнейшей культуры Востока. Монголы перенесли китайскую культуру на запад, как комар переносит малярию. Китайский экстракт, разбавленный монгольской воинственностью, компенсировал извечную славянскую неспособность к формированию государственности без посторонней помощи. Но с преимуществами пришлось усвоить и недостатки. Государство навсегда возвысилось над русским обществом и превратилось в главный фактор его культурного развития. В русской культуре много противоестественных сочленений. Одно из них – соединение общества, тяготеющего к западному типу, с государственностью восточного типа.

Параллелизм в культурном развитии России и Запада прослеживается не только в светской, но и в духовной жизни. Киевская Русь, несмотря на формальную христианизацию, оставалась преимущественно варварским, языческим обществом. Христианство превратилось в значимую силу гораздо позже, и по времени этот процесс совпал с зарождением новой славяно-татарской государственности, нашедшей первое воплощение в Московском царстве. С этого момента православие стало таким же стержнем русской культуры, каким другая ветвь христианства была для культуры западной.

Впоследствии православие пережило свою схизму, создав «государственную церковь» и одновременно породив раскольников. Подобно тому, как западное христианство выпестовало в своем лоне либерализм, православие породило на свет коммунизм, который поначалу тоже был воинственно атеистическим, а затем начал возвращаться к осознанию своих религиозных корней. Единственное, чего мы не найдем в русской духовной истории, это реформации. Реформация так и осталась для России нереализованной исторической возможностью, что сыграло в ее судьбе решающую – и трагическую – роль.

Тот упадок веры, который мы наблюдаем в последние годы, – не первый в русской истории. Нечто подобное Россия переживала в смутное время, ставшее предтечей Империи, а также в эпоху войн и революций начала XX века, предшествовавших русскому коммунизму. Тогда, как и сегодня, религиозное чувство деградировало, а символы веры рушились под натиском скептицизма. Но есть одно существенное различие. Раньше, когда традиционные символы веры вот-вот должны были пасть, им была уже готова замена, и после кровопролитного смятения народ отдавался во власть новой веры, исподволь выпестованной в недрах старого общества.

Мысль о самодержавии как о Богом данной власти, воплощающей в себе христианские начала православного общества, зародилась задолго до раскола и при Романовых лишь утвердилась в качестве центральной идеи русского мира. Большевизм зрел в недрах Империи весь XIX века, прежде чем стать почти на столетие господствующим мировоззрением. Сейчас же мы наблюдаем только падение, а не взлет. В духовном пространстве России не просматривается ни одного течения, которое могло бы претендовать на роль нового символа веры.

На том пустыре, где должно было возвышаться здание русского либерализма, пока лишь зияющие высоты. Либеральная идея не справилась в России со своей миссией, рухнув на землю, как лайнер, не совладавший с крутым набором высоты из-за недостатка мощности двигателей.

Сегодня часто можно услышать, что в России нет и никогда не было предпосылок для либерализма. Однако это не совсем так. Либерализм готовился всей советской эпохой.

Во-первых, коммунизм, уничтожив патриархальную основу сельской жизни и спровоцировав индустриализацию, дал толчок развитию индивидуализма или, как минимум, создал для этого почву.

Во-вторых, после второй мировой войны советское общество стало активно, хотя и опосредованно, усваивать западные либеральные ценности. Начав с диктатуры пролетариата, большевизм пришел к презумпции невиновности, правовому государству, социалистическому правопорядку, хозрасчету, самоокупаемости и другим либеральным эвфемизмам. Наконец, что, пожалуй, важнее всего, в середине 1970-х годов у советской элиты сформировался новый общественный идеал – идеал индивидуальной свободы.

Возник феномен, который можно обозначить как «советский либерализм». К началу 1980-х годов он уже обладал необходимым запасом прочности, чтобы влиять на развитие советской системы. Этого запаса хватило для победы революции 1990-х годов, но его оказалось недостаточно, чтобы ее защитить. Поражение русского либерализма советского образца было обусловлено целым комплексом объективных и субъективных причин.

Объективно он был слаб, как искусственно зачатый и вскормленный ребенок. Либерализм вообще неотделим от своих христианских корней. На Западе он представлял собой итог эволюции христианства, его сублимацию в индустриальную эпоху. Запад шел к этой сублимации через реформацию. В России роль реформации взял на себя коммунизм с Хрущевым и Брежневым вместо Лютера и Мюнцера. Вряд ли такую замену можно считать полноценной. Поэтому советский либерализм не был заряжен тем иррациональным огнем веры, который в скрытой форме присутствует в каждом постулате западного либерализма, объясняя, в т. ч., и его непрекращающееся, агрессивное мессианство.

Вот тут и «выстрелило» то различие исторических путей, которое не позволило в свое время православию пережить свою собственную реформацию. На исторической развилке, где еще оставался выбор между христианским социализмом и большевизмом, Россия пошла напролом, и философский пароход с русскими религиозными мыслителями отбыл на Запад, чтобы стать там памятником упущенной исторической возможности. Либерализм без реформации нежизнеспособен, из какой бы ветви христианства он ни вырастал.

Проскочив реформацию как этап в своем развитии, православие потеряло шанс непосредственно воплотить себя в русском либерализме. Между ними пролег коммунизм, который забрал всю энергию на себя. Неудивительно, что проклюнувшийся в конце концов либерализм оказался лишь жалкой тенью своего западного собрата, неспособной поддержать огонь в русских сердцах.

В довершение всех бед в дело вмешался пресловутый «субъективный фактор». Попытка воплотить этот худосочный либерализм в жизнь осуществлялась в России с таким энтузиазмом, как будто русское общество только и ждало подобной оказии. Итогом стала быстрая дискредитация либеральной идеи, выхолащивание ее содержания и формирование странной авторитарно-анархистской культуры с либеральным фасадом.

В результате после краткого всплеска социальной энергии начала 1990-х годов в России произошел культурный коллапс. Вместе с уже едва теплившейся верой в коммунизм исчезла вера во что бы то ни было, и Россия оказалась в культурной «гравитационной ловушке» – ведь вера есть стержень культуры, даже когда это вера в отсутствие веры. В культурном поле с нулевым зарядом коридор возможностей искривился, образовав замкнутый круг. По этому кругу бегут люди в стремлении догнать передовое человечество и не замечают, что вместо дорожки стадиона под ногами у них лента тренажера.

В последние годы стало принято говорить о России сак о переходном обществе. Между тем гораздо больше оснований назвать современное русское общество не переходным, а промежуточным. И не только потому, что это нас к меньшему обязывает, но и потому, что это больше соответствует действительности.

Мы столько рассуждали о цивилизациях и цивилизационном подходе, что сложилось впечатление, будто люди не могут существовать вне цивилизаций. К сожалению, это неверно. Конечно, как правило, цивилизации живут дольше людей. Но бывает, что люди переживают свою цивилизацию. Именно такое «счастье» выпало нынешнему поколению россиян.

В истории многих культур цивилизации поочередно сменяли друг друга, образуя огромные эпохи, нанизанные, сак бусинки, на единую нить исторического развития. Современный Китай покоится как минимум на трех цивилизационных пластах. Колыбелью нескольких цивилизаций была и Европа, и та же Россия. Однако окончание одной эпохи вовсе не означает, что вслед за ней автоматически начнется другая. Это еще нужно заслужить. Может случиться, что новая эпоха и вовсе не наступит. А может быть и так, что само ожидание новой эпохи станет отдельной эпохой. Некоторые народы живут в таком ожидании веками…

Вынужденные существовать на подобных цивилизационных стыках и изломах люди пытаются как-то организовать свою «промежуточную» жизнь. В результате возникает промежуточное общество – общество, которое в силу обстоятельств выпало из одного культурного (цивилизационного) поля и еще не включилось в другое. Это конгломерация людей, объединенных общим культурным прошлым, но в настоящий момент не связанных между собой духовно. Это популяция, обитающая в жерле потухшего вулкана.

Если повезет, промежуточное общество может обзавестись более или менее устойчивой государственностью[46]. Но эта государственность оказывается под стать породившему ее обществу. Представляя собой неоднородный конгломерат институтов и норм, не консолидированных общей идеей и не способных эффективно поддерживать общественную стабильность, она обречена время от времени проходить испытание на прочность под напором неподвластной ей социальной стихии.

Политические революции, будучи естественной составляющей повседневной жизни промежуточных обществ, не в силах изменить их природу. Поэтому сколько бы «цветных» бунтов ни сотрясало Украину, Грузию, Киргизию и далее по списку, дореволюционные бюрократии будут неизменно восставать из праха, как только осядет революционная пыль. И так будет до тех пор, пока тем или иным образом не завершится промежуточная эпоха.

Промежуточное общество находится в состоянии постоянного движения, но это движение не означает развития. Ведь, в отличие от простого движения, которое может поддерживаться экономикой и политикой, развитие обеспечивается только культурой, а она в таком обществе существует лишь как видимость, как тень прошлого. Чтобы промежуточное общество вернуло себе способность к развитию и прогрессу, его должен накрыть циклон новой цивилизации.

Наш национальный вид спорта сегодня – бег на месте. В этих условиях жизнедеятельность общества, сколь бы интенсивной она ни была, не приводит к приращению культуры. А без капитализации культуры Россия будет оставаться политической белкой в мировом экономическом колесе. Если мы хотим соскочить с этого колеса, нам нужно прежде всего вытащить русскую культуру из «черной дыры» межкультурного пространства.

РУССКАЯ ЭКОНОМИКА

Экономика в межкультурном пространстве ведет себя примерно так же, как компас на полюсе, – она теряет ориентиры.

Два факта в новейшей экономической истории России заслуживают равного пристального внимания – легкость, с которой государственная собственность в течение нескольких лет была трансформирована в частную, и тот ступор, в который сразу же после этого впала экономика страны. Вслед за ошеломительными успехами гайдаровских реформ, когда одна за другой как по мановению волшебной палочки возникали новые формы экономических отношений между невесть откуда взявшимися многочисленными «субъектами хозяйственной деятельности», пришел глубокий застой, изредка прерываемый локальными боями за тот или иной нераспределенный ресурс. Согласитесь, не так рисовали нам перспективы внедрения частной собственности в русскую жизнь инициаторы демократических преобразований.

Все на свете имеет свое объяснение. В данном случае для нас особенно важно то, что оба этих факта имеют одно объяснение: и легкость победы, и застой были уже заложены и обусловлены тенденциями развития экономики СССР.

Экономическая революция, заслугу осуществления которой сегодня приписывают себе все кому не лень, – миф. Новые экономические отношения вызрели в недрах советской экономики, и реформаторам оставалось лишь снять сухую кожуру со спелого ореха. Поэтому преобразования начались так легко.

Беды же вызваны тем, что, ослепленные самомнением, реформаторы стали кромсать орех ножом, пытаясь придать ему форму, рекомендованную учебниками по экономике для студентов старших курсов среднего американского университета.

Как ни парадоксально, но и ярые критики, и наиболее преданные апологеты советской экономической системы, по сути, видят в ней нечто вроде гомункулуса. Только первые оценивают его со знаком «минус», считая, что он «увел Россию с правильного пути»-, а вторые – со знаком «плюс», полагая, что он наставил ее на путь истинный. Мысль о том, что речь идет лишь о небольшом отрезке одной большой дороги, идущей сквозь века русской истории, не приходит в голову ни тем ни другим.

Что же мешает примирить советскую экономику с российской и, в конечном счете, с мировой экономикой, вписать ее в мировой экономический контекст?

Прежде всего – полное непонимание природы государственной собственности в СССР. Критики советского режима стали жертвами советской же пропаганды. И сегодня никто не сомневается, что в СССР существовала особая,, ни на что не похожая, социалистическая собственность, являющаяся антиподом собственности капиталистической и вообще частной. На этом противопоставлении строится вся философия реформ, суть которой сводится к тому, чтобы как можно быстрее обеспечить преодоление «патологического отклонения» от экономической нормы, каким была советская командно-административная экономика, отрицающая принцип частной собственности.

В России возобладало примитивное, обывательское представление о собственности, отождествляющее ее с простым обладанием. Для обывателя частная собственность неизменна. В реальности же институт частной собственности развивается вместе с обществом, и Россия здесь не исключение. Внешнее выражение права собственности во все времена сводится к римской триаде: владение, пользование, распоряжение. Но проявления данного права меняются от эпохи к эпохе и определяются его конкретно-историческим содержанием. Изнутри отношения собственности напоминают магический кристалл, в котором в концентрированном виде отражаются все другие общественные связи и отношения.

В каждую конкретную эпоху в каждом данном обществе люди по-своему владеют, пользуются и распоряжаются имуществом. Не в последнюю очередь это зависит от характера самого имущества. Есть существенная разница, например, в условиях владения, пользования и распоряжения инвентарем древнего пахаря и акциями современного аграрного предприятия. Здесь разные степени свободы и ограничений, разные механизмы реализации права и разрешения споров. Исторически отношения собственности постоянно усложняются, причем процесс этот происходит скачкообразно, через перерывы постепенности, создание качественно различающихся между собой типов частной собственности, как правило привязанных к тому или иному способу производства.

Общепризнанной особенностью российской экономики досоветского периода была многоукладность. На эту особенность обращали внимание многие, в т. ч. В. Ленин в своем «Развитии капитализма в России». Суть многоукладности заключалась в том, что новые, более сложные, формы частной собственности появлялись не вместо старых, а рядом с ними. Такое положение вещей во многом соответствовало описанным выше особенностям развития русской культуры в целом с ее вечными полутонами и полурешениями. Поэтому к концу XX века русская экономика напоминала антикварную лавку, где на одной полке можно было найти мотыгу славянского пахаря, косу некрасовского крестьянина и топор, которым чеховские герои вырубали вишневый сад.

Новые формы собственности с трудом отвоевывали себе экономическое пространство, осваивая углы, не занятые старыми формами. По их многообразию, как по кольцам на срезе дерева, можно было проследить логику эволюции экономики России. Ничего сверхъестественного в этой логике обнаружить не удастся. Развитие шло от примитивных форм собственности к более сложным. Только на Западе старые формы постепенно уходили в небытие под напором новых, а российская экономика представляла собой своеобразный музей под открытым небом, где по краям необъятного поля патриархальной собственности неолитического землепашца ютились делянки помещичьих латифундий и крестьянских хозяйств, заводи торгово-спекулятивного капитала и крохотные островки вполне современных (по тому времени) капиталистических предприятий.

Значение многоукладности досоветской экономики и ее последующего преодоления не понято и не оценено по достоинству. Сегодня существует много спекуляций на тему России, «которую мы потеряли». Ссылаются на какие-то прогнозы, экстраполировавшие на всю страну достижения в передовом секторе ее экономики, по которым выходило, что, не будь Октябрьского переворота, Россия бы стала великой экономической державой. При этом за основу берется механический расчет темпов роста, основанный на предположении о свободном развитии капиталистических форм собственности и замещении ими архаичных форм[47].

Но в том-то и дело, что к началу XX века дальнейший свободный рост капиталистической собственности в России был уже невозможен. Отношения внутри многоукладной экономики зашли в тупик. Капитализм в России освоил всю отведенную ему тогдашним обществом экономическую нишу и, не имея более пространства для роста, начал загнивать не развившись, как гибнет иногда эмбрион в утробе матери. С экономической точки зрения «октябрьская операция» была неизбежна, она должна была отсечь все выморочные формы собственности и высвободить место для современных. Спорить можно только о методах хирургического вмешательства. Однако вряд ли кто-то возьмется утверждать, что история оставляла тогда время для тщательного выбора хирурга и инструмента. Отрезали тем, что было под рукой. Под рукой был большевизм.

И здесь мы подходим к самому главному – к экономической сущности «социалистической» революции в России. Спустя столетие, имея уникальную возможность «судить по плодам», необходимо, наконец, отделить то, что революция о себе говорила, от того, что она реально сделала. Революция расчистила экономическое пространство для современных форм собственности, которые были и по своим базовым параметрам до сих пор остаются капиталистическими, т. е. основанными на инвестировании капиталов в создание предприятий, предполагающих использование современных технологий с целью получения прибыли. Именно такая экономика в конце концов и возникла в СССР, но с одним существенным уточнением – единственным субъектом капиталистической деятельности в обществе стало государство.

В экономическом смысле советский «социализм» был капитализмом с государством как монопольным инвестором и предпринимателем, управляющим корпорацией под названием «СССР».

Налицо очевидное сходство между внутрикорпоративной политикой ТНК и советской моделью управления, в т. ч. в части гипертрофированного роста влияния внутрикорпоративной бюрократии; нацеленности системы на достижение формальных экономических показателей, зачастую в ущерб реальному делу; искусственного замедления процесса принятия решений в угоду личным амбициям и т. п. В свою очередь, неутихающие скандалы с «Энроном», «Пармалатом», «Артуром Андерсеном», «Тайко» и другими флагманами мировой экономики наглядно показывают, что и капитализму «ничто социалистическое не чуждо»…

«Социалистическая» форма собственности на деле оказалась мифом, иллюзией, пропагандой. Октябрьская революция, какими бы лозунгами она ни оперировала, в действительности дала толчок развитию капитализма в России. Она кровавым и бандитским способом решила проблему многоукладности российской экономики, уничтожив практически все архаичные уклады, вытоптав поле патриархальной земельной собственности и положив конец существованию русского «неолитического» крестьянства. Другой вопрос, чем она это поле засеяла?

Это был выморочный капитализм – без буржуазии, роль которой взяло на себя чиновничество; без крестьянства, превращенного в сельский пролетариат на государственных агрофирмах; без среднего класса, замещенного интеллигенцией. Тем не менее это было современное капиталистическое предприятие, оказавшееся способным меньше чем за столетие преобразить страну и создать мощную промышленную базу. Данную задачу никогда не смог бы решить дореволюционный русский капитализм – не потому, что он был плох, а потому, что для его развития не было места в российской экономике. И сколько бы мы ни спорили о том, что Россия приобрела с революцией, бесспорно одно: она потеряла не так много, как об этом сегодня пишут.

За почти 80 лет своего существования система государственного капитализма в России проделала громадную эволюцию. В рамках этой эволюции можно отчетливо разглядеть две тенденции: к загниванию и к перерождению.

Тенденция к загниванию проявилась сразу же, как только система госкапитализма выполнила свою первичную историческую миссию уничтожения многоукладности экономики и перед ней вплотную встала задача перехода из режима кризисного управления в режим нормального оперативного управления экономикой. Монополизм, который в кризисных условиях помогал добиваться невиданных в истории результатов, превратился на этом этапе в тормоз для развития. Организованная наподобие международного капиталистического синдиката советская экономика, не имея конкуренции на внутреннем рынке, была лишена даже тех минимальных стимулов к изменению, которые имеют сегодняшние ТНК. Восполнить их недостаток идеологическими и политическими мерами оказалось невозможно.

Тенденция к перерождению возникла практически одновременно с тенденцией к загниванию. Она затронула прежде всего «капитанов» советской экономики, которые, действуя от имени государства, стали преследовать свои частные (личные и ведомственные) интересы. Ведомственная разобщенность шла рука об руку с фактической приватизацией, в рамках которой советский менеджмент постоянно переходил черту, отделяющую управление государственной собственностью от управления собственностью частной. И чем чаще ему напоминали о существовании этой черты, тем больше росло его раздражение против режима. Бюрократия стремилась не только по своим функциям в обществе, но и по своему статусу, в т. ч. юридическому, стать буржуа. Вопрос о том, насколько она была готова к этой миссии духовно, по заложенному в ней культурному коду, пока следует вынести за рамки дискуссии.

К концу 1970-х годов советская экономика сама, без всякого постороннего вмешательства, созрела для «разгосударствления» системы госкапитализма. С одной стороны, и это главное, она теряла темпы роста вследствие абсолютной монополизации. С другой – развитие системы хозрасчета подошло к той грани, за которой уже маячили очертания приватизации. Равновесие было столь неустойчивым, что любой внешний толчок мог спровоцировать качественное изменение. Поэтому не стоит преувеличивать роль «прорабов перестройки» в обеспечении успеха «предприятия». Однако в том, что здание российской экономики после начала «реформ» так перекосило, заслуга их немалая.

Все дело было в методах, а выбор методов зависел от адекватности оценок. Если «социалистическая собственность» – реальность, если эта реальность представляет собой экономическую патологию, го строительство капитализма следует начинать с нуля, сопровождая этот процесс революционной ломкой старого экономического фундамента (что, в сущности, и было сделано). Если же «социалистическая собственность» – эвфемизм, используемый для описания системы госкапитализма, то надо не строить, а реконструировать, что, как известно, работа более тонкая (и более затратная). Здесь нужно не взламывать, а аккуратно разбирать балки экономических конструкций, формируя новое экономическое пространство.

Главной экономической проблемой была не приватизация, а демонополизация экономики. Требовалось возродить конкуренцию на внутреннем рынке, двигаясь от государственного капитализма к современному капитализму крупных публичных корпораций. Приватизация в этом случае тоже, конечно, не исключалась. Но у нее должны были быть не основные, а вспомогательные функции. Прежде всего, она была призвана разгрузить государство от ответственности за функционирование потребительского рынка. Об ускоренной приватизации флагманов экономики, составлявших в России костяк капиталистического производства, не могло быть и речи. Здесь приватизация ничего не прибавляла ни в практическом, ни в теоретическом плане.

Управление ТНК – настолько сложный процесс, что только далекие от реальной экономики гарвардские консультанты и экономические обозреватели коммунистических журналов могли предположить, что для их эффективного функционирования необходим энтузиазм частного собственника. Каждый акционер начнет управлять современным капиталистическим предприятием примерно тогда же, когда каждая ленинская кухарка будет управлять государством. Приватизация могла быть полезна здесь лишь на более поздней стадии реформ, как способ привлечения инвестиций. На практике же она стала способом ограбления и разрушения советских капиталистических предприятий.

Была допущена исключительная по своей глупости ошибка. Поставив задачу построить в России капитализм, «прорабы перестройки» первым делом снесли уже капиталистическую по своей природе экономику. Вместо демонополизации был проведен полномасштабный демонтаж. Но свято место, как известно, пусто не бывает. Поэтому на месте пусть государственной, но капиталистической экономики возникла другая экономика, которую только очень большие оптимисты решатся назвать капиталистической.

Фактически бесплатная приватизация отдала советскую экономику в руки тех, кто был готов к присвоению «социалистических» активов, но не был готов к управлению капиталистическим производством. В экономике России возобладал торговый капитал, т. е., по сути, докапиталистическая, форма хозяйствования. Стержнем экономической жизни стало не производство, а перепродажа активов. Таким образом, не при коммунизме, а именно сейчас в эволюции российской экономики впервые за многие столетия был сделан шаг назад. Реформы привели к переходу от государственного капитализма к докапиталистическим формам организации экономической жизни, к торговому и авантюристическому (по выражению М. Вебера) капиталу. Поэтому нет совершенно ничего удивительного в том, что за ними последовал экономический коллапс и застой.

Поразительно то, что именно монополизация, которая была ахиллесовой пятой советской экономики, пострадала меньше всего. Конкурентной среды не прибавилось. Изменился только субъект монополистической деятельности. Раньше это был жестко-иерархически организованный единый государственный трест, сегодня – своеобразный «консорциум основных пользователей национальными ресурсами», сложный конгломерат вертикально интегрированных олигархических отраслевых структур, связанных между собой системой зависимостей от остающегося в тени, но не ушедшего в сторону государства. Никаких новых стимулов к экономическому росту новая монополия не дает, так как базируется на тех же принципах подавления конкуренции, что и старая. Зато она значительно проигрывает ей в экономической культуре.

Единственный действительно ощутимый эффект от массовой приватизации по-русски – это полная потеря прозрачности экономики. Насилие, сопровождавшее приватизационные процессы, вошло в плоть и кровь вновь созданной системы. В результате из праха советской экономики восстала монополия не дряхлеющей советской бюрократии, а докапиталистического торгового капитала – жадного, подозрительного, бандитского.

Олигархическая монополия не способна к качественному росту и развитию. Социалистический застой сменился воровским. Советская экономика жила распределением, бандитская – перераспределением. Формы такого перераспределения с каждым днем становятся все более цивилизованным[48]. Но форма не меняет сути: при сохранении прежних правил игры капитал, возникший в результате насильственного захвата чужого имущества, будет аналогичным образом и приумножаться. А правила игры остаются неизменными – и правовые, и идеологические.

Броуновское экономическое движение создает в России видимость организованной экономической жизни. Функционируют экономические институты, укрупняются и разукрупняются предприятия, покупаются и продаются активы, но ощутимого экономического роста нет. Его и не может быть, ибо нет капитализации. А капитализации нет, поскольку нет действительного капитализма, культуры капиталистического производства. Есть всеохватная общенациональная спекуляция – материальными и духовными ценностями, вещами и человеческими отношениями, оптом и в розницу, в семье и в обществе, на работе и дома. Именно она определяет и дух современного российского общества, но это не дух капитализма. Сама по себе спекуляция рождает лишь спекуляцию. Плоды экономической активности уходят сегодня, как вода в песок, в офшоры, в особняки, в предметы роскоши, – куда угодно, только не в капитализацию национальной экономики. Торговый капитал не умеет, не может и не хочет развивать в России современное капиталистическое хозяйство.

Обрушенная приватизацией российская экономика потеряла вектор развития. Она суетится на обочине мирового экономического процесса и не в состоянии уже самостоятельно вернуться на проезжую часть. Для этого нужен политический тягач.

РУССКАЯ ПОЛИТИКА

Уже более ста лет основными вопросами русской политической философии являются: «Что делать?» и «Кто виноват?». Обычно затруднения вызывает только первый вопрос, а на второй имеется сразу несколько ответов. Но в этом и состоит загвоздка. Докопаться до того, кто действительно виноват, оказывается не просто – слишком много кандидатов. Более того, при пристальном изучении роли любого из них выясняется, что он не так уж и виноват…

Каждый русский политик есть жертва обстоятельств, созданных его предшественником. Путин – заложник олигархической системы, созданной Ельциным. Ельцин – жертва экономического кризиса, оставленного в наследство Горбачевым. Горбачев – пленник идеологического тупика, в который завел страну Брежнев. Брежнев уходил от волюнтаризма Хрущева, Хрущев убегал от тирании Сталина. И так, не останавливаясь, мы можем дойти как минимум до декабристов, которые, если верить Ленину, разбудили Герцена.

Очевидно, что русская политика имеет какой-то исторически обусловленный стержень, который проходит сквозь различные политические эпохи, связывая их в одно целое. Парадоксальность русской политики состоит в том, что ее как бы не существует. В России не было и нет политики в западном смысле этого слова, т. е. в смысле отношения общества к власти. У нас политикой всегда являлось отношение власти в целом и ее различных фракций к обществу. С успехом пережив многочисленные революции, это свойство русской политики до сих пор остается ее главной чертой.

На протяжении нескольких столетий наиболее полным выражением сути российской политической системы выступало самодержавие. Формально оно уступило место государству «диктатуры пролетариата», возникшему из перипетий гражданской войны 1918-1920 гг. Принято считать, что в этой точке произошел разрыв политической преемственности, в результате чего возникла «тоталитарная» опухоль, которая наряду с фашизмом заклеймена как политическая патология.

Может быть, в глобальном измерении тоталитаризм – патология. Но вот в «губернском масштабе», в рамках российской политической системы в нем ничего особо патологичного нет. Государство «диктатуры пролетариата» вполне органично вписывается в самодержавную традицию, являющуюся альфой и омегой русской политики с момента зарождения русской цивилизации.

Разве до Октябрьского переворота русская власть не зиждилась на безусловном верховенстве над обществом, на бесконтрольности в проведении внутренней и внешней политики? Разве борьба против этой привилегии власти не составляла, начиная со второй половины XVIII в., ядро всей революционной борьбы? Так почему же тогда «диктатура пролетариата» считается разрывом политических традиций?

Впрочем, разрыв был, но совершенно по другой линии. Государственная власть на закате Империи провозглашала принцип самодержавия, но была уже не в силах воплотить его в жизнь, добровольно-принудительно принимая на себя многочисленные ограничения, вплоть до создания при себе суррогатного парламента – Государственной Думы. Советская власть на практике воплотила дух самодержавия, освободив себя от любых политических ограничений (в этом отношении она была, вне всякого сомнения, традиционно русской властью), но в теории самодержавие как принцип было отвергнуто.

Формальный отказ от самодержавия в пользу демократической республики, пусть даже лишь в качестве оболочки для «диктатуры пролетариата», был историческим прорывом для России. Современная русская демократия, считающая своей политической матерью Февральскую революцию, не должна забывать, что ее политическим отцом был Октябрь. Оставаясь в русле российской политической традиции, советский строй, как ни трудно это признать тем, кто знает историю последующих нескольких десятилетий, был серьезным шагом вперед и в ее развитии, и в ее преодолении.

Советский Союз был еще русским по духу, но уже западным по форме государством. Репрессивный характер советской власти заставил последующие поколения рассматривать эту демократическую форму как нечто чисто внешнее и исторически случайное. Но она не была случайной. Она сигнализировала, что сущность советской власти еще не до конца раскрылась, что есть другой, пока еще невидимый, пласт, которому суждено проявить себя позднее. Это медленное развертывание истинной и противоречивой сущности советской власти сформировало интригу русской политики XX в.

Сталинский террор имел настолько чудовищные масштабы, что стал восприниматься современниками как определяющая черта советской системы. Такая оценка, однако, не ближе к истине, чем утверждение, что якобинство есть суть буржуазной демократии Запада. Возникшая на волне трех русских революций политическая система не была либеральной, но она была демократией, несмотря на свое врожденное уродство и отвратительный вид.

Это была исторически первая форма русского демократического государства, «русской демократии». Демократичность советской государственности проявляет себя по мере того, как сходят на нет философия и практика террора. Не сталинский лагерь, а брежневский «развитой социализм» раскрывает природу советской политической системы.

Советская система – это демократия эпохи государственного капитализма. Подобно тому, как в советской экономике в скрытом виде существовали рынок и капитал, в советской политике имплицитно присутствовали демократия и гражданское общество. Там можно найти, пусть в замороженном состоянии, и профсоюзы, и местное самоуправление, и общественные некоммерческие организации, и даже политическую партию (правда, одну, но это историческая случайность, могло быть и две, будь левые эсеры посговорчивее). Всё вместе напоминало зимний компотный набор, где остекленевшие фрукты, смешанные в одной коробке, ждут своего часа, чтобы растаять в крутом кипятке.

Монополии государства на рынке здесь соответствовала монополия государственной партии в гражданском обществе. Государственная партия поглощала, всасывала в себя все другие институты гражданского общества, выступая в качестве единоличного его представителя. Тем самым жизнь гражданского общества превращалась во внутрипартийную жизнь, а его отношения с государством сводились к отношениям с государством одной-единственной партии.

КПСС – самый важный и самый непонятый феномен советской эпохи. Эта сложная социальная организация самоопределялась как партия, что и стало причиной многих последующих заблуждений. Впрочем, для такого позиционирования были исторические причины. КПСС возникла на базе дореволюционной ленинской партии. Но последняя тоже мало походила на партию в демократическом ее понимании. Эта была партия «нового типа», своего рода эмбрион будущего политического строя в теле Империи. После революции, когда большевистская партия была имплантирована в разрушенную государственную машину, она и вовсе потеряла признаки партийности. В известном смысле происшедшее напоминало операцию по внедрению «социальных стволовых клеток» в стареющую государственную ткань, что привело к ее омоложению и перерождению.

В возникшем на данной основе государственном механизме КПСС была чем угодно, только не партией. Это было «внутреннее государство», гражданский дублер государственных функций. Советская система была двухслойной, государство состояло как бы из двух частей – партийной и собственно «советской», находившихся между собой в сложном диалектическом взаимодействии. За первой были закреплены преимущественно политические функции, за второй – административные. Эти две ипостаси коммунистической государственности проникали друг в друга до такой степени, что были практически неразделимы. И все-таки они не совпадали.

Однако такая двойственность присуща любой современной демократии. Гражданское общество и политическое государство – две стороны одной медали, два проявления единой буржуазной власти. Гражданское общество в современной демократии – это тоже своего рода «внутреннее государство», механизм формирования политической воли, реализуемой впоследствии государственной властью. Гражданское общество и политическое государство в любой демократической системе неразрывно связаны между собой, но при этом никогда до конца не сливаются.

По своей политической сути КПСС была сублимированным гражданским обществом в стране с монополистической экономикой государственно-капиталистического типа. И если в западной демократии свободе рынка соответствует стихия гражданского общества, то в советской России монополия государства в экономике получила отражение в иерархии отношений внутри гражданского общества.

На протяжении многих лет КПСС довольно успешно справлялась с миссией «производителя политической воли господствующего класса». В ее ткань со временем были ассимилированы все сколько-нибудь значимые советские элиты (что нашло отражение в признании советского государства «общенародным»). Необходимое равновесие между этими элитами поддерживалось через сложный механизм кадрового распределения. При показном единодушии, которое во многом обусловливалось «соревнованием социализма с капитализмом», внутрипартийная жизнь представляла собой непрекращающийся подковерный процесс согласования многообразных социальных и групповых интересов. И хотя при жизни Сталина это было не так заметно, тот способ, каким обеспечивалась преемственность власти после его смерти, однозначно свидетельствует о том, что окончательные решения всегда становились следствием консенсуса определенных политических кругов. КПСС переплавляла групповые интересы в сталь политических решений и в этом смысле вполне резонно могла считаться руководящей и направляющей силой советской политической системы.

Однако упадок государственного капитализма привел к упадку и его политической надстройки. Механизмы, призванные обеспечивать бесперебойное и эффективное принятие политических решений, все чаще давали сбой. Интересы партийной бюрократии возвысились над всеми остальными. Стремительно начали развиваться два взаимосвязанных процесса: партийная бюрократия ушла в отрыв от других элит, теряя с ними связь, и одновременно последние стали отождествлять КПСС исключительно с партийной бюрократией. Социальные функции КПСС, и так не очень прозрачные, окончательно замутились, и в конце 1970-х годов она вступила в стадию глубокого системного кризиса, что, естественно, повлекло за собой кризис всей государственной системы.

Впрочем, на этом этапе в партийном и советском аппарате включились защитные механизмы, дав толчок формированию внутренней оппозиции. Опираясь на новый консенсус основных элит советского общества, эта внутренняя оппозиция начала исподволь готовить (с конца 1960-х годов), а затем и продвигать (с середины 1980-х) политические реформы. Центром таких реформ, разумеется, должно было стать преобразование КПСС – несущей опоры всей советской государственности. Если в экономике главной задачей была демонополизация, то в политике – децентрализация партии. Пришла пора разморозить социальный компот и заставить интегрированные в КПСС элиты двигаться. В этом случае сублимированное гражданское общество могло постепенно трансформироваться в нечто более подвижное, раскрепощенное, способное выступить в качестве наполнителя новых государственных форм.

К сожалению, по целому ряду объективных и субъективных причин политические процессы стали развиваться по иному сценарию. Произошла трагическая расстыковка, десинхронизация изменений в «партии» и в «государстве». Сопротивление партийной бюрократии оказалось сильнее, а решительность реформаторов слабее, чем того требовали обстоятельства. Партийная реформа запаздывала. Компенсаторно руководство КПСС под давлением других элит наращивало темпы реформы в тех областях, где сопротивление казалось меньшим. Начали оформляться внешние атрибуты демократии: относительно свободные выборы, представительные органы власти и конституционным суд. В результате диспропорции в политической системе еще больше возросли.

В тот и без того напряженный политический момент самую трагическую роль сыграло массовое заблуждение относительно действительной природы КПСС и ее роли в политической системе страны. Следуя логике строительства демократии, правящие элиты рано или поздно должны были столкнуться с проблемой гражданского общества как ключевого, скрытого элемента любой современной демократии, изнанки западного политического государства. В 1987 г. «встреча» состоялась, формальным подтверждением чему стало появление в журнале «Вопросы философии» статьи А. Миграняна[49], зафиксировавшей настроения, царившие в реформаторских кругах[50].

Обнаружив недостаток гражданского общества, реформаторы озаботились проблемой его создания. Абсурдность самой идеи создания гражданского общества настолько очевидна, что едва ли нуждается в комментариях (с равным успехом в дальнейшем будут пытаться создать капитализм, идеологию, национальную идею), однако на исходном тезисе о его отсутствии в России стоит остановиться подробнее.

Тот уровень технологического развития, который демонстрировал СССР на закате своей истории, не мог быть достигнут и поддерживаться без достаточно развитых элит (инженерных, научных, художественных, политических, военных и прочих). Сложность организации экономической, социальной и политической жизни предполагала очень высокий уровень самосознания этих элит, и если бы их интересы в той или иной форме не совмещались, то никакое тоталитарное государство не спасло бы общество от гибели и развала. Это априори означает, что гражданское общество в СССР было. Другой вопрос, где оно пряталось и в какой форме себя проявляло?

Демонизируя КПСС как «главный тормоз реформ», не понимая истинной природы и значения этого сложного политического института, общественное мнение того времени не столько «открыло» для себя тему гражданского общества, сколько «закрыло» ее на очень долгое время. Поскольку КПСС была сублимированной формой того самого гражданского общества, важность которого для демократии так горячо отстаивалась в дебатах 1980-1990-х годов, то построить демократию можно было только на ее платформе. Все активные жизненные силы общества за исключением диссидентского движения, которое ни тогда, ни впоследствии не оказывало никакого непосредственного влияния на социально-политические процессы в стране, были прямо или косвенно интегрированы в КПСС либо связаны с ней. Все, что двигалось, думало, имело амбиции, реализовывало себя внутри или рядом с этим глобальным механизмом. Вне его находились преимущественно маргинальные элементы. Косвенным доказательством справедливости данного тезиса может служить тот факт, что большинство капитанов рыночной экономики и политических лидеров современной России (от Ходорковского до Путина и от Зюганова до Рогозина) – это сугубо партийные кадры.

Эти амбиции и интересы, переплетаясь, и составляли политическое содержание той институции, которая действовала в Советской России под брендом «КПСС». Поэтому, когда озабоченные созданием гражданского общества русские элиты нанесли в 1991 г. решающий удар по КПСС, проведя полную департизацию по европейским рецептам, они выбили из-под себя стул и повисли на веревке собственных политических иллюзий. А заодно подвесили и всю Россию…

КПСС была внутренним стержнем существовавшей государственности. Хорошим или плохим – отдельный вопрос. Но другого не было. Сокрушительное и практически одномоментное уничтожение КПСС создало колоссальный политический вакуум в стране. По своим последствиям эта акция действительно приближалась к взрыву вакуумной бомбы, которая, как известно, считается оружием массового поражения. На поверхности осталась лишь скорлупа государственных учреждений и законодательства, а сам «государственный орех» был съеден. Приводные ремни, которые связывали работу госучреждений с общественными интересами, порвались, государство стало напоминать свою тень. В таком положении оно пребывает по сей день.

Уничтожив реальное, пусть и не очень презентабельное, гражданское общество, Россия с энтузиазмом взялась за строительство виртуального. Ничего нельзя построить из ничего, тем более на пустом месте. Новые общественные и некоммерческие организации, профсоюзы, партии, движения стали создаваться из обломков уничтоженной системы. Так потерпевшие кораблекрушение пытаются связать плотики из плавающих на поверхности фрагментов. Наивно, однако, полагать, что таким кустарным способом им удастся воссоздать затонувший «Титаник».

КПСС вовлекала в орбиту своей деятельности десятки миллионов людей, которые частью волей, частью неволей втягивались в воронку государственной жизни. Она была по-настоящему массовой организацией (может быть, даже слишком массовой на завершающем этапе). Между тем пришедшие ей на смену объединения в совокупности охватывают только крошечный сегмент российского общества. Они просто не в состоянии выполнять функции гражданского общества. Выброшенное из КПСС население оказалось не готово к тому, чтобы интегрироваться с ходу в организации западного типа. Поэтому основная часть российского общества находится в состоянии стихийного, неуправляемого движения, и российское государство буквально висит в воздухе, не имея под собой никакой социальной опоры.

При имеющемся в России уровне гражданского самосознания КПСС была вовсе не случайной, а необходимой формой существования гражданского общества. Недаром сегодня про каждую вновь создаваемую проправительственную партию у нас говорят, что, как бы мы ее ни строили, все равно выходит КПСС. В этой шутке лишь доля шутки. И дело здесь не в заскорузлости кремлевских чиновников (хотя какой еще у них может быть жизненный опыт), но в объективных условиях, которые каждый раз востребуют именно такую организационную форму. А разве «Яблоко», ЛДПР, «Родина», КПРФ – это не КПСС? Все наши партии похожи друг на друга и на свою прародительницу. Отличаются они от нее только масштабом и уровнем организации. Так средневековая мануфактура отличается от капиталистического предприятия.

Политическая революция привела Россию к политической деградации. Вместо того чтобы преодолеть кризис в КПСС и постепенно перейти к новому качеству организации гражданского общества, систему разрушили до основания и завязанное на нее государство бессильно замерло, потеряв свой созидательный потенциал.

РУССКАЯ СПИРАЛЬ

Любому поколению, где бы и когда оно ни жило, приходится выбирать между двумя возможными точками зрения на себя и окружающий мир: с позиции людей, которые делают историю, и с позиции людей, которых делает история. У каждого из двух подходов есть преимущества и недостатки. Первый подход – это своего рода «взгляд из колодца», откуда хорошо виден небольшой кусочек неба, и мир от этого кажется чрезвычайно простым. Такой взгляд полезен, когда нужно решиться на отчаянный исторический шаг, ибо тот, кто видит небо целиком и понимает всю сложность мира, будет слишком много размышлять перед тем, как совершить поступок. Отчаянность – удел фанатиков. Второй подход – это, скорее, «взгляд с чердака», откуда открывается широкий простор, но глазу трудно сосредоточиться на одном предмете. Этот взгляд хорош, когда наступает время подводить итоги и исправлять ошибки, поскольку только он позволяет сравнивать и сопоставлять.

До сих пор новая Россия смотрела на мир «из колодца». Пришло поколение «умников», которые сочли, что их отцы и деды во всем заблуждались, и решили исправить допущенные ошибки. Они отринули старый мир и начали делать новую историю. Воистину каждому воздается по вере его. Могли ли основатели советской республики, изгонявшие Соловьева и Ключевского из истории, Пушкина и Лермонтова из литературы, Столыпина и Витте из политики, представить, что им будет заплачено той же монетой?

Какую бы сферу жизни мы ни взяли, будь то экономика или политика, наука или искусство, очевидно, что советская эпоха оставила в ней существенный и реальный след. Причем это не просто след, но приращение исторического капитала. В экономике была преодолена многоукладность, блокировавшая дальнейшее развитие народного хозяйства, и построена система современного государственного капитализма. В политике принцип самодержавия был заменен республиканским и создана массовая политическая организация общества. К счастью, вклад советской России в науку и искусство реже подвергается сомнению и потому не требует специального рассмотрения. Это, как говорят юристы, безвозвратный аккредитив, который нельзя ни отозвать, ни проигнорировать. Октябрь изменил Россию навсегда, и с этим теперь придется считаться.

Начав реформы с отказа от признания экономических, социальных и политических достижений советской эпохи, Россия сама себя обокрала. В основу всех планов и расчетов была положена не реальная Россия, такая, какой ее застали реформаторы, а абстрактная стерилизованная модель, существующая только в воображении идеологов. Реальная Россия впитала в себя советское время, они уже неотделимы друг от друга. Модель, взятая за основу реформ, – это «Россия, которую мы потеряли», иными словами, «Россия, которой никогда не было».

Вместо того чтобы достраивать и перестраивать имеющееся, стали строить на песке сызнова. Вернее, не на песке, а в песочнице, потому что все строительство было верхушечным и активно вовлечено в него оказалось не так уж много народу. Основная же часть населения – глубинная, коренная Россия – погрузилась в стихию выживания, будучи вышвырнута на обочину исторического процесса, в котором не принимает никакого живого, созидательного участия.

В песочнице можно строить только песочные замки. В экономике новые отношения, не соединившись с народной жизнью, не наполнившись ее энергией, остались стильным крылечком, пристроенным к огромной немытой и запустевшей избе полуразрушенного советского народного хозяйства. В политике на месте массовой политической организации общества, которая была неразумно уничтожена, возникла «детсадовская» партийная группа, подменившая политику политтехнологиями. В культуре отказ от своего исторического наследия спровоцировал давно зревший коллапс, лишивший население страны воли и нравственно дезориентировавший его.

Среди тысяч и тысяч причин того удручающего, бедственного положения, в котором оказалась Россия, исторический нигилизм является наиважнейшей. Именно он лежит в основе многочисленных идеологических, политических и экономических просчетов. Реабилитация советской эпохи – первоочередная идеологическая задача, стоящая перед российским обществом. Без ее решения невозможно вернуть под ноги твердую почву.

Россия должна выбраться из исторического колодца, в котором сидит уже почти двадцать лет, и увидеть себя со стороны, в контексте мирового пространства и времени, без всяких купюр и изъятий. Недостаточно просто признать право коммунизма на существование; требуется скрупулезное, доскональное переосмысление всей текущей жизни с учетом имеющегося исторического наследия. Только это даст возможность сформулировать новую повестку дня для России.

Советская эпоха – это форма, в которой Россия пережила свое новейшее время. Это наша национальная версия «государства всеобщего благосостояния». Мы пережили по-коммунистически то, что Запад пережил либерально. Советская система выполняла те же политические функции, что и западная демократия, – она обслуживала интересы постиндустриального общества. Только в России это постиндустриальное общество было другим. Оно возникло в лоне православной культуры, и в его основе лежал государственный капитализм.

Кризис в современной России часто трактуют как локальный кризис социума, уклонившегося от генеральной линии культурной эволюции. Соответственно диагнозу предлагается и лечение. Уклонистов надо вернуть на дорогу, по которой идет прогрессивное человечество, олицетворяемое Западом, сделав им несколько «культурных инъекций». Короче говоря, Россию нужно оздоровлять позитивным западным опытом.

Однако в действительности дело обстоит совершенно иначе. То, что считают патологией, было одной из специфических форм эволюции, которую проделал сам Запад. Просто Россия по обыкновению продвигалась к цели не по хайвэю, а по грунтовке местного значения. И результат вполне адекватный: мы добрались-таки до места назначения, но растрясли и отбили себе все, что можно. Нас не нужно никуда возвращать, мы, оборванные и обозленные, стоим в той же исторической точке, что и Запад. Наш кризис – это и их кризис. Наше разочарование – это и их разочарование. Происходящее сегодня в России – это не частный случай, а проявление глобального кризиса, кризиса постиндустриального общества в целом.

Россия – слабое звено постиндустриального мира. Современный мир тяжело болен, но еще не догадывается об этом. Врачи знают: при общем ослаблении организма «звучит» самый незащищенный орган, именно там начинаются осложнения. По множеству объективных и субъективных причин в конце XX в. самым незащищенным постиндустриальным обществом оказалась Россия. Она первой и попала под каток мирового кризиса. Ей первой предстоит искать пути его преодоления.

Глобальные болезни не лечат частными средствами. Спасти Россию от катастрофы может только общенародное сверхусилие, подобное тем, что позволили ей выстоять в XV, XVII и XX вв. То, что нужно сегодня России, – это глобальная идеология, направляемый рынок и управляемая демократия.

Глобальная идеология. Одно из самых распространенных заблуждений в современной России – взгляд на идеологию как на сугубо субъективный феномен. Возобладало мнение, что идеология есть нечто вроде маркетинговой стратегии, которую надо сначала придумать, а потом – раскрутить.

В действительности же идеология – вещь абсолютно объективная, стоящая в одном ряду с такими явлениями, как государство, право, мораль. Хотя законы пишут конкретные люди, никому ведь не приходит в голову создавать национальное право…

Люди – носители идеологии, но формируется и существует она независимо от воли одного человека или какой-то, пусть даже самой большой, группы людей. Идеология – это часть объективной реальности, нас окружающей. Мы можем только постигать ее, более или менее правильно угадывать, определять и выражать. Коридор возможностей здесь не так широк, как кажется.

В условиях общего кризиса постиндустриального общества идеология должна давать ответ не столько на внутренний, сколько на глобальный вызов. Глобальным вызовам сегодня несть числа, и трудно понять, какой из них главный.

Если вывести за скобки экологию, экономику и политику и сосредоточиться исключительно на духовной сфере, то основным предстанет вызов, брошенный человечеству массовой культурой Запада. Массовая культура задает стандарты жизни, несовместимые с христианскими началами западной же культуры, формирует в западном обществе новый «внутренний пролетариат», живущий не созиданием, а диким, варварским поглощением ресурсов. Современная массовая культура – это не частность, а изнанка всей жизни постиндустриального общества. Это шлаки, отравляющие культуру как самого Запада, так и тех, кто с ним взаимодействует.

Запад в целом, безусловно, еще демонстрирует способность к творчеству и созиданию. Массовая культура завоевывает там позиции шаг за шагом, сталкиваясь с серьезным сопротивлением элиты. Но в неокрепших обществах, вроде российского, ее воздействие оказывается мгновенным и разрушительным.

То, что для Запада просто тяжелая болезнь, для России является болезнью смертельной. Так в Европе СПИД губителен главным образом для групп риска, а в Африке он косит все население. Новый потребительский стандарт превращает все надежды России на выход из кризиса в прах. Только преодоление этого стандарта, борьба за новую культуру контролируемого потребления, необходимого и достаточного поглощения ресурсов, может стать платформой духовного и, тем самым, экономического и политического возрождения России.

У России небольшой выбор. Наше глобальное будущее возможно лишь в авангарде движения против массовой культуры. Решая сугубо национальную задачу выживания, России должна принять вызов общечеловеческого масштаба и дать на него ответ в том же масштабе. Иначе говоря, ей предстоит в очередной раз поднять не свое знамя.

Такие прецеденты в ее истории уже были. Так, в начале XX в. новой национальной религией России стало одно из многих западных идейных течений – марксизм, который, сплавившись с русской религиозной традицией, оказал мощнейшее обратное воздействие на судьбу самого Запада, предрешив окончательную трансформацию индустриального мира в постиндустриальный.

Фронт борьбы с массовой культурой, с бездумным потреблением, с мещанством, с насаждением западных потребительских стандартов, с философией Cosmo и религией зайчиков Playboy – сегодня самый главный для России идеологический фронт, более важный, чем борьба за рынок, конституцию, демократию. Потому что это – первично, а то – вторично.

Направляемый рынок. Свободный рынок – священная корова экономики конца XX века. Однако любая свобода относительна. Рынок рождает массовую культуру, массовая культура убивает рынок. Она подчиняет его свободную стихию своим извращенным стандартам. Подобно «черной дыре», она искажает все экономические пропорции и делает рынок расточительным и опасным. Это касается и западного общества, и – вдвойне – России. Экономика России (как и подавляющей части стран третьего мира) сегодня свободно подстраивается под потребительские стандарты, которые формируют другие. Поэтому любой «свободный рынок» будет здесь в конечном счете несвободен. Он будет подчинен структуре потребления, которая задается извне и которая не соответствует наличным возможностям страны.

Русское общество, желая как можно скорей преодолеть разрыв между ожиданиями населения и имеющимися ресурсами, направляет все силы на наполнение потребительской корзины и не имеет возможности сосредоточиться на решении стратегических технологических задач. В итоге экономическое отставание возрастает, и диспропорция еще больше увеличивается. Если раньше национальные ресурсы бесплодно изводились военной экономикой государственного капитализма, то теперь они бесплодно изводятся потребительской экономикой капитализма дикого. Результат в обоих случаях один и тот же – стагнация. Капитализация становится невозможной, общество вынуждено «с колес» тратить все, что зарабатывает, поскольку население стремится жить не по средствам.

Задача развития и задача обеспечения западных норм потребления не могут решаться одновременно – чем-то надо поступиться. Убедить население поступиться стандартами потребления – дело идеологии, о чем было сказано выше. А вот в экономической плоскости, чтобы освободиться от потребительской зависимости (слезть с потребительской иглы) и сделать возможным стратегическое накопление ресурсов для технологической революции, нужно целенаправленно корректировать стихию свободного рынка.

Вмешательство в «свободный рынок» – необходимое условие экономического прогресса в России. Поэтому повышение роли государства в экономической жизни неизбежно. Но государство должно быть не столько контролером (как сейчас), сколько регулятором. Конечно, не в грубой советской форме, но и не в сегодняшнем аморфном виде. Восстановление государственного планирования, причем не только индикативного, но и административного, особенно в отношении предприятий, находящихся в государственной собственности, – важная составляющая общего движения к направляемому рынку.

«Управляемая» демократия. Чтобы направлять развитие рынка, государство должно быть реальным субъектом политики. Современное российское государство таковым не является.

Контуры новой русской власти самым мистическим образом повторяют очертания еще не забытой советской системы. Прежде всего, как и раньше, власть поделена на внутреннюю и внешнюю. Внешняя власть – это законодатели и правительство. Государственная Дума и правительство РФ все больше напоминают Верховный Совет и правительство СССР. Они вне политики, это исполнители воли «внутреннего государственного голоса». «Внутренним голосом» выступает администрация президента, которая дублирует политически работу законодателей и правительства, ставя перед ними задачи. Администрация присвоила себе функции аппарата ЦК КПСС. Рядом находится судебная власть, лишенная какого-либо самостоятельного значения и направляемая в принципиальных вопросах «новым ЦК».

Вокруг этого «государственного солнца» вращаются планеты-губернии. Механизм организации власти в каждой из них такой же, только функции президента исполняет губернатор. Губернатор формально подчинен президенту, но обладает широкой автономией, пределы которой постоянно стремится расширить. В этом отношении он мало чем отличается от первого секретаря обкома советской эпохи. Федерализм как был, так и остался декоративным элементом политической системы.

В то же время многое изменилось. Главное – произошла деградация внутренней власти. Если «внутренний голос» партии грозно гремел, то «внутренний голос» администрации угрожающе хрипит. Сила аппарата ЦК держалась на том, что это была верхушка айсберга – огромной административно-политической системы, пронизывающей насквозь все общество. Оттуда шла информация, туда шли указания. Администрация президента в современной России – это голова профессора Доуэля. Страшное лицо с выпученными глазами, опутанное трубками, кислород по которым подают тихие лаборанты в серых халатах.

Политическое бессилие государства объясняется тем, что оно представляет собой сегодня усеченный конус. Только отсекли у этого конуса не верхушку, а основание. Поэтому верхушка повисла в воздухе, потеряв реальную связь с питающей ее общественной почвой. Выход один – нужно подвести под власть новое основание. Таким основанием в идеале должна была бы стать демократическая система. Но ей неоткуда взяться. На деле есть только обломки бывшей КПСС, задрапированные под демократию. А значит, остается единственный вариант – вернуться в ту историческую точку, где произошел срыв, и попытаться пройти путь заново, но уже без прежних ошибок. Так альпинисты раз за разом штурмуют вершину, стараясь не замечать падений.

Основная ошибка всех предшествующих попыток создания партии власти состояла в том, что такая партия мыслилась сак парламентская. Для деятельности парламентской партии нужны развитая рыночная инфраструктура, культура гражданской инициативы, элементарные политические навыки, более или менее стабильные традиции. Ничего этого в России пока нет, поэтому любая структура, претендующая на роль парламентской партии, оказывается не более чем беспомощным приложением либо к власти, либо к определенной финансово-промышленной группе.

К концу 1980-х годов КПСС созрела для перехода в новое качество. Однако переход не состоялся. Вместо него был сделан «большой скачок» в бок. Этот скачок не увенчался успехом, и в результате страна вообще осталась без эффективной политической организации. Разумеется, задача состоит не в том, чтобы воссоздать КПСС. Это означало бы попытку воссоздать то, что исчерпало себя лет сорок тому назад. Задача в том, чтобы выстроить ту политическую организацию, в которую КПСС должна была бы переродиться, если бы обстоятельства сложились иначе, и для которой общество объективно созрело. Ею не может быть ни западная демократия, ни сталинско-брежневская компартия. Речь идет о некой промежуточной политической форме – о «непарламентской» партии, вынужденной действовать в условиях формальной демократии и многопартийности.

Глубокая реформа КПСС была той исторической задачей, запоздав с решением которой М. Горбачев невольно обрушил государственную власть. В итоге экономические и политические процессы на территории СССР стали развиваться неуправляемо. Для того чтобы восстановить управляемость и начать реализовывать альтернативный сценарий преобразований, необходимо, видимо, вернуться к исходной точке и совершить при изменившихся обстоятельствах то, что не было сделано Горбачевым и его окружением, – восстановить правящую партию, но на новых началах. Новая партия должна отличаться от КПСС способностью эффективно действовать в рамках формальной демократии, т. е. при наличии выборов, парламента, многопартийности и относительной свободы прессы.

Перечисленные задачи выглядят революционными, но это всего лишь «возвращающаяся революция». Сегодня необходим толчок, чтобы вставить на место тот политический позвонок, который выскочил 15 лет назад. Тогда контрреволюция, замаскированная под радикальную революцию, прервала естественную логику эволюции политической системы советского общества, теперь нужна новая революция, чтобы эту логику восстановить.

Призрак революции бродит по России. Он пугает тех, кто свил себе уютные гнезда на краю пропасти. Предоставленная сама себе, ведомая логикой социальной стихии, Россия обречена на расчленение и последующее поглощение соседними цивилизациями. Убаюкивающая философия преимуществ эволюционного пути опасна, она ведет к катастрофе. Только революция – культурная, экономическая и политическая, только общенародное сверхусилие могут прервать инерцию падения и дать импульс к национальному возрождению.

Глава 7. Темный век. Посткоммунизм как черная дыра русской истории

Черная дыра – область в пространстве-времени, гравитационное притяжение которой настолько велико, что покинуть ее не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света.

Википедия

У современного русского человека ответ на вопрос, в каком обществе он живет, неизменно вызывает затруднения. Уже не социализм, но еще не капитализм. Вроде бы не тоталитаризм, но уж точно не демократия. Россия откуда-то вышла, да так никуда и не пришла. Россия – символ сюрреализма. Русский народ живет в «посткоммунизме», то есть после коммунизма, которого так никогда и не было…

Где разум бессилен, там действуют чувства. Когда случайные ассоциации и поверхностные параллели в массовом сознании – ранее единичные и разбросанные – складываются наконец воедино, возникает устойчивый образ. Этот образ во многом предопределяет отношение русского человека к окружающей его действительности. Он может отражать реальность более или менее точно. Но независимо от степени адекватности отражаемому предмету образ сам по себе становится реальностью, с которой приходится считаться. Как сказал однажды политический соратник Тони Блэра: «Восприятие в политике важнее действительности».

Новое средневековье. Современная Россия воспринимается как новое средневековье. Этот образ все чаще становится точкой отсчета. И это объяснимо, потому что люди не чувствуют себя защищенными, прежде всего политически и социально, но также и лично. Насилие и связанная с ним непредсказуемость – вот сегодня главные действующие лица на исторической сцене в России. Напротив, право, законность и связываемые с ними преимущества цивилизованного состояния играют в жизни общества все меньшую роль. Это и заставляет проводить аналогии с темными веками истории. Сначала робкие и редкие, такого рода сравнения стали сегодня общим местом в публицистике.

Однако во всем этом есть определенный элемент мистики. Почему образ «нового средневековья» сформировался в России окончательно только сейчас? Не тогда, когда страна чуть было не распалась в одночасье на фрагменты, не тогда, когда несколько сотен семей в течение одного десятилетия присвоили большую часть государственных активов, не тогда, когда частные лица начали открыто использовать государственную власть как инструмент личного обогащения, а тогда, когда вроде бы начался обратный процесс возвращения государства в общественную жизнь, восстановления, по крайней мере – видимости общественного порядка и государственного единства?

На самом деле любое явление может быть понято только в своем развитии, когда сущность происходящего получит возможность в достаточной степени проявить себя. Просто мы должны точнее увидеть связь эпох в новейшей истории России и осознать, что ее самый последний «восстановительный» этап не только отрицает предшествующий период (что в принципе справедливо, но зачастую слишком односторонне подчеркивается), но и продолжает быть органически связанным с предыдущим «разрушительным» этапом, последовательно и необходимо вытекает из него, является его логическим продолжением. Их объединяет общая направленность исторического движения, которое не торопится переменить свой ход.

На первый взгляд разговоры о новом русском средневековье кажутся чистой публицистикой, лишенной какого-либо иного содержания, хотя бы потому, что при этом подразумевается западное средневековье, какого в России отродясь не было, как не было в ней никогда нового времени, феодализма, рабовладения и многого другого, что можно найти в истории Европы. Однако в последнее время самому термину «средневековье» стали придавать не столько исторический, сколько философский и культурологический смысл. И в таком контексте разговор о русском средневековье вполне уместен.

Средневековье в этом смысле предстает как универсальное явление, как исторический буфер, отделяющий угасание одной цивилизации от зарождения другой на ее месте. Предполагается, что в этой точке исторического развития наблюдается перерыв постепенности, разрыв направленного движения. Одна культура не может быть непосредственно замещена другой без того, чтобы не образовался на какое-то время культурный вакуум, сопровождаемый неизбежным в таком случае хаосом, созданным стихийным вращением никак между собой органически не связанных культурных фрагментов, – обломков старого, спор нового, – втягиваемых вихрем безвременья в один сплошной, нескончаемый танец.

Такую, не совсем обычную, трактовку средневековья предлагает Джейн Джекобс. В своей книге «Закат Америки» она пишет: «Средневековье многому может научить именно потому, что дает примеры коллапса культуры, куда более живые и наглядные, чем ее постепенный упадок… Средневековье представляет собой страшное испытание, куда более тяжкое, чем временная амнезия, которой нередко страдают люди, выжившие в землетрясениях… Средневековье означает, что массовая амнезия выживших приобретает постоянный и фундаментальный характер. Прежний образ жизни исчезает в пропасти бытия, как если бы его вообще не было… Средневековье – это не просто вычеркивание прошлого. Это не пустая страница: чтобы заполнить образовавшийся вакуум, на нее многое добавляется. Но эти добавления не имеют ничего общего с прошлым, усиливают разрыв с ним… В малоизвестных версиях средневековья обнаруживаются сходные феномены, приводящие культуры к гибели. Соединение множества отдельных потерь стирает из памяти прежний образ жизни. Он видоизменяется по мере того, как богатое прошлое преобразуется в жалкое настоящее и непонятное будущее»[51].

Средневековье, таким образом, дает о себе знать везде, независимо от места и времени, где умирает одна культура и рождается другая. Его, перефразируя Маркса, можно назвать «повивальной бабкой» цивилизаций. Впрочем, не каждые роды бывают успешными. Общество, погрузившись в свой «темный век», не может знать, каким оно выйдет на свет и выйдет ли вообще[52]. Кому-то суждено переродиться, а кому-то – сгинуть, раствориться в волнах истории. Исход зависит от необсчитываемого числа объективных и субъективных факторов, от счастливого соединения благоприятных условий и воли, позволяющей этими условиями воспользоваться, и, может быть, от последней более всего. Живущие в эту трагическую эпоху люди оказываются на дне исторического колодца, где им остается лишь, глядя вверх сквозь толщу своего культурного опыта, угадывать в просвете контуры будущей цивилизации.

Россия свалилась сегодня в один из таких «средневековых колодцев» культуры. В этот период происходит приостановка развития. Поступательное движение истории, эволюция культуры замирают. Общество зависает в историческом времени и пространстве. Причем зависание это может быть очень длительным, растянувшись на несколько веков. Средневековье – это черная дыра истории, в этот момент страна выпадает из мирового контекста. То есть Россия еще есть, но историческая жизнь из нее уже ушла[53].

Но даже тогда, когда заканчивается историческая жизнь, продолжается историческое существование. Где исчезает историческое движение, там остается историческая суета. На дне «средневекового колодца» обитают люди, продолжающие как ни в чем не бывало вести свою частную жизнь. Они не догадываются, что их историческая жизнь завершилась…

Исчезновение права. В этой новой жизни старые порядки угадываются с трудом. Что-то присутствует в виде «институциональных обломков», что-то продолжает работать по инерции, что-то было перелицовано до неузнаваемости и теперь выдается за абсолютно новое. Но один элемент исчез полностью, растворился без остатка в «колодезной воде» – это право.

Право в России сохранилось как видимость. Формально оно существует (действуют десятки тысяч норм, работают правоохранительные органы и даже тюрьмы). Но оно существует только для тех, у кого нет ресурсов его преодолеть. Право утратило свое главное качество – всеобщность. Оно стало избирательным, применяемым по обстоятельствам: к кому-то предъявляются все существующие и даже не существующие требования, а кто-то освобождается от всякой ответственности. Именно этот феномен, названный «селективной юстицией», является сутью, системообразующим блоком, краеугольным камнем нового средневековья. Право стало по-настоящему частным в том смысле, что оно теперь принадлежит исключительно частным лицам. Гибель русского права удерживает сегодня русское общество в историческом колодце, не дает ему подняться со дна.

На дне действуют свои правила игры. Это правила, регулирующие стихийное поведение лиц, формально соединенных вместе одним лишь общим гражданством, но потерявших на деле духовную, социальную и политическую связь друг с другом. Россия сегодня – это эфемерное государство, она существует благодаря инерции, которую имеет власть исторического времени (традиции) над географическим пространством (территорией). Его профиль определяют две константы: высокий уровень насилия и более чем скромная роль закона.

Бытие эфемерного государства всегда есть постоянное и непредсказуемое столкновение миллионов разрозненных воль, не ограниченных внутренне ни нравственным, ни юридическим законом. Никакие религиозные либо правовые нормы сегодня не реализуются в России в полном объеме. Двойному этическому стандарту поведения (борьба пафоса духовности с прозой стяжательства) соответствует раздвоение всей публичной сферы на жизнь по закону и жизнь по понятиям. У России появилась жизнь-дублер: теневая экономика, теневая социальная сфера (образование, здравоохранение), теневая культура и, вполне возможно, теневая идеология (агрессивный национализм). В таком обществе все руководствуются исключительно собственными эгоистическими интересами и способны остановиться только в одном случае – когда наталкиваются на стену чужой, еще более сильной воли.

Насилие – единственный эффективно действующий закон нового средневековья. Роль насилия зачастую примитивизируется. Его определяют исключительно как государственный произвол. Русскую власть непременно упрекают в этом произволе, сводя все к отсутствию демократии. В действительности проблема гораздо сложнее. Произвол современной власти есть лишь вершина айсберга. Основание его погружено глубоко в общество, в котором идет непрекращающаяся гражданская война всех против всех. Найдется немало лжепророков, готовых указать пальцем на власть как на причину произвола. Требуется, однако, гораздо больше мужества и мудрости, чтобы признать главным источником насилия само общество.

Произвол начинается, когда один, сильный и наглый, проходит без очереди в сберкассу, расталкивая инвалидов и пенсионеров, и лишь продолжается, когда другой, такой же сильный и наглый, берет миллиардные кредиты в том же Сбербанке, чтобы на эти деньги скупить его акции, обирая тех же инвалидов и пенсионеров. Между этими наглецами есть лишь количественное, но не качественное различие. Суть вещей от этого не меняется. Поскольку антипод насилия – право – бездействует, то положение конкретного человека в современном российском обществе (от безработного до олигарха) зависит, в конечном счете, от открытого или скрытого насилия, то есть от воли случая, от стечения обстоятельств.

Ситуация, складывающаяся в правовой сфере, требует, чтобы на право посмотрели под иным, более широким, чем обычно, углом зрения, включив его в общий социальный и культурный контекст.

Вопрос о праве – сегодня главный вопрос политической повестки дня. Однако консенсуса по этому поводу нет, осознание остроты проблемы приходит медленно. Право продолжает оставаться недооцененным «культурным активом». Его роль в качестве важнейшего инструмента культурного развития полностью так и не раскрыта. И в сознании элиты, и в массовом сознании право остается для русского человека чем-то второстепенным, проблемой второго плана, которую нужно решать если не после, то, по крайней мере, наряду с экономическими или социальными проблемами.

В действительности для возобновления «исторической жизни» в России восстановление правового порядка является condicio sine qua поп. Это не одно из условий, а предварительное условие, создающее предпосылки для разрешения всех других проблем: экономических, социальных и политических. К сожалению, вопросы права продолжают находиться преимущественно в поле зрения юристов. Парадокс же ситуации состоит в том, что сегодня юридическими проблемами в первую очередь должны озаботиться не правоведы, а обществоведы.

Право – великий цивилизатор. Оно обеспечивает возникновение и развитие цивилизаций, поддерживает их стабильность. Его основное предназначение – формировать устойчивые правила игры, обеспечивающие предсказуемость протекания всех социальных процессов. Только при наличии таких правил возможна «капитализация культуры», лежащая в основе исторической эволюции. Деградация права ведет неизбежно к деградации культуры, устойчивое функционирование которой оно призвано обеспечивать.

Правовая система России в данный момент оказалась заблокированной сразу на нескольких уровнях: правосознания, правоприменения и правосудия.

Кризис правосознания представляет наибольшую общественную угрозу. Правовой нигилизм русского народа является притчей во языцех. В этом смысле у «посткоммунистического правосознания» изначально была очень плохая наследственность. Но были в России и свои правовые традиции. Заложенные реформами второй половины XIX века, они сильно пострадали в огне революции и были почти полностью вытравлены к середине XX века. Однако начиная с хрущевской оттепели можно было наблюдать «правовой ренессанс», процесс восстановления доверия к праву. Завершение брежневского правления странным образом стало «золотым веком» русского правосознания. При том что в основании государственной системы лежал произвол, авторитет права в элитах советского общества оказался высок как никогда. Развивалась правовая теория, углубившая понимание ценности права и его сущности. Как следствие, правовой формализм стал частью государственной идеологии, являясь в тот момент самым существенным доказательством в пользу теории конвергенции социально-политических систем. Как минимум, соблюдение законности постулировалось официально как приоритет государственной политики. В конечном счете, сама идея правового государства родилась в рамках советской правовой доктрины задолго до начала эпохи «демократического брожения».

Сегодня нереалистично даже ставить задачу возвращения на тот уровень понимания права и отношения к праву, который существовал в «застойном» советском обществе. Современная российская элита относится к праву совершенно утилитарно, как к орудию достижения тех или иных целей. В праве отвергается главное – всеобщность и формализм. Без этих качеств право – ничто, пустой звук, дымовая завеса произвола, нормативный декор политического волюнтаризма. Целесообразность положила в России законность на лопатки. На самом высшем государственном уровне неоднократно заявлялось, что если закон мешает «здравому смыслу», то закон можно не применять. А что такое здравый смысл, в этой стране каждый понимает по-своему…

Философия утилитарного отношения к праву формирует соответствующую правоприменительную практику. Это практика «длинной нормативной цепочки». Ее начальным звеном является, как правило, закон, в котором сформулированы некоторые вполне корректные общие принципы и правила. А дальше на закон нанизываются дополнительные законы, подзаконные акты, инструкции, разъясняющие письма, которые сводят содержание данного закона на нет. При отсутствии четких правил толкования закона, при блокировании механизмов прямого его действия реальным правом становится административный акт, не имеющий иногда с законом уже никакой связи. Это зачастую создает курьезные ситуации. Так, в течение последних десяти лет все законодательные меры, направленные на упрощение процедур финансового контроля, приводили каждый раз к прямо противоположному результату, увеличивая в два, а то и в три раза количество документов, предоставляемых для отчета.

Но есть и более серьезные последствия. Сегодня в России возник дуализм права. Параллельно сосуществуют два нормативно-правовых мира. В большом мире, мире Конституции и федеральных законов, в том числе Гражданского кодекса, живут большие и чистые идеи. В этом мире признается право частной собственности, гарантируются всевозможные экономические, социальные и политические свободы, создаются условия для эффективной хозяйственной деятельности. В маленьком мире «122 законов», постановлений правительства, инструкций министерства финансов, распоряжений государственной налоговой службы, приказов государственного таможенного комитета живет всего лишь одна маленькая, но зато очень прожорливая идейка – фискальная.

Фискальная практика, фискальная философия, фискальное миросозерцание с присущей им «презумпцией виновности» всех перед государством заполонили собою все нормативно-правовое пространство. Это еще больше роднит современное государство со средневековым. «Подозрительное право» душит любую инициативу, кроме криминальной, так как только последняя имеет достаточно ресурсов, чтобы преодолевать создаваемые им административные барьеры. В результате два мира – мир законов и мир реального права – все меньше пересекаются друг с другом. Мир законов провозглашает свободу распоряжения собственностью, а мир реального права делает собственника целиком зависимым от государства. Мир законов провозглашает презумпцию невиновности, а мир реального права делает каждого потенциально подозреваемым в совершении правонарушений и запускает механизм сплошных предварительных проверок, начиная с перерегистрации общественных организаций и заканчивая сертификацией лекарств.

У законов нет частной и даже вневедомственной охраны. Они не могут защитить сами себя. Мир законов беззащитен перед миром реального русского права, если на его сторону не встанет суд. Но правосудие не функционирует сегодня в России. И дело не в том, что, выражаясь словами советских классиков, «правосудие продано» (не больше и не меньше, чем все остальное), а в том, что оно неэффективно. Судебная власть архаична, непрофессиональна и зависима. На деле ее не коснулись никакие реформы, а все, что было сделано, не более чем косметический ремонт. Она просто неспособна принять вызов времени. Не говоря уже о том, что она и не хочет его принимать, все более превращаясь в «правоохранительное ведомство». Разве что ссылаемый в Петербург Конституционный суд проявляет робкие попытки соединить два мира русского права воедино, за что, видимо, и поплатился…

Значимость системного кризиса права выходит далеко за рамки собственно правовой сферы. Он приобретает судьбоносное значение для всей русской культуры. Когда из ураново-плутониевой массы выдергивают защитные свинцовые стержни, в реакторе начинается цепная ядерная реакция, чреватая техногенной катастрофой. Когда из общества выдергиваются защитные правовые скрепы, в нем развивается цепная реакция насилия, чреватая катастрофой социальной.

Исчезновение государства. Культурный бульон, в котором «вываривается» современная Россия, неоднороден[54]. Это черный ящик: мы знаем приблизительно, что было на входе; мы можем догадываться, что может быть на выходе; но мы с трудом можем представить себе, как именно в этом культурном котле происходит плавка. Вероятно, это выглядит как непрерывный процесс распада и созидания, разложения старых культурных ценностей и формирования новых, конкуренции нестойких образований с более устойчивыми и так без конца. Насилие является естественной формой самоорганизации этой стихии.

Что мы можем сказать об исходных элементах? С одной стороны, как отмечает Джейн Джекобс, средневековье отбрасывает старую культуру почти мгновенно, «массовая амнезия» в считанные годы стирает в памяти то, что долгое время было основой жизни[55]. Но, с другой стороны, ничто не появляется ниоткуда. Как справедливо заметила Н. Е. Тихонова, исследуя природу новых капиталов, практически все они созданы за счет ресурсов, которыми их обладатели имели возможность распоряжаться в старое время (неважно, о каком именно ресурсе в данном случае идет речь)[56].

Историю, по Тойнби, делают активные меньшинства. Через них культура являет себя. Советское общество оставило после себя в наследство две культуры: официальную и подпольную. Из этой среды вышли две силы (два «активных социальных меньшинства»), ставшие доминирующими в «начальном средневековье» 90-х годов прошлого века.

Официальная культура была представлена номенклатурной интеллигенцией, которая стремилась легализовать себя в гражданском обществе, преобразовав свое уже имевшееся право фактического распоряжения собственностью в юридическое право частной собственности[57].

Неофициальная культура оказалась представлена криминалом. Он, собственно говоря, стремился к тому же, к легализации своего состояния. О его роли в построении «нового общества» известно меньше, но от этого она не стала менее значительной. Рискну предположить, что и сегодня самые богатые люди России не фигурируют на страницах журнала «Форбс», а те, кто там обозначен, включая самых шумных и скандальных персонажей, далеко не всегда являются бенефициарами приписываемых им капиталов.

Добавьте к этому случайных людей, которых неизбежно поднимает с земли вихрь любой революции, и описание нового правящего класса будет полным. Одновременно произошла универсализация и люмпенизация всех остальных социальных групп. В январе 1991 года в стране мгновенно не стало никаких промежуточных социальных слоев. Возникла двухполюсная система. На одном полюсе были те, у кого был ресурс, поддающийся капитализации. На другом – все остальные, одинаково нищие. Последним была уготована роль исторических свидетелей, оказывать какое-либо влияние на ход событий они не имели возможности. С этой точки начинается процесс «внутренней колонизации», освоения новым правящим меньшинством российского социально-экономического пространства[58]. Освоение происходило стихийно и в полном соответствии с законами социального дарвинизма.

Последствия этой дикой колонизации одной частью русского общества другой его части действительно сопоставимы с эффектом, который производит землетрясение. Внешне жизнь переменилась так сильно, что трудно даже представить себе, что новый и старый мир продолжают стоять на прежней земле. Но, между тем, так оно и было – культурные, и социальные, и, в общем-то, даже экономические основы русской жизни практически не переменились.

В перестройку в качестве господствующего класса советского общества вошел номенклатурно-криминальный союз. Он же и вышел из перестройки в качестве господствующего класса русского общества. В СССР основу экономики составляла государственная собственность, которой фактически с оглядкой на государство распоряжались частные лица, принадлежавшие к правящим элитам. В России основу экономики составила частная собственность, фактически контролируемая государством, которой частные лица, составившие новую элиту, распоряжаются все с той же оглядкой на государство. При этом доминирующим культурным архетипом в России продолжает оставаться «советский человек».

Однако политически общество переменилось сильно. Старые институты были заменены новыми, подверстанными под новую жизнь, которая так и не наступила. Россия примерила на себя платье западной демократии, которое ей оказалось не по размеру. Новая политическая форма была скроена под западную версию христианства и под развитую буржуазию и средней класс. Ни того ни другого в России 90-х было не сыскать. Поэтому новая политическая система повисла на России, как пиджак на вешалке. Между политической формой организации общества – с одной стороны и его культурной и социально-экономической организацией – с другой стороны не оказалось никакой связи.

Возникло противоречие, которое на два десятилетия предопределило ход российской истории. Политическое движение России существенно опередило ее культурное и социально-экономическое движение. Политическая революция не была поддержана революцией культурной и социальной. Между ними возник колоссальный зазор. Политическая жизнь страны ушла в отрыв и очень быстро потерялась за горизонтом реальности. Общество осталось далеко в обозе «передовой политики». Оно по сути лишилось какой бы то ни было политической организации. А значит, лишилось государства.

Российская государственность оказалась главной жертвой игры «на политическое опережение». Старой формы государственной организации не стало в течение нескольких месяцев. Новая форма государственной организации так и не смогла прирасти к социальному телу за пару десятков лет. Все это время общество жило с иллюзией о государстве, на деле – предоставленное само себе, варясь в собственном соку страстей и пороков.

Эволюция хаоса. Там, где нет ни права, ни государства, царит хаос. Но даже хаос имеет свойство меняться. Здесь мы сталкиваемся с очередным парадоксом. С одной стороны, в «средневековье» исторического развития не наблюдается, общество остается внешне неподвижным. Но за этой внешней неподвижностью скрываются внутренние изменения, на первый взгляд почти незаметные. Незаметные, может быть, потому, что их масштаб на фоне привычных нам темпов изменений культуры в «исторические эпохи» является мизерным. То есть отсутствие «макроэволюции» культуры не исключает ее «микроэволюции» даже в замкнутом пространстве средневековья.

Эта разница темпов обусловлена различием механизмов, приводящих культуру в движение. Развитие сформировавшейся, целостной культуры обеспечивается энергией «направленного действия» сложившихся внутри общества классов и социальных групп. Микроциркуляция эклектичной культуры средневековья осуществляется за счет энергии «броуновского движения» разобщенных индивидов. Это похоже на детскую игрушку с вибрационным двигателем: внутри что-то страшно щелкает и дрожит, но при этом агрегат еле-еле ползает по полу по одной ему ведомой траектории. Но, присмотревшись внимательней к этой траектории, в ней можно обнаружить скрытую логику.

Сперва мы видим только войну всех против всех, в которой номенклатурно-криминальный клан, как саранча, пожирает вокруг все, что оказывается в поле его зрения. Дикий, частный, повсеместный произвол определяет все стороны жизни России в конце 80-х – начале 90-х годов прошлого века. Единственная закономерность, которая может проявиться в такой среде, – это пожирание более сильными субъектами более слабых и постепенная концентрация ресурсов, прежде всего материальных, у более ограниченного числа лиц. Здесь уже важны были не только исходные возможности, но и личные качества и удача.

Так или иначе, к концу века в России возник конгломерат из крупных частных структур, владеющих львиной долей общественных ресурсов и находящихся в состоянии постоянного конфликта как друг с другом, так и с обществом в целом. Эпоха «братвы» сменилась эрой финансово-промышленных групп. Государство к этому времени полностью ассимилируется в этой частно-криминальной среде, теряя свое главное системное качество – монополию на насилие. Каждая ФПГ стала своего рода государством в государстве со своими бюджетом и армией. Государственную оболочку ФПГ разделили между собой пропорционально степени своего влияния, доведя таким образом «приватизацию» до логического конца, то есть до приобретения в частное владение отдельных государственных функций.

Даже сегодня мало кто отдает себе отчет в том, что на исходе 90-х история Россия могла закончиться и мы писали бы сегодня о России только в прошедшем времени. Утонувший «Титаник» российской государственности оставил после себя страшную воронку, в которую, ломая и тесня друг друга, устремились все социально организованные элементы. Общество с ускорением двигалось к полной неуправляемости. В этот момент все должно было либо завершиться полным распадом, либо кто-то должен был задействовать стоп-кран. Тысячелетняя история русской государственности тоже чего-то стоит. В тот момент, когда, казалось бы, спасать уже было нечего, сработал инстинкт государственного самосохранения.

Врачи знают, что биологическая смерть – это не акт, это процесс. Организм умирает медленно, по частям. Сначала мозг, потом сердце, потом все остальное. Отдельные костные ткани могут продолжать жить неделями и месяцами на мертвом теле. Что-то подобное произошло и с советским государством. Оно умерло от политического инфаркта в 1991 году, но его внутренние органы по инерции продолжили свое существование.

Было ожидаемо, что спецслужбы, которые служили скелетом, несущей основой государственности на протяжении как минимум последних восьмидесяти лет, сохранят дольше других свою внутреннюю скоординированность, корпоративное сознание, оперативный потенциал. Неожиданной стала их способность к регенерации. В этом смысле советское государство оказалось больше похоже на ящерицу, чем на человека. В тот первый момент, когда в силу стечения совершенно случайных обстоятельств (потому что выбор преемника Борису Ельцину был сугубо личностным, субъективным «неисторическим» решением[59]) возникли объективно благоприятные условия для жизнедеятельности этой корпорации, начался интенсивный процесс государственной регенерации. Это было даже интересней, чем у земноводных, потому что не хвост отрос у ящерицы, а ящерица выросла из хвоста.

Сначала робко и незаметно, а потом все более напористо государство стало восстанавливать свои позиции в обществе. Темпы росли, и в конце концов процесс «второго пришествия» государства стал лавинообразным. Оно просовывает себя повсюду: в экономике, в социальной жизни, в массовых коммуникациях, в идеологии, в международных делах. Каковы бы ни были побочные эффекты этой «государственной терапии», она носит спасительный характер, потому что альтернативой ей была смерть России. Все разговоры о загубленной демократии – лукавое ханжество. Не было никакой демократии, был средневековой полураспад с единственной перспективой – полного распада. Фальшь сегодняшней «гражданской оппозиции» состоит в том, что под флагом борьбы с «недемократическим государством» они фактически борются с государством как таковым, с робкими попытками обуздать стихию общественного произвола. Мы уходим не от демократии, а от государственного разложения. Это операция «по жизненным показаниям», когда уже не считаются с потерями. По ходу дела теряются руки и ноги, но остается жизнь. Другой вопрос – какая…

О «чекистской корпорации»[60], вернувшей России государственность (и что бы ни было дальше, ей это будет зачтено историей), можно смело сказать, что ее недостатки являются продолжением ее достоинств. Она оказалась счастливо сохранившимся ребром советской государственности, из которого история вылепила новое российское государство, как Бог вылепил Еву из ребра Адама. Но это была на сто процентов советская кость.

В этой борьбе не было ничего свежего, ничего нового, ничего подающего надежды. Схлестнулись две силы старого общества, силы порядка и силы стихии. Но и этот порядок, и эта стихия принадлежали одинаково старому миру, они имели одну природу. Поэтому из «хвоста ящерицы» выросло «советское» государство. Оно советское во всем: от прямолинейной риторики дикторов на телеэкранах до восстановления полицейского визового режима на границе. Оно не умеет быть другим.

«Силы порядка» стали бороться с «силами стихии» их же методами. Частному произволу новоявленных олигархов был противопоставлен произвол возрождающегося государства. Без ответа останется вопрос о том, существовал ли тогда у власти другой путь для обуздания насилия внутри общества, кроме сак противопоставления ему другого насилия – организованного и поэтому более эффективного. Худо ли, бедно ли, но задача была решена. Знаковым событием стало дело Ходорковского. Последний был в определенном смысле символом беспредела своей эпохи. Чтобы нейтрализовать его, власть вынуждена была продемонстрировать, на что способен организованный государственный беспредел. Дело Ходорковского было пирровой победой – и над Ходорковским, и над правом одновременно (что ни в коей мере не оправдывает Ходорковского). Таким образом, на смену децентрализованному произволу финансово-промышленные групп пришел централизованным произвол государственной власти.

Так они и шли дальше рука об руку – спасительное восстановление государственного порядка и разрушительное влияние государственного волюнтаризма. Каждый шаг новой власти был противоречием в себе самом. Возвращение незаконно отчужденных активов и нарушение прав собственности, борьба с «медийным терроризмом» телемагнатов и возвращение маразма эпохи «кремлевских старцев» на телевидении, наведение государственной дисциплины и изъязвление экономики сотнями бюрократических барьеров, позволяющих алчно собирать административную ренту. И одно неотделимо от другого, зерна неотделимы от плевел. Добро и зло, прогресс и упадок смешались здесь в одно целое. Любое действие правительства вызывает смешанное чувство понимания и разочарования.

Зараженное вирусом разложения общество вдруг снова оказалось огосударствленным. Это, однако, привело не к выздоровлению, а к временной ремиссии. Гнилостный вирус произвола никуда не делся, он просто перетек в государственные артерии. С таким трудом воссозданный «новый порядок» стал всего лишь высшей формой беспорядка. Страна от хаоса в управлении пришла к управляемому хаосу.

Фактор двенадцатого года. Если верить Гегелю и Марксу (а, собственно, почему им не верить?), высшей формой движения антагонистического противоречия является обращение его в свою противоположность, в «кажимость», когда на поверхности явлений мы видим нечто прямо противоположное их сущности. Нынешний порядок – это видимость, порождаемая хаосом, это та высшая точка развития, до которой хаос в принципе может дотянуться. Дальше может быть лишь одно из двух – либо разрушение, либо разрешение. Разрушение происходит всегда от победы одной из сторон, неважно какой. Разрешение возможно лишь при творческом рождении из напряжения противостояния «опосредования», какой-то новой, третьей силы, которая в движении снимет противоречие и устранит старые противоположности, превратив их в одни из своих оснований. «Слить» или «снять» – вот исторический выбор, который предстоит России.

Забродивший в черной дыре истории бульон русской культуры может, в зависимости от обстоятельств, по-разному вернуться в историю. Он может пойти шовинистическими пузырями, забурлить черносотенным бунтом, и тогда надетую на него сейчас «государственную крышку» сорвет, а то и вовсе разнесет «банку» на части. Брызгами от этого цивилизационного взрыва забрызгает не только соседей, но и самых отдаленных доброжелателей. Впрочем, этот бульон может тихо и долго киснуть, и когда он окончательно превратится в кисло-сладкий соус, его аккуратно и бесшумно «сольют» восточные соседи, которые хорошо разбираются в соусах. Это, правда, произойдет не очень скоро.

Но существует, хоть и призрачный, шанс не столько «попасть в историю», сколько «сделать историю»-. Предпосылки для этого, как это ни покажется странным, также заложены в дне сегодняшнем. Как писал все тот же Маркс, история никогда не ставит задач, для разрешения которых ею предварительно не созданы условия…

У нынешнего режима «огосударствленного произвола» есть две особенности, отличающие его от произвола олигархических групп, которому он пришел на смену.

Во-первых, он носит всеобщий и универсальный характер, что делает его очевидным. На самом деле это очень важно для мобилизации сил общества на борьбу с произволом. Ведь известно, что одна из самых сложных проблем в онкологии состоит в том, что защитные силы организма не видят раковые клетки, не могут отличить их от здоровых. Стоит найти способ пометить опасные клетки, и организм сам их обнаруживает и уничтожает. Ведь подавляющее большинство представителей интеллигенции до сих пор продолжают считать, что при Ельцине они жили в какой-никакой демократии. То есть произвол массовый, дикий и бесшабашный они просто не замечали, не могли понять, что с ними происходит. Зато произвол, творимый от имени государства, всегда на виду, его легче разглядеть и идентифицировать как зло (наш печальный исторический опыт показывает, конечно, что не всегда, но это тема отдельного разговора). То есть эволюционно мы идем к возможности осознания обществом произвола как главной проблемы, а значит, возможно вслед за этим и осознание необходимости восстановления правового государства как главного условия преодоления притяжения черной дыры. Безусловно, кризис права не является причиной, по которой Россия оказалась в черной дыре. Но восстановление правовой системы является обязательным предварительным условием ее освобождения. Эмансипация России теперь возможна только через эмансипацию русского права.

Во-вторых, внутри самой сложившейся сегодня в России политической системы заложены механизмы ее неизбежного ослабления, из-за которых она не сможет оказывать длительное сопротивление гражданскому движению, если таковое возникнет. Это своего рода заряд самоуничтожения, встроенный в баллистическую ракету. Нынешний политический режим генерически возник как режим «корпоративного управления» обществом. Но создавшая его корпорация стала активно разлагаться, как только превратилась в «государственную корпорацию». Мы стали свидетелями массовой фрагментации политической силы, совершившей антиолигархический поворот. Единые команды, будь то «силовиков», «питерцев» или «юристов», перестают быть едиными, как только получают под свой контроль те или иные ресурсы. Они разбиваются на десятки корпораций внутри большой корпорации и начинают перебивать планы друга друга, выстраивая несогласованные схемы, проталкивая несовместимых людей на всевозможные государственные позиции. Сейчас об этом рано говорить, но через несколько лет государственная власть России окажется опять колоссом на глиняных ногах. Проклятое «советское ребро», из которого изготовлена нынешняя государственная система России, даст о себе знать. Новый трест, как и старый, лопнет от внутреннего напряжения.

Вопрос в том, кто на этот раз воспользуется историческим шансом? На фоне всеобщего тления советских культурных останков происходит медленный, несмелый рост элементов новой культуры. Появляются «новые новые русские» элиты. Они еще очень слабы и пугливы. Их трудно обнаружить невооруженным глазом. Но почти в каждом сегменте общественной жизни появляются исподволь совсем несоветские люди.

Подрастает когорта молодых управленцев, прошедших дисциплинирующую школу западного бизнеса. Десять лет назад руководящий состав представительств крупнейших западных компаний в России был сплошь иностранным. Сегодня можно наблюдать прямо противоположную картину, для этого достаточно полистать справочник американской торговой палаты или других бизнес-ассоциаций. Где-то в щели между госкорпорациями и спекуляцией «зацепился», как кустарник на скале, отечественный инновационный бизнес. Но есть и старые бойцы теневой экономики, чья рука «колоть устала». Пройдя огонь, воду и медные трубы экономических войн, они хотят мирно закончить свою сытую жизнь в правовом государстве. Появляется новое чиновничество, над которым довлеет груз образованности и которое не лишено элементов протестантской этики. Сегодня это, как правило, представители второго и третьего эшелона власти, но у них есть одно естественное преимущество – они молоды. Да, это все микропроцессы на фоне общей заскорузлости нашей культуры. Но не замечать их нельзя. Камень тоже сначала покрывается сеточкой мелких трещин и лишь потом раскалывается на части.

Эти «новые новые русские» так незаметны еще и потому, что они в принципе интегрированы в сегодняшнюю элиту (правда, на вторых ролях). Это естественно, поскольку в противном случае у них не было шансов выжить. В России пока можно быть эффективным, только находясь внутри системы. Следует помнить, что и политическую революцию, поставившую точку в советской истории, совершили «системные диссиденты» – ассимилированные в номенклатуре интеллигенты.

Но сегодня события подталкивают «новых новых» к более активным действиям. Поражение, которое на практике терпит сегодня «либеральное крыло» в правительстве, выталкивает «номенклатурную интеллигенцию» на улицу. Они уходят с государственной службы в частный сектор, чтобы там осмотреться и отдышаться. Но на дворе уже не начало 90-х, теперь есть куда уйти так, чтобы остаться. Заняв флагманские позиции в государственных и полу-государственных корпорациях, новое поколение топ-менеджеров будет более независимым и политически амбициозным, чем их предшественники. Немаловажно, что эти амбиции будут поддержаны соответствующим финансовым ресурсом и кадровым потенциалом из «новых новых русских». В принципе в России может появиться обеспеченный класс, соединяющий в себе оба борющихся сегодня между собой начала – государственничество и гражданственность. Надо только уметь ждать.

В недалеком будущем к активной общественной жизни в России придет поколение, родившееся после коммунизма, для которого советское прошлое будет только легендой[61]. Это будет совершенно иное поколение, чем то, которое определяет общественный климат сегодня. Его реакции и поведение с позиций сегодняшнего дня непредсказуемы. Оно будет способно создавать новую реальность. Ему придется в следующем десятилетии делать выбор – либо прежний произвол с последующим неминуемым распадом страны, либо поворот к правовому государству с открывающимся шансом возврата к «исторической жизни».

Поколению двенадцатого года предстоит выводить Россию из «черной дыры» нового средневековья. Вот тогда России и понадобится новый президент. А пока ей больше нужен старый, чтобы управлять хаосом…

Глава 8. Политика тандемного периода как «столкновение цивилизаций»

Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

Мф 12:25

Среди избыточно многочисленных высказываний прозвучавших в свое время по поводу заявленной как программная, но так ею и не ставшей статьи Дмитрия Медведева «Россия, вперед!» можно выделить три основных типа высказываний.

Во-первых, это комментарии тех, кто, по всей видимости, так или иначе имел отношение к подготовке этого текста. Среди них выделяются высказывания Глеба Павловского и Игоря Юргенса. Это комментарии-толкования, в которых содержатся методические рекомендации по поводу того, как надо читать статью.

Во-вторых, это комментарии «экспертного планктона», невероятно разросшегося в последнее время «кремлевского политического класса», который усмотрел в публикации статьи новые возможности для своей экспансии и для которого статья эта стала источником вдохновения для написания бесчисленных материалов если уж не о «новом либеральном курсе», то, по крайней мере, о «новом либеральном дискурсе».

В-третьих, это комментарии тех, кто имеет достаточно независимые источники финансирования и уже только поэтому оказался настроен довольно скептически не столько к самой статье, сколько к избранному автором способу изменить действительность к лучшему.

С моей точки зрения, в комментариях нуждается не статья сама по себе, а те обстоятельства, которые заставили в свое время автора поставить под ней подпись. Его мотивации не столь очевидны, и их анализ может показаться небезынтересным.

Весной 2006-го, когда имя преемника Владимира Путина еще не было объявлено, а в обществе только разгоралась дискуссия на тему «третьего президентского срока», я опубликовал статью, в которой выступил против идеи введения в российский политический оборот фигуры «всероссийского зиц-председателя».

Напомню вкратце, в чем состояла моя аргументация:

● я считал, что в сложившихся обстоятельствах Путин не имеет возможности (не говоря о желании) покинуть власть, а может только «отойти» от нее (я не мог предвидеть, что он станет именно премьер-министром, но был уверен, что рычаги управления страной останутся в его руках);

● я считал, что это неизбежно приведет к тому, что в России номинально образуются два центра силы, один из которых будет неформальным, но всесильным, а второй формальным, но бессильным;

● я считал, что логика политического развития неизбежно приведет к тому, что между этими неравными силами возникнет нечто вроде виртуального политического соревнования, которое в худшем случае породит видимость двоевластия со всеми вытекающими отсюда последствиями для политического класса;

● я считал, что в условиях даже мнимого двоевластия эффективная работа правительства будет парализована, так как высшая бюрократия и «политический класс» (о нем позже напишу подробнее) начнут играть на противоречиях между центрами силы, извлекая из ситуации максимальную выгоду для себя (что может быть особенно опасно в условиях грядущего кризиса, который я, правда, ожидал увидеть одним годом позже, так как анализировал исключительно внутрироссийские тенденции развития без учета влияния на них международного финансового кризиса, ускорившего наш «доморощенный» кризис);

● я считал, что России будет проще и «дешевле» оставить Путина президентом на третий срок, чем «перетряхнуть» всю политическую систему, чтобы создать ему условия для управления из политического подполья[62].

В общем и целом, этот прогноз подтвердился, и, в то же время, реальность оказалась гораздо богаче красками, чем можно было предположить.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА КУЛЬТУР

Есть две крайности в интерпретации отношений между Медведевым и Путиным. Одна сводит всю современную русскую политику к их взаимоотношениям, считая, что они и только они определяют «политическую температуру» в обществе. Другая сводится к тому, что эти отношения совершенно неинтересны, так как в них нет никакой политики, а есть лишь ее имитация[63].

Истина, сак водится, лежит посередине. Отношения между Медведевым и Путиным изначально не являлись политическими[64]. Однако независимо от их желания, по причинам, контролировать которые было не в их власти, два эти человека поневоле стали в течение четырех лет воплощением борьбы сил и тенденций, имеющих надличностный характер. Сами они могут поодиночке или вдвоем покинуть политическую сцену, но силы, игрушкой в руках которых они были, останутся.

Стороннему наблюдателю русская политическая жизнь кажется сегодня одномерной и неинтересной. Куда ни глянь, всюду вертикаль власти с одной стороны и политическое безразличие – с другой. В действительности внутри русского общества идет очень напряженная борьба, я бы сказал, настоящая гражданская война (об этом чуть позже), которая пока выплескивается на поверхность грабежом «барских поместий», получившим в современной России чудное иностранное имя «рейдерство».

«Тихая война», идущая внутри общества, давит на «верхи», заставляет определяться, занимать относительно ее позицию. Она не дает возможность уклониться, сделать вид, что ты ничего не замечаешь. Поэтому, идя вразрез со своей собственной «генеральной линией», Медведев все время своего президентства вынужден был делать заявления, которые выглядели вызывающе и при этом резко контрастировали с его реальными действиями.

При этом нельзя не согласиться с Кириллом Роговым в том, что стилистика Медведева напоминает стилистику «раннего Путина»[65]. В определенном смысле слова Медведев сегодня – это Путин вчера. Это заставляет посмотреть на ситуацию более широко. Проблема не в том, что Медведев стилистически не совпадал с Путиным, она в том, что поздний Путин не совпадал сам с собой. А значит, дело действительно не в личностях.

Причины «тайной войны», идущей в обществе, коренятся в культуре, а точнее – в борьбе двух русских «субкультур», имеющей, разумеется, как социальное, так и политическое измерения, ареной для которой стала вся современная Россия. Медведев и Путин помимо своей воли втянулись на определенном этапе в эту борьбу антагонистических культурных типов, которые возникли из обломков «советского человека». Борьбу этих сил условно можно назвать столкновением «всероссийского города» и «всероссийской деревни».

Мне уже приходилось писать о том, что Россия переживает «культурное межсезонье», когда старая культура, лежавшая в основе определенного типа общества и государства, прекратила свое существование, а новая еще не проявила себя[66].

Это во многом объясняет, почему страна так надолго погрузилась в социальный и политический хаос. Но если мы хотим большего, если наша цель не только объяснить реальность, но и понять, в каком направлении она может меняться, надо идти дальше.

Мало констатировать, что старая культура исчерпала себя. Необходимо понять, на какие составные части она распалась и как эти составные части взаимодействуют сегодня друг с другом. Для этого надо сделать шаг назад и посмотреть, что представляла из себя та культура, которая создала советское общество и государство.

Одним из важнейших итогов русской революции в начале XX века стало создание совершенно новой культурной среды, в которой «городские» и «деревенские» субкультуры соединились воедино, образовав причудливо-уродливое сочетание. На закате существования «советской цивилизации» эти субкультуры снова стали открыто враждовать друг с другом.

В 1992 году я постарался посмотреть на русскую историю сквозь призму борьбы не столько социальных, сколько культурных классов. В опубликованной тогда в «Полисе» статье я изложил несколько тезисов, которые, в той или иной степени, готов поддержать спустя семнадцать лет:

● в силу неразвитости социальных отношений классовая борьба в России, в отличие от Европы, никогда не была основным двигателем социальных и политических изменений;

● в основе эволюции социальной и политической систем в России лежал раскол общества на два враждующих культурных класса (европеизированные верхи и патриархальные низы), вынужденных сосуществовать под одной «государственной крышей»;

● русская интеллигенция родилась как особый культурный класс, вобравший в себя одновременно «городские» и «деревенские» черты, а большевизм был политическим движением русской интеллигенции;

● победа большевизма означала внешнее преодоление раскола и создание «единого общества», однако раскол остался внутренним скрытым свойством этого теперь уже «гомогенного» общества[67].

Советская культура была продуктом русской революции. Три источника являются для меня лично важнейшими отправными точками в понимании природы русской революции.

Во-первых, это наследие Бердяева, который установил связь между большевизмом и эволюцией русской интеллигенции как особого культурного класса.

Во-вторых, это общение с Андреем Кончаловским, не устающим подчеркивать крестьянскую основу русской культуры[68], который ознакомил меня со знаковой статьей Максима Горького о русском крестьянстве[69].

В-третьих, это блестящая статья Юрия Пивоварова, который в своем замечательном анализе русской революции показал, как сплелись в ней воедино три революционных потока: демократический, крестьянский и большевистский (интеллигентский)[70].

Начну со статьи Юрия Пивоварова, которая, с моей точки зрения, имеет принципиальное значение не только для понимания природы русской революции, но и для понимания того, что происходит сегодня с культурой, обществом и государственностью в России.

По мнению Пивоварова, русская революция охватывает собой историческую эпоху с 1860 по 1930 год и представляет собой совмещение трех революционных потоков: революции «верхов», «модернизационной», западнической по своей направленности, революции «низов», крестьянского восстания, целью которого было перераспределение земли, и большевистской революции, вобравшей в себя и модернизационную амбицию верхов, и алчный инстинкт низов.

Верхи («общественность»), начав революцию и устранив историческую власть, не смогли удержать ситуацию под контролем и отдали страну во власть крестьянской стихии. Большевики сначала всемерно поощряли крестьянский «всероссийский грабеж» и даже возглавили его, а потом нанесли крестьянству сокрушительное поражение, от которого оно уже никогда не оправилось. На этом русская революция завершилась.

Два наблюдения Пивоварова заслуживают особого внимания. Во-первых, мистическое моментальное нравственное и политическое поражение «верхов», которое Пивоваров называет «исчезновением общественности». Во-вторых, неуправляемый взрывной характер крестьянского бунта, целью которого, в конечном счете, стал возведенный в абсолют примитивный грабеж[71].

Единственное, с чем я не согласен в этой статье, – вера в возможность «положительной» эволюции русской крестьянской общины. Здесь я склонен доверять свидетельству Максима Горького, воочию наблюдавшего страну «победившего крестьянства» в начале 20-х годов. В связи с этим я не могу не привести двух пространных цитат из статьи Горького.

О нравах российского крестьянства Максим Горький пишет: «В сущности своей всякий народ – стихия анархическая; народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать, хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей. Атмосфера бесправия, в которой издревле привык жить народ, убеждает его в законности бесправия, в зоологической естественности анархизма. Это особенно плотно приложимо к массе русского крестьянства, испытавшего более грубый и длительный гнет рабства, чем другие народы Европы. Русский крестьянин сотни лет мечтает о каком-то государстве без права влияния на волю личности, на свободу ее действий, – о государстве без власти над человеком»[72].

Горький считает, что непосредственным итогом революции стала победа деревни и поражение города. Он предвидит, что город еще даст свой ответ и этот ответ будет не менее кровавым и беспощадным (история эти ожидания оправдала). Он не испытывает иллюзий по поводу того, какой именно человек, в лучшем случае, станет продуктом этой исторической эволюции: «Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей. На мой взгляд, это будет не очень „милый и симпатичный русский народ“, но это будет – наконец – деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям»[73].

Просуществовав полстолетия, пройдя через страшную войну и победив в ней, совершив подвиг индустриализации, «советская культура» исчерпала себя и к концу столетия клонилась к закату. Сцепка «города» и «деревни», на которой она держалась, становилась все более призрачной. А вместе с тем все иллюзорнее становились социальные и государственные формы, в которые эта культура облекла себя. Полное и окончательное разложение этих форм и является той новой реальностью, в которой приходится сегодня выстраивать свои отношения Медведеву и Путину.

РЕВАНШ ДЕРЕВЕНЩИНЫ

Общество распадается, если гибнет культура, его создавшая. Советское общество было создано советской культурой, которая исчерпала себя к концу XX столетия. Советское общество разделило судьбу породившей его культуры, не оставив, к сожалению, прямых наследников.

К концу 70-х годов прошлого столетия предсказанный Горьким «деловой, бодрый и образованный человек, равнодушный ко всему, что не имеет отношения к его потребностям» в основном населял Россию. Этот культурный тип, ставший со временем доминирующим, получил в литературе название «полугородской». Его формированию во многом способствовало и то, что в течение каких-то двадцати-тридцати лет социальная структура русского общества претерпела невиданные изменения. Из страны преимущественно сельской Россия невероятно быстро стала страной, где подавляющая часть населения живет в городах. В результате, по меткому выражению Григория Каганова, безостановочная «деревенизация» населения всех значительных городов стала одним из главных факторов деградации исторической среды. Каганов указывал также, что «полугородской» считается «особая формация культуры, соответствующая промежуточному типу сознания – ни городскому, ни сельскому. Все существенные свойства этой формации задаются именно ее промежуточностью»[74].

В этой «промежуточной» культуре раскол проходил через душу каждого человека. У него не было четко очерченных границ. Это была культура городская по формату и сельская по инстинктам. Несмотря на достигнутую «всеобщую грамотность», она насквозь пропиталась крестьянским духом. Не стало больше барина и крестьянина Советской Россией правили крестьяне с барскими замашками и баре с крестьянскими ужимками.

Каждый элемент этой культуры, внешне единой и гомогенной, в любую минуту был готов, как редкий изотоп, распасться на составляющие его элементы. То есть потенциально «советская культура», политически стерильная и социально безликая, в любой момент была готова заняться пламенем крестьянского бунта. Кровь селян, когда-то жегших помещичьи усадьбы, теперь текла в жилах города.

Процесс этот начался задолго до перестройки, в не предвещавшие никаких бурь годы «застоя». Именно в его недрах стали зарождаться революционные потоки, очень похожие на те, о которых Юрий Пивоваров пишет применительно к революции 1860–1930 годов. Это было либеральное движение внутри верхних слоев советского общества («номенклатуры»), эмансипационное движение советской интеллигенции и стихийное «антисоветское» движение широких народных масс, у которого был свой собственный вектор. Правда, развивалось все это как-то вяло, как грипп у вакцинированного, но ослабленного больного.

В конце 80-х союз восставшей интеллигенции и уставшей номенклатуры увенчался успехом и их совместные действия привели к практически мгновенному коллапсу «советской власти». Коммунизм сдался почти без боя. Но и самих победителей ожидал довольно бесславный конец. Уже в 90-е годы Россия в одночасье лишилась старой советской элиты. Она оказалась совершенно нефункциональной в новых условиях и как-то тихо и незаметно растворилась в истории. На освободившееся место хлынула «третья сила».

Кризис российской элиты – тема хоть и сложная, но активно обсуждаемая[75]. А вот вопрос о том, кто пришел ей на смену, покрыт завесой тайны. Перестройка лишь отчасти была «революцией сверху». Сверху она была инициирована, а поддержана она была как раз с самого низу. Нет сомнений, это было массовое движение, вопрос только – куда…

Советский человек перестал существовать. Мыльный пузырь «исторической общности нового типа» под названием «советский народ» лопнул. Советская культура развалилась на свои составляющие. Эти части как раз и представляют особый интерес. Карикатурный образ «новых русских» в значительной степени заслонил собою реальность, привлекая к себе всеобщее внимание. На самом деле «новые русские» – это лишь одна из разновидностей субкультур, возникших на почве «советской культуры».

Во-первых, из нее вытек тоненький ручеек городской субкультуры, близкой по своим параметрам к буржуазной (к настоящему моменту он в значительной степени либо весь утек на Запад, либо ушел в «социальное подполье»). А во-вторых, она пролилась огромным мутным потоком «новых крестьян» в двух своих главных ипостасях – «новых богатых», по ошибке называемых «новыми русскими», и «новых бедных», которые на самом деле в основном этими «новыми русскими» и являются.

Мне уже приходилось писать о том, что каталог товаров «Отто» и журнал «Бурда» внесли в развал Советского Союза больший вклад, чем все финансируемые западными правительствами радиостанции вместе взятые. Если для кого-то Запад и ассоциировался со свободой, то для подавляющего большинства населения он ассоциировался с высокими стандартами потребления, картинками из модных журналов и продаваемыми по спекулятивным ценам «ширпотребовскими» раритетами. Все хотели свободы выбора, но каждый понимал выбор по-своему. Большинство хотело выбирать товары на прилавке, а не депутатов в парламент. Это большинство стремилось к эмансипации, но не от советской власти, а от советского дефицита. Оно ненавидело советскую власть вовсе не за ужасы тоталитаризма, а за неспособность заполнить полки магазинов импортом.

Сегодня как-то забылось, что самым демократическим лозунгом перестройки была «борьба с привилегиями». Простые люди в большей степени были озабочены проблемой «цековских распределителей», чем ограничениями свободы слова и гонениями на диссидентов. Движение за «демократию» захлебнулось в мощном «потребительском» потоке, который хлынул в открытые либерально настроенной номенклатурой и интеллигенцией шлюзы. Большая часть интеллигенции деградировала, не выдержав обрушившихся на нее экономических испытаний, зато другая, меньшая ее часть с удовольствием возглавила движение и самым активным образом вместе номенклатурой и криминалом поучаствовала в разграблении страны, которое по масштабу мало чем отличалось от грабежа, сопровождавшего первую русскую революцию.

Перестройка была «великой консьюмеристской революцией». Пока меньшинство боролось за демократию, большинство ждало товаров, хороших и разных. И оказалось обмануто в своих ожиданиях, после чего восстало по-настоящему. Спустя двадцать лет после начала реформы новая всероссийская «деревня» взяла реванш над «городом» и принялась отбирать все то, что с самого начала рассчитывала получить в ходе революции. Отбирать, и делить, и снова отбирать, но теперь уже друг у друга, и так до бесконечности.

История современной России – это история новой «пугачевщины», история нового крестьянского передела. Все то, что город забрал при помощи ваучеров и аукционов, все то, что можно было присвоить, используя знания, связи и социальное положение, все то, что с самого начала так вожделел народ и что ускользнуло от него в лихие 90-е, – все это оказалось снова на кону. И нет такой силы, которая может остановить сегодня народ в его стремлении разбогатеть любой ценой. Не мытьем, так катаньем, не вилами, так рейдерством восстанавливает он сегодня свою «деревенскую справедливость». И пал русский «город» с его культурой, стал невидимым, как «град Китеж».

В XXI веке новая крестьянская революция приобрела в России форму рейдерства. Этот емкий термин охватывает комплекс экономических и политических отношений, возникающих в связи с бесконечным перераспределением собственности в пользу «новых крестьян». Рейдерство – это не просто захват чужой собственности, а процесс, направленный против частной собственности как таковой. Оно ввергает экономику в «имущественный релятивизм», когда право собственности перестает быть абсолютным.

Россия превратилась сегодня в одну «передельную общину», где все имущество подлежит постоянному перераспределению. Каждый, кто занят экономической деятельностью в современной России, знает, что отобрать в этой стране можно что угодно, у кого угодно и когда угодно. Была бы собственность – повод найдется. Все временно, все условно, нет смысла строить долгосрочные планы. Схватил и убежал – вот единственно работающий сегодня в России экономический принцип.

По своей природе современное рейдерство ближе к крестьянской революции 1917-1922 годов, а по своей форме оно напоминает антикрестьянскую контрреволюцию 1929-1939 годов. С одной стороны, смысл рейдерской деятельности – захват чужой собственности. С другой стороны, отъем совершается при непосредственном участии государства и всему процессу придается видимость законности.

Рейдерство – это не разновидность мошенничества, не какой-то частный, хоть и печальный случай из жизни России. Это сама сущность сложившейся в стране экономической системы. От рейдерства нельзя избавиться, не поменяв всю систему.

В основе рейдерства лежит возможность «силового» перераспределения собственности через правоохранительные органы, которые присвоили себе функции комиссаров при новой экономике. Сегодня «уголовное дело» стало той революционной дубиной, которую «новые крестьяне» опускают на головы своих экономических оппонентов. Человек с ружьем стал главным хозяйствующим субъектом, способным взломать любую предпринимательскую схему, заставить финансовые потоки течь вспять и творить иные экономические чудеса.

С помощью «человека с ружьем» идет сегодня восстановление справедливости «по-крестьянски». И это ни для кого не является секретом. Все опросы населения показывают, что молодежь считает работу в милиции, налоговой службе, не говоря уже о чем-то более солидном, самым простым способом поправить свое материальное благополучие.

Не секрет и то, против кого ведется борьба. Россия – страна победившего антиинтеллектуализма. Все мыслящее, активное и сложное вызывает у «силовиков» как минимум неприязнь. Здесь дело уже не просто в перераспределении; действия «человека с ружьем» запрограммированы классовыми предрассудками. Как и сто лет назад, когда русский крестьянин с радостью жег только что ограбленную им барскую усадьбу, так и сегодня облеченный властью «силовик» не без удовольствия уничтожает созданные затейливым умом предпринимателей бизнесы и схемы, кромсает человеческие судьбы, проявляя порой избыточную, ничем не оправданную жестокость.

Борьба с олигархами в конечном счете приобрела характер борьбы всероссийской деревни против всероссийского города. Это происходит второй раз за сто последних лет, и повторного испытания русский город может уже просто не вынести. Рухнет он, а вместе с ним рухнет и вся русская культура, носителем которой он является. Рейдерство – это угроза самому существованию России. Оно есть символ идущей непрерывно внутри общества холодной гражданской войны – войны города и деревни, в которой пока город терпит сокрушительное поражение.

Рейдерство, в широком смысле этого слова, порождает ощущение неуверенности, страха, прежде всего в среднем классе. Зачастую сегодняшнюю Россию сравнивают с Россией сталинской. Несмотря на то, что соблазн провести эту аналогию очень велик, сравнение это не очень продуктивно. Россия сегодня – это «тоталитаризм наоборот». В тоталитарном государстве власть не полностью поглощает общество (в том числе за счет идеологического контроля). Осуществление власти вырождается в беззаконие, инструментом которого являются сознательно выведенные за рамки закона карательные органы. Но сейчас в России сложилась диаметрально противоположная ситуация. Сегодня общество полностью поглотило государство, растворило его в себе. При этом само общество превратилось в механическую сумму лишенных идеологии субъектов, движимых исключительно инстинктом обогащения. Публичный интерес, лежащий в основе всякой государственности, распался на аминокислоты составляющих его частных интересов враждующих друг с другом групп. «Силовые структуры» здесь предоставлены сами себе. Они уже не являются инструментом власти, они ее заменяют.

ВОЙНА КЛАНОВ И ВОЗВРАЩЕНИЕ ХАОСА

Только в переломные исторические моменты обнаруживается, что государство есть не более чем форма, в которую облекает себя общество. Вслед за исчезновением общества неизбежно следует исчезновение государства. Оно может рухнуть зримо, брутально, а может «уйти по-английски», превратившись в бесплотную тень, живущую по инерции.

Одним из часто встречаемых заблуждений относительно современной России является представление о ней как об авторитарном государстве. В своем докладе «Подрыв демократии: авторитарные страны XXI века» Freedom House причислил Россию к авторитарным режимам[76]. Мне кажется, Freedom House нам льстит. Мы так же далеки от авторитаризма, как и от демократии.

Политический строй, который сформировался в современной России, скорее можно определить как криминально-клановое государство. Его часто путают с полицейским государством. Но между ними мало общего. Хотя полицейское государство несвободно, его внутренняя жизнь подчинена закону. Полицейским государством была, например, николаевская империя, но не современная Россия. Установившийся сегодня государственный строй больше похож на «институциональную анархию». Это не порядок, а его видимость, своего рода «огосударствленная стихия».

Криминально-клановое государство – это не поражение демократии, это поражение государственности. В самом общем виде оно может быть представлено как отступление социальной организации под натиском энтропии, шаг назад от цивилизации к варварству. Неслучайно современная российская действительность легче всего постигается, когда ассоциируется со средневековьем. Это больше чем художественный образ, за этим сравнением кроется существенная связь.

«Клановость» – это «дополитическое» состояние власти, которая еще не способна выразить общий (публичный) интерес, которая не интегрирует внутри себя этот публичный интерес путем «перегонки» частных интересов через политические институты. Политическая борьба в таком государстве сводится к тому, что каждый клан создает свое «представительство» во всех, даже самых дальних закоулках государственной власти, и в первую очередь в ее «силовом блоке», проталкивая туда «своих людей», которые, находясь на государственной службе, руководствуются исключительно интересами своего клана, а не интересами службы. Кланы имеют прямое представительство во всех структурах исполнительной власти. Вся «политика» сводится к примитивной борьбе кланов за ресурсы путем выпихивания за пределы властного круга представителей чужих кланов. Политическая борьба в таком государстве напоминает непрекращающуюся ни на минуту борьбу сумо, только на ковре постоянно топчется уйма народу.

Истоки современного криминально-кланового государства в России восходят к 80-м годам прошлого века, когда «советская» государственность уже напоминала «змею, пережившую свой яд» (образное выражение из популярной на излете 70-х пьесы «Кафедра»). Порядок поддерживался с большим трудом, кризис был вопросом времени. Благодаря «перестройке» процесс пошел, но совсем не туда, куда хотел его направить архитектор начавшихся перемен.

Так внутри самой власти образовались «кланы», публично-частные корпорации, во главе которых встали «олигархи новой формации» – лица, формально находящиеся на государственной службе, но фактически контролирующие целые отрасли экономики путем использования как формальных (законных), так и неформальных (криминальных) рычагов влияния на экономические отношения.

На первый взгляд, российская государственность за последние десять лет сильно изменилась. Государство как будто снова стало субъектом, его «архитекторы» в заслугу себе ставят восстановление знаменитой вертикали власти. Однако сама власть стала ареной борьбы частных интересов. В конечном счете все вернулось «на круги своя», к исходной точке – угрозе приватизации власти, но теперь уже не «извне», а «изнутри». При этом «децентрализованный произвол» 90-х годов уступил место «централизованному произволу» нулевых. Произошла «интериоризация хаоса», поглощение энтропии государством. При этом хаос стал всеобщей, «системной» характеристикой состояния как общества, так и власти в России.

НЕИЗБЕЖНОСТЬ РЕВОЛЮЦИИ

Итак, хаос – это наиболее адекватная оценка состояния русского общества сегодня. Причем само государство стало частью этого хаоса, что исключает наведение порядка при помощи силы. Может ли из хаоса возникнуть порядок? Этот вопрос, как видим, актуален не только для физиков. Наверное, да, если произойдет «большой взрыв». Старый порядок в России себя полностью исчерпал. Новый порядок может возникнуть только из революции. Значит ли это, что революция обязательно произойдет, и тем более, что она произойдет скоро? Вовсе нет. Это значит только то, что если она не произойдет, то хаос постепенно превратится в пустоту и там, где сегодня находится Россия, будет что-то другое (ибо свято место, как известно, пусто не бывает). Хотим мы этого или нет, но сегодня революция снова становится активным «игроком» на бирже идей.

Вопрос о новой революции в России уже вошел в политическую повестку дня, и не исключено, что скоро он останется единственным вопросом этой повестки. Человеку, знакомому с политической жизнью современной России, это заявление наверняка покажется абсурдным, ибо сегодня в России нет социального класса, способного организовать и возглавить революцию. И это полная правда. Дело, однако, в том, что в России чаще происходят не социальные, а культурные революции. Их осуществляет не столько определенный общественный класс, сколько определенный культурный слой. И такой культурный слой, созревший для революции, в России есть.

Сегодня Россия с политической точки зрения – пустыня. Тандем Медведева и Путина несколько лет витал над социальной и политической бездной России, сак Дух Божий витал над водой до сотворения мира. Нет ни общества (не только гражданского, вообще никакого), ни государства (все основные институты которого работают в инерционном режиме). Куда ни глянь, всюду сохранились одни лишь формы, лишенные содержания. Хотя, конечно, могло быть и хуже, если бы и форм не сохранилось. Русский народ постепенно превращается в «население», по стечению обстоятельств собранное на одной территории.

Однако в этом океане стихии есть плато некоторой определенности, точка исторического отсчета. Этой точкой является борьба двух культурных парадигм, которые и задают параметры будущей русской революции.

Одна культурная парадигма – «крестьянская», буйная, вороватая, необузданная и бесшабашная, примитивная и не готовая ни к каким самоограничениям, презрительно относящаяся к культуре, самоуверенная и закомплексованная одновременно. Она сегодня является доминирующей. В рамках этой парадигмы в течение последних двадцати лет и проистекают все социальные и политические процессы в России.

Другая культурная парадигма – «городская», достаточно рациональная, ориентированная на развитие более сложных социальных и политических форм. Политически она пока существует только в потенции, как нереализованная возможность.

Говоря о «городской» культуре, я не имею в виду «буржуазную» культуру. Она до сих пор в России не актуальна, и трудно сказать, станет ли когда-нибудь, наконец, актуальной. Николай Бердяев писал: «Никогда русское царство не было буржуазным»[77]. Видимо, никогда и не будет.

Но это не значит, что оно всегда будет «крестьянским». (Кстати, таковым оно в реальности тоже никогда не было, кроме периодов смут и гражданских войн.) Русская городская культура скорее «антибуржуазна», но, тем не менее, она по-своему конструктивна и способна к творческому созиданию, в том числе социальному и политическому.

Восстановление русской государственности возможно только при смене культурной парадигмы. В рамках «крестьянской» культурной парадигмы, которая сегодня доминирует в России, это сделать невозможно. Она делает любые социальные и политические формы условными, а любые усилия, направленные на изменение социального и политического ландшафта, благодаря ей утекают, как вода в песок.

О том, что дело в культуре, в базовых ценностях, догадываются многие. Сегодня об этом громко заявляет Русская православная церковь. В одном из своих выступлений патриарх Кирилл прямо заявил: «Чтобы в кризис снова не провалиться, нам нужно менять нашу ментальность. И даже более того – менять систему ценностей, в которой мы живем»[78]. Однако представление о том, на что нужно менять «текущие ценности», очень расплывчато, и у каждого – свое. Одно – у патриарха, другое – у либералов, третье – у националистов и так далее.

Конфликт между двумя этими культурными парадигмами (городской и деревенской) и создает то напряжение, которое будет питать грядущую революцию.

В России всегда существовала своя альтернатива «крестьянской» культуре в виде культуры «городской», которая, несмотря на свою естественную слабость (в стране, где крестьянство было подавляющей частью населения, городская культура не могла быть сильной), за счет большей способности к организации или, как теперь принято говорить, большей «креативности» доминировала в политической и экономической жизни страны.

Русский «город» всегда подавлял русскую «деревню», и только за счет этого обеспечивалось историческое развитие страны. В те редкие периоды истории, когда «деревня» высвобождалась из-под опеки «города», развитие прекращалось, и Россия погружалась в смуту. Поэтому никакого другого пути вернуть Россию к исторической жизни сегодня, как восстановить позиции русского «города» и поставить «деревенскую» культуру под контроль, я не вижу.

Проблема в том, что в современной России «город» и «деревня» потеряли свои привычные социальные границы. Это условные обозначения двух культурных типов, которые не имеют какой-то четкой локализации. Все смешано, все спутано, сегодня «город» можно найти в «деревне», но еще чаще можно встретить «деревню» в «городе». Почти каждый бывший советский человек несет в себе оба «культурных заряда» – «городской» и «деревенский».

В зависимости от общей ситуации, от обстановки вокруг него русский человек ведет себя сегодня соответственно. Когда снимаются всевозможные «ограничители», когда право перестает действовать и исчезает страх наказания, когда нет примеров альтернативного поведения, когда морально то, что выгодно, тогда актуализируется «деревенская» модель поведения. Верни в общество порядок, восстанови формальные правила, возроди страх наказания, обозначь четкие ориентиры нравственного поведения – и те же люди (не все, но в большинстве своем) будут вести себя иначе.

Смена «культурных парадигм» – это всегда революция. Она может быть плавной, растянутой во времени, или бурной, как извержение вулкана. Но сути дела это не меняет, должен быть перерыв постепенности. Без этого из одной культуры другая не вырастет. Тем более ничего не вырастет из «крестьянской» культуры, которая по определению не развивается. Нужен толчок, который поможет переключить внутри русского человека «культурный тумблер» и поменять одну культурную парадигму на другую. Такой толчок может дать только революция. Революция – это условие, без которого переход к созидательной активности, к формированию нового общества и восстановлению государственности на новых началах невозможен.

По своим истокам и движущим силам это будет именно культурная революция. Будет ли она сопровождаться политической революцией – не так важно, и зависит от обстоятельств места и времени. Причем чем дольше длится «крестьянская война», чем больше население входит во вкус всеобщей «передельщины», тем тяжелее будет вернуть «деревню» к «мирному» укладу жизни и восстановить порядок. Чем дольше будет откладываться революция, тем более жесткие, если не сказать – жестокие, формы она примет.

Поворот к революции дается России нелегко. После нескольких десятилетий ее безудержной апологетики в русском обществе глубоко укоренился страх перед революцией. Причин этому несколько.

Во-первых, большевистская революция оставила глубочайший шрам в душе русского народа. Поскольку ее природа так и не понята окончательно, трагические ее последствия ассоциируются исключительно с самим революционным процессом, а не с его основаниями.

Во-вторых, по этой же причине разочарование политическими и экономическими итогами перестройки и ельцинской демократизации также были отнесены на счет неизбежных последствий любой революции.

И, наконец, в-третьих, то подобие элиты, которое оформилось в России на волне передела собственности в 90-х годах (с учетом всех последующих эволюций, которые были описаны выше), сознательно внушает населению страх перед революцией как абсолютным злом. Делайте, что хотите, но не трогайте «залоговые аукционы». Что угодно осуждайте, но не обсуждайте роль и значение для развития России октября 1993 года. Во времена, когда в стране вовсю идет страшный, анархистский, «черный передел» всего и вся, когда кланы друг у друга вырывают зубами любой ресурс, который можно перепродать, тартюфы от «стабилизации» глубокомысленно говорят: «Не надо трогать сложившееся положение вещей (в прямом, а не переносном смысле слова), иначе случится непоправимое…»

Нет сомнений, революция есть зло. И Бердяев прав, когда пишет, что всякая революция возникает из гнилости старого строя. Кроме того, революцией невозможно управлять. Если слабый «город» нс удержит революцию под своим контролем, то страна будет ввергнута в еще больший хаос и «холодная гражданская война» превратится просто в гражданскую войну. Это огромный риск, потому что тогда нельзя исключить ни бунтов, ни погромов, ни массовых кровопролитий.

И все-таки революция – не абсолютное зло. У нее есть и другая сторона. Недаром Маркс называл революции локомотивами истории. Революция необходима как условие социального обновления. Не пройдя через революцию, невозможно очиститься от язв старой жизни. Только революция способна дать толчок формированию нового порядка. Именно несостоятельность революции 90-х привела к тому, что новое русское государство так и не возникло. Государство может возникнуть только революционным путем.

Революция стучит в двери русского дома. Стучит сегодня, когда кажется, что в русском доме все спят. Но это – обманчивое впечатление. Очень скоро многим придется определиться в своем отношении к революции. Особенно трудно это будет сделать Владимиру Путину, который вольно или невольно отождествил себя с силами, целью которых является сдерживание революции любой ценой.

Инстинктивно неразмышляющая «крестьянская культура» хочет вернуться к понятным ей «советским» формам, из которых она вышла. Это стремление многое объясняет в современной русской политике. Время Путина войдет в историю как эпоха «русской реставрации». Его политическая программа вполне определенна. Ее просто стесняются предъявлять обществу открыто. Тем не менее она легко обнаруживает себя в совокупности последовательно предпринимаемых Путиным на протяжении всего десятилетия шагов.

В основе его идеологии лежит отрицание «достижений» (частью действительно сомнительных) ельцинской эпохи: приватизации, демократизации, «деимпериализации». Как часто бывает в таких случаях, Путин и его окружение остро ощутили все негативные стороны этих процессов, не поняв их частичную историческую обусловленность (то есть неизбежность) и не увидев в них никаких позитивных зерен. Маятник механически качнулся в противоположную сторону. Впрочем, крайности «путинизма» есть прямое следствие крайностей «ельцинизма», без одного не было бы и другого.

Путин материализовал в политике социальный запрос на «реставрацию». Сила этого запроса была во многом предопределена ошибками (вольными или невольными) реформаторов 90-х, которые, растворившись в потоке «новой крестьянской революции», оставили русское общество без элиты. Поддержка Путина не является исключительным следствием его пиар-активности, как это часто пытаются представить его оппоненты, а действительно опирается на реальную поддержку его курса населением. Люди остро чувствуют социальную несправедливость перераспределения ресурсов, свершившегося в 90-е, обременены версальским синдромом и поэтому желают возвращения имущества государству и восстановления имперского «достоинства». Осознание того, что «мы там уже были», что государство в России – все тот же набор частных лиц, которые делят между собой ресурсы, придет позже, в следующем поколении, либо чуть раньше, если кризис выявит быстрее полную неэффективность бюрократического управления экономикой.

Безусловно, Путин – это прагматик, который реагировал на вызовы времени, но он реагировал на них именно так, как должен был реагировать лидер, обладающий «реставрационным» комплексом, который движется вперед, глядя назад. При Путине Россия не развалилась на части, хотя вполне могла. Это всегда будет в его активе. В то же время десятилетие Путина не было творческим. Реально в России ничего нового не было создано. Правда, немного и потеряли. Разве что время.

Но именно дефицит исторического времени неожиданно стал сегодня главным революционизирующим страну фактором. Политическая фронда не была рождена кризисом. Он вовсе не так сильно задел Россию. И как раз здесь команда Путина неплохо сработала в тактическом плане, удержав экономику на плаву за счет ранее накопленных резервов. Кризис не повлиял на общую обстановку в стране.

Недовольство стало нарастать не снизу, а сверху, во вполне благополучных и даже близких правительству кругах, в сохранившихся анклавах городской культуры. Именно здесь возникло ощущение исторической обреченности и, как следствие, сработал инстинкт самосохранения. В определенном смысле можно даже говорить о складывающемся своеобразном «антипутинском консенсусе»[79].

Революция, о которой идет речь, вряд ли будет либеральной, поскольку целью своей она будет иметь «успокоение» масс, подавление стихии, восстановление порядка. Это будет, скорее всего, революция сверху, ибо революции снизу с такими задачами быть не может.

В то же время она вынуждена будет включить в свою программу ряд мер, которые в перспективе будут иметь значение для развития в России в будущем демократического государства. К числу таких мер я бы отнес:

● необходимость восстановления политического контроля над правоохранительными органами, которые сегодня оказались практически предоставлены сами себе (подчеркиваю, политический, а не личный), что сопряжено с их реорганизацией, с одной стороны, и кадровыми изменениями (куда же без этого) – с другой;

● необходимость восстановить независимость суда, без чего любые попытки внедрить в общественную жизнь «правила» вместо «понятий» окажутся бесплодными, что в свою очередь должно быть сопряжено с осуществлением, наконец, радикальной судебной реформы, включающей пересмотр практически всех процессуальных кодексов, внесение масштабных изменений в законодательство о судоустройстве и статусе судей;

● необходимость разумно усилить стабилизирующую роль парламента путем восстановления в стране реального, а не виртуального политического диалога, для чего, прежде всего, внести поправки в избирательное законодательство, возможно – вернувшись к более адекватной для российских условий смешанной пропорционально-мажоритарной системе выборов, а также вернуться к идее выборов членов Совета Федерации, пусть даже коллегиями выборщиков или законодательными собраниями субъектов федерации;

● необходимость произвести более четкое размежевание полномочий Президента и Правительства, имея в виду усиление политических позиций Президента (передав ему контроль над «силовым» блоком) и экономическую независимость Правительства, обеспечив ему определенную автономию в проведении экономической политики и усилив его ответственность перед парламентом за проведение этой политики.

Этих революционных по своей сути мер будет достаточно, чтобы положить конец «крестьянской вольнице» и восстановить господство «города над деревней».

Глава 9. «Чистка МВД» как сублимация политической реформы в России

Пытаясь решить частные вопросы, не решив прежде общие, мы будем вновь и вновь натыкаться на эти общие вопросы.

В. И. Ленин

Чистка МВД – была одной из самых ярких страниц политической хроники президентства Медведева. Начавшись практически случайно, как пиар-реакция на расстрел посетителей супермаркета пьяным сотрудником милиции, эта акция очень скоро стала центральным пунктом политической программы Медведева, вокруг которого так или иначе вращались все другие его «либеральные» начинания.

Очень скоро выяснилось, что никакой реформы не будет (да, по всей видимости, ее и быть не могло), а вместо реформы проводится чистка, причем по канонам, хороши известным в России с 30-х годов прошлого веса. Это когда непонятно, то ли правые «чистят» левых, то ли левые – правых. Тем не менее важна не сама чистка, а то, что за ней стояло, – реальный вызов со стороны общества, требование перемен, на которые на этом этапе власть не сумела ответить. Власть попыталась подменить чисткой запрос общества на глубокую политическую реформу, в рамках которой только и может быть решена проблема произвола правоохранительных органов, превращающаяся шаг за шагом в главную проблему России.

Ничто так не характеризует современную Россию, сак дискуссия о милицейской реформе. В ней русская действительность отразилась во всей своей противоречивости. У этой дискуссии много поводов, но мало причин. Настоящей, глубокой мотивации что-либо всерьез предпринять нет на самом деле ни у власти, ни у общества.

Власть работой милиции на самом деле довольна, так как, по ее мнению, она со своими задачами в целом справляется. Критерием эффективности милиции для власти является отсутствие массовых беспорядков.

Общество, как это ни странно, также очень далеко от мыслей о реформе. В нем зреет глухое раздражение жизнью вообще и милицией в частности. Не любить, однако, не значит – желать реформы.

Общество в основной своей массе желало бы ограничить произвол милиции, но не свой собственный произвол. Уважение к закону чуждо российскому обществу еще больше, чем уважение к милиции. Зачастую создается впечатление, что власть и общество просто хотят на эту тему поговорить.

Непосредственным поводом для начала разговоров о реформе послужила серия гротескных преступлений, совершенных сотрудниками милиции в 2009-2010 годах. Неестественный, театрально злодейский характер этих преступлений создал имиджевую проблему для власти, которую той пришлось решать, имитируя движение к реформам. Это, в свою очередь, послужило сигналом для авантюристов всех мастей, которые восприняли такое движение как повод свести с милицией счеты и как возможность «решить» свои собственные проблемы. Так возникли два непрозрачных потока, которые затопили собою дискуссионное поле.

Официальная кампания с самого начала была сбалансированной и нацеленной на утилизацию избыточного общественного раздражения. Она началась сдержанным обсуждением в «Российской газете» и закончилась указом президента РФ, который благоразумно передал дело реформирования МВД в руки самого МВД.

Но одновременно явилась и неофициальная кампания. Один за другим в Интернете стали появляться разоблачительные материалы о милиции, все это переросло очень быстро в требование ликвидировать МВД, а кое-где заговорили и о «партизанском сопротивлении». Легковесность и радикализм подобной критики породили у консервативной части общества нечто вроде аллергической реакции на саму дискуссию о реформе МВД. В наиболее острой форме эта реакция проявилась в статье председателя Конституционного суда РФ В. Д. Зорькина, который сравнил нападки на милицию с разрушительной силой «перестройки» и предрек, что следствием этих нападок может стать распад государственности и погружение России в хаос[80].

Разделяя обеспокоенность В. Д. Зорькина очевидной недобросовестностью и поверхностью отдельных критиков российского МВД, я должен, однако, сказать, что это само по себе не является поводом, чтобы оставлять МВД вне критики. Защищая милицию от недобросовестных и спекулятивных нападок, необходимо тем не менее трезво и беспристрастно оценить ее нынешнее состояние и способность выполнять возложенные на нее конституционные функции.

КТО ВИНОВАТ? МИЛИЦИЯ КАК «РИТУАЛЬНАЯ ЖЕРТВА»

Как это ни парадоксально, но разговор на эту тему я хотел бы начать со слов в защиту милиции. Мне кажется, что ей изначально в общественном сознании была уготована роль «козла отпущения». Однако по самым разным причинам милиция на эту роль не подходит. Вообще странно, что дискуссия началась именно с милиции. Есть кандидаты и получше…

Во-первых, перефразируя Гегеля, можно сказать, что каждое общество имеет ту милицию, которую заслуживает. Милиция – это зеркало современной русской жизни, в которое общество, однако, предпочитает не смотреть, а когда смотрит, то себя в нем не узнает. В этом вопросе трудно не согласиться с мнением Владимира Путина, оппонировавшего Юрию Шевчуку во время их ставшего знаменитым диалога[81].

Действительно, милиционеры – не марсиане и их не завезли в Россию на космическом корабле. Более того, сегодня наша милиция, наспех комплектуемая выходцами из всех слоев общества, народна как никогда ранее. И пресловутый милицейский произвол есть лишь отражение той общей атмосферы произвола, которая царит сегодня в русском обществе. То есть в этой части Владимир Путин, дискутируя с Юрием Шевчуком, как кажется, близок к истине.

Во-вторых, язык не поворачивается говорить о полной неэффективности милиции. И тут Владимир Путин прав. Полная неэффективность милиции в современной России – это начало открытой гражданской войны, которая будет протекать в форме всеобщей криминальной войны. Те, кто говорят о полной неэффективности МВД, просто не обладают достаточно развитым воображением. Если бы милиция вообще не выполняла свои функции, то уже и сама дискуссия о ее роли в современной России вряд ли была бы возможной.

Дело, однако, не в милиции как таковой, а в тех правилах (формальных и неформальных), которым подчинена ее деятельность. «Правила игры», по которым играют милиционеры, созданы не ими. Как писал Илья Эренбург, в России принято ругать извозчика за то, что телегу трясет на ухабах плохой дороги. Поэтому менять нужно в первую очередь не людей, а правила, которые задаются извне.

Главная проблема российской милиции в том, что она не является самостоятельной правоохранительной структурой и не исполняет в полном объеме возложенные на нее конституцией и законами функции.

МВД – это роскошная декорация, прикрывающая сегодня деятельность российского ФСБ. В этом смысле любой разговор о реформе МВД бессмыслен. Что решает реформа ведомства, которое само уже давно ничего по существу не решает?

Сращивание МВД и ФСБ в той или иной степени запрограммировано законодательно. Существует определенное противоречие между компетенцией оперативных служб ФСБ, которая законом об этой организации определена очень широко (борьба с преступностью – то есть со всем чем угодно), и компетенцией следствия ФСБ, которая ограничена Уголовно-процессуальным кодексом рамками пусть и слишком широкого (на мой взгляд), но все-таки вполне определенного круга преступлений.

В переводе с юридического на бытовой язык это означает, что сотрудники ФСБ могут влезть в любое уголовное дело, но не могут сами довести его до суда, так как лишены права расследовать очень многие виды преступлений, включая такие специфические, как налоговые правонарушения, да и экономические преступления в целом.

На практике это проблема решается просто – ФСБ сегодня полностью подмяла под себя МВД и Следственный комитет при Прокуратуре РФ, которые как раз и обладают необходимыми полномочиями по расследованию большей части тех преступлений, прежде всего – экономических, которыми сотрудники ФСБ интересуются теперь в первую очередь. Образно выражаясь, МВД, находясь в полностью подчиненном положении у ФСБ, сегодня выполняет компенсаторную роль, восполняя недостающую ФСБ компетенцию по расследованию отдельных категорий преступлений. Милиция – это мягкая перчатка, надетая на жесткую руку чекистов.

Взаимодействие между МВД и ФСБ – это главный, если не единственный вопрос, который имеет смысл сегодня обсуждать, говоря о милицейской реформе. Формально они являются «параллельными структурами», каждая из которых действует в пределах своей компетенции, установленной законом. Действительность очень далека от этого идеала. ФСБ давно превратилась в куратора МВД, стала его внутренним «я». Реальная компетенция ФСБ ничем не ограничена, кроме «революционного правосознания» его сотрудников. Они способны инициировать и контролировать любое уголовное дело.

Существует целая система «приводных ремней», которыми милиция сегодня пристегнута к ФСБ. Прежде всего, интерес вызывает существование внутри ФСБ Службы экономической безопасности (ранее ДЭБа), которая присвоила себе право заниматься любыми экономическими преступлениями.

Информации о работе СЭБ ФСБ немного. Тем не менее похоже, что она структурно напоминает ЦК КПСС – каждой отрасли экономики здесь положен свой контролер. В определенном смысле слова современная ФСБ является чем-то средним между ЦК КПСС и КГБ СССР. На практике зачастую она подменяет собою правительство.

Это ассоциация становится еще более осязаемой, если принять во внимание практику командирования сотрудников ФСБ для работы в другие правительственные ведомства. Абсурдной является ситуация, при которой на должности заместителей руководителей министерств или руководителей крупнейших департаментов назначаются люди, числящиеся в штате ФСБ и получающие там вторую заработную плату.

Эти «комиссары от Чека», простодушно называющие себя «кураторами», не пассивны и, помимо исполнения своих сугубо специфических функций «соглядатаев», активно вмешиваются в управленческий процесс, оказывая зачастую давление на руководителей ведомств. Можно предположить, что аналогичными методами контролируются и крупнейшие государственные компании.

МВД является главной жертвой «кураторства», оно сверху донизу напичкано штатными и нештатными сотрудниками ФСБ. По сути, милицейские следователи и оперативники давно разделились на «белую» и «черную» кость – тех, кто уже связан с ФСБ, и тех, кто об этом пока только мечтает. Все это дополняется «личной унией», практикой тотального контроля «командных высот» в МВД выходцами из ФСБ, причем, как правило, представляющих достаточно узкий клан внутри самого ФСБ.

Проблема еще и в том, что нормативно-правовая база такого «скрещивания» правоохранительных структур если и существует, то недоступна для исследования гражданскими юристами. Это правовой «черный ящик», о работе которого можно судить, только наблюдая за тем, что есть на входе и выходе. Предположительно механизм взаимодействия реализуется посредством создания так называемых объединенных оперативно-следственных групп, куда наряду с сотрудниками ФСБ входят и милиционеры. Через работу этих групп ФСБ осуществляет полный контроль милицейского следствия.

Таким образом, правоохранительная система России носит двухуровневый характер. Это своего рода «двухпалубник», на верхнем, открытом обзору этаже которого сосредоточены бесправные исполнители (милиция, прокуратура и другие), а на нижнем, скрытом от посторонних глаз, расположились те, кто принимает решения, – офицеры ФСБ. Конституционность такой конструкции если не сомнительна, то, по крайней мере, заслуживает того, чтобы ее исследовали и гласно обсудили.

Разложение милиции начинается с потери смысла ее существования. Ничто так не развращает, как лень, соединенная с безответственностью. По сути, милиции отведена роль вспомогательной службы. Ничего серьезного она сама сделать не может, для этого есть старший «куратор». Это особенно остро ощущается в милицейских верхах. Министр внутренних дел в России – фигура не политическая, а административная. Это не министр, а исполнительный директор. Чем лучше он обеспечивает описанное специфическое взаимодействие между МВД и ФСБ, тем считается более эффективным. Этот «импульс бесполезности» передается сверху вниз по всей милицейской вертикали и деморализует сотрудников. В свободное от исполнения поручений старших товарищей время милиция работает на себя.

Поэтому частная реформа МВД ничего не даст. Реформируй или не реформируй милицию – система от этого не изменится. Эффективной в России может быть только реформа всей правоохранительной сферы в комплексе.

Во-первых, для успешной реформы необходима идеологическая база. Сегодня такой базы нет, поскольку даже сам лозунг построения правового государства снят с повестки дня. Если не будет реальной политической воли на осуществление реформы, то не будет и самой реформы.

Во-вторых, только барон Мюнхгаузен был способен вытащить сам себя из болота за волосы. Российская милиция такими фантастическими способностями не обладает. Поэтому никакая реформа невозможна без восстановления эффективного внешнего контроля за деятельностью МВД. Это значит, что реформа правосудия должна проводиться или раньше, или одновременно с реформой МВД. Это тема отдельного разговора, скажу только, что реформа правосудия в России должна начинаться с внедрения принципов судебного самоуправления и обеспечения хотя бы относительной независимости суда от исполнительной власти.

В-третьих, главным условием успешной реформы МВД является устранение двухуровневого характера правоохранительной системы, при котором существует «внешняя» и «внутренняя» службы. МВД (или его правопреемники) должно стать ответственным ведомством, самостоятельным в пределах своей компетенции и несущим всю полноту ответственности за поддержание правопорядка в стране.

Хотим мы этого или нет, но реформа в первую очередь должна коснуться не МВД, а ФСБ. Эта организация в течение каких-то десяти лет вновь стала «нашим всем», восстановив и даже умножив (за счет партийного контроля) все свои прежние полномочия. Речь не идет о дискриминации или дискредитации ФСБ. Речь идет о возвращении ее деятельности в конституционные рамки.

Я не берусь судить о том, насколько целесообразно иметь специализированную службу, ориентированную на борьбу с терроризмом, осуществление разведывательной и контрразведывательной деятельности, существующую наряду с другими спецслужбами, в том числе такими как ГРУ и СВР. Но я глубоко убежден в нецелесообразности сохранения «суперслужбы», фактически приватизировавшей компетенцию всех других правоохранительных ведомств, включая МВД.

Здесь необходимо внести ясность. Реорганизация ФСБ – это, собственно, не реформа правоохранительной системы, а ее предпосылка, своего рода «condicio sine qua поп». Само по себе урезание не обусловленной текущими потребностями общества «сверхкомпетенции» ФСБ проблем не решает. Но оно дает возможность начать их решать. Только после того, как ФСБ перестанет быть внутренним «я» МВД, Прокуратуры и Следственного комитета, можно будет приступить к серьезной реорганизации этих ведомств.

Сегодня практически неважно, как устроена милиция, так как за ее спиной стоит «дядька» в лице ФСБ, который поправит и направит, похвалит и накажет, а когда надо и зачистит. Но если этот стержень изъять, то придется переиначить всю правоохранительную систему, прежде чем она сможет начать нормально функционировать. Одно дело – сохранять архаичную советскую милицию почти в неприкосновенном виде, зная, что работаешь со страховкой. Другое дело – оставлять ее в этом виде, понимая, что это единственная работающая структура и никакой параллельной резервной копии не существует.

Под таким углом зрения на реформу МВД пока вообще мало кто смотрел, и запас идей выглядит чрезвычайно скудным. В общем и целом наиболее конструктивно звучат предложения Сергея Степашина, которые сводятся к созданию единого следственного комитета и разделению МВД на федеральную криминальную полицию, национальную гвардию и региональную милицию. Здесь, однако, уместны два замечания.

Во-первых, начинать, видимо, нужно не со структуры, а с целей. Прежде чем определять конфигурацию основных компонентов системы, надо определиться с содержанием ее деятельности. Сегодня должны быть пересмотрены существующие подходы к организации всего уголовного судопроизводства, которое является плохой калькой с советской системы. Например, необходимо вернуться к вопросу об обновлении уголовно-процессуального кодекса, который слишком много вопросов' оставляет открытыми. Достаточно сказать, что ситуация, при которой обвинение предъявляет следователь, а не прокурор, который должен поддерживать его в суде, выглядит, с моей точки зрения, достаточно странной. Только после этого можно будет определиться, нужен ли нам единый следственный комитет, или, например, следствие должно быть организовано при судах, и так далее.

Во-вторых, и это, наверное, главное, – все эти изменения имеют смысл только при выполнении уже озвученного предварительного условия – «сжатия ФСБ» до уровня его конституционной компетенции. Иначе мы просто вместо одних марионеточных правоохранительных структур получим другие и большего числа.

КТО ЕЩЕ ВИНОВАТ? ПОСЯГАТЕЛЬСТВО НА «СВЯЩЕННУЮ КОРОВУ»

Проблема, однако, в том (и отнюдь не только ментальная, но и политическая), что ФСБ постепенно превращается в России в «священную корову», о которой на официальном уровне говорят либо хорошо, либо ничего. Поэтому все острее становится потребность в том, чтобы вернуть эту структуру в поле непредвзятого политического дискурса. Недостаток этого дискурса я и хотел бы частично восполнить данной статьей.

С определенной точки зрения мы имеем уникальную историю «институционального» успеха. Организация, ставшая двадцать лет назад объектом остракизма, разделенная (но не покоренная), лишенная (формально) большей части своих полномочий, восстала из политического небытия как птица-феникс, не только ничего не растеряв, но даже приобретя больше, чем было.

Справедливости ради надо сказать, что в истории ФСБ уже бывали свои взлеты и падения. Рассуждая «с очень большими допусками», в советской истории можно обнаружить своеобразный «военно-политический цикл». С тех пор как большевики пришли к власти, приблизительно каждые двенадцать лет эпоха политического возвышения военных сменялась эпохой, в которой доминировали спецслужбы.

Здесь я должен сделать две оговорки. Во-первых, когда я пишу о влиянии армии или спецслужб, я не имею в виду их прямое участие в политическом процессе. Скорее речь идет о том, что то одна, то другая структура поочередно становилась «опорной» для определенных сил в политическом руководстве страны. Во-вторых, говоря о «циклах доминирования», я сознательно выхватываю определенные события из исторического контекста, фокусируя внимание читателя на определенной тенденции. Такой подход имеет множество недостатков, но у читателя всегда остается право на свободное критическое осмысление этой гипотезы. В конце концов, он может рассматривать ее как концептуальную шутку.

Тем не менее можно предположить, что годы с 1917 по 1929 остались за армией, что было естественно для страны, вышедшей из гражданской войны. Несмотря на внушаемый ею ужас, ЧК в это время не играла той выдающейся роли в жизни общества, которая была уготована ей в будущем. В обществе оставалось сильно влияние «военных вождей» вроде Льва Троцкого, изгнание которого из СССР в 1929 году символизирует окончание этой эпохи.

Следующие двенадцать лет являются самыми мрачными в советской истории и однозначно ассоциируются с полицейским засильем в стране. Как утверждают современные исследователи, именно 1929 год следует считать началом эпохи «большого террора», который «притих» лишь из-за начавшейся в 1941 году «большой войны».

Война выдвинула новую военную элиту (возникшую практически на пустом месте взамен уничтоженной старой) на передовые политические позиции, заставив «палачей армии» временно притихнуть. Кульминацией этого влияния стал военный переворот 1953 года, когда Хрущев, опираясь на Жукова, устранил Берию.

1953 год стал пиком политического влияния «армии-победительницы». Хрущев же извлек необходимый урок из своей собственной победы и всю жизнь опасался армии. Он добился удаления Жукова, осуществлял военные реформы, напоминавшие погром, и предпочитал опираться на молодых выдвиженцев в обновленной госбезопасности. Все это закончилось к 1965 году, когда к власти пришел Брежнев.

В 1965 году был дан старт борьбе за ракетно-ядерный паритет с США. Армия была «любимым ребенком» Брежнева, которому ни в чем не было отказа. Она же была и важным инструментом поддержания политической стабильности, например в Праге… Райская жизнь закончилась с началом брежневского слабоумия. В 1976 году армию впервые возглавил не кадровый военный, а «производственник» Устинов. В 1977 году бразды правления стали плавно перетекать в руки Андропова.

1977-1989 годы прошли под знаком многогранного и многоуровневого влияния органов государственной безопасности на все стороны жизни советского общества. В это время была предпринята попытка бюрократической реорганизации системы, высшим проявлением которой стала перестройка. Кризис перестройки, ставший очевидным после XIX партконференции, стал и точкой отсчета для роста армейского влияния.

Созыв в 1989 году Съезда народных депутатов и избрание его депутатом Ельцина ознаменовало собой начало нового цикла. Продвижение Ельцина к власти неразрывно связано с усилением политической роли армии. Чеченская война сделала армию центральной фигурой на политической сцене России 90-х. Но именно поэтому она была обречена. Провал чеченской кампании подорвал авторитет армии в обществе. С 2001 года роль «усмирителя Кавказа» закрепилась за спецслужбами. Они же стали доминирующей силой в политической жизни страны.

Эти циклы, если принять данную гипотезу, могут выражать какие-то социальные закономерности, не до конца нами понятые. Известно, что армия является более народной, чем спецслужбы (хотя бы по своему составу и психологии). Поэтому настроения в армейской среде более адекватно передают настроения в обществе. Подъем социальной активности, как правило, совпадает с периодами роста армейского влияния, а ее спад отдает государство во власть спецслужб.

Очевидно, что первые годы после Октября общество жило инерцией революционного подъема. Зато потом произошел естественный надлом, сопровождающийся социальной и политической апатией. На этом сломе НКВД «пододвинуло» армию. Война привела массы в движение, а вместе с ними и армию. Пятидесятые, несмотря на оттепель, были годами усталости, когда обессиленное общество пыталось залечить раны, оставленные войной и террором, а шестидесятые наоборот, несмотря на «политическую заморозку», оказались годами невиданного общественного подъема, давшего имя поколению. Соответственно, пятидесятые так и остались за госбезопасностью, несмотря на все разоблачения, а шестидесятые стали эпохой политического возрождения армии, несмотря на общее политическое похолодание. Семидесятые с их вселенским безразличием и цинизмом вернули спецслужбы на «капитанский мостик» государственной жизни. Однако поднявшаяся в конце 80-х волна общественной активности их оттуда вымыла, освободив дорогу военным. Сегодня на дворе вновь депрессия. Она охватила общество, пережившее разгульные 90-е годы с их бандитизмом, коррупцией, крушением идеалов и национальным унижением. Она же стала фундаментом, обеспечивающим политическое доминирование спецслужб над армией.

Как бы там ни было, но с началом XXI века в России настало «время Чека». В определенном смысле возрождение ФСБ из пепла кажется вполне логичным, оно попало в «такт истории».

Тем не менее возродилась ФСБ к жизни в весьма специфичной форме, и, что бы там ни говорили, она имеет очень мало общего со зловещим КГБ СССР. Прежде всего, ФСБ не смогла стать ни полноценным инструментом реализации личной власти вождя (как это было при Сталине), ни полноценным гарантом стабильности системы (как это было при Брежневе). Скорее, современная ФСБ в политическом смысле напоминает кошку, которая гуляет сама по себе.

Чтобы понять, как это могло случиться, необходимо пристальнее вглядеться в «бурные 90-е», когда, собственно, и закладывалась основа для возрождения ФСБ из небытия.

При Ельцине государство в значительной степени потеряло контроль над обществом и из субъекта превратилось в объект, само наряду с материальными активами стало «жертвой приватизации». Оно отступило под натиском энтропии, «съежилось», потеряло влияние. Это было «маленькое государство» в большой стране, лишенной каких-либо других механизмов саморегулирования и поэтому полностью отданной во власть частных интересов. Государство попало в зависимость от олигархов, сами олигархи находились в зависимости от криминальных «авторитетов». Территория, которую государство оставило почти без боя, досталась мародерам. Бал на этом пространстве правило ничем не ограниченное насилие уголовников и мелких лавочников, которые, соединившись, невероятно быстро превратились в крупных лавочников.

Любые попытки описать эту стихию как рождение буржуазии и демократии выглядят не просто неадекватными, но и опасными – потому что рождают ни на чем не основанные иллюзии. Все, что так не нравится сегодня либералам в России Путина, появилось на свет в России Ельцина.

Но что действительно интересно, государство при Ельцине практически не менялось. Несмотря на блеск мишуры в спешке создаваемых «демократических» атрибутов, оно до конца оставалось «советским», в смысле – опирающимся исключительно на бюрократический аппарат. Оно отступало под натиском неконтролируемой стихии, но не сдавалось. Сжималось, но не ломалось.

Я разделяю мнение тех социологов, которые считают, что сосредоточение власти в руках спецслужб выглядит наиболее логичным и ожидаемым следствием той внутренней эволюции, которую претерпевало советское государство при Ельцине. Если бы руководителем страны на том этапе не стал Путин, им стал бы другой представитель «силового блока». Если бы этот слой бюрократии не пришел к власти мирным путем, то он получил бы ее при помощи переворота. «Силовики» должны были прийти к власти, и они пришли к ней. Ельцин лишь спрямил путь истории.

Офицеры КГБ, действующие и ветераны, были остовом теряющей контроль над обществом власти. Это была единственная корпорация внутри вымирающей советской бюрократии, которая могла оказать сопротивление стихии и побороться за себя. Она всегда была выстроена как государство в государстве. И, когда внешнее государство пришло в упадок, внутреннее попыталось занять его место.

Пружина сжималась почти пятнадцать лет и, наконец, в 2001 году распрямилась. Когда она разжалась, это назвали восстановлением вертикали власти. Но эта была вертикаль «старой власти». Так перед смертью наступает короткая ремиссия, потому что организм мобилизует все свои силы на борьбу. «Советское» государство сделало последнюю попытку зацепиться за этот мир, прежде чем окончательно уйти в мир иной, опершись на касту выходцев из спецслужб, сохранивших государственнический менталитет в условиях полного и всеобщего разложения всех других государственных институтов и деградации других слоев советской бюрократии.

ВИНОВАТ ЛИ КТО-ТО ВООБЩЕ? СИЛА И ХАОС

Я дебютировал в «Полисе» почти два десятилетия тому назад статьей о судьбе демократического движения в России. Тогда так называемое демократическое движение казалось большинству наблюдателей самым ярким и полным воплощением нового смысла русской политической жизни. Я заканчивал статью словами: «Были времена, и частично они продолжаются до сей поры, когда демократическое движение удостаивалось множества похвал. Не за горами время, когда это движение не менее произвольно превратится в глазах общественного мнения в изгоя»[82]. Сегодня история повторяется, только действующие лица в ней другие.

Сейчас «при дворе» другие времена, и самым ярким явлением в политической жизни России стало движение загадочных «силовиков». По общему мнению, они являются самой влиятельной силой в современной России. Эксперты журнала «Стратфор» полагают, что все перипетии русской политической жизни могут быть интерпретированы как борьба «силовиков» с их не менее загадочными оппонентами – «цивиликами»[83]. Средний класс смотрит на «силовиков» как на чуму XXI века, называя их «оккупантами»[84]. Население голосует за них «сапогами», всеми правдами и неправдами устраиваясь на работу в милицию, таможню и налоговую службу[85].

Сегодня спор о степени и продолжительности влияния «силовиков» на общественную жизнь в России ограничен и ведется преимущественно между теми, кто считает, что это надолго, и теми, кто считает, что это навсегда. Я в этом отношении настроен более пессимистически и полагаю, что вскоре, как и в случае с «демократами», незаслуженно вознесенные к небу «силовики» будут так же незаслуженно оттуда низвергнуты на землю, превратившись в глазах общественного мнения в новых изгоев. И я не уверен в том, что в оценке их исторической роли не будет допущено перекосов.

Эффект от «силовой прививки» оказался неожиданным. Хаос хлынул внутрь «возрождающегося» государства. Единство «чекистов» сохранялось недолго. Виной всему стал пресловутый «человеческий фактор». Знаменитые статьи Виктора Черкесова о «чекизме», о внутреннем разложении «ордена чистильщиков» заслуживают сегодня гораздо более внимательного прочтения[86]. Они указывают не только на личную обиду автора (как это было расценено большинством экспертов), но и на реальную проблему, с которой «корпорация чекистов» столкнулась после прихода к власти.

С одной стороны, нельзя не признать заслуг «чекистской корпорации». В общем и целом она сумела поставить под контроль и независимых олигархов, и их покровителей – «воров в законе». Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться со статистикой эмиграции первых и арестов вторых. Однако на место «независимых» олигархов и воров пришли «зависимые».

У новой власти не было ресурса, чтобы ликвидировать произвол. Прежде всего, она не имела для этого соответствующей опоры в обществе, которое в силу исторически присущего русскому народу правового нигилизма не рассматривало устранение беззакония как актуальную политическую задачу. Поэтому такая задача и не ставилась.

Была поставлена другая задача – ликвидировать непосредственную угрозу государству, исходящую от олигархов, непомерно усилившихся на фоне ослабшей власти. Эта непосредственная угроза обществом в тот момент остро осознавалась, и заказ на решение этой задачи был реальным. Именно поэтому новое руководство страны получило сразу такой огромный кредит доверия.

«Силовики» решили эту задачу, не столько устранив произвол, сколько поставив его под свой контроль. Но и это удалось лишь отчасти. Второго издания сталинизма не вышло. Государство не уничтожило хаос, а подчинило его себе. И, таким образом, само стало частью этого хаоса.

Ушли в прошлое «воры» советской эпохи, для которых государство было «внешней силой» и «абсолютным злом». На их место пришли «олигархи-оппортунисты» и «воры-коллаборационисты». На свободе остались лишь те, кто «перестроился». Остались те, кто увидел в государстве союзника и опору и кто сам оказался готов стать опорой государству в его делах.

Вор стал не просто респектабельным, он стал полезным. Русская поговорка «вор у вора дубинку украл» больше не звучит анахронизмом. «Новые воры» подрядились помочь государству возвратить активы, ранее украденные «старыми ворами». За разумное вознаграждение, конечно. Бессмысленно воровать у государства, когда можно эффективно и безопасно воровать вместе с государством. Вот он, настоящий союз «меча и ворала».

А дальше с «чекистской корпорацией» стало происходить то же, что происходит с космическим объектом, попавшим в поле притяжения черной дыры. Она стала сходить со своей орбиты. Связи между отдельными членами корпорации и теми бизнесами, кураторами которых они становились в рамках выполнения общей задачи по возвращению государственного контроля над экономикой в интересах государственной безопасности, оказались сильнее, чем служебные и даже личные связи внутри корпорации.

Внешне единая корпорация стала распадаться на «фрагменты». Внутри «силового блока» возникли враждующие между собой группы, находящиеся в «автономном полете». Между этими группами и курируемыми ими криминальными и полукриминальными элементами стали возникать устойчивые и взаимовыгодные контакты. В России «стокгольмский синдром» проявился в очень извращенной форме – «заложники» привили к себе «любовь» тех, кто их удерживал.

Во всей этой истории смычка, взаимопроникновение и взаимодополнение спецслужб и криминальных структур является главным, вызывающим наибольшие опасения моментом. Этот симбиоз возник как многофакторный процесс, частично обусловленный объективным ходом истории, частично спровоцированный субъективными экономическими и политическими ошибками правительства.

Вряд ли роль и масштаб влияния криминала на все стороны жизни современной России осознаются нами вполне. Я сомневаюсь, что страна знает своих настоящих героев. Реальной властью в России обладают вовсе не владельцы всевозможных банков, финансово-промышленных групп и индустриальных холдингов, а их «крыши», то есть те, кто в далекие 90-е оказывал «молодым дарованиям» покровительство и давал деньги на «раскрутку».

Эти люди не стремятся к славе. Им достаточно того, что они знают друг друга. Некоторые из них сейчас стали публичными фигурами, но это скорее исключение из правил, чем тенденция. Загнавшая олигархов «под плинтус» одним движением бровей власть бессильна перед действительными хозяевами русской жизни. Более того, она вынуждена сотрудничать с ними, искать компромисс и зачастую просить о помощи в решении тех проблем, которые сама решить не в состоянии.

Отношения между государством и уголовным миром вообще являются куда более сложными и запутанными, чем это кажется на первый взгляд. Власть и криминал – неразлучные и вечные соперники, своего рода политические конкуренты. В основе современного государства лежит монополия на насилие. Криминал оспаривает эту монополию. По самой своей природе криминал всегда есть альтернатива государственности – «теневая власть».

Их сосуществование естественно, как чередование дня и ночи, как восход и закат, как да и нет. Но, когда ночь «зависает» и рассвет не наступает вовсе – это ненормально. Дело не в том, что в России есть преступность (где ее нет), дело в балансе сил. Сегодня в стране сложилось своеобразное двоевластие, при котором «дневной» и «ночной» губернаторы правят в лучшем случае совместно.

Уровень криминализации общества – главный показатель деградации государства. В эпоху кризисов, бедствий и упадка общественный порядок уступает место криминальному произволу. Обыватель оказывается зажатым меж двух огней: власти с её «законами» и преступности с её «понятиями». Государство и криминал становятся в его глазах равновеликими авторитетами (и в одинаковой степени угрожают ему).

Однако между государством и преступностью как центрами силы, а вернее – насилия, до поры сохраняется одно очень существенное различие. Государство – иерархически организованная структура, криминал – это скорее стихия, среда, хаос. Однако при определенных условиях криминал способен очень быстро организоваться. Когда в бочке порох, достаточно одной искры, чтобы она взорвалась. Когда общество созрело для «великой криминальной революции», достаточно одного неверного политического или экономического решения, чтобы произошла мгновенная «кристаллизация» криминальной структуры.

В США в свое время таким «триггером» стал сухой закон. Власть, поставив перед собой и обществом невыполнимую задачу, создала «массовый спрос» на преступность. Она собственными законами расчистила огромную экономическую площадку от всяких легальных правил и отдала ее на откуп бандитам. Криминал всегда занимает поле боя, оставленное государством. А что до запрета, то они работают лишь там, где нет массовой потребности. Можно ведь издать закон и о запрете пользоваться туалетами, только тогда вся страна превратится в сплошной туалет.

В России 90-х катализатором криминализации общества, по моему мнению, стала борьба с наличными расчетами. Это «сухой закон» по-русски. В экономически полуграмотной стране, где кредитная карточка была, да и сейчас остается, атрибутом столичной жизни, где народ веками самым надежным банком считал трехлитровую банку, ставить в качестве цели быстрый переход к безналичным расчетам было роковой ошибкой.

Чем активнее власть сужала сферу применения «наличных средств», тем больше становилась в них потребность. Где есть спрос, там будет и предложение. Обеспечение потребности общества в наличных деньгах стало тем силовым полем, в котором окончательно сформировалась российская организованная преступность.

Сегодня снабжение экономики наличными средствами является целой индустрией, обороты которой, по некоторым сведениям, сопоставимы с оборотами от продажи нефти и газа. Она приносит миллиардные доходы преступному сообществу, и в принципе в России оно может уже больше ничем другим не заниматься.

Более того, государство поставило успех своей экономической политики в полную зависимость от эффективности этого криминального бизнеса. Российская экономика не в состоянии функционировать без наличных денег ни одного дня. Она не может обходиться без них, так же как европейская экономика не может обойтись без привлечения мигрантов. Большинство реальных экономических расчетов «в поле» осуществляются при помощи наличных средств. Вытеснение наличных расчетов могло бы быть целью политики, рассчитанной на десятилетия. Но кавалерийская атака на них оказалась опасной утопией.

Мало того, что власть обеспечила преступному сообществу неиссякаемый источник обогащения, так она еще должна заботиться об эффективной и бесперебойной работе созданной на этой основе индустрии «обналичивания» денег, без которых в экономике может наступить коллапс.

Неудивительно поэтому, что спецслужбы были вынуждены взять эту «отрасль экономики» под свой контроль как «стратегическую» наравне с нефтедобычей и покорением космоса. «Обналичивание» стало проходить как бы с ведома ФСБ (и частично МВД), оставаясь при этом подконтрольным преступному миру. Платой за организацию такого рода «наблюдения» стало активное сращивание криминала и правоохранительных органов. Крыши замкнулись друг на друга…

По этому образу и подобию произошло «смыкание» и во всех других секторах экономики: нефтегазовом, военно-промышленном, телекоммуникационном и так далее. Итогом стало возникновение нового типа экономики, в основании которой лежит криминально-силовое предпринимательство. Эта перерожденная экономическая ткань стремительно разрастается, как опухоль, грозя уничтожить вокруг себя все здоровые и работоспособные социальные клетки российского общества.

МОЖНО ЛИ ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ? КОНКУРЕНЦИЯ ЧАСТНЫХ И ОБЩИХ ЗАДАЧ

Таким образом, реформа МВД, в отличие от «разговоров о реформе», предполагает включение в дискуссионное поле такого огромного количества насущных вопросов, касающихся организации всей правоохранительной сферы, судоустройства и судопроизводства, о котором ни власть, ни общество не имеют сегодня ни малейшего представления. О реформе сегодня говорится легко только потому, что никто не говорит о ней всерьез. И для этого существуют вполне конкретные политические причины.

Нынешнее положение вещей в милиции и во всей правоохранительной сфере возникло не по недосмотру. Оно не случайно, не является досадным сбоем в работе политической системы, а, наоборот, имманентно присуще этой системе. Более того, в их нынешнем виде ФСБ, МВД, СКП и прочие сублиматы правоприменительной деятельности являются стержнем, на котором держится вся политика и экономика современной России. Поэтому дело обстоит еще сложнее: невозможна, по большому счету, не только частная «реформа МВД» без реформы всей правоохранительной системы, но невозможна и частная реформа всей правоохранительной системы без общей политической реформы.

Тот экономический и политический строй, который сформировался в современной России, может быть адекватно описан только в рамках научной дисциплины, которую я назвал бы «полицэкономия госкапитализма». В основе «полицэкономии» лежит ежедневное и повсеместное вмешательство правоохранительных органов в экономическую и социальную жизнь общества. То, что сегодня в России принято называть «силовым блоком», по-настоящему и есть экономический блок правительства. По крайней мере, реальное влияние руководителей ФСБ и МВД на экономические процессы значительно более существенно, чем влияние многих руководителей министерств экономики и финансов.

Правоохранительные органы играют сегодня самую существенную роль в процессе перераспределения материальных и финансовых ресурсов. Именно поэтому экономические преступления с каждым годом составляют все большую долю всех расследуемых дел. Население прямо и с детской непосредственностью реагирует на эту ситуацию – служба в милиции и, тем более, работа в налоговых органах, прокуратуре или ФСБ называются сегодня большинством выпускников школ как наиболее предпочтительная карьера. Тот, кто контролирует российскую милицию, контролирует сегодня российскую экономику.

«Силовики» появились на свет как «санитары олигархического леса». Более того, их явление полностью вписывалось в русскую политическую традицию. Они решали вполне конкретную задачу стабилизации общества, неспособного самостоятельно выпутаться из одолевших его противоречий. У «силовиков» была своя историческая миссия в современной России. Проблема сегодня лишь в том, что они ее исчерпали. Лес сгорел, санитары превратились в мародеров.

По Гегелю, история повторяется дважды – один раз как трагедия, другой раз как фарс. В определенном смысле слова нам суждено стать свидетелями фарса «неосталинизма». Безусловно, аналогия эта очень поверхностна, и между эпохой Сталина и эпохой Путина лежит историческая пропасть. Тем не менее общее между ними то, что в основе и той и другой «систем» лежит стремление компенсировать неработоспособность институтов государственной власти при помощи создания внутреннего института «личной власти», опирающегося на прямой персональный контроль над правоохранительными органами, используемыми как инструмент экономического и политического влияния. Разница – в отсутствии сегодня идеологии и партийного контроля.

Проблема со всеми этими персонализированными компенсаторными механизмами состоит в том, что срок их жизни, как правило, строго ограничен продолжительностью жизни их авторов. В то же время их влияние на судьбу государственных институтов оказывается разрушительным. Это классический пример лекарства, у которых отрицательных побочных эффектов больше, чем пользы. То есть они дают передышку на определенное время, включая нечто вроде искусственной вентиляции легких. Но пока больное общество находится на искусственном дыхании, его институты окончательно приходят в упадок. Можно сказать, что режим персональной власти «добивает» государственные институты.

В конце концов возникает дилемма: держать больного на искусственном дыхании вечно невозможно, но любая попытка отключить аппарат может привести к смерти. И чем дольше решение не принимается, тем тяжелее будет справиться с последствиями. Таким образом, постепенно главным вопросом политической повестки дня в таком обществе становится «стратегия выхода» из режима экономической «спецоперации» и возврата к нормальному «регулярному государству» с пусть и неидеальными, но все же самостоятельными и работающими институтами.

Исторический опыт подсказывает, что есть два сценария выхода из этого тупика: управляемый (хрущевская оттепель) и неуправляемый (смута начала XVII века). В первом случае власть находит в себе силы самостоятельно начать демонтаж системы личной власти, частью убирая «излишества», частью превращая сами элементы «внутренней власти» в регулярные институты. Во втором случае режим умирает вместе со смертью своего создателя и страна погружается в хаос, выйти из которого удается путем невероятных усилий и ценой огромных потерь.

С этой точки зрения первоочередной задачей, стоящей сегодня перед Россией, является управляемая конверсия политической системы, ее плавная поэтапная «демилитаризация». В рамках этого процесса мутные институты, возникшие в лоне «ментовского государства» (по образному выражению Л. Никитинского), должны быть заменены более прозрачными регулярными государственными институтами. Эта конверсия является необходимой предпосылкой модернизации, о которой сегодня так много говорится. Реформа МВД может состояться не на словах, а на деле только как составная часть этого политического движения.

Проблема в том, что, говоря сегодня о «реформе МВД» (хотя нужно говорить о реформе ФСБ и всей правоохранительной системы), зачастую путают опухоль с аппендицитом. Тут недостаточно помахать скальпелем, чтобы больной выжил. Сколько органы ни ликвидируй (тем более – ни реорганизуй), на их месте будут отрастать точно такие же, пока не изменится сама матрица, по которой выстраиваются взаимоотношения между силовым блоком, криминалитетом и экономикой.

Возникает естественный вопрос: кто тот гениальный хирург, который будет способен провести операцию отделения спецслужб от криминала, по своей сложности равносильную разделению сиамских близнецов? Ведь по сути спецслужбы сегодня целиком никому не подчиняются, в том числе и президенту с премьер-министром. Никто не может полностью контролировать хаос. Хаосом нельзя управлять, с ним можно только сосуществовать.

Как часто это бывает в России, в поисках ответа на этот непростой вопрос имеет смысл обратиться скорее к собственному печальному историческому опыту, чем к счастливому опыту соседей. Продолжение следует.

Глава 10. «Перестройка» – второе издание. Революция и контрреволюция в России

Умирают короли и королевства – всему приходит свой срок, ибо всё ведь только «временный фантом, пусть даже реально существующий».

Томас Карлейль

Четыре года Россия жила ожиданием новой «перестройки», которой так и не суждено было состояться. Политически активные граждане разделились на тех, кто в нее верит (меньшинство), и тех, кто в нее не верит (подавляющее большинство). Среди тех, кто не верит, в свою очередь, есть те, кто перестройки не желает, потому что и так хорошо живет (меньшинство), и те, кто ее желает, но полагает, что до нее не доживет (подавляющее большинство).

Таким образом, основная часть политически активного населения России сегодня верит в стабильность существующего политического режима, независимо от того, нравится он ему или нет. Стабильность – это политическая икона современной России.

Тем не менее на протяжении XX века история России была свидетелем нескольких немотивированных самоликвидаций авторитарных режимов, которым, несмотря на наличие определенного внешнего и внутреннего давления, ничего серьезно не угрожало. Самыми яркими примерами такой самоликвидации являются революция 1917 года и горбачевская перестройка. И в том и в другом случаях подавляющая часть населения до самого последнего момента не допускала и мысли о том, что режим может рухнуть.

Российский авторитаризм «атипичен» и по своей природе внутренне нестабилен. С одной стороны, Россия выглядит как классическое «недоразвитое государство» с характерными для него слабостью институтов, господством патерналистских отношений между властью и обществом, коррупцией, протекционизмом и приоритетом обычного права перед писаным. С другой стороны, в исторический код России встроен уникальный «ген развития», который в критических ситуациях, в отличие от типичных «недоразвитых государств» Африки или Латинской Америки, включает механизм самообновления системы.

На протяжении последних ста пятидесяти лет Россия была одним из самых значимых полигонов мировой истории. «Великая революция», «большой террор», «оттепель», «перестройка» – все это круто меняло не только жизнь в России, но и влияло на политический климат на всей планете. Не исключено, что новый поворот русской истории окажется не менее радикальным, чем предыдущие, и Россия вновь подтвердит репутацию самого большого в мире «политического коллайдера».

Перестройки в России возникают не на пустом месте и вовсе не из «любви к свободе». Они всегда являются не столько следствием активности определенных личностей, сколько итогом развития определенных процессов. Они, как правило, ставят точку в очередной главе российской истории. Поэтому, чтобы всерьез судить о перспективах новой перестройки, необходимо прежде всего понять, итогом какого именно исторического процесса она должна стать и какую именно страницу русской истории ей предстоит перевернуть?

Ответить на этот вопрос непросто. Для этого надо вписать современные российские политические реалии в общий российский исторический контекст. А значит, надо найти методологию, позволяющую связать воедино и описать в едином ключе все многообразные российские «великие потрясения».

Полагаю, что все многообразие «судьбоносных поворотов» российской истории в XX веке может быть интерпретировано, в частности, и как последовательность различных стадий растянувшегося более чем на полтора столетия, внутренне единого революционного процесса, представляющего собой череду «революций» и «контрреволюций», перемежаемых достаточно длительными «плато стабильности».

В связи с этим позволю себе очень кратко обозначить несколько существенных для меня (в рамках данной статьи) моментов в понимании «революции» и «контрреволюции»:

Во-первых, я разделяю взгляд на революцию как на проявление социальной энтропии и разрушение естественного социального порядка. В этом смысле революция есть явление противоестественное, ибо именно социальный порядок представляет собою нормальное, «здоровое» состояние общества. Этот порядок поддерживается не только работой социальных институтов, но и опирается на действие врожденных социальных инстинктов. Поэтому революция, при всей ее значимости для истории, есть скорее патология, чем норма. Затяжная революция – это тяжелая хроническая социальная болезнь.

Во-вторых, я считаю, что контрреволюция есть внутренний момент революции, а не ее внешняя противоположность. Контрреволюция – это завершающая стадия революции. Она является не столько восстановлением порядка, существовавшего до революции, сколько восстановлением порядка как такового. Новый порядок может выглядеть внешне как старый порядок, и поэтому кажется, что смысл контрреволюции в возврате к прошлому. В действительности смысл контрреволюции в обуздании хаоса. При этом контрреволюция зачастую имеет более ярко выраженный насильственный характер, чем революция. Больше всего жертв революция оставляет не «на входе», а «на выходе», когда «затвердевают» новые общественные отношения.

В-третьих, я думаю, что не каждая социальная энтропия, не каждое разрушение социального порядка есть революция. Всякая революция есть бунт, но не всякий бунт есть революция. Революция, по моему мнению, сопряжена со стремлением к сознательному переустройству общественной жизни на рациональных началах. В отличие от бунта революция есть направленный взрыв. В ней невидимо всегда присутствует некая «интенция нового порядка», причем не просто нового, а выстроенного вокруг определенной «идеи». Такое понимание революции неизбежно накладывает на меня определенные ограничения. Для меня революция неизбежно ассоциируется с европейским Новым временем и с конституционализмом.

Русская революция – это исторический лабиринт с несколькими «входами» и «выходами». Она представляет собою длительный возвратно-поступательный (рваный) процесс, растянутый на несколько столетий, где движение к более рациональной организации общественной жизни зачастую осуществляется в иррациональной форме. Чтобы понять, у какого «выхода» из этого лабиринта мы сегодня находимся, необходимо прежде всего определиться со «входом». Оценить перспективы перестройки по-настоящему можно только осмыслив всю эпоху, которую она завершает.

ТОЧКА РЕВОЛЮЦИОННОГО ОТСЧЕТА

Современная российская политическая жизнь непосредственно произрастает вовсе не из 1993 (как многим кажется) и даже не из 1991 года, а из событий далеких весны-лета 1953 года. События того времени являются «недооцененным активом» российской истории. Значение этих событий выходит далеко за рамки представлений о «политическом перевороте», в которые их упорно пытаются втиснуть в течение полувека. Это переломный пункт советского периода российской истории, и он требует соответствующего к себе отношения.

Выражаясь современным языком, Сталин умер, не осуществив операцию «Преемник». После его смерти на вершине пирамиды власти оказалось три вождя, каждый из которых в равной степени мог претендовать на роль лидера, – Берия, Маленков и Хрущев. При этом с чисто «практической» точки зрения Хрущев имел наименьшие шансы, но именно он и стал победителем. Это тем более удивительно, что проиграл он человеку, которому очевидно уступал как по своим волевым, так и по интеллектуальным качествам. Впрочем, морально он его все-таки превосходил.

Общепринятые представления о Берии как о примитивном похотливом садисте не очень соответствуют действительности. Так же далеки от реальности представления о Хрущеве как об инициаторе «десталинизации». Все обстояло как раз наоборот. Буквально через несколько дней после смерти Сталина Берия, возглавивший объединенное МВД-МГБ, создал внутри ведомства четыре комиссии по пересмотру, как сейчас бы сказали, самых «резонансных» дел того времени, в том числе – знаменитого «дела врачей», «дела Михоэлса и Еврейского антифашистского комитета» и других.

Более того, Берия стал слать в Президиум ЦК КПСС одну за другой докладные записки с информацией о «вскрытых» нарушениях законности, требуя принять срочные меры по их исправлению. Члены Президиума ЦК во главе с Хрущевым и Маленковым оказались совершенно не готовы к этим инициативам и пассивно им сопротивлялись. Чтобы подстегнуть Президиум ЦК к действиям, Берия начинает дублировать информационные сообщения, издаваемые от имени партии, собственными «пресс-релизами», издаваемыми от имени МВД, которые имеют гораздо более радикальное звучание.

Вот что пишет по этому поводу в своих воспоминаниях Павел Судоплатов: «Сообщение МВД для печати об освобождении арестованных врачей значительно отличалось от решения ЦК КПСС. В этом сообщении Берия использовал более сильные выражения для осуждения незаконного ареста врачей. Однако его предложения по реабилитации расстрелянных членов Еврейского антифашистского комитета были отклонены Хрущевым и Маленковым. Члены ЕАК были реабилитированы лишь в 1955 году. Предложения Берии по реабилитации врачей и членов ЕАК породили ложные слухи о его еврейском происхождении и о его связях с евреями. В начале апреля 1953 года Хрущев направил закрытое письмо партийным организациям с требованием не комментировать сообщение МВД, опубликованное в прессе, и не обсуждать проблему антисемитизма на партийных собраниях»[87].

Этим, однако, активность Берии не ограничилась. Практически не делая паузы, он выступает с целым комплексом инициатив, которые историки окрестили «реформами Берии». Помимо таких «либеральных» мер, как массовая амнистия и пересмотр знаковых уголовных дел, они включали в себя ограничение партийного вмешательства в государственную жизнь и особенно в управление экономикой; объединение Германии и в целом свертывание программы строительства социализма в Восточной Европе; ограничение насильственной русификации национальных окраин и другие.

С высоты сегодняшнего дня видно, что наиболее радикальные предложения «реформы Берии» намного опередили свое время и предвосхитили внутриполитические и внешнеполитические инициативы Горбачева. Тем более интересно отметить, что формально Берия был отстранен от власти не столько за произвол и репрессии, сколько именно за эти начинания, отвергнутые партией как отступление от сталинизма и либерально-буржуазное перерождение.

Впрочем, картина была более сложной. Если судить по стенограмме внеочередного Пленума ЦК, состоявшегося 2–7 июля 1953 года, выдвинутые против Берии обвинения были противоречивы. С одной стороны, Берии в вину были поставлены именно его радикальные инициативы, оцененные соратниками как буржуазные. С другой стороны, главное обвинение, выдвинутое против Берии, все-таки касалось попытки узурпировать власть в стране при помощи выведенных из-под партийного контроля правоохранительных органов[88].

Несмотря на справедливое отвращение, которое вызывает к себе личность Берии, чтение стенограммы «партийного судилища» над ним оставляет тягостное впечатление. Несколько десятков функционеров с безвозвратно утерянной способностью к самостоятельному мышлению обвиняли Берию во всех смертных коммунистических грехах, ставя под подозрение его вполне разумные с точки зрения современного русского человека начинания. По сути, победа Хрущева над Берией была победой ханжества над цинизмом.

Парадокс состоит в том, что Берия оказался в высшем руководстве страны единственным в своем роде «свободным» человеком. Полностью нравственно разложившись, он смотрел на жизнь с практичностью мясника, избавленного от любых иллюзий, в том числе и «отряхнувшего с ног своих» прах коммунистической мифологии. Он был прагматиком и презирал догматиков. Обладая стратегическим талантом и незаурядной смелостью, он уже только в силу занимаемого им положения был лучше других информирован о том, что экономика страны подорвана, и о том, что в затравленном обществе зреет глухое раздражение. По этим же причинам он не мог не знать и о своей «непопулярности», и поэтому решил сыграть на опережение, проявив первым инициативу в деле «десталинизации». Он готов был пойти на уступки в идеологии, чтобы сохранить свою главную привилегию – право творить произвол, право осуществлять расправу над любым оппонентом без суда и следствия, право внушать страх.

Хрущев, напротив, был типичным представителем того большинства, которое стало жертвой почти полувековой непрерывной идеологической обработки и в сознании которого здравый смысл уродливым образом смешался с коммунистическими догматами. Дело не только в том, что Хрущев и другие члены руководства панически боялись Берии, но и в том, что они реально не понимали смысла его поступков. Особенно ярко это проявилось в полемике по вопросу об объединении Германии, которую Берия готов был «отдать» в обмен на гарантии ее нейтралитета. Тут было все: и догматическое тупоумие (Молотов: «Мы глаза таращили… какая может быть в глазах члена Политбюро ЦК нашей партии буржуазная Германия»), и озарения ограниченного крестьянского практицизма (Хрущев: «Берия говорит, что мы договор заключим. А что стоит этот договор? Мы знаем цену договорам. Договор имеет силу, если подкреплен пушками»).

Участники Пленума ЦК, решавшие судьбу Берии, уже давно потеряли способность воспринимать мир таким, каков он есть. Только когда они говорили о своем животном страхе перед Берией, они выглядели натурально. Они во всем уступали Берии, кроме одного – на их стороне была историческая справедливость. Их объединяло желание ограничить произвол, хотя бы потому, что он грозил пожрать их самих.

КОНЕЦ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Естественно возникает вопрос: как такое скудоумное, косноязычное и трусливое «добро» могло победить столь изощренное и всесильное «зло»?

В руках у Берии были все козыри, и в последние месяцы он даже не считал нужным это скрывать, позволяя откровенное хамство и грубость по отношению к соратникам. Мало того, что он контролировал всепроникающую службу госбезопасности, не обремененную никакими ограничениями, так он еще и превосходил своих оппонентов силой воли и ума, умением не только строить планы, но и добиваться их реализации. Берия обладал всеми необходимыми для завоевания и удержания власти материальными ресурсами, и в его подчинении уже находился мощный аппарат власти, созданный по его образу и подобию.

Смещение Берии на первый взгляд кажется алогичным. Вообще переворот 1953 года воспринимается как какая-то случайная, «верхушечная заварушка», в которой Хрущев чудесным образом «переиграл» Берию. Однако то, что кажется иррациональным с политической точки зрения, оказывается рациональным с точки зрения исторической. Победа «слабого» Хрущева выглядит, как это ни парадоксально звучит, исторически более оправданной, чем победа «сильного» Берии.

Чтобы понять это, надо просто тщательнее вглядеться в то, что реально было предметом спора. Если отбросить все наносное и случайное, то можно увидеть, что речь шла не столько о столкновении между Берией и Хрущевым лично, сколько о столкновении двух политических курсов.

Эти курсы различались между собой отношением к насилию и праву. Для Берии насилие оставалось универсальным методом решения стоящих перед обществом задач, независимо от того, является ли такой задачей «строительство коммунизма» или «разрушение коммунизма». Хрущев представлял тех, кто выступал за ограниченное применение насилия, он хотел держать джинна в бутылке. Причем он подсознательно стремился не столько к сокращению репрессий (тут Берия был даже более радикален в своих «популистских» предложениях), сколько к введению в социальную практику механизмов, которые ставили бы произвол в определенные политико-правовые рамки.

Показательной является дискуссия о судьбе «особого совещания» при МВД. Вот как излагает свою позицию на Пленуме ЦК Хрущев: «Он [Берия] внес предложение, что нужно ликвидировать Особое совещание при МВД. Действительно, это позорное дело. Что такое Особое совещание. Это значит, что Берия арестовывает, допрашивает и Берия судит… И что же он нам голову морочит. Он пишет, что надо упорядочить это дело, но как упорядочить? Сейчас может особое совещание выносить свое решение с наказанием до 25 лет и приговаривать к высшей мере – расстрелу. Я предлагаю высшую меру – расстрел отменить и не 25 лет, а 10 лет давать. Это значит дать 10 лет, а через 10 лет он может вернуться и его опять можно будет осудить на 10 лет. Вот вам самый настоящий террор, и будет превращать любого в лагерную пыль… Я думаю от этого [террора] мы, видимо, не откажемся на будущее, но надо, чтобы это было исключением и чтобы это исключение было по решению партии и правительства, но не закон, не правило, чтобы это делал министр внутренних дел, имея такую власть, терроризируя партию и правительство»[89].

В этой цитате весь Хрущев – он еще готов терроризировать весь народ, но уже не может допустить, чтобы кто-то терроризировал «партию и правительство»…

И тем не менее Берия мог предлагать тысячу правильных решений по всем актуальным вопросам внутренней и внешней политики, он мог быть в сто раз убедительнее и мощнее, чем все его оппоненты вместе взятые, но он не предлагал того, в чем измученное полувековым террором общество нуждалось более всего, – он не предлагал гарантий защиты от произвола.

Хрущев мог казаться шутом и петрушкой (а часто и быть им); он мог повторять за Берией его ходы (что, собственно, и случилось в дальнейшем при разоблачении «культа личности»); он мог быть непоследовательным и смешным, но он предлагал то, что, выражаясь языком Льва Толстого, являлось в тот момент «дифференциалом русской истории», было тем «простейшим однотипным влечением», объединявшим весь народ, от простого колхозника до члена Политбюро ЦК. Он выступал против оголтелого насилия.

Таким образом, если посмотреть на эту борьбу под более широким углом зрения, то речь шла о продолжении или завершении революции. Для Берии насилие оставалось универсальным методом решения экономических, социальных и политических задач. Он был готов пожертвовать знаменем революции ради сохранения насилия. Для Хрущева насилие было уже хоть и необходимым, но все-таки злом, которое по возможности надо было вводить в рамки. Он предпочитал сохранить выцветшее знамя революции, пожертвовав насильственным духом этой революции. Вряд ли сами Хрущев и Берия понимали вполне, носителями каких идей они выступают, но это не меняет существа дела.

В этой связи вызывает особый интерес оценка, которую дал событиям 53-го года Ричард Пайпс, рассматривавший хрущевский переворот как контрреволюционный. Он писал: «Можно даже сказать, что революция завершилась лишь со смертью Сталина в 1953 году, когда его преемники нерешительно и с оговорками взяли курс на политику, которую можно было бы охарактеризовать как контрреволюцию сверху»[90].

Вопреки словам популярной в советское время песни о том, что «есть у революции начало, нет у революции конца», у революции есть как начало, так и конец. В одинаковой степени рискует и тот, кто пропустил начало революции, и тот, кто не заметил ее конца. Стремление продлить революции жизнь чревато быстрой и разрушительной катастрофой. Те, кого сегодня впечатляют несбывшиеся планы Берии, должны понимать, что эти начинания были в любом случае обречены на провал, потому что предполагали искусственное затягивание революции.

Реформы Берии намечали контуры некой «либерально-террористической системы». С одной стороны, они обозначали движение в направлении определенного идейного высвобождения из-под гнета коммунистической догмы. С другой стороны, государственный произвол становился при этом самодостаточным и самодовлеющим, не нуждающимся ни в каком дополнительном обосновании никакими «высшими материями».

Берия предлагал существенно ослабить роль партии, но вместе с тем и влияние идеологии на общественную и государственную жизнь в целом. Эта «абстрактно-либеральная» новация в тех конкретно-исторических условиях дала бы, скорее всего, совершенно неожиданный и печальный результат. Очень скоро возник бы вакуум власти, и последствия не заставили бы себя долго ждать. Возможно, недостаток «коммунизма» Берия попытался заменить избытком национализма. Но, скорее всего, просто возросла бы роль денег. Насилие и коммерция быстро нашли бы друг друга. Произвол стал бы менее систематическим, но зато более подлым, меркантильным и персонализированным. «Деидеологизированная» власть не смогла бы остаться монолитной, и внутри нее образовались бы многочисленные кланы, борющиеся между собой за контроль над «финансовыми потоками». Так что статья о превращении воинов в торговцев могла бы увидеть свет уже лет пятьдесят тому назад…

Приход к власти Берии спрямил бы «пути истории», ускорив неизбежное разрушение советской государственности. Агония продолжалась бы не дольше, чем отпущенный Берии срок жизни. После этого наступил бы почти мгновенный коллапс. Но при этом о мягкой «перестройке» не могло бы быть и речи. Оттепель, романтические шестидесятые, потребительские семидесятые и бурные восьмидесятые с их философией общих ценностей были еще впереди. Не пережив этих сорока лет, сыгравших роль социального амортизатора, пропитанное насилием общество не смогло бы избежать гражданской войны.

Берия проиграл не потому, что Хрущев оказался умнее, хитрее или удачливее. Сработал инстинкт самосохранения общества, которое выбрало для себя более «щадящий» сценарий, подаривший ему несколько десятилетий мирного старения и умирания. По всей видимости, в закрытых обществах действует своеобразный социальный аналог закона Геккеля (по которому в живой природе развитие индивида есть повторение развития вида в целом). Логика борьбы в замкнутом пространстве политической элиты трансцендентно отражает потребности общества даже тогда, когда это общество не способно оказывать прямого влияния на борьбу внутри властных группировок.

РОЖДЕНИЕ «СОВЕТСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ»

Сегодня мне кажется, что выбор Ричардом Пайпсом 1953 года как даты окончания русской революции очень точен[91]. Но 1953-й – это не только конец отсчета одной эпохи, но и начало отсчета другой.

Поражение Берии и победа Хрущева означали не только конец революции, но и знаменовали собой рождение «советской цивилизации». Однако прежде чем остановиться на этом более подробно, я должен сделать небольшое отступление.

По мнению Освальда Шпенглера, движение каждой культуры неизбежно подходит к точке, когда она становится зрелой, а значит, ее развитие как таковое заканчивается. Культура как бы «садится на собственную основу», и дальше начинается ее развертывание в рамках уже сложившихся общих параметров. Это развертывание может быть вполне плодотворным в течение длительного времени. Однако новой энергией «извне» в этот момент культура уже не «подпитывается». Это пора, когда «батарейки» не столько подзаряжаются, сколько расходуют заряд. Как бы ни была красива эпоха «зрелой культуры», она есть предтеча осени и конец ее уже неотвратим.

Пытаясь лучше наметить этот переломный, очень важный для него момент в развитии культуры, Шпенглер даже попытался развернуть «непривычным» образом понятия «культуры» и «цивилизации».

«У каждой культуры, – пишет Шпенглер, – есть своя собственная цивилизация. Впервые эти оба слова, обозначавшие до сих пор смутное различие этического порядка, понимаются здесь в периодическом смысле как выражение строгой и необходимой органической последовательности. Цивилизации – неизбежная судьба культуры. Здесь достигнут тот самый пик, с высоты которого становится возможным решение последних и труднейших вопросов исторической морфологии. Цивилизации суть самые крайние и самые искусственные состояния, на которые способен более высокий тип людей. Они – завершение; они следуют за становлением как ставшее, за жизнью как смерть, за развитием как оцепенение, за деревней и душевным детством…, как умственная старость… Они – конец без права обжалования, но они же, в силу внутренней необходимости, всегда оказывались реальностью»[92].

Я не готов разделить радикализм оценок Шпенглера и не уверен в универсальности предложенного им соотношения между «культурой» и «цивилизацией», но считаю очень важным обнаруженное им различие «становящегося» и «ставшего», «развивающегося» и «развитого» в культуре. Это различие очень важно для понимания динамики исторического процесса в целом, а в рассматриваемом нами случае позволяет лучше постигнуть исторический смысл произведенного в 1953 году переворота.

Истинное значение событий 1953 года заслонено от нас явно переоцененным 1956 годом с его «культовым» XX съездом. Но то, что принято считать кульминационным пунктом «оттепели», было всего лишь историческим следствием переворота, произошедшего за три года до этого. Просто следствие затмило собой причину, и в течение полувека 1953 год жил «в тени» XX съезда партии.

В этом нет ничего удивительного – за второй волной часто не замечают первой. Действительный поворот случился именно на июльском 1953 года пленуме ЦК. Противостояние Хрущева и Берии по смыслу своему было противостоянием курсов, опирающихся на «абсолютное» и «ограниченное» насилие, революции и контрреволюции, стратегии социального суицида и стратегии выживания.

Исход этого противостояния был обусловлен тем, что сработал инстинкт самосохранения сложившегося к тому моменту весьма специфического «советского общества».

1953 год – это точка зенита советского периода русской истории. Понять смысл происходивших в этом году событий – значит приблизиться к пониманию самой природы «советского общества». Это своего рода водораздел между «советской культурой» и «советской цивилизацией». Если следовать логике Шпенглера, то можно сказать, что формирование «коммунистической системы» в этом кульминационном пункте завершилось. В дальнейшем она только раскрывала свой потенциал, постепенно исчерпывая себя.

Революция обладает страшной инерцией. Она долго «распаляется», но также долго и «затухает». Насилие – как зараза, от которой очень трудно избавиться, за годы революции оно входит в привычку, становится частью повседневного быта. В обществе формируются субкультуры, приспособленные к выживанию в этих специфических условиях, для которых прекращение революции – это потеря «естественной среды обитания». Война ужасна, но дети, родившиеся на войне, воспринимают ее как норму жизни, им трудно привыкнуть к миру. Для того чтобы остановить революцию, от общества требуется гораздо больше усилий, чем для того, чтобы ее начать. Джинна легче выпустить из бутылки, чем загнать обратно.

Избавление от революции происходит, как правило, в два этапа. При этом путь к избавлению от насилия также лежит через насилие. Его уровень зависит от конкретно-исторических условий и обстоятельств, но, как было замечено выше, зачастую «выход» из революции оказывается более кровавым, чем «вход» в нее. И это понятно – утверждение нового порядка является более сложной задачей, чем разрушение старого, к тому же и так уже сгнившего общества.

На первом этапе происходит формальное отрицание революции. Насилие в определенной мере ограничивается. Оно из «общества» перетекает в «государство». Война «всех против всех» превращается в войну государства против общества. Это как раз тот этап, на котором революция «пожирает своих детей». Из него общество выходит, подавив внешний хаос и обзаведясь «вертикалью власти». Таким этапом в развитии русской революции стал 1929 год, когда возникла первая контрреволюционная волна. Она не покушалась на сам «внутренний» насильственный дух революции, им была пронизана вся философия укрепившейся власти. Эта власть утопила Россию в крови.

На втором этапе отрицается уже сам насильственный дух революции. Это двойное «отрицание отрицания»: во-первых – ужасов первой контрреволюции (что бросается в глаза); во-вторых – ужасов революции в целом (что становится понятным только через много лет). Этим этапом и стал 1953 год, разделивший советскую историю почти строго пополам.

Завершение революции было насильственным, но не столь кровавым, как ее промежуточный этап, кульминацией которого был 1937 год. Этому способствовало то, что контрреволюция произошла вовремя, без «задержки». Хотя Берия и его окружение были уничтожены совершенно «по-сталински», но подавляющая часть оппонентов Хрущева смогли уйти из жизни «персональными пенсионерами». Все, что происходит вовремя, протекает мягче.

Ценность «взятия» этого исторического рубежа, конечно, не в том, что был устранен Берия. До Берии были и Ежов, и Ягода, и Абакумов. Но их аресты и расстрелы ничего не меняли в движении русской истории. Здесь же впервые под сомнение была поставлена ценность насилия как метода «коммунистического строительства». Это зародившееся сомнение было воистину контрреволюционным, оно ставило крест на идее «государства диктатуры пролетариата» (что нашло через несколько лет и свое формальное подтверждение, когда лозунг «диктатуры пролетариата» был тихо демонтирован и заменен лозунгом «общенародного государства»).

Решения июльского 1953 года пленума ЦК можно считать моментом рождения специфического и противоречивого «советского конституционализма». В этом историческом акте, пусть и замутненном путаной коммунистической мифологией, было больше «конституционного», чем во всем современном российском конституционализме, потому что в его основе лежал реальный консенсус против произвола.

Этот консенсус сложился в обществе, и, как следствие, он сложился в высшем политическом руководстве страны. Таким образом, изможденная почти сорока годами революции страна высказалась против продолжения насилия. И пусть этот консенсус был неустойчивым, потому что насильственная природа советской системы была в принципе неустранима, но значение этого акта для формирования русского конституционного движения еще только предстоит оценить в будущем.

То общество, которое вышло «из шинели» июльского 1953 года пленума ЦК, было странным на вид. Оно было противоречием в себе самом. Сохраненная Хрущевым «коммунистическая догма» заставляла рассматривать государство как возведенное в закон насилие (это можно назвать по-разному, например, по-путински – «диктатурой закона», но суть от этого не изменится). Но в то же время Хрущев, на «чувственном уровне», следуя духу времени, пассионарно выступил против насилия. Вот и получилось, что у «советской цивилизации» ум с сердцем оказались не в ладах.

Эта всепроникающая двойственность «советской цивилизации», проистекавшая из противоречия между философией (даже религией) насилия, лежащей в основе коммунистической идеологии, и движением против насилия, начало которому положила победа «хрущевской партии» над «партией МВД», позднее привела к крушению советской системы. Советский «трест» не выдержал внутреннего напряжения и лопнул почти полвека спустя.

Противоречие разрешилось тогда, когда в окончательно конституировавшемся, «зрелом» советском обществе родившийся в начале 50-х годов XX века консенсус против насилия обрел, наконец, свою собственную философию. Он нашел воплощение в странной идеологии «общечеловеческих ценностей», которая постепенно овладела массовым сознанием. Эта новая идеология, не либеральная по своей природе, но близкая к ней по направленности, добила окончательно «идеологию коммунизма» с его узаконенным насилием, а также всю обслуживающую эту идеологию политическую систему.

Так в начале 90-х годов пришел конец этой удивительной «советской цивилизации», ставшей своего рода трагическим историческим курьезом. Советская цивилизация была явлением противоестественным и в то же время логичным и необходимым. Русская история в этом случае исполнила рискованный трюк – нечто вроде «исторической петли Нестерова». Это был смертельно опасный эксперимент, по ходу которого Россия могла в любой момент сорваться «в штопор». Причем сегодня, «на выходе» из этой петли, риск сорваться в штопор еще больше, чем на «входе» в нее.

В основании русской цивилизации лежал большевизм – квази-религиозное движение, временно (а возможно, и навсегда) вытеснившее собою русское православие, возникшее из противоречий русской социальной и духовной жизни и материализовавшееся на волне кризиса, вызванного мировой войной.

Большевизм был своего рода религией созидающего насилия, паранойей «жизнеустройства» по заранее предначертанному плану, обремененной разветвленной и всепоглощающей мифологией. Эти качества позволили большевизму овладеть массовым сознанием и превратиться в «навязчивое состояние» для сотен миллионов людей. За почти сорок лет революции все социальные, политические и даже личные отношения оказались перестроены в соответствии с этим абсурдным религиозным учением.

Именно религиозная природа большевизма предопределила устойчивость сформированной им «советской культуры» и ее способность развиться до уровня «советской цивилизации». Благодаря большевизму на теле российской истории образовался своеобразный «цивилизационный пузырь». Его можно рассматривать как некое культурное новообразование в «теле» русской православной цивилизации. Так иногда, разрезав большой зрелый апельсин, внутри него можно обнаружить еще один маленький апельсинчик. Вот такая же странная неполноценная «цивилизация внутри цивилизации» появилась в России в XX веке. В 1953 году она, наконец, состоялась как нечто органичное, способное просуществовать почти сорок лет и умереть от немощи.

Интересно, что смерть советской цивилизации была почти такой же тихой, как и смерть предшествующей ей 300-летней империи. Она исчерпала себя и испустила дух в 1989 году. Как это часто бывает в России, проблема возникла не столько с отказом от старого, сколько с признанием нового.

«ПЕРЕСТРОЙКА» КАК РУССКАЯ РАЗНОВИДНОСТЬ РЕВОЛЮЦИИ СВЕРХУ

Советский строй был для больного российского общества функционально тем же, чем для больного человека является наркоз. Чтобы не погибнуть от болевого шока, общество впало в «коммунистический анабиоз», просуществовав в нем почти столетие. Когда наркоз перестал действовать и пузырь «советской цивилизации» сдулся, общество вернулось к тому, с чего все начиналось, – к русской революции с ее нерешенными задачами.

Так же как контрреволюция 1953 года оказалась скрыта для нас событиями 1956 года, возобновление русской революции в 1989 году оказалось скрыто от нас бурными событиями 1991-1993 годов. В действительности именно в 1989 году произошли те радикальные изменения, которые остановили часы советской истории и с которых начался отсчет нового времени: Горбачев победил консерваторов в ЦК КПСС, и на партийной конференции; было созвано подобие Учредительного собрания – Съезд народных депутатов и начался распад «Советской империи» (крушение «Берлинской стены» и вывод войск из Афганистана).

Видимо, есть какая-то закономерность в том, что «девятый вал» революции приходит не сразу, а спустя несколько лет после основного, но при этом не столь заметного «подземного толчка». Возможно, это связано с тем, что первый толчок рождает определенные ожидания, которые практически никогда не могут быть оправданы. И тогда разочарованное общество наносит второй сокрушительный удар по умирающей власти.

В 90-е годы Россия погрузилась в хаос революционного насилия, в котором пребывала почти пятнадцать лет. То, что мы называем «лихими 90-ми», было временем революционной ломки всех сложившихся отношений и стереотипов, насильственного перераспределения имущества и власти. В конце концов из хаоса стал проступать «новый порядок», который во многом, к несчастью, напоминал порядок старый, поскольку никаких видимых культурных подвижек в обществе за это время не произошло.

В 2003-2004 годах Россию накрыла первая контрреволюционная волна, которая попыталась ввести «революционное наследие» 90-х в определенные рамки. Она носила преимущественно антиолигархический характер, частью уничтожив, частью поставив под контроль государства элиту, рожденную горбачевско-ельцинской революцией. Возникшее из этой контрреволюции государство осталось, тем не менее, насильственным по своей природе и целям. Причем уровень и роль насилия в функционировании современной российской власти явно недооценивается[93].

То, что Россия переживает сегодня эпоху реставрации, стало общим местом в политической публицистике последних лет. Повсюду мы наталкиваемся на знакомые до боли экономические, социальные и политические очертания. И действительно, повсеместный возврат от плюрализма к монополии, идет ли речь об экономической конкуренции или о политической борьбе, как нельзя лучше иллюстрирует полученный советской историей от современной России «откат».

В то же время Россия если и напоминает СССР, то эпохи упадка. Перед нами вялое общество, управляемое изможденным государством. Население преимущественно пребывает в «политически бессознательном» состоянии, а замеры общественного мнения с регулярной повторяемостью фиксируют утрату гражданами всякого интереса к политике. Все это напоминает состояние советского общества времен «позднего застоя». Парадоксальным образом Россия умудрилась вернуться в «точку невозврата», в ту самую эпоху, когда произошел «большой скачок» к «демократии» и «капитализму».

При этом режим внешне выглядит как вполне жизнеспособный и стабильный. С одной стороны, сегодняшняя власть в России совершенно самодостаточна и способна к неограниченному самовоспроизводству. Она надежно защищена от любых «внешних» воздействий и, тем более, давно выработала иммунитет против либеральной критики. С другой стороны, население России в 90-е годы получило такую мощную прививку от «либерализма», что рассчитывать сегодня на какое-либо массовое демократическое движение внутри страны не приходится. Из всех видов «цветных революций» наиболее вероятной в России является «коричневая».

Поэтому тему «перемен» вообще можно было бы полностью закрыть, если бы дело ограничивалось изменениями, вызванными рациональными причинами. Но даже подводная лодка всплывает на поверхность, когда заканчивается кислород. Помимо «рациональных», в политике действуют зачастую и иррациональные силы. Как указывалось выше, зачастую в российской истории самая стабильная, внешне и внутренне неуязвимая «система» исчезала, неожиданно запустив механизм самоликвидации.

То, что невозможно в «эвклидовой политической геометрии», оказывается возможным в «политической геометрии Лобачевского». Власть, неуязвимая для рациональной критики, вдруг начинает вести себя иррационально, и с этого момента начинается обратный отсчет срока, отпущенного «системе».

Нелишне вспомнить, что революции, по Ленину, происходят не тогда, когда этого хочется кому-то, а тогда, когда этого хочется им самим, то есть когда возникает революционная ситуация, которую ни предвидеть, ни подготовить нельзя. Ленин писал: «Для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить как прежде. Для нее требуется еще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять как прежде». Революции являются на свет прежде всего как следствие иррационального поведения «верхов», которые по каким-то причинам более не могут править «по-старому».

Тектонические сдвиги незаметно происходят глубоко под поверхностью земли, но только когда случается разрушительное землетрясение, обитающие на поверхности люди узнают о том, что земные платформы уже давно пришли в движение. Как правило, еще задолго до катастрофы природа посылает людям многочисленные сигналы, свидетельствующие о том, что «процесс пошел». Так же и в обществе: нарастание глубинных, неразрешимых противоречий внутри системы трудно поначалу обнаружить невооруженным глазом. И хотя «социальное подземелье» бурлит, жизнь на поверхности очень долго может оставаться стабильной.

Вообще социальные и политические системы инерционны. Если не случится войны или иной равной по силе катастрофы, они могут гнить заживо столетиями. Только практически полное разрушение социальной и политической инфраструктуры может поднять низы на успешный революционный бунт. Казалось бы, современной России с ее запасами нефти и газа и с ядерным щитом ничего не грозит?

Но оказывается, однако, что «верхи» гораздо более чувствительны к тем политическим «подземным толчкам», которые производит столкновение неразрешенных (или неразрешимых при данных условиях) социальных (в широком смысле слова) интересов. Они способны запускать механизм «революции сверху» и без войны, именно тогда, когда политическая жизнь кажется спокойной и предсказуемой. Под воздействием этих толчков власть как будто сходит с ума и своими собственными действиями уничтожает выпестованную ею стабильность.

Правительство само начинает создавать себе проблемы на пустом месте. То, что еще вчера казалось пусть спорным, но рациональным шагом, сегодня оборачивается россыпью самоубийственных поступков, подрывающих авторитет верхов. Власть обрастает ненужными ей конфликтами, как днище старой шхуны обрастает морскими гадами. «Дело Ходорковского», «дело Магнитского» и им подобные процессы заводят власть в тупик. Ни в одном из этих дел уже нельзя проследить, в чем, собственно, сегодня заключается интерес власти. Этот интерес рассыпается на множество случайных интересов отдельных людей и групп, вовлекших в свое время власть в эти бесчисленные конфликты и теперь не позволяющих ей выскочить из западни.

В этот момент, по всей видимости, и пробуждается тот самый «ген развития», встроенный в русский культурный код, о котором я писал в самом начале статьи и который время от времени запускает механизм обновления русской власти. Механизм этот опирается на определенные компенсаторные возможности, сложившиеся эволюционно внутри самой русской власти и практически не зависящие от состояния (политической температуры) окружающей среды. Начинается перестройка.

Это и есть русская «революция сверху». Она не является либеральной, она происходит сама по себе, возникая и развиваясь по своей внутренней логике. Она «раскатывается» не сразу, проходя поэтапно путь от «микрокоррекции» к «системным сдвигам».

Первым шагом, как правило, является осознание технологической отсталости и фиксация стагнации экономической и культурной жизни. Затем следует попытка найти способ решения проблемы с наименьшими потерями для системы за счет мобилизации имеющихся ресурсов. Когда попытка улучшить положение дел, ничего на самом деле не меняя, проваливается, следует признание необходимости частных, «корректирующих» реформ. И, наконец, после того как частные реформы заходят в тупик, приходит осознание необходимости «системных перемен». С этой точки «революция сверху» становится явной.

То, что всем кажется началом, на деле является концом, финальной точкой процесса. Как в хорошей драме, в «революции сверху» зрители понимают суть происходящего только в последнем акте…

Политические реалии современной России все чаще напоминают нам об исходе застоя. Это заставляет нас внимательнее всматриваться в малоприметные детали той эпохи. С высоты сегодняшнего дня многое становится яснее, и эта ясность, в свою очередь, проливает некоторый свет на происходящее с нами.

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ РУССКИХ РЕВОЛЮЦИЙ

Перестройка – один из самых спорных пунктов новейшей российской истории. И, к сожалению, нет надежды, что когда-нибудь в отношении нее будет достигнуто единство мнений и оценок, как никогда не будет единства мнений по поводу петровских преобразований, октябрьской революции и сталинских репрессий. В точках разлома история неоднозначна по определению.

Именно поэтому я не готов ни к оправданию перестройки вслед за М. С. Горбачевым, ни к возложению на нее ответственности за «развал государственности» вслед за В. Д. Зорькиным[94]. Я могу лишь констатировать, что процесс, аналогичный перестройке, уже запущен и вряд ли в чьих-либо силах сегодня его приостановить. Когда невероятное станет очевидным, будет слишком поздно. Я не могу сказать, какой Россия будет через три-четыре года, но могу смело утверждать, что она будет другой, чем сегодня.

Перестройка, при всей ее неоднозначности, является классическим примером самоликвидации системы. Боюсь, что все, кто готов сегодня приписать себе заслугу разрушения «империи зла», имеют к этому лишь очень опосредованное отношение. Ни диссидентское движение, ни прямое давление из-за океана не были сами по себе факторами, способными не то что уничтожить СССР, но даже поколебать его равновесие.

Косвенно это доказывается тем, что ни диссиденты, ни «зарубежные агенты», в конечном счете, так и не стали главными политическими бенефициарами перестройки. Современная Россия даже в большей степени враждебна западным ценностям, чем умирающая брежневская империя, а диссидентство возрождается вновь как движение «обреченных романтиков»[95].

Основной вклад в развал СССР внесли советская номенклатура, связанная с ней интеллигенция и порожденное самой системой Зазеркалье – криминал. Говоря иными словами, «трест лопнул от внутреннего напряжения», власть пала под воздействием составляющих ее элементов.

Опубликовав недавно в «Нью-Йорк тайме» свою статью, посвященную перестройке, Михаил Горбачев существенно упростил мне задачу изложения материала. Его статья является блестящей иллюстрацией поэтапного осознания верхами масштабов осуществляемой ими революции[96].

«Мы начали перестройку, так как наш народ и руководство страны понимали, что жить как прежде мы не можем».

А собственно – почему? Что мешало продолжать в том же духе? Уж что-что, а революция СССР точно не грозила. За несколько месяцев до распада страны народ на референдуме проголосовал за сохранение Союза, и уверяю вас, это не было связано с фальсификацией результатов. Просто в голову никому не приходило, что имеет смысл голосовать за что-то другое.

Отставание технологическое, конечно, нарастало. Так оно после всех «модернизаций» стало только больше. Наличие ядерного оружия в любом случае снимало вопрос о прямом военном столкновении с любым потенциальным противником. Качество жизни тогда и сейчас тоже как минимум спорный вопрос. Но, главное, нигде само по себе снижение качества жизни не приводит к краху тоталитарной системы.

Так что вполне могли бы и «как прежде». Но, как заметил Михаил Булгаков, разруха начинается в головах. Власть сама вдруг задергалась в судорогах, пуская круги по политической воде. Сработал спусковой крючок русской «революции сверху», необратимо запуская процесс самоликвидации системы.

И это вовсе не было ни ошибкой, ни трагедией. Просто механика русской власти сложнее, многослойней, чем нам самим порой кажется. Она имеет встроенный «надличностный» регулятор, ограничивающий эгоизм «текущего» поколения в интересах национального развития. То, что может (и зачастую хочет) себе позволить в данный момент живущее поколение (иждивенчески существовать за счет сжигания наличных ресурсов), не может себе позволять то не совсем осязаемое нами органическое целое, которое мы условно можем назвать «русской цивилизацией», «русским миром», «русской системой» и которое не ограничено рамками жизни одного поколения.

И вот эта «русская система» неожиданно, в самый, кажется, неподходящий момент, когда все вроде бы идет отнюдь не катастрофично, включает механизм обновления. Понять, как и почему он срабатывает в России, – задача поважней, чем написание сотни мечтательных книг о демократии. Но это тема отдельного разговора. Здесь для нас существенно то, что в середине 80-х в СССР этот механизм был приведен в действие.

«Советский Союз был силен в критических ситуациях, но при более нормальных обстоятельствах наша система обрекала нас на неполноценность».

Сегодня, более чем четверть века спустя, некоторые детали происшедшего начинают стираться в памяти. Поэтому мало кто обращает внимание на то, что движение началось с безобидного призыва к «ускорению». Никто поначалу не хотел ломать ни себя, ни других. Господствовала иллюзия, что достаточно правильно захотеть – и все получится.

Поэтому главные усилия были направлены на постановку задач. Шло переосмысление того, что есть «хорошо», а что есть «плохо». Как бы само собой разумелось, что уж если поставлены «правильные» цели, то их достижение есть дело административной техники.

Заодно нужно было преодолеть расхлябанность, подтянуть дисциплину, короче – мобилизовать все наличные ресурсы; в общем, доказать, что система еще способна на подвиги даже в мирное время. В этом была суть концепции «ускорения».

«Было совершенно ясно то, от чего нам необходимо отказаться: от жесткой и косной идеологической, политической и экономической системы; от конфронтации со значительной частью остального мира; а также от необузданной гонки вооружений».

Ускорение шло с «промедлением», и власть вступила на скользкий путь «частных» реформ. Не затрагивая вопрос о порочности политической и экономической систем в целом, она сосредотачивалась на отдельных особенно неприемлемых практиках и пыталась их ликвидировать.

Эта была «наивная революция». Она зачастую полагала, что достаточно назвать зло своим именем, чтобы оно тут же стало чахнуть и впоследствии исчезло. Именно поэтому «гласность» стала излюбленным и чуть ли не единственным инструментом в арсенале реформаторов.

Но зло как-то быстро приспособилось к жизни на свету. Частные меры не помогали, а жить вследствие общей дезорганизации в работе административной системы становилось даже тяжелей, чем было раньше.

«За короткое время мы прошли большой путь, перейдя от попыток исправить существующую систему к осознанию необходимости ее замены».

Собственно, только на этой последней стадии речь зашла о перестройке как таковой. «Сверху» был запущен процесс, управлять которым оказалось невозможным. Теперь уже не верхи вели революцию, а революция вела верхи за собой.

В общем и целом, с высоты сегодняшнего дня можно сказать, что перестройка провалилась. Необъезженный мустанг революции сбросил с себя нерадивого наездника и ускакал в поле, где вволю порезвился, искромсав штормовые 90-е годы, пока, наконец, его пыл не иссяк. Тогда его поймали и отвели в гнусное стойло, где, казалось бы, ему и суждено было сгинуть навсегда.

Впрочем, это не значит, что перестройка была ошибкой. Плохо, что Горбачев не справился с исторической задачей. Не по нему оказалась шапка Мономаха. Но было бы гораздо хуже, если бы он эту задачу не поставил. Впрочем, он и не мог ее не поставить. Перестройка была движением истории, а не отдельной личности.

Но история осталась неудовлетворенной. В отличие от отдельных личностей, она своих целей не достигла. Вопрос исторического будущего России остается открытым, и поэтому новая перестройка в любой момент может снова всплыть в повестке дня. «Ген развития» продолжает свою подрывную деятельность, угрожая стабильности системы.

МОДЕРНИЗАЦИЯ КАК ИМИТАЦИЯ ПЕРЕСТРОЙКИ

Сегодняшние споры о «модернизации» могут быть бесконечными, так как каких-либо объективных данных, позволяющих судить о серьезности или несерьезности этой инициативы, практически нет. В основе рассуждений по необходимости лежат слухи, предположения и пожелания, разумеется – благие.

Тем не менее кое-что становится более понятным, если рассматривать модернизацию в более широком историческом контексте, не как отдельную политическую инициативу, а как внутреннюю реакцию на «внезапно» выявившуюся иррациональность русской политической жизни и, как следствие, некий этап в развертывании очередной «революции сверху».

Следует вспомнить, что еще до того, как была продвинута идея модернизации, между Медведевым и Путиным возникли оттеночные расхождения в оценке последствий финансового кризиса для России. И если премьер делал акцент на сохранении «управляемости» и сравнительном благополучии положения дел в России, то президент напоминал о том, что кризис выявил отсталость и уязвимость российской экономики.

В этих президентских оценках рефреном звучало горбачевское «так жить нельзя», и поэтому неудивительно, что следующим шагом стала презентация «мобилизационной» модели развития. Если отбросить риторику, то в заявленном виде суть концепции модернизации сводится к тому, что можно, ничего принципиально не меняя в основах политической и экономической систем, одним напряжением политической воли и правильным целеполаганием придать новый импульс развитию общества в целом и экономики в частности.

В этом концепция модернизации ничем, по сути, не отличается от концепции «ускорения». Функционально она, по всей видимости, представляет собой промежуточный шаг в движении власти от осознания необходимости частичных реформ к признанию необходимости полной замены системы. Модернизация как таковая является внутренним моментом эволюции власти и мало влияет на реальную жизнь за пределами властного круга. Потому что реальная жизнь не меняется под воздействием заклинаний. Модернизация – это ускорение нашего времени.

Однако, сказав «А» и «Б», власть вынуждена была практически тут же сказать и «В». Выяснилось, что модернизации и инновации плохо совместимы с «махновщиной», которая буйно расцвела под крышей МВД.

Здесь нет никакого «второго дна», всё на поверхности: наивно полагать, что кто-то будет вкладываться в долгосрочные проекты, зная, что в любой момент тебя могут ограбить. А главное, никакой защиты нет – жаловаться придешь к тем, кто ограбил. В лучшем случае отнимут оставшееся, в худшем – посадят за то, что ограбил сам себя. В России господствует экономика коротких денег, потому что в такой среде выживают только простейшие экономические организмы, то есть спекулянты всех мастей и профессиональные «кидалы» бюджета. Под мечтательные разговоры о модернизации происходит непрерывная деградация экономической инфраструктуры, ее крайнее опрощение.

Надо отдать должное Медведеву – он рискнул взять следующий вес и заговорил о реорганизации МВД, тем самым признав необходимость частных реформ. Таким образом, мы оказались сразу где-то на уровне горбачевского тусклого 1988 года: уже после апрельского пленума ЦК КПСС, но еще до XIX партконференции. Мы пытаемся что-то поменять в части, опасаясь трогать целое. Правда, Медведев прошел этот путь почти в два раза быстрее, чем Горбачев.

Рискну предположить, что это – промежуточная стадия. Чем больше будет разговоров о МВД, тем яснее будет становиться, что проблема отнюдь не в нем, а во всей системе, в основании которой лежит правовой нигилизм. Вновь вспомнится Ленин, предупреждавший соратников по партии о том, что нельзя решать частные вопросы, не решая вперед общих.

Таким образом, вполне возможно, что не за горами то время, когда начнет решаться судьба всей правоохранительной и судебной системы, а заодно и обслуживающей ее политической инфраструктуры.

В этой точке Россия подойдет к очень важной развилке. Либо надо двигаться вперед и начинать демонтаж системы, что еще дальше продвинет «второе издание перестройки», либо надо останавливаться и откатываться назад. Во втором случае также возможны варианты. Либо после некоторой паузы «новоперестроечное» движение возобновится, но уже с другими людьми и в другой конфигурации, либо Россия покатится прямиком к «революции снизу» со всеми вытекающими из этого плохо предсказуемыми последствиями.

Известно, что в одну воду нельзя войти дважды, и это сразу настраивает на пессимистический лад, когда речь заходит о перестроечных начинаниях нынешних властей. Однако целиком и полностью исключать вариант, при котором «второе издание перестройки» может оказаться «улучшенным и дополненным», нельзя.

Все-таки условия изменились. Положа руку на сердце, следует признать, что первый перестроечный проект был совершеннейшей авантюрой. Осуществлять одновременно полный демонтаж старой системы и строительство новой было не по плечу никому. Сегодня, по крайней мере, ничего не надо демонтировать, все разрушено (украдено) до нас…

Если говорить серьезно, никакой базы для функционирования рыночной экономики при Горбачеве не было. Не было ни кадров, ни структур, ни законодательства (проще сказать – ничего не было). Единственный работающий в тех условиях вариант развития был «китайский» – путь крайне медленных поэтапных преобразований при сохранении эффективной авторитарной власти. Но русские – не китайцы, медленно – это не для нас.

Сегодня база есть. Выросло поколение людей, не падающих в обморок от слова «биржа», государство вырастило регуляторы рынка. Они плохо работают, но они уже есть. Много людей прошло школу международного бизнеса и осознало, что они вполне конкурентоспособны. Сам международный бизнес сидит уже давно внутри, а не снаружи. Так что говорить о том, что страна не изменилась, было бы неверным.

Чего же нет? Нет политических условий, позволяющих этим росткам новой экономики прорасти. Как только они пробиваются на поверхность, их выклевывает «силовое воронье». Но тут хотя бы обозначаются стороны противостояния, вырисовываются «базис» и «надстройка», которые явно не соответствуют друг другу. Пришло время вслед за Лениным вспомнить и о Марксе. Все-таки логичней, если надстройка будет подтягиваться к базису, а не наоборот. Новая реальность не может далее описываться в терминах «полицэкономии».

На этом объективно тяжелом фоне происходит скрытая мобилизация властных элит. Состояние русских верхов напоминает вязкий насыщенный раствор. Застывшая инертная масса, неспособная на движение. Ни один из компонентов этого раствора по отдельности, ни все они сразу вроде бы не способны к переменам. Но стоит добавить в этот раствор катализатор, и все изменится, произойдет мгновенная кристаллизация.

Ни от кого сегодня не приходится ожидать активных действий. Ни одна социальная или политическая сила не в состоянии поколебать сложившийся политический статус-кво. Но в то же время потенциально верхи для перемен созрели. Сами они не поднимутся, потому что русские верхи трусливы и никогда не ввяжутся в борьбу ранее, чем убедятся, что находятся на стороне сильного. Но если возникнет «революционная ситуация», их поведение будет непредсказуемым и, скорее всего, они консолидируются вокруг того, кто предложит перемены.

На исторической сцене все те же «игроки», что и четверть века тому назад: номенклатура, околовластная интеллигенция и криминал. Но теперь не советские, а российские. Именно им, если «процесс пойдет», предстоит консолидироваться в новый «перестроечный альянс». Но база для консолидации теперь несколько иная. При Горбачеве элиты хотели получить собственность, оформить де-юре имевшееся у них де-факто право распоряжения общественными ресурсами. При «тандеме» элиты уже хотели защитить имеющуюся собственность, прекратить идущую де-факто ренационализацию возникших после первой «перестройки» капиталов. Если вдуматься, то разница не так велика. Общее и в том и в другом случае – сопротивление внешнему, государственному вмешательству в экономическую жизнь. Нынешняя ситуация как бы вытекает из предыдущей.

В конце 80-х годов прошлого века основным объектом критики была плановая экономика, якобы (а может быть, и на самом деле) неспособная решать новые, встающие перед обществом задачи. В переводе на политический язык это звучало как борьба с административно-командной системой, которая определялась как постоянное внеэкономическое (внешнее) насилие над экономикой.

Сегодня основным объектом критики становится «силовая экономика», основанная на государственном рейдерстве система «соучастия» правоохранительных органов в управлении формально независимыми коммерческими структурами всех уровней вне зависимости от формы их собственности. По сути – это то же самое внеэкономическое (внешнее) насилие над экономикой, не позволяющее ей развиваться по своим собственным законам.

К государственному регулированию экономики (под которое система «государственного рейдерства» стремится мимикрировать) это не имеет никакого отношения. Более того, силовая экономика фактически блокирует нормальное развитие эффективных государственных институтов, призванных регулировать экономическую деятельность.

В этом отношении Россия, скорее, откатилась назад по сравнению с началом нового тысячелетия, уничтожая и так не слишком большой задел, который пусть «коряво», но успели создать в 90-е годы. Экономический блок правительства деградирует на глазах, и не по своей собственной вине. Это естественный процесс, потому что, как известно, неработающий орган атрофируется.

В чем смысл существования Минэкономики при наличии отделов по расследованию экономических преступлений МВД в их нынешнем виде и с нынешними полномочиями? Россия вернулась в ту точку, из которой она стартовала в 80-е. Только вместо Госплана теперь ФСБ с МВД, а вместо политэкономии социализма впору учить «полицэкономию капитализма».

Это создает неуверенность в себе властной элиты, за исключением того ее сегмента, который непосредственно обслуживает силовую экономику. Впрочем, в этом сегменте сосредоточено немало людей, потому что силовая экономика является своеобразным «кластером» со своими «черными юристами», «черными банкирами», всех мастей консультантами, посредниками, администраторами, не говоря уже о самих «героях дня» – сотрудниках правоохранительных органов и судьях.

Тем не менее остальные представители элиты устали жить на бочке с порохом в системе, главное правило которой – отсутствие всяких правил. Безопасность – это лозунг, позволяющий объединяться самым различным фракциям. Четверть века назад из России ехали в поисках комфорта и свободы, сегодня уезжают в поисках порядка. При этом страну покидают как рейдеры, так и их жертвы. Потому что силовики свои, деньги предпочитают все-таки хранить в странах, где все же действуют ненавистное им «rule of law».

По всей видимости, консолидация верхов и будет складываться вокруг лозунга создания правового государства, на чем сойдутся и влиятельные вельможи новой администрации, и культурная элита, и те криминальные авторитеты, которые устали от бесконечных войн и стремятся к легализации и стабилизации своего положения. Найдутся и перебежчики из «силового лагеря». В тот час, когда карета превратится в тыкву, многие вспомнят забытые имя сегодня основы правовых знаний…

В случае с «революцией сверху», как и в случае с землетрясением, можно утверждать, что оно неизбежно, и даже указывать на предполагаемое место, но предсказать точное время, когда она произойдет, практически невозможно. Все может случиться завтра, а может, пройдет десяток лет прежде, чем проскочит «политическая искра». Однако во втором случае хозяйственная жизнь в стране довольно быстро придет в упадок вне зависимости от уровня цен на энергоносители. Конечно, экономический кризис сам по себе политических перемен не вызывает, но напряжение создает.

Но, когда бы это ни произошло, надо, однако, оставаться достаточно трезвыми в своих ожиданиях от второго издания перестройки. Наивно предполагать, что Россия в результате станет либеральным и демократическим государством. Политика не может возместить собою то, для чего необходима длительная культурная работа. Но в случае успеха можно ожидать прогресса в обеспечении правопорядка, введения правоприменительной деятельности в определенное русло. Коридор возможностей при этом будет неширокий: где-то между Россией Николая I и Россией Александра II. Но и николаевская Россия выглядит более прогрессивной по сравнению с царящим сегодня институциональным хаосом.

КОГДА ГРЯНЕТ ГРОМ? БЛИЗКИЙ ФИНАЛ

Возможно, нам осталось не так долго ждать ответа на многие возникающие сегодня вопросы. Горбачев проделал путь от «так жить нельзя» до «крушения коммунизма» практически за шесть лет. Если принять во внимание предположения С. П. Капицы о сжатии исторического времени, сегодня это займет несколько меньше времени. В любом случае «пятилетка» между 2012 и 2017 годами не сулит покоя. Россия входит в полосу турбулентности.

Правда, один тип хаоса может быть вытеснен другим. Общество не может спать вечно. А вместе с обществом проснется и армия. Речь не идет о военном перевороте. Для этого в российской армии нет политических традиций. Речь идет, скорее, о перераспределении влияния.

Когда-то Ельцин, разгромив КГБ, выбросил на улицу тысячи профессиональных оперативников, следователей, разведчиков и контрразведчиков. Через десять лет они нашли себе применение, занявшись сначала экономикой России, а потом и политическим процессом. Сегодня – другая крайность. В рамках военной реформы «высвобождаются» тысячи военных профессионалов. Эти люди воспитаны, чтобы брать, а не просить. Пока они тихо накапливаются во всех сегментах «гражданского общества». Но цикл скоро заканчивается…

Не исключено, что 2013 год станет началом нового политического времени. Военные могут снова предложить себя власти как одну из ее опорных точек. И тем самым составить конкуренцию выходцам из спецслужб в политике, которые последние годы были там чуть ли не единственными представителями силового блока. По своему политическому значению это событие будет сопоставимо с результатами выборов 2012 года.

Видимо, это понимает и власть. По крайней мере, то беспрецедентное повышение доходов военным, которое было обещано им в 2011 году, далеко выходит за рамки обычных предвыборных лозунгов и должно решить гораздо более фундаментальные политические задачи. Проблема в том, что финансовую планку подняли так высоко, что перепрыгнуть через нее можно будет только с очень длинным нефтяным шестом. А вот если недопрыгнуть, то приземление будет втройне болезненным. Нет ничего хуже, чем неисполненные обещания: сок желудочный уже выделился, а прожевать не дали. В этих случаях возможна сильная политическая изжога.

Легко ошибиться в дате, трудно ошибиться в тенденции. Социологические опросы показывают, что сегодня народ «голосует за спецслужбы», которые не испытывают недостатка в желающих устроиться на работу. Пока конкурс в какую-нибудь налоговую академию такой же, какой раньше был только в военные училища, после окончания которых можно было стать космонавтом. В армию идут лишь те, кто не попал в милицию. А зря. Возможно, совсем скоро маятник истории пойдет в другую сторону.

Глава 11. Предчувствие гражданской войны. Взлет и падение «внутреннего государства» в России в эпоху посткоммунизма

Во времена боярские, в порядки древнерусские

Переносился дух! Ни в ком противоречия.

Кого хочу – помилую, кого хочу – казню.

Закон – мое желание. Кулак – моя полиция.

Николай Некрасов

В годовщину распада СССР мне на ум почему-то приходит старый перестроечный анекдот. Крупное американское издательство, окончательно запутавшись в противоречивой информации, приходящей из горбачевской России, направило в Москву журналиста. По возвращении его спрашивают, может ли он в нескольких словах описать, что там происходит? Он отвечает: «Начать с того, что октябрьские праздники у них отмечают в ноябре. И так у них во всем…»

СССР умер как жил, анекдотично. И теперь Россия отмечает юбилейную дату на полтора года позже, чем должна была бы. Дело в том, что юридическая смерть Советского Союза по времени не совпадает с его политической смертью. Политически он перестал существовать значительно раньше, чем принято считать. В августе 1991 года СССР был уже скорее мертв, чем жив. Поэтому и сам путч, и героическая борьба с путчистами больше походили на театрализованное действие, чем на настоящую революцию.

Да и в целом СССР был своего рода фантомом. Что такое СССР? Россия. Россия была до него и осталась после него. Вряд ли корректно поэтому говорить о «разрушении СССР», более правильно говорить о преодолении Россией своей советской формы бытия. Нет ничего удивительного в том, что она была преодолена, ибо все в этом мире преходяще. Удивительно то, что на этом месте не возникло никакой новой полноценной государственности.

Действительно, впечатляет на самом деле не столько гибель старого, сколько отсутствие нового, готового заменить собою отжившее старое. Двадцать лет спустя кажется, что вместе с СССР в России скончалось государство вообще, будто и сама Россия кончилась.

Главный вопрос, на который предстоит сегодня ответить, состоит не в том, почему Советского Союза не стало, а в том, почему после этого не запустился исторический движок новой российской государственности?

ДУАЛИЗМ РУССКОЙ ВЛАСТИ

Если судить только по внешним признакам, то Россия является классическим примером того, что во всем мире принято называть «failed state». Термин «failed state» трудно адекватно перевести на русский язык. Но в целом понятно, о чем идет речь – о государстве с плохо работающими институтами, где право подменяется личными отношениями, где процветает коррупция и административный произвол. То есть я бы сказал, что речь идет о «несостоятельном государстве».

В то же время следует признать, что несостоятельность российской государственности не абсолютна, а относительна. Все зависит от того, с чем сравнивать. Россия является несостоятельным государством по отношению к современному государству западного типа и его позднейшим азиатским политическим «деривативам» (производным), таким как Япония, Сингапур и им подобные государственные образования. На фоне других государств Россия смотрится неплохо.

Если, например, сравнивать Россию со средневековым государством, вроде Флоренции при Медичи или Англии при Ричарде III, то по отношению к ним она будет казаться вполне состоятельным и современным государством.

Точно так же, если сравнивать Россию с любой среднестатистической страной третьего мира из Африки, Азии или Латинской Америки, то она ни на йоту не уступит им по уровню эффективности своих государственных институтов.

Таким образом, российская государственность является несостоятельной только по отношению к «политическому государству», появившемуся на свет в эпоху Нового времени. В самой общей форме только «политическое государство» в современном мире – состоятельно, а все «дополитические государства» оказываются несостоятельными.

* * *

Главной отличительной чертой политического государства является то, что оно целиком и полностью «обернуто» вокруг идеи права. Поэтому и отличие несостоятельной государственности от состоятельной состоит, главным образом, в той роли, которую играет в жизни общества право, и в том отношении, которое складывается в обществе по поводу права.

В политическом государстве право играет сакральную роль. Это не только и не столько система социальных норм, сколько своего рода культ. Право в таком государстве (иначе называемом конституционным) имеет двойственную природу: социального регулятора поведения и идеологического фантома, вокруг которого выстроено политическое сознание.

Право как культ, как часть идеологии западного мира – иррационально. Это объект поклонения и веры современного западного человека в такой же степени, как предмет для анализа. Законопослушность стала частью его политического подсознания. Европейцы и американцы исторически запрограммированы на следование букве и духу законов. Внушенный им бессознательный пиетет по отношению к закону имеет большее значение, чем осознанная необходимость его исполнения или страх перед неотвратимым наказанием.

С моей точки зрения, инквизиция внесла не меньший вклад в формирование современного европейского правосознания, чем христианская трудовая этика, воспетая Вебером.

Именно иррациональное усвоение (поглощение) общественным сознанием идеи права, ее «интериоризация» делает средневековое государство современным, превращает его из традиционного в политическое, из несостоятельного в состоятельное.

Создание современного политического государства, выстроенного вокруг идеи права, является одним из величайших социальных изобретений человечества, имеющих универсальное применение, несмотря на то, что эта новация возникла изначально в ареале европейской западно-христианской культуры.

Культ права делает государство «регулярным», ставит людей в зависимость не друг от друга, а от созданных и охраняемых ими совместно правил.

* * *

Ценность современного политического государства состоит в том, что по сравнению с государством «дополитическим» оно способно обеспечивать качественно новый темп прироста культуры, как материальной, так и нематериальной. В этом смысле политическое, оно же правовое или конституционное, государство обладает по отношению к обычному, то есть традиционному, средневековому государству, такими же преимуществами, какими автомобильный транспорт обладает перед гужевым.

Общества, сумевшие обзавестись современным политическим государством, в долгосрочной перспективе приобретают существенные конкурентные преимущества перед всеми другими обществами, обеспечивая себе невиданные до этого темпы роста. Подчеркну, речь сейчас идет не о демократии, а о создании государств, выстроенных вокруг права, культивирующих в себе «правовой позитивизм». Демократия во многих, но отнюдь не во всех случаях является необходимым условием формирования таких государств. Но все же это разные вещи[97].

Само появление «государств нового типа» на свет обрекает все остальные, продолжающие существовать в рамках традиционной парадигмы государства на застой, автоматически превращает всех неприсоединившихся в несостоятельных.

Происходит это, однако, вовсе не потому, что «дополитические» государства стали хуже, чем были, а потому, что они уже не могут стать лучше, чем есть.

Обеспечиваемый традиционными государствами минимальный темп культурного прироста, ранее вполне достаточный, теперь, в новых условиях, когда они вынуждены конкурировать с современными государствами, обрекает их на зависимость от государств нового типа, способных двигаться вперед, то есть наращивать культурный слой, иными, недостижимыми для обычного государства темпами. Эти государства обречены на вымирание, как динозавры.

Даже если «дополитическому государству» удается выжить, в нем начинает происходить быстрое вымывание культурного слоя, что обрекает его на медленное умирание. Элита из таких стран постепенно съезжает туда, где ей может быть обеспечено более комфортное пребывание, а сами эти страны начинают рассматриваться всеми, в том числе и собственными гражданами, исключительно как ресурсная база.

Несостоятельные государства не имеют перспективы. При этом они могут существовать очень долго, смещаясь на периферию мировой политики, без малейших шансов продвинуться когда-нибудь в центр.

* * *

Дискуссию о судьбе России на этом можно было бы быстро закончить, уложив ее в прокрустово ложе концепции несостоятельного государства, если бы не одно «но».

Обладая в течение многих веков всеми известными свойствами несостоятельного государства, Россия отличалась при этом колоссальной культурной производительностью, совершенно этим государствам несвойственной.

На протяжении многих веков России удавалось воспроизводить в себе обширный и плодотворный культурный класс, обладающий незаурядным творческим потенциалом. Достижения России как в области материальной, так и в области нематериальной культуры бесспорны. Сама ее способность удерживать под своим контролем огромные территории, непрерывно защищая их от агрессии, ее военные и дипломатические успехи, достижения в области науки, техники и искусств, ее литература, музыка и живопись незаурядны, заслужили глубокое уважение во всем мире и не позволяют поставить Россию в один ряд с остальными несостоятельными государствами.

Сегодня много слов говорится о суверенитете России и угрозах ему. С моей точки зрения, Россия смогла сохранить суверенитет и не стать чьей-то обширной колонией только потому, что ей удавалось долгое время производить, воспроизводить и удерживать в своей орбите многочисленную и эффективную культурную элиту. Длительное сосуществование этой элиты с алчной и неразвитой бюрократией внутри несостоятельного государства представляет собой одну из центральных загадок российской политической истории.

Эта выдающаяся культурная производительность в сочетании с совершенно нефункциональным государством – ненормальна. Это все равно как если бы паровоз, где машинист бросает уголь в топку, начал бы двигаться по шпалам со скоростью японского монорельсового скоростного поезда.

* * *

Парадоксальная эффективность российской модели неэффективного государства, по всей видимости, обеспечивалась встроенным внутрь него компенсаторным механизмом.

Слабость «регулярного» государства испокон веков возмещалась здесь силой «чрезвычайного» государства. Дело в том, что в России, как в современном авиалайнере, все жизненно важные механизмы дублируются. Поэтому типичные недостатки «внешней» власти в ней уравновешиваются особыми достоинствами власти «внутренней».

О взаимодействии внешней и внутренней власти в России как о сквозной черте российской государственности писали многие исследователи, и в первую очередь Юрий Пивоваров[98]. Но они видели в этом свойстве русской власти прежде всего роковой изъян, воспроизводящий себя на каждом новом витке исторического развития русской государственности.

На самом деле дуализм русской власти – это очень функциональный изъян. Только благодаря ему Россия состоялась исторически как «государство первого ряда».

Если бы внутренней власти не существовало, Россия в лучшем случае застряла бы в своих «средних веках», как это случилось с большинством несостоятельных государств мира. Специфическое русское «двоевластие» – порок только в глазах оптимистов, которые полагают, что единственной альтернативой современному русскому государству в истории было современное европейское политическое государство. Но есть еще и пессимисты, которые полагают, что альтернативой могло быть и государство африканского типа. Более того, эта «опция» всегда остается актуальной…

Матрешка – это не только любимая русская игрушка, но и символ российской государственности. На протяжении как минимум последних пятисот лет в России всегда существовало своего рода «государство в государстве» – невидимая внутренняя власть, на которой все и держалось.

Особенность русской внутренней власти состояла в том, что она имела такой же институциональный характер, как и власть внешняя. В этом отличие российской «внутренней власти» от всевозможных дворцовых партий, теневых кабинетов, кружков интриганов, которые существуют везде и всегда вокруг любой власти.

Внутренняя власть в России – это система, действующая пусть по неписаным, но от этого не менее жестким правилам.

По сути, мы имеем дело с весьма специфическим случаем разделения властей: на власть внешнюю, регулярную, и внутреннюю, чрезвычайную. В этом разделении кроется секрет «конституционализма по-русски».

Одновременное существование двух параллельных государственных систем неизбежно приводило к конкуренции между ними. В этой конкуренции, видимо, и кроется секрет русской высокой культурной производительности. Развитие есть всегда там, где есть конкуренция, даже такая специфическая.

* * *

Россия сумела методом исторических проб и ошибок создать государство-дублер, которое тенью следовало за основным государством, дополняя и восполняя его. Но появился этот дублер не на пустом месте. Он возник благодаря обнаружившейся у России способности к созданию собственной идеологии. Россия относится к тем немногим обществам, которые смогли развить свою систему религиозных взглядов до уровня политической, государственной идеологии.

Корни идеологии западного либерализма, несомненно, уходят в западное христианство, а западное право, как это убедительно показал Гарольд Дж. Берман, является продуктом развития западной религиозной культуры[99].

Христианский эксперимент по внедрению морали в ткань политики и права, несмотря на все свои очевидные изъяны: формализм, недостаточность, противоречивость и так далее, – завершился в западном мире грандиозным успехом. В конечном счете, несмотря на все неудачи, несмотря на бесконечную удаленность от идеала, здесь было создано мировоззрение, краеугольным камнем которого является право и справедливость. Это не значит, что право и справедливость царят в западных обществах безраздельно. Это только значит, что здесь они признаются безусловной высшей ценностью большинством населения.

Казалось бы, русское православие было всегда очень далеко от той исторической миссии, которую исполнила западная церковь. Но если приглядеться, то можно увидеть, что и восточное христианство проделало в России определенную работу. Но сделало оно это по-своему.

Либеральному идеалу Запада была противопоставлена «русская идея», которая прошла сложный путь эволюции от почти еще целиком религиозного учения о «Москве – третьем Риме» через политическое и философское обоснование самодержавия к народничеству и, в конечном счете, к большевизму.

Но если западный либерализм вращается вокруг идеи права, то русская мысль всегда была «зациклена» на идее власти.

* * *

В русском политическом сознании власть занимает то место иррационального начала всех начал, которое в западноевропейском политическом сознании занимает право. Власть, а не право носит в России сакральный характер. Русская власть – это не только и не столько социальный и политический институт, сколько мистическая сущность, своего рода «животворящая субстанция». Во все тяжкие времена русские люди обращают свои взоры на власть и от власти, как от божества, ждут ответов на все волнующие их вопросы.

Природа русской власти так же дуалистична, как дуалистична природа западноевропейского права. Власть в России – это, как и везде, социальный институт. Но кроме этого, она еще и почти религиозный символ, идол, мистическое ядро всей русской жизни. В отличие от современного европейского государства русская власть «обернута» не вокруг права, а вокруг самой себя как идеи и культа.

Русский человек преклоняется не столько перед властью, сколько перед идеей власти. Отсюда и неистребимое, исторически «сквозное» русское самодержавие, когда власть выступает иррациональной причиной и иррациональным следствием самой себя, начальной и конечной точкой любого политического маршрута

Именно поэтому правитель в России выступает в роли как высшего политического, так и высшего мистического авторитета. Он как бы и носитель власти, и ее источник одновременно. Благодаря двойственности своего статуса правитель в России обладает невиданной автономией по отношению к чиновничеству. Он не столько главный чиновник государства, сколько главный судья, посредник между чиновниками и народом. Дистанция между правителем и чиновничеством в России оказывается не меньшей, чем между чиновничеством и народом.

* * *

Подводя краткий итог, можно сказать, что русский народ сумел развить свою религиозные убеждения в политическую философию, из которой позднее выросла идеология. Эта идеология сформировала иррациональный культ власти, имеющий для нее то же значение, что и культ права в западной либеральной идеологии. В результате в эпоху «модерна» русская власть выстроилась не вокруг права, а вокруг своего собственного культа. Произошло «удвоение» власти: она поделилась на «внешнюю» и «внутреннюю». При этом внутренняя власть частично компенсировала несостоятельность внешней за счет того, что создавала весьма специфическую конкурентную среду.

Русское внутреннее государство – это государство-обруч, государство-надсмотрщик, государство-плетка. С его помощью русское внешнее, несостоятельное государство вытаскивает себя из вечного застоя подобно Мюнхгаузену, вытаскивающему себя из болота за волосы. Но в то же время это и государство-помочи, государство-наседка, государство-выручалочка, при котором регулярному внешнему государству живется припеваючи: когда надо – подстрахует, когда надо – поправит. При такой «няньке» Россия всегда будет оставаться инфантильным государством-подростком с неокрепшими институтами и иждивенческими наклонностями.

УПАДОК ГОСУДАРСТВА В ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ

Взаимодействие внутренней и внешней власти не было статичным, модель отношений между ними постоянно менялась, пройдя несколько ступеней эволюции.

В момент своего появления на свет система выглядела сюрреалистично, почти гротескно. В XVI веке царь Иван Грозный физически разделил страну на две части – земщину и опричнину. Опричнина была первой грубой версией внутренней власти, которая в самом начале имела даже собственное автономное от внешней власти бытие. Русское государство в этот момент было похоже на двойную звезду, где оба светила движутся вокруг одной точки по весьма сложной и запутанной траектории.

Так очевидно внешнее и внутреннее государство сосуществовали недолго. Опричнина была не то чтобы упразднена, но выродилась во «двор», который постепенно влился (вытек) во внешнюю власть. Там он, однако, не растворился без остатка. Внутреннее государство не исчезло, а просто перестало быть заметным. Оно стало частью повседневной жизни Империи.

Русский император всегда «стрелял с двух рук». Он управлял страной при помощи сложного и громоздкого механизма русской бюрократии, осененной Сводом законов Российской империи. И в то же время он всегда имел под рукой бесчисленное количество неформальных инструментов влияния, действуя через всевозможные как тайные, так и открытые «чрезвычайные органы»: комиссии, комитеты, советы, которые имели куда больше полномочий, чем многие правительственные учреждения. Благодаря конкуренции этих двух механизмов Империя оказывалась способной принимать самые радикальные решения и инициировать реформы, очень похожие на «революции сверху».

Советская эпоха не только не устранила этот дуализм русской власти, но даже вывела его на качественно новый институциональный уровень, официально оформив двойственность российской государственности как партийно-советскую систему. Она стала органичным и логичным продолжением той линии, которая наметилась в доимперскую и имперскую эпохи. Внешнее и внутреннее государства снова разошлись, но уже не как изолированные друг от друга сущности, а как два аспекта, два уровня, две плоскости остающегося единым государственного организма.

Коммунистическая партия в СССР, реализуя функцию внутренней власти, выстроилась в систему сплошного и вездесущего контроля за советским (внешним) государством, то есть впервые стала тем, что сегодня стыдливо называют «вертикалью власти». Когда эта система окончательно сложилась, ее статус был закреплен юридически в брежневской Конституции при помощи знаменитой «6-й статьи», закреплявшей роль КПСС как «руководящей и направляющей политической силы». Сразу после этого обнаружилось, что вся система находится в глубочайшем кризисе.

* * *

Крах Империи начался, когда произошла девальвация самодержавия. Краху СССР начало положило вырождение идеологии коммунизма. Когда это случилось, вся система партийной (внутренней) власти обвисла и стала совершенно нефункциональной. Катализатор превратился в ингибитор: то, что раньше ускоряло движение, заставляя бюрократию шевелиться, теперь стало тормозом.

Партия очень быстро превратилась в неподвижную политическую колоду, которую изнутри пристегнули к и так небыстрой русской бюрократии. За считанных два десятилетия коммунистическая партия стала символом косности, цитаделью застоя и консерватизма. Она уже не столько компенсировала несостоятельность русской власти, сколько ее усугубляла.

К середине 80-х годов именно система партийной (внутренней) власти стала главным объектом критики (если не сказать, ненависти) в самых широких слоях русского населения. В ней видели конечную причину всех русских бед, демонизировали ее историческую роль. В обстановке всеобщей враждебности компартия стала стремительно терять влияние. Но не в том была беда. Настоящая беда была в том, что внешняя власть к этому моменту давно выродилась и была неспособна к какому бы то ни было самостоятельному, автономному от партии существованию.

Советская власть стала напоминать компьютер, в котором удалили программное обеспечение: внушающую издали страх, но при этом совершенно бесполезную груду железа. К этому моменту от русской государственности на деле оставалась одна внешняя оболочка. Но общество этого не понимало и усиливало давление на ненавистную ей, теряющую контроль за ситуацией партию.

Впервые вопрос об особой роли коммунистической партии в советской политической системе остро и масштабно встал весной 1989 года во время выборов делегатов на Первый съезд народных депутатов СССР. С первых дней работы съезда (май 1989 года) вокруг политических и иных привилегий компартии развернулась настоящая битва. 4 февраля 1990 года в Москве состоялась, по всей видимости, самая массовая организованная акция протеста за всю русскую историю – демонстрация за отмену пресловутой 6-й статьи Конституции.

Этот лозунг объединил практически все общественные силы. Духовным вдохновителем движения был академик Андрей Сахаров. В демонстрации приняло участие около 300 тысяч человек. Цифру эту хорошо бы запомнить как некий индикатор того, на что в принципе способно российское общественное движение при определенных условиях. Уже на следующий день состоялся пленум ЦК КПСС, на котором Михаил Горбачев предложил ввести пост президента СССР с одновременной отменой ставшей вдруг ненавистной статьи Конституции.

Это была безоговорочная капитуляция – внутренняя власть прекратила свое существование. Неведомый доселе в советской России напор легального протеста лишил партию воли к сопротивлению. Она стала быстро разваливаться изнутри. По сути, уже тогда дело было сделано.

Формально точка была поставлена 14 марта 1990 года, когда и был принят закон, которым учреждался пост президента СССР и провозглашалась многопартийность. Де-юре был положен конец монополии коммунистической партии. Де-факто был ликвидирован дуализм русской власти, ведь никакой «партией» КПСС никогда в жизни не была.

* * *

Таким образом, период между 25 мая 1989 года (день начала работы Первого съезда народных депутатов СССР) и 14 марта 1990 года можно считать временем «четвертой русской революции», в ходе которой была уничтожена советская государственность и сломан хребет СССР. Именно 14 марта 1990 года должно рассматриваться как дата политической смерти СССР.

Под этим углом зрения роль правозащитного движения в сокрушении СССР кажется более существенной, чем это принято сегодня считать и чем это ранее казалось мне самому. Конечно, СССР на части разобрала партийно-советская номенклатура и криминалитет. Но застрельщиками на начальном этапе выступили именно правозащитники. Они навели прицел революции на нужную цель.

После ликвидации «внутреннего», «партийного» государства «внешнее» «советское» государство безжизненно провисло. Оно стало и не государством вовсе, а жалкой его тенью, пародийной копией. С тех пор полуживые, будто разбитые параличом, функционирующие больше по инерции, чем за счет какой-то внутренней силы государственные институты лишь дискредитируют воспоминания о былой мощи государства Российского. Вот уже двадцать один год русское государство находится на аппарате искусственного дыхания: оно существует, но оно не живет.

И тем не менее нельзя сказать, что государства вовсе нет. Трамваи по улицам ходят, и вообще – все, что положено иметь «приличной» власти, русская власть вроде бы имеет. Есть полиция и жандармерия, есть армия и как бы суд, функционируют бесплатное образование и бесплатная медицина, люди получают пенсии, пользуются общественным транспортом и так далее. В чем же тогда дело?

А дело все в том, что русское государство перестало быть особенным. Оно стало обыкновенным, то есть таким же, как и все другие несостоятельные государства.

Для России, какой мы ее привыкли видеть на исторической сцене по крайней мере последние триста лет, иметь такое государство –равносильно смерти. Но в планетарном масштабе ничего страшного не произошло, поскольку и с таким государством Россия сможет еще очень долго влачить жалкое, но царственное существование, «звеня» старыми орденами в обозе мировой истории среди десятков себе подобных неудачников.

Россия сегодня похожа на сверхзвуковой лайнер, который из-за поломки двигателя вынужден был спуститься вниз, занять место в другом эшелоне и теперь плетется до пункта назначения со скоростью «кукурузника».

* * *

Конечно, в России есть государство. В его наличии легко убедиться воочию, пересчитав количество полицейских на тысячу душ населения. Но это уже совсем не то государство, которое было раньше и которое было способно творить чудеса, позволяя, по образному выражению Уинстона Черчилля, в считанные десятилетия проходить путь от сохи до ядерной бомбы. Теперь это «нормальная Византия» с ее извечными интригами, клановой борьбой, вселенской бюрократией и космическим мздоимством. Соответствующими являются и темпы культурного прироста – почти постоянно отрицательная динамика.

Все усилия, направленные на то, чтобы придать этому обломку «космическое ускорение», проходят впустую. Движок русской истории отказывается заново запускаться. За двадцать один год тусклого существования случилось несколько попыток реанимировать этот движок. Россия то давала «полный вперед», то пятилась «задним ходом». И то и другое у нее получалось плохо.

Первой «наивной» попыткой взять и просто перезапустить двигатель как раз и стал знаменитый августовский путч, который по общепризнанной версии якобы добил СССР. На самом деле СССР к этому моменту был мертв. Группа «коммунистических» реаниматологов попробовала его оживить при помощи полицейской дубинки. Разумеется, что ничего, кроме конвульсий, из этой попытки не вышло. Страна дернулась от боли и снова рухнула. Единственным следствием этой акции стало юридическое закрепление очевидного политического факта. В декабре 1991 года СССР было выдано свидетельство о смерти.

Второй «романтической» попыткой стал прожект по созданию в России «государства европейского типа» на базе «рыночных ценностей». В январе 1992 года Борис Ельцин дал старт работе по созданию нового, либерально-большевистского государства. Этот проект был обречен на провал, поскольку изначально являлся противоречием в себе самом: своей целью он ставил создание рыночной экономики, но при этом отрицал верховенство права, которое является главным условием ее существования. Правительство внедряло в сознание масс уважение к рынку, в то время как внедрять туда нужно было уважение к закону.

Фиаско наступило не так сразу, как у ГКЧП, но тоже довольно быстро. В 1993 году либерально-большевистская программа потерпела сокрушительное поражение. Расстрел парламента, отмена конституции, узурпация власти одной из партий, какими бы политическими мотивами это ни объяснялось, свидетельствовали об окончательной победе в России целесообразности над законностью (собственно, ничего другого при данном уровне политической культуры и быть не могло). А это ставило жирный крест на «европейском» пути развития.

Не одолев дорогу в гору, машина русской государственности стремительно покатилась вниз.

* * *

В 1993 году Россия надорвалась. Все последующие годы, вплоть до самой отставки Бориса Ельцина в канун 2000 года, Россия проводила «имитационную» внутреннюю политику. Правительство топталось на месте, создавая видимость, будто занимается государственным строительством. На самом деле ничего не строилось, а под разговоры о демократии и рынке шло плохо прикрытое разграбление страны наспех сколоченными воровскими и бюрократическими кланами.

Первый постсоветский застой продлился вплоть до 2000 года. Дело даже не в том, что эти годы были потрачены впустую. А дело в том, что именно в это время сформировался тот криминальный тренд, который полтора десятилетия спустя окончательно завел Россию в тупик.

За этот период Россия пережила две волны криминализации экономики. Сначала в 1993-1994 годах произошла массовая («народная») криминализация. Исследователи из далекого будущего, перед которыми будут открыты ныне закрытые базы данных, скорее всего, с удивлением обнаружат, что именно к этим годам восходят все сколько-нибудь значимые русские криминальные истории. Затем в 1996-1997 годах в ходе так называемых «залоговых аукционов» произошло окончательное перераспределение ресурсов и была заложена основа процветания криминальной олигархии в России. В считанные годы Россия из сверхдержавы превратилась в страну третьего мира, со всеми ее необходимыми атрибутами: неконтролируемой коррупцией и всесильной мафией.

Но живо еще было поколение, которое помнило другую Россию. Росло всеобщее раздражение и симпатии к «старому доброму государству». Там, где есть спрос, будет и предложение. В России исподволь накапливался потенциал для третьей «ностальгической» попытки реставрировать дееспособную власть.

ВОЗРОЖДЕНИЕ И КРАХ «ВНУТРЕННЕГО» ГОСУДАРСТВА ПРИ ПУТИНЕ

Реставраторы советской политической старины действовали скорее по наитию, чем в соответствии с каким-то заранее составленным планом.

Известно, что главный герой культового романа Ильфа и Петрова, затеявший шахматный турнир в Васюках, был бы страшно удивлен, если бы ему рассказали, что он разыграл на шахматной доске мудреную комбинацию. Я полагаю, что и Владимир Путин со своими сподвижниками в те славные годы, когда он начинал российские контрреформы, был бы сильно озадачен, если бы ему рассказали, что он пытается воссоздать в России «внутреннее государство». Тем не менее именно это стало конечным результатом его усилий.

Справедливости ради надо сказать, что в самом начале своей политической карьеры Владимир Путин предпринял робкую попытку двинуться по пути раннего Ельцина и построить в России «европейское» государство. Были задуманы многочисленные, так и не реализовавшиеся (а в некоторых случаях, таких как суд, реализовавшихся с точностью до наоборот) реформы. В этих мечтаниях прошло около двух лет, и к 2003 году началось «реверсное» движение к «вертикали власти».

В этой статье не место для подробной характеристики политического строя, сложившегося в России в первое десятилетие XXI века. Поэтому многие важные детали придется опустить. Задача состоит исключительно в том, чтобы определиться с природой и основными функциональными чертами этого строя.

С этой точки зрения пресловутая властная вертикаль, воссозданная Владимиром Путиным, была не чем иным, как скрытым, основанным на неформальных взаимоотношениях, альтернативным (параллельным) механизмом осуществления власти, позволяющим частично компенсировать слабость формальных государственных институтов и восстановить управляемость государственной машиной.

* * *

Доказано, что в ходе эволюции природа обычно использует в своих целях те материалы, которые находятся ближе всего («под рукой»). Из них и «лепятся» органы и ткани, необходимые для выживания и приспособления к новым условиям обитания. Нечто подобное происходит и с обществом. Под рукой у Владимира Путина и его команды в начале нулевых находилось ФСБ РФ. Возможно, если бы Владимир Путин был выходцем не из ФСБ, а, скажем, из прокуратуры, то политическая эволюция в России пошла бы несколько иным путем. Хотя общее направление движения, в общем и целом, было задано заранее. Но случилось то, что случилось, – механизм «альтернативной власти» выстроился именно вокруг возможностей, которыми остаточно обладала российская политическая полиция.

Для нас, в конечном счете, важно не столько то, вокруг чего сложилась новая власть, сколько то, какие параметры она приобрела. ФСБ России сегодня зачастую воспринимают как наследника зловещего КГБ СССР. На самом деле ФСБ является, скорее, политическим правопреемником КПСС. Именно служба безопасности выполняет сегодня те функции «универсального надсмотрщика» за экономикой и политикой, которые были свойственны компартии.

Сегодня много говорится, как изменилась политика под влиянием выходцев из ФСБ, но мало говорится о том, как изменилась сама ФСБ, приспосабливаясь к выполнению новых функций. Нельзя не обратить внимания на то, что ФСБ в нулевые годы существенно преобразилась. Организация была специально «заточена» под необычные политические задачи (причем эти изменения продолжились и в период президентства Медведева):

Во-первых, ФСБ обзавелась универсальной компетенцией.

Поправки, внесенные в законодательство о безопасности, позволяют сегодня ФСБ заниматься любым расследованием, поскольку на нее возложена обязанность бороться с преступностью вообще, а не с преступлениями против безопасности России. Это потенциально (а также и на деле) позволяет ФСБ принимать участие в разрешении практически любого экономического или политического споров.

Во-вторых, ФСБ обзавелась инструментом реализации своей вновь обретенной универсальной компетенции.

Внутри ФСБ была создана специальная служба, способная реализовывать универсальную компетенцию практически в любой плоскости. Речь идет о Службе экономической безопасности (СЭБ) ФСБ РФ[100], которая в течение нескольких лет превратилась в высшую политическую инстанцию, способную предрешать исход всех политических и экономических конфликтов в России.

В-третьих, были сформированы «приводные ремни» между ФСБ и реальным сектором экономики.

При ФСБ РФ был создан институт «кураторов» для проведения политики непосредственно на местах. В государственных и даже негосударственных организациях на руководящих должностях появились «наблюдатели от ФСБ», получающие две зарплаты: по месту командирования и по основному месту работы в правоохранительных органах. По сути они выполняют роль комиссаров при руководителях этих ведомств.

В-четвертых, ФСБ стала «первой среди равных», подмяв под себя все другие конкурирующие силовые структуры.

На ФСБ через так называемое управление «М» и ряд других структурных подразделений оказались замкнуты все другие «силовые» ведомства, включая суд. Конкуренция между этими ведомствами и ФСБ РФ, существовавшая даже в сталинские и брежневские времена, жесточайшим образом пресекается. В лучшем случае другие ведомства могут соперничать друг с другом, пытаясь привлечь ФСБ на свою сторону.

В-пятых, ФСБ стала самостоятельно формировать свою собственную экономическую базу, становясь все более и более независимой от официального государственного бюджета.

ФСБ получила право самостоятельно и практически бесконтрольно формировать колоссальный нелегальный бюджет, своего рода «черную кассу» власти. Доходную часть этого «параллельного бюджета» страны составляют деньги, получаемые в качестве платы за назначение на государственные должности, в качестве комиссионных за получение госконтрактов, в качестве отчислений от доходов таможенных брокеров, работающих по «серым» схемам, а также средства, напрямую откачиваемые из бюджета, путем незаконного возврата налогов. Его расходную часть составляют траты на неофициальное премирование чиновников, особенно работающих в тех же силовых ведомствах; на осуществление спецопераций как в России, так и за рубежом; на организацию избирательных компаний; на поддержку всевозможных, создаваемых властью институтов псевдогражданского общества и на другие подобные цели.

В-шестых, ФСБ России стала активно использовать в качестве «аутсорсинга» для решения стоящих перед ним новых задач криминальные структуры.

Зачастую штатные и нештатные сотрудники ФСБ РФ обращаются к криминальным структурам как к «субподрядным» организациям, поручая им выполнение деликатной части поставленных перед спецслужбой задач. Со временем между соответствующими подразделениями ФСБ РФ и используемыми ими криминальными структурами возник симбиоз, сыгравший самую негативную роль в дальнейшей эволюции государственной системы России.

* * *

Изменения коснулись, конечно, не только ФСБ России, но со временем затронули и всю общественно-политическую систему. Чтобы безболезненно вживить этот «силовой имплантат» в государственную ткань, в ней предварительно был подавлен политический иммунитет.

В 2003-2004 годах в результате политических контрреформ были полностью отключены и так не очень эффективные в России жизненно важные механизмы общественного контроля над деятельностью исполнительной власти. В том числе на всех уровнях власти был практически заблокирован выборный механизм. Из всех форм общественного контроля над властью к настоящему времени сохранилась лишь относительная свобода слова, и то ограниченная площадкой неэлектронных СМИ и Интернета.

В чем общий смысл политических перемен начала нулевых? С одной стороны, все нити, связывающие «внешнее» регулярное государство с обществом, которые не позволяют этому государству окончательно оторваться от общества, были оборваны. Но, с другой стороны, под это безжизненное, недееспособное государство была подведена мощная платформа вновь образованной «внутренней власти», на этот раз обернутой вокруг ФСБ, которая энергично подперла хиреющее государство снизу. Она сцепила расцепившиеся было звенья, вдула воздух в давно обвисшие меха и заставила всю эту груду политического металлолома хоть и со скрипом, но шевелиться.

* * *

Поначалу казалось, что найдена, наконец, формула успеха на все времена. Однако, не успев возникнуть, новоявленное «внутреннее государство» стало стремительно деградировать и разрушаться. Вертикаль оплавилась и стала горизонталью.

Стремительность этого краха объясняется прежде всего отсутствием идеологии, которая могла бы лечь в основание строившейся вертикали власти.

Действительно, все предыдущие версии «внутренней власти» в России создавались как «сервисные» политические подсистемы для той или иной идеологической системы (самодержавия или большевизма – не имеет значения). Нынешняя «вертикаль власти» стоит одиноко, как перст указующий в пустыне. Она обслуживает не идеологию, а саму себя. Поэтому ее колышет от любого политического ветра. Русская власть без идеологии – это замок из песка.

Понимая неустранимость этого изъяна, создатели «вертикали власти» с самого начала пытались заполнить идеологический вакуум всевозможными «симулякрами», разменять «культ власти» на множество «масскультиков». Это привело к тотальной подмене в России политики политтехнологиями, но проблему не решило.

Точнее, решило наполовину: при помощи политических технологий, основанных на использовании «административного ресурса» и на манипулировании массовым сознанием при помощи электронных СМИ, удалось установить эффективный контроль власти над обществом. Но при этом не удалось добиться главного – консолидации самой власти. А ведь идеологии, оказывается, нужны прежде всего для этого. В противном случае любой «трест» неминуемо лопнет от «внутреннего напряжения». Что, собственно, и произошло с новоявленным посткоммунистическим «внутренним государством».

Дело оказалось не в том, что без идеологии власть не может контролировать общество.

Это-то как раз получается, особенно если речь идет о потребительском обществе. Дело в том, что без идеологии власть не может контролировать саму себя. И тут уже ничего не поделаешь. Ржавчина в мгновение ока может превратить в труху любое железо, если нет антикоррозийного покрытия. Точно так же и государство без идеологической смазки оказывается беззащитным перед деструктивными силами.

* * *

«Вертикаль власти» стала добычей мародеров. Почти десять лет она насаждала в обществе правовой нигилизм, возвышая целесообразность над законностью, действуя «по обстоятельствам», разделяя граждан на «наших» и «не наших». И вот, наконец, она сама стала его жертвой.

Власть создала правовую среду, крайне неблагоприятную для всех существующих в России субкультур, кроме субкультуры криминальной, которая в условиях официально культивируемого пренебрежения законами размножается, как плесень в сырости[101]. Освоившись, эта «субкультура» принялась за уничтожение «подыгравшего» ей государства.

С легкой руки аналитиков из «Stratfor» в отношении современной России был навязан ложный дискурс – о мифической борьбе «силовиков» с «цивиликами» за власть[102]. Борьба кланов между собой ничего на самом деле не объясняет, потому что сама нуждается в объяснении. Наивно пытаться объяснить все перипетии современной русской политики соревнованием друзей и коллег Владимира Путина по службе в ФСБ с друзьями и коллегами Владимира Путина по работе в Санкт-Петербургском университете.

Действительная борьба за власть в современной России идет не между «силовиками» и «цивиликами», а между обществом и криминалом.

В отсутствии общего начала, объединяющей нравственной идеи «властная вертикаль» рассыпалась на фрагменты, каждый из которых очень быстро стал самостоятельным центром силы.

Было бы полбеды, если бы эти фрагменты так и оставались изолированными островками внутри архипелага власти. Настоящая беда состоит в том, что эти «островки» способны дрейфовать в мутных общественных потоках. Более того, они способны цепляться друг за друга, складываясь в самые причудливые и непредсказуемые комбинации.

Обособленные властные группировки неизбежно обрастают «внешними связями» в преступном мире. Поначалу власть сама вербовала союзников в криминальной среде, но скоро криминальная среда подмяла под себя власть и сделала ее своим агентом.

Из союза чиновников с преступниками родились первичные государственно-криминальные образования. Едва появившись на свет, они стали быстро выстраиваться в длинные социальные цепочки (весь процесс очень сильно напоминает эволюцию простейших биологических организмов). Эти цепочки перехлестывались, сплетались в клубки, соединялись в своеобразные созвездия, пока, наконец, все общество и государство вместе с ним не оказались оплетены ими, как щупальцами спрута[103].

* * *

Силовики – это уже не cool сегодня. Угрозы со стороны силовиков – это проблема вчерашнего дня. Сегодня Россия подчиняется вовсе не силовикам. Ею управляют децентрализованные неформальные сетевые структуры, в состав которых входят криминальные «авторитеты» разных рангов, представители самых разнообразных государственных ведомств (в том числе сотрудники правоохранительных органов и судов), соединенные между собой функционально, а также представители «гражданского» сектора, обслуживающего инфраструктуру этих сетей (банкиры, юристы, инвесторы и так далее).

И даже внутри этих сетевых структур силовики теперь не имеют решающего влияния. Россия быстро прошла эту промежуточную стадию разложения власти. Сегодня главной угрозой для России является всеобщая универсальная криминализация, массовое освоение власти самыми деструктивными общественными элементами. Центры принятия решений давно покинули стены пресловутого ФСБ, тем более Кремля или российского Белого дома. Они переместились в офисы и на виллы, многие из которых уже давно располагаются за пределами России.

Таким образом, эксперимент по воссозданию «внутренней власти» без идеологии, за счет эксплуатации ностальгической привязанности населения к «ancient regime» окончился полным провалом. Но даже за саму эту попытку пришлось заплатить крайне высокую цену. Процесс криминализации власти и общества, начатый в 1993 году, продолженный в 1996 году, дошел-таки, наконец, до своего логического конца. Власть в России разделилась небывалым до сих пор образом – на официальную и на криминальную.

* * *

История России очередной раз прошлась по кругу и вернулась в точку старта… Попытка выстроить «вертикаль власти» стала катализатором формирования в России нового криминально-паразитического (непроизводительного) класса. На смену пресловутой «советской номенклатуре» пришла «постсоветская клептократура».

Особенностью клептоклатуры является то, что основу ее экономического благополучия составляет не частная собственность, даже краденая, как можно было бы предположить, не возможность привилегированного доступа к каким-то ресурсам (будь это даже газ, нефть, металл или чистое золото), а коллективное владение государством, являющимся для нее эксклюзивным источником обогащения.

Под влиянием клептоклатуры в России деформировалась не только политическая, но и экономическая система. Российская экономика является сегодня не столько сырьевой, сколько «распределительной». Она имеет двухуровневый характер: есть первичная и есть вторичная экономика. На первичном уровне средства от различных видов производительной деятельности аккумулируются у государства, а на вторичном – они перераспределяются в пользу клептоклатуры, контролирующей это государство (это делается путем применения разнообразных технологий изъятия бюджетных средств). Изъятые из бюджета таким образом средства, как правило, не реинвестируются в экономику, а выводятся из нее: они либо расходуются на потребительские нужды клептократуры, либо направляются за границу.

К концу президентства Дмитрия Медведева «вертикаль власти», созданная для того, чтобы компенсировать несостоятельность российской государственности, сама стала абсолютно несостоятельной. «Внутренняя власть» растворилась в той «внешней власти», за которой она должна была «присматривать».

ХОЛОДНАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

В переломном 20-м году, когда коммунистическая Россия вынужденно затеяла переход к НЭПу и соратники Ленина сокрушались по поводу краха военного коммунизма, теоретик партии Бухарин задался вопросом: «А что, собственно, „крахнуло“?» И сам же на него ответил: «Наши иллюзии».

Сегодня, когда нам кажется, что с разрушением «вертикали власти» рушится и сама русская государственность, нам стоит озадачиться тем же вопросом: «А что, собственно, рухнуло?»

Катастрофа оказалась относительной. Рухнула наивная надежда на то, что можно вот так, запросто взять и воссоздать тот уникальный политический механизм, который делал Россию особым, государством, способным, несмотря на вопиющую слабость всех своих институтов, в течение нескольких веков развиваться впечатляющими мир темпами и создавать выдающуюся культуру. Но сама по себе государственность, конечно, сохранилась. Просто Россия превратилась в нормальное несостоятельное государство из третьего мира.

* * *

Казалось бы, на этом можно было поставить точку. Но выходит почему-то точка с запятой. Ведь это несостоятельное государство существует в обществе, которое по-прежнему еще помнит другие времена. Изнутри и снаружи его окружают люди, которые хотят большего и которые не могут смириться с тем, что нынешнее положение нормально.

Собственно, неуспокоившиеся элиты – это и есть сегодня главный, если не единственный, фактор нестабильности политического строя современной России. Но это серьезный фактор.

С точки зрения нормального среднестатистического латиноамериканского или африканского общества, к стандартам которого Россия стремительно приближается, эта нервная реакция элит на происходящее, их политическая истерика по поводу своей несостоятельности кажутся иррациональными. Несостоятельное так несостоятельное – лишь бы деньги платили…

Она и является иррациональной. Но у этой иррациональности есть очень глубокие русские корни. Ведь не на пустом же месте появился в России тот плодоносящий культурный слой, из-за которого в ней время от времени напрочь ломают все политические и экономические устои. Он вырос из самих глубин русской жизни, из ее, в том числе, православной основы, из ее совокупной истории. И поэтому даже если этот плодоносящий слой срезать в очередной раз подчистую, то он снова и снова будет выделяться из русской жизни, из ее унылой повседневности и вытекать, как слеза из невидящего глаза. В определенном смысле Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов и несть им числа являются нашими политическими современниками. Они голосуют незримо вместе с нами, иногда за нас, а иногда даже вопреки нам.

* * *

Чем более очевидной будет несостоятельность русской государственности, тем сильнее будет беспокойство русских элит. Это неуемное беспокойство – и русский крест, и русское спасенье. А следовательно, центр тяжести политической борьбы будет шаг за шагом, медленно, но неуклонно смещаться в сторону общества. Рано или поздно, но именно в обществе должно будет произойти генеральное сражение за Россию.

Разруха начинается в головах, в них она должна будет и закончиться. Не раньше, но и не позже. Россию будет трясти до тех пор, пока русские элиты не придут к какому-то общему нравственному знаменателю.

А для этого русские элиты вынуждены будут, в конце концов, разобраться между собой по поводу ценностей и идей. И только после этого станет ясно: будет ли Россия строить новое государство или окончательно доломает старое.

Это духовное самоопределение будет непростым делом. Может быть, самым непростым делом для русских элит за все эти годы. В свое время, двадцать лет назад, они фактически уклонились от серьезной политической (и не только) дискуссии. Сегодня им придется заплатить за это тройную цену.

Русским элитам придется заплатить за то, что они оставили в своих головах кашу из либеральных, националистических, социалистических и еще бог знает каких идей. Им придется заплатить за недодуманность, недоделанность, недоосмысленность, за культивируемую год от году политическую инфантильность и духовное иждивенчество.

Все когда-то не преодоленное со временем становится неопределенным. Легкость, с которой русские элиты вышли из советской шинели, обманчива. Во всем, в чем эти элиты не определились тогда, им все равно придется определиться в будущем.

Гражданская война, которой якобы удалось избежать при Горбачеве, оказалась просто отложенной «на потом». Потому что гражданская война в строгом смысле слова – это и есть наиболее острая форма общественной дискуссии о ценностях и идеях. Будет хорошо, если эта гражданская война останется холодной.

Русским элитам придется совершить либо нравственный подвиг, либо нравственное преступление. От их выбора зависит будущее российской государственности. Но размышления об этом нравственном выборе выходит далеко за рамки политического анализа.

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ. Очерки русской идеологии и политики: в зарослях «европеизма»

Глава 1. Российское демократическое движение – путь к власти

Если ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и приобрести мученический венец?

Иван IV Грозный

Демократическое движение – одно из самых ярких явлений общественной жизни России времен перестройки. После событий августа 1991 г. к нему вновь приковано пристальное внимание исследователей. Причин тому несколько. Внезапно быстрая победа в борьбе за власть временно превратила это движение в политически господствующую силу. В то же время после такой победы наиболее рельефно проявились внутренние противоречия движения, которые нуждаются в незамедлительном объяснении.

Роль демократического движения в общественной жизни России долгое время недооценивалась, и ему не уделялось должного внимания. Затем недооценка сменилась исследовательским бумом. В движении увидели общественную силу, призванную переустроить Россию. Его отождествили с ядром гражданского общества и стали сравнивать с демократическими движениями Запада. Вскоре данная гипотеза превратилась в аксиому. Поэтому, когда обнаружился внутренний кризис демократического движения, многими это было воспринято как крах демократических надежд. Но резонно задать и другие вопросы: насколько демократическое движение было действительно демократическим? есть ли реальные основания рассматривать его как организующую структуру гражданского общества?

Моя цель – попытаться дать на них ответ. Сразу оговорюсь, что я веду речь о демократическом движении конкретного типа, а не о судьбах российской демократии или демократических структурах вообще.

РОЖДЕННОЕ ТОТАЛИТАРНЫМ ГОСУДАРСТВОМ…

Российское демократическое движение есть продукт распада тоталитарной системы. Тоталитаризм – это самодовлеющая и самодостаточная власть. В отличие от авторитарного государства, которое паразитирует на слабости и неразвитости гражданского общества, но не уничтожает его, тоталитарное государство целиком поглощает общество, опираясь на уникальный аппарат идеологического и физического подавления личности. Имея возможность моделировать массовое сознание и поведение, власть превращает общество в простой придаток государства, не оставляя в нем ничего, из чего могли бы развиться ростки демократии.

Тоталитаризм – это полное огосударствление общественной жизни, поэтому импульс к каким-либо изменениям может исходить здесь только от самого государства. В то же время тоталитарное государство целиком индифферентно по отношению к каким-то внешним воздействиям. На этом основании часто делался вывод о том, что тоталитаризм не способен ни к какой эволюции. Одно не было учтено: тоталитарное государство разлагается изнутри. Поглощая общество, оно превращает все человеческие отношения в государственные. В результате любой общественный конфликт приобретает при тоталитаризме государственную форму. Социальная напряженность проявляется в данном случае не в активизации движений, а в разложении государственной дисциплины. Борьба в обществе имеет форму, которую Черчилль образно назвал «схваткой бульдогов под ковром».

Когда разложение заходит достаточно далеко, в недрах тоталитарного режима зарождается своеобразный феномен, обозначаемый обычно как двоемыслие. Жизнь человека распадается на официальную и неофициальную. Во внешней – официальной – жизни он остается бездумным исполнителем государственной воли, запрограммированным автоматом. В частной – неофициальной – он живет своими собственными представлениями о добре и зле, истине и окружающем мире. Возникает нечто вроде раздвоения личности, когда человек на работе, в обществе думает и говорит одно, а дома, в кругу семьи – другое. Частная жизнь медленно, но неуклонно отделяется от государственной.

Двойная мораль, двойной стандарт поведения постепенно закрепляются на всех этажах общественной системы. Все меньше остается «цельных натур» как среди сторонников, так и прямых противников системы (круг последних ограничен небольшим числом диссидентов). Рано или поздно наступает момент, когда внутренний разлад достигает уровня критической массы. Неофициальное, «кухонное» мышление становится атрибутом жизни самой правящей элиты, людей, находящихся на самом верху пирамиды власти. Приходит день, когда, наконец, «кухонное» мышление превращается в официальное. Новое мышление, представленное миру перестройкой, есть на самом деле тот тип критики действительности, который исподволь десятилетиями развивался в недрах тоталитарного сознания.

Горбачев уже не был целиком человеком коммунистической системы. Он сам был заражен двоемыслием. Придя к руководству страной, он и его ближайшее окружение решили опереться на критический настрой, уже существовавший во всех слоях общества. Но для этого надо было освободить людей от догматической инерции и от страха, покончить с размежеванием на официальное и неофициальное мышление. И Горбачев использует в этих целях оказавшуюся в его руках государственную машину. Так случилось якобы невероятное – тоталитарное государство дало толчок движению, направленному на изменение системы. Но таким именно образом российское государство действовало испокон веков.

На последней стадии кризиса тоталитарная система как бы клонируется или раздваивается. Она порождает своего убийцу, силу, смыслом существования которой является устранение тоталитаризма. Этой силой, рожденной плоть от плоти тоталитаризма, генетически и функционально с ним связанной, и стало демократическое движение в своем первом варианте, о котором сейчас речь. По своей природе оно не есть движение общества против системы, это самоуничтожение системы, ее борьба с собой.

Именно поэтому в основной своей массе в стороне от движения остались диссиденты – немногочисленные открытые противники тоталитаризма. Обстоятельство, кажущееся на первый взгляд странным, потому что в течение шести перестроечных лет борьба велась как раз вокруг тех гуманистических и демократических принципов, которые они отстаивали. На деле в этом нет ничего удивительного. Диссидентство было глубоко личностным движением, движением нонконформистов, бунтом человека против системы. «Мы политиками не были, – пишет С. Ковалев, – у нас была просто нравственная несовместимость с режимом» (Комсомольская правда. 2 декабря 1991). Демократическое движение рекрутировало сторонников из числа тех, кто составлял большинство, кто находил возможность совмещать свое «Я» и правила игры, которые диктовала система. Это было движение конформистов. «Диссидентов» и «демократов» разделяли не взгляды и лозунги. Их размежевал нравственно-психологический барьер.

Социальную базу движения составили не те, кто боролся с режимом в 70-е годы, а те, кто откликнулся на инициативу высшей власти развивать гласность и демократию. Причем наиболее психологически подготовленными к участию в движении оказались те, кто в прошлом отличался наибольшим конформизмом, кто, подобно оруэлловскому О'Брайену, сочетал понимание всех пороков системы с ревностным служением ей. Для них переход от одного способа мышления к другому представлял наименьшую сложность. Тем легче было сделать это при стимулирующем воздействии сверху.

Люди, примкнувшие к демократическому движению, отличались друг от друга не столько по профессиональному, сколько по возрастному признаку. Отчетливо выделялись две группы, по-разному участвовавшие в движении.

Первая группа – поколение пятидесяти-шестидесятилетних. Становление их мировоззрения происходило в период относительного ослабления тоталитарного режима в годы хрущевской оттепели. Отсюда в этом поколении значительное число свободомыслящих, лишенных догматических предрассудков личностей. Однако их активное включение в общественную жизнь произошло уже в 60-е годы и совпало с началом брежневской реакции. Большинство же приспособилось к «внешним условиям». Однако при том, что многие из них, соблюдая правила игры, сделали блестящую государственную, научную и прочую карьеру, романтизм юности не исчез. Он перешел в частную жизнь и ждал своего часа. Именно благодаря ему большое число «шестидесятников» так быстро и с таким энтузиазмом откликнулось на призывы своего сверстника Михаила Горбачева.

Вторая группа – поколение тридцатилетних, дети тех, кого застали молодыми годы хрущевской оттепели. Они, однако, воспитывались в другое время и в иной атмосфере. 80-е годы – период распада тоталитаризма. Абсурдность, политическая, экономическая и нравственная деградация режима были очевидны. Коррумпированность власти сверху донизу, полная некомпетентность управления делали власть объектом всеобщих насмешек. Все это свободно обсуждалось дома – «на кухне» – старшим поколением. Но режим продолжал держаться чудовищной силой инерции, и, не имея возможности выразить протест, новое поколение начинало жизнь разочарованным, ни во что не верящим. Часть стремилась отгородиться от действительности, уйдя в свой внутренний мир. Но остальные, как и старшие, приспособились к постоянной лжи внешнего мира. Дети становились такими же конформистами, как и их отцы. Правда, была и существенная разница. Отцы несли в себе заряд романтизма послесталинской весны и веру в возможность изменения системы к лучшему. Конформизм детей скрывал прагматизм, цинизм и обиду обманутого поколения.

За годы своего существования (по сути – время перестройки) демократическое движение проделало огромную эволюцию. Сегодня, когда тоталитарная система лежит в развалинах, оно заканчивает жизненный цикл, пройдя последовательно свое детство, отрочество, юность, зрелые годы и вступая в период старости и одряхления. В течение всего этого времени движение пребывало связанным в первую очередь не с обществом, а с породившим его государством. Именно характер отношения к власти определял на каждой ступени развития движения особенности его идеологии и структуру.

ЖИЗНЕННЫЙ ЦИКЛ ДВИЖЕНИЯ

Первый этап развития демократического общественного движения – время союзнических отношений с высшей властью. Он охватывает период с апреля 1985 по август 1987 г. Это детский возраст движения. Власть открыто ему покровительствует, оно, в свою очередь, во всеуслышание заявляет о поддержке нового курса власти. Идеология движения формируется под огромным влиянием политики Горбачева. Энергия перемен почти целиком идет сверху вниз. Пленумы КПСС остаются самыми важными вехами, по которым можно судить об изменениях, происходящих в обществе. Вектор развития власти и движения пока совпадает. Гласность и открытость – главные лозунги времени, а движение является всего лишь движением в поддержку перестройки, начатой властью. Организационно оно еще не расчленено, и выявить какие-либо устойчивые тенденции в нем трудно.

Второй этап – конкуренция между движением и властью. Получив ускорение, движение начинает развиваться по собственным законам и вступает в подростковый возраст. Этот этап охватывает период с августа 1987[104] по март 1989 г. Становясь более самостоятельным, движение начинает подвергать критике не только прошлое, но и настоящее. И здесь обнаруживается, что власть не готова идти «так далеко», что Горбачев не ставил цели проведения глубоких политических и экономических реформ. Он рассчитывал, раскрепостив сознание, дав людям (в известных пределах, разумеется) свободу мысли и слова, вдохнуть в систему новую жизнь. Между движением и властью зреет конфликт. Но позиции сторон в этом конфликте пока двойственны. Власть, критикуя то, что, по ее мнению, является экстремизмом, продолжает поощрять политику гласности и открытости. Движение, требуя проведения реформ и упрекая руководство в непоследовательности, стремится одновременно склонить Горбачева на свою сторону, обратить его в свою веру. Инициатива постепенно переходит от государства к движению. Каждый пленум компартии, совещание в ЦК становятся поводом для предъявления движением новых требований. В ответ власть вынуждена углублять реформы. Но ее действия половинчаты и нерешительны, они почти всегда не соответствуют массовым ожиданиям и потому в подавляющем большинстве случаев воспринимаются как уступка общественному мнению.

Перелом в отношениях движения и власти определился уже осенью 1987 г. Приближалась семидесятая годовщина революции, и атмосфера в обществе накалялась. Развернулась яростная дискуссия вокруг оценки всей советской истории и революции. Общественные силы поляризовались. Пожалуй, впервые открыто обнаружили себя противники либерализации. Произошел всплеск националистических выступлений. Надеялись, что многое, как всегда, прояснит доклад Горбачева на пленуме ЦК КПСС. Но то, что им было сказано, резко разошлось с общественным ожиданиями как «слева», так и «справа». Вывод Бориса Ельцина из состава высшего политического руководства был естественной кульминацией нараставшего конфликта между командой генерального секретаря КПСС и демократической общественностью.

Происходит изменение в идеологии движения. Оно еще продолжает пользоваться перестроечной терминологией, но вкладывает в устоявшиеся понятия свой смысл. Разгорается спор о том, является ли перестройка революцией или реформой, что такое революция «сверху» и революция «снизу». Оттолкнувшись от власти, движение стремится опереться на пробуждающееся общество. Начинается борьба за сочувствие масс. Первым ее проявлением стал неожиданный и резкий всплеск популизма. Идет поиск наиболее простых и доступных лозунгов. Почти одновременно по стране прокатываются две кампании. Одна – борьбы «со всеми и всяческими привилегиями» – в поддержку Ельцина. Другая – борьба с коррупцией и мафией – в помощь следователям Гдляну и Иванову. После этого популизм становится постоянным компонентом перестроечной идеологии. Демократическое движение начинает медленно переходить от поддержки Горбачева к его критике.

Происходит также усложнение внутренней структуры движения. В процессе отчуждения от политики власти в нем выявились две крупные группы, различающиеся отношением к государственным структурам. Их можно обозначить как «системные» (либералы) и «внесистемные» (неформалы) демократы.

Либералами позволительно назвать большой круг людей, прежде всего из числа научной и творческой интеллигенции старшего поколения, часто со значительным социальным статусом, которые положительно откликнулись на «новый курс» Горбачева. Как правило, это были сверстники генерального секретаря, близкие ему по мироощущению. Но в своей критике они с самого начала пошли дальше Горбачева и были более последовательны, чем он. Частично их романтические убеждения, вера в «социализм с человеческим лицом», унаследованные от хрущевских времен, частично то достаточно высокое положение, которое они занимали в обществе, привели к тому, что они предпочли действовать в рамках существующей системы. Это были идеологи по преимуществу. Используя университетские кафедры, свои связи с прессой, другие доступные им средства, они создавали то либеральное давление на власть, которое формировало общественное мнение и заставляло власть, Горбачева идти дальше. Очень скоро из данного слоя выделилась когорта наиболее популярных публицистов. Им суждено было сыграть особую роль в движении, так как каждое их выступление было в то время событием общественной жизни. За неимением других критериев, по публицистике судили, насколько велики изменения, как расширился плацдарм свободы и как далеко можно заходить в критике системы.

«Неформалы» – группа, которая в начале перестройки играла гораздо менее заметную роль. С первых шагов она не хотела сотрудничать с властью. Преимущественно это была молодежь. Все усилия она прилагала к тому, чтобы организоваться «вне системы». Для этого были объективные и субъективные причины. Во-первых, молодое поколение, видевшее в своей жизни только разложение брежневской системы, испытывало органическое отвращение ко всему официальному. Во-вторых, молодежь не была еще окончательно интегрирована в систему. С одной стороны, она была более свободна, так как в отличие от старшего поколения у нее не было того положения, которое страшно терять. С другой – у молодежи не было средств, возможностей, связей, чтобы в рамках системы отстаивать свои взгляды, как-то влиять на ситуацию. Поэтому уже с конца 1986 г. по всей стране вне рамок официальных структур стали возникать немногочисленные «неформальные» кружки, так что вначале эта часть движения состояла из разрозненных групп, в каждой из которых насчитывалось не более тридцати человек. Но в кружках созревало понимание необходимости объединения. В конце лета 1987 г. представители неформальных объединений конституировались как самостоятельная политическая сила. За полтора года на этой основе были созданы достаточно широкие региональные коалиции.

Состав неформальных кружков и групп очень разнороден. Во-первых, это молодая научная и творческая интеллигенция. Во-вторых, небольшая часть примкнувших к движению бывших диссидентов. В-третьих, довольно многочисленная группа людей из различных слоев населения, для которых общественная деятельность была самоцелью как форма самовыражения и/или сфера компенсации неудовлетворенных социальных притязаний. Среди последних встречались неудачники, авантюристы и просто деклассированные элементы.

В интеллектуальном отношении «неформалы» следовали, как правило, за старшим поколением, повторяя и развивая его идеи. Но в политическом – шли несколько впереди. Не связывая себя сотрудничеством с системой, они отстаивали свои взгляды более бескомпромиссно, ставили вопросы более последовательно и жестко. Они, пытаясь оказать давление на власть, первыми начали апеллировать непосредственно к массам.

В рассматриваемый период структура демократического движения менялась прежде всего в силу растущего значения неформальных объединений. Оно готовилось к вступлению в новую фазу своего развития.

Третий этап – политическое противостояние власти и движения – охватывает время между выборами народных депутатов Союза ССР и России с марта 1989 по март 1990 г. Это бунтующая юность демократии. Функции сторон, наконец, определились однозначно. Движение атакует, требует реформ. Теперь только от него идет энергия к переменам. Власть глухо обороняется, стремится сдержать разрушение старых структур. Это больше не партнеры, а противники, стоящие по разные стороны пока условных баррикад. Новый закон о выборах в СССР лишь дал зеленый свет легализации фактически сложившегося противостояния.

Участие в первых «свободных» выборах позволило движению закрепить идеологическую и организационную самостоятельность по отношению к породившему его государству.

Идеологией демократического движения становится антикоммунизм в двух формах его выражения: прямой и скрытой. Прямо он проявляется как отрицание коммунистических постулатов, а также властных функций коммунистической партии. Ключевым моментом здесь была борьба за отмену шестой статьи Конституции СССР о руководящей роли КПСС в государстве и обществе. В скрытой форме антикоммунистическая идеология движения обнаруживается в попытке утверждения тех принципов, которые коммунизмом отрицались: парламентской демократии, правового государства, политических прав и свобод и т. д. Как и всякое отрицание отрицания, демократическая программа движения выглядела как «позитив», хотя на самом деле она таковой не являлась. Движение стало демократическим, идя «от противного», т. е. от коммунизма.

В организационном отношении решающее значение имело то, что часть представителей движения вошла в состав корпуса депутатов СССР. Это качественно изменило ситуацию. Раньше движение, существуя де-факто, де-юре было ничем, оставаясь чужеродным элементом в политической системе. Его воздействие на власть было только внешним. Соответственно, возможности его были очень ограничены. Теперь движение легализуется. Оно получает реальную возможность использовать в борьбе за реформы собственное оружие государства – институты власти. Оно в состоянии ставить перед Горбачевым вопросы не риторические – в печати, а политические – в парламенте. И руководство больше не может игнорировать эти запросы как несуществующие, оно вынуждено на них отвечать, бороться или соглашаться. В то же время окончательно оформляется инфраструктура движения. Депутаты становятся тем ядром, вокруг которого концентрируется политическая активность. Через них устанавливается постоянная связь движения со средствами массовой информации. Собираются группы собственных экспертов и аналитиков. В ходе самих выборов отрабатываются механизмы воздействия на население. Возникают избирательные коалиции.

Происходит структурная реорганизация движения. Поскольку движение в целом окончательно переходит в оппозицию к системе, деление на либералов и неформалов утрачивает свое значение. Предпосылки для этого создавались в течение 1988-1989 гг. Идеологи общественного движения, критикуя власть, все больше дистанцировались от нее, рано или поздно порывали с официальными структурами. Неформалы же, напротив, усиливали свое влияние. Они уже постоянно присутствовали в средствах массовой информации, имея репутацию бескомпромиссных политических борцов. Выборы стимулировали объединение. «Прорабам перестройки» для победы нужно было иметь команду, на которую можно было бы опереться в борьбе за депутатские мандаты. Неформалам, напротив, нужны были громкие, известные стране имена, люди-символы, которые сумели бы собрать массы вокруг себя. В результате старая структура общественного движения уходит в прошлое. Сам термин «неформалы» становится анахронизмом. На месте «неформальных объединений» возник конгломерат не оформившихся окончательно групп, союзов, ассоциаций, фронтов и пр., ориентированных на участие в выборах и на парламентскую деятельность, претендующих на роль оппозиции.

На этом этапе демократическое движение, сплоченное общим неприятием коммунистической власти, вновь становится в структурном отношении единым. Бросавшиеся всем в глаза раздробленность и хаотичность движения не имели принципиального значения. Идеологические разногласия между группами были фиктивными. Все их декларации, воззвания, заявления были лишь несущественно различными формами выражения их антикоммунизма. У них была одна идея, но каждый высказывал ее теми словами, которые ему казались наилучшими. Главное же состояло в том, что у них было одинаковое отношение к власти: они были к ней в оппозиции и поэтому пытались опереться в своей борьбе на общество.

Если в начале данного периода движение носило совершенно аморфный характер, то позже оно постепенно организуется в более дифференцированную общность. С одной стороны, группы преобразуются в «партии» с громкими именами и мизерным авторитетом, политический облик которых не всегда фиксируется программой и уставом. Очень скоро они заполнили собой весь мыслимый политический спектр. С другой – начинаются попытки интегрировать все эти группы в единый блок, закончившиеся созданием движения «Демократическая Россия».

Именно в это время движение внешне приобретает вполне цивилизованный вид структуры гражданского общества, многопартийной оппозиции западного образца. Но это никого не должно вводить в заблуждение. Так называемые партии никогда не были ими по существу. Настоящие партии не могут появиться в обществе раньше, чем рынок, значительная прослойка среднего класса, минимум демократической культуры и многое другое. То, что мы называли партиями, более всего походило на небольшие клиенте-лы, группы сподвижников, объединившихся вокруг одного или нескольких вождей и, в лучшем случае, имевших в своем распоряжении скромную газету и одного-двух представителей в Верховном совете СССР. Такая структурализация ни тогда, ни в последующее время не имела политического значения. Отчасти потому, что реальная власть так никогда и не заходила в эти партийные коридоры. Но и от того, что голосовавшие «за» и «против» движения люди большей частью не вникали в программные различия, интуитивно выбирая главное – антикоммунистическую направленность движения. Новая реальная дифференциация движения произошла лишь на следующей стадии развития.

Четвертый этап развития демократического движения – это этап прихода к власти. Наступает время зрелости и возмужания, когда потенциал движения проявил себя в предельной степени. Этот период длился больше года – с марта 1990 по август 1991 г. Переход власти к демократическому движению осуществился как многоступенчатый процесс. Первым шагом на данном пути стал успех демократов на выборах в Верховный совет РСФСР и в местные советы нескольких крупных промышленных центров. Это стало началом легализации движения как власти. В результате старое противостояние тоталитарной системы и порожденного ею движения приняло логически законченную форму противостояния двух властей. Система выступала теперь как бы в облике союзной власти, а движение противополагалось ей как российская власть. Политическая борьба в условиях «двоевластия» наложила отпечаток и на идеологию, и на структуру демократического движения.

На идеологию движения повлияло то, что противник оказался локализованным в союзных структурах власти и управления. Для того чтобы бороться с ним на равных, необходимо было максимально возвысить статус оказавшихся в руках демократического движения российских и иных структур и обеспечить их независимость. Поэтому идеология антикоммунизма приобретает ярко национальную окраску и выступает в форме борьбы с имперским сознанием. (Для подобной эволюции были и более глубокие объективные основания.) Ключевой идеей демократов становится концепция российского суверенитета. Именно опираясь на нее, демократы в течение года шаг за шагом укрепляли свою власть.

Приход демократического движения к власти вновь поставил разные его части в неодинаковое положение по отношению к государству. На этот раз решающим оказалось соотношение законодательных и исполнительных структур. С того момента, как движение стало трансформироваться во власть, естественное разделение властей стало предопределять неизбежность разделения демократов. Часть их уходит в исполнительные органы, часть концентрируется вокруг верховного и местных советов. Их единство в рамках «Демократической России» еще сохраняется; статус движения в целом как альтернатива власти еще не исчерпал себя. Но лишь постольку, поскольку система еще не сдала окончательно своих позиций. Тем не менее имидж «партий» и «ДемРоссии», особенно к концу рассматриваемого периода, начинает тускнеть. Зато противоречия между главами новых администраций на местах и новыми же депутациями дают о себе знать все чаще. Дороги лидеров «свежевозникшей» демократии начали расходиться.

Было очевидно, что естественный ход событий рано или поздно привел бы к победе демократического движения, и вместе с этой победой оно должно было вступить в последний, завершающий этап своего развития, в эпоху заката и разложения. Однако августовский путч прервал нормальное течение политической жизни – власть пришла к движению неожиданно быстро. И не успели отзвучать все поздравления, как общество обнаружило, что движение агонизирует.

УХОД С ПОЛИТИЧЕСКОЙ СЦЕНЫ

В генетическом коде движения была запрограммирована одна-единственная цель – уничтожение тоталитарной Системы. Окончательно устранив с политической арены коммунистическую партию, демократическое движение выполнило свою миссию. Однако после этого стало ясно, что движение обречено на самоуничтожение.

В первую очередь это проявилось в организационном кризисе движения. Так называемая многопартийность, олицетворяемая «Демократической Россией», полностью теряет какое бы то ни было политическое значение. Лидеры «протопартий» неожиданно обнаруживают, что власть, которую они создавали и поддерживали, стала для них недоступной и от них практически независимой. Обратившись во власть, движение перестает существовать как нечто целое. Оно распадается на соперничающие между собой группы, представляющие уже не движение как таковое, а соответствующие государственные структуры: Госсовет, Совмин, депутатский корпус, аппарат президента, местную исполнительную власть и т. д.

Менее заметен идеологический кризис, хотя именно он предопределил распад движения. Ирония истории заключается в том, что победа демократов с вопиющей наглядностью продемонстрировала, что у них никогда не было позитивной идеологии. Единственным реальным общим знаменателем движения был антикоммунизм. Собственно демократическая и тем более национальная идеология были для движения всего лишь мимикрией, превращенной формой того же антикоммунизма. Однако не оказалось того стержня, вокруг которого могла бы строиться новая власть. А власть, не скрепленная идеологией, имеет тенденцию к перманентному разрушению. Попытки противостоять этому разрушению сжигают последнюю энергию движения. Сил власти хватает только на то, чтобы поддерживать самое себя. В результате ее внешняя эффективность, т. е. воздействие на общественные процессы, оказывается равной нулю. То, что за несколько месяцев пребывания демократов у власти ни одна реформа не была продвинута, есть результат действия не субъективных, как пытаются объяснить, а объективных факторов. Власть, выросшая из того, что в России было названо демократическим движением, объективно не может быть созидающей силой.

Демократическое движение было рождено государством, а не обществом, и государством, в конце концов, обернулось. Оно выполнило свою миссию, уничтожив тоталитарную власть, и после этого перестало существовать как движение. Реально оно только в ипостаси нового государства. Но государство это немощно, малокровно и обречено умереть в младенческом возрасте. Кто наследует ему? Все эти годы, пока демократия боролась с коммунизмом, российское общество приходило в себя от семидесятилетнего инерционного существования. Именно ему самому предстоит теперь в муках родить новую государственность. Вряд ли она будет подлинно демократической, так как для этого в российском обществе еще не созрели ни культурные, ни экономические, ни социальные предпосылки. Сегодня немного можно сказать об облике этого государства. Одно известно наверняка – грядущая власть будет вполне соответствовать исторически сложившемуся характеру и уровню развития русской культуры конца XX столетия. И исследованию особенностей этой культуры сегодня должен быть отдан приоритет.

Как будет происходить смена власти и что будет с «человеческим материалом», который раньше представлял движение, а теперь – власть? Процесс может быть более или менее эволюционным, если президент России, опирающийся все-таки непосредственно на массы, а не на движение, начнет постепенно дистанцироваться от тех, кто был его союзником в процессе борьбы за власть. Тогда после нескольких потрясений, когда отчетливо проявят себя на этот раз действительно общественные силы, их представители могут оказаться в ближайшем окружении президента и начать формировать облик той власти, которой предстоит выводить Россию из кризиса. Но процесс будет тяжелым и болезненным, если президент свяжет себя со сложившейся «демократической» командой. Тогда России придется вновь пройти через революцию «снизу». По-разному сложится судьба тех, кто входил в демократическую политическую элиту. Часть примкнет к новым общественным движениям. Часть свяжет свою карьеру с президентом и превратится в простых проводников его воли. Но большинство же кумиров эпохи перестройки вынуждено будет навсегда уйти в историю.

Были времена, и частично они продолжаются до сей поры, когда демократическое движение удостаивалось множества похвал, далеко не всегда обоснованных. Не за горами время, когда это же движение не менее произвольно превратится в глазах общественного мнения в изгоя. Оценка его роли все же должна быть конкретно-исторической. На конкретном этапе развития России перед движением стояли вполне определенные задачи, с которыми оно успешно справилось, достигнув при этом вершин власти. Нельзя требовать от него того, чего оно в принципе не могло дать. Оно не было и не могло быть по своей природе подлинно организующей структурой гражданского общества. Сейчас перед Россией встают иные задачи, и движение вынужденно уходит с политической сцены. Надо отнестись к этому спокойно.

Глава 2. Конец посткоммунизма. Перспективы российского реформаторства

Реакционер в России – это консерватор, то есть человек, который верит, что культура определяет политику, а не наоборот.

Андрей Кончаловский

Эмпирическая картина политически жизни России конца 90-х полна противоречий. Тенденции утоплены в море отрицающих друг друга фактов. Его величество случай правит бал. Все выводы и прогнозы – субъективны и относительны. Кажется, что будущее окончательно потеряло свои корни в настоящем.

Но даже в такой ситуации поиск объективной логики субъективных действий не является безнадежным делом. Логика перестала быть очевидной и осязаемой. Но это не значит, что она исчезла. Просто суть происходящего надежно спряталась от посторонних глаз за непроницаемой гладью бытия.

Новая русская Власть не возникла на пустом месте, не свалилась из космоса и не была занесена в Россию, как инфекция. Она, кроме всего прочего, возникла на волне вполне определенного Движения, которое в свое время носило массовый характер и которое было достаточно сильным, чтобы снести, как щепку, казавшуюся незыблемой старую власть.

Анализ непростых взаимоотношений «посткоммунистической» власти с породившим его «антикоммунистическим» (реформаторским) движением позволяет увидеть многое из того, что зачастую надежно скрыто от взгляда исследователя.

ВЛАСТЬ, ДВИЖЕНИЕ И ОБЩЕСТВО

Явление, называемое в России гражданским обществом (не путать с «гражданским обществом» в общепринятом в политической теории смысла слова), имеет сложную природу и по своему происхождению это отражение власти в обществе.

Старая традиционная власть в стадии стагнации, теряя устойчивость, создает вокруг себя псевдообщество из элементов, отколовшихся от власти, вышедших из ее недр. Под влиянием усиливающихся по мере распада старой системы политических полей эти элементы объединяются в реформаторское (перестроечное, модернизационное и так далее) Движение, которое имеет псевдообщественный характер. Движение приобретает относительную независимость как от власти, от которой оно ушло, так и от общества, к которому оно не пришло.

Движение рождается под давлением обстоятельств, вынуждающих власть к переменам. Поэтому очень скоро оно становится символом перемен, причем не каких-то конкретных перемен, а социальных изменений вообще, движения как такового.

Феноменальность этого явления состоит в том, что Движение очень скоро превращается в самую настоящую «третью силу». Это и не власть, и не общество. Оно вышло из власти, но на власть не похоже. Оно выглядит как общественная сила, но ничем на самом деле с обществом не связано.

Это «мифический» элемент русской политики. По отношению к власти Движение выступает как виртуальное общество. По отношению к обществу Движение выступает как виртуальная власть.

Чем слабее старая власть, тем больше она должна опираться в своих действиях на внешнюю силу. Такой внешней силой и выступает «виртуальное общество», олицетворяемое Движением. В то же время по отношению к реальному обществу Движение выступает как власть, навязывая ему свою волю, то есть делая то, что действительная власть сделать уже не может.

Движение выступает вначале как своего рода опосредование в отношениях между властью и обществом и, как всякое опосредование, со временем становится главным, опорным элементом системы. Именно отношение власти к Движению, с одной стороны, и общества к Движению – с другой определяют политическую конфигурацию общественной жизни России в каждый данный момент времени.

РУССКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Исследование связей и отношений между субъектами российской политической сцены позволяет обозначить формулу, при помощи которой можно упорядочить описание современных политических реалий.

Особенностью русской политической жизни является то, что политическое развитие происходит не в обычной плоскости «власть–общество», а в объемном пространстве, заданном тремя осями: «власть», «общество», «движение». Именно поэтому вычисление вектора движения представляет такую сложность.

В этой системе координат власть есть больше чем власть. Это символ порядка вообще. Общество целиком сориентировано на такую власть и поэтому является не активным, а пассивным элементом. Оно выступает как балласт, обеспечивающий устойчивость социальной системы. Власть и общество образуют вместе статическую подсистему, которая до поры до времени гасит опасные политические колебания.

Движение имеет сложную двойственную природу.

С одной стороны, это виртуальное общество. Его суррогатный, квазиобщественный характер нашел отражение в термине, которым оно часто обозначается – «общественность».

С другой – это конкурирующая власть. Влияние «общественности» на поведение членов общества в критические периоды оказывается зачастую значительней, чем сила воздействия со стороны официального государства. Рождение Движения как самостоятельного политического феномена всегда означает возникновение ситуации «двоевластия». Но, в отличие от действительной власти, Движение не статично, а динамично. Это «свободный член» системы, подталкивающий ее к изменению и развитию.

Существование треугольника «власть – общество – движение» не есть нечто исключительное, свойственное только посткоммунистической России. Это феномен, присущий российской политике в целом. Движение возникало до сих пор каждый раз как посредник при разрешении противоречия между властью и обществом, когда непосредственно это противоречие разрешить не удавалось.

«Русский треугольник» есть смысл изучать, сопоставляя его сегодняшние контуры с прошлым опытом. Реформаторство есть как минимум вторая историческая форма упомянутого опосредования. Предшествующей был большевизм.

Поэтому часто проводимые аналогии между реформаторством конца века и большевизмом начала века отнюдь не случайны. У них общая природа. Видимо, и знаменитое «двоевластие», возникшее после Февральской революции, не было исключительным событием, а является нормальным кульминационным пунктом развития отношений между Властью и Движением.

В обоих случаях интрига «русского треугольника» кажется незамысловатой. Отношения власти и общества заходят в тупик и превращаются в тормоз общественного развития. Власть окаменевает в своей роли гаранта стабильности и порядка. Общество соглашается с этой ролью власти и занимает пассивную выжидательную позицию.

Возникает жесткое статическое отношение, где власть и общество замкнуты друг на друга. Все социальные процессы замедляются, а общественное напряжение растет. На этом фоне появляется третья сила, внешне самостоятельная как по отношению к власти, так и по отношению к обществу. Эта третья сила динамична и приобретает форму Движения. Она начинает «раскачивать лодку», попеременно воздействуя то на общество, то на власть.

Движение есть нечто, что появляется рядом с властью и обществом на определенных исторических этапах и при определенных условиях и что, выполнив свою историческую миссию, исчезает, растворившись либо во власти, либо в обществе. При появлении на свет оно переживает несколько стадий внутренней эволюции. Исчезая, оно также проходит несколько этапов.

Закат Движения сопряжен с протеканием ряда процессов, которые лишь с некоторой долей условности могут быть обозначены как последовательные. Это процессы концентрации, радикализации, кристаллизации и поглощения (совмещения либо с властью, либо с обществом).

Концентрация. С первых шагов Движение проявляет себя как генератор общественных изменений. Оно вбирает в себя отовсюду накопленную обществом энергию и транслирует эту энергию в поток инициатив. Постепенно Движение начинает напоминать гигантскую социальную воронку, которая втягивает в себя из окружающей среды все сколько-нибудь активные элементы. В нем аккумулируется огромная энергия. Но чем больше энергии сосредоточивается в Движении, тем меньше ее остается вокруг него. Люди, первоначально не примыкавшие к Движению, если они энергичны и инициативны, захватываются потоком, становятся частью Движения, тем самым как бы теряя свою прежнюю связь с властью и обществом. Прямым следствием развития этого процесса является то, что Движение становится воплощением социальной динамики, замкнутые друг на друга власть и общество – символом неподвижности и косности.

Радикализация. Самостоятельность Движения является причиной того, что оно эволюционирует как изолированная система, прямо не зависящая ни от того, что происходит с властью, ни от того, что происходит с обществом. Это развитие несильно опосредовано какими-либо «потусторонними» влияниями и сообразуется только со своей внутренней логикой.

На эту логику вынуждены ориентироваться практически все политические группы, вовлеченные в Движение. Разница состоит лишь в бескомпромиссности, в степени приверженности общему духу перемен.

Для такого развития характерна непрерывная радикализация. Чем меньше внешнее «торможение», тем больше условий для победы той внутренней партии, которая наиболее последовательно и полно соответствует генеральному направлению общественной эволюции, то есть наиболее радикальной партии. «Колеблющиеся» остаются на краю политической сцены. Будь Движение более тесно связано с обществом, в котором процессы обновления далеко не завершен^, расстановка сил была бы другой. Компромиссная линия тогда бы доминировала.

Следствием такой ситуации является то, что политические лидеры и оппозиция в России отличаются друг от друга не качественно, а степенью соответствия духу времени.

Кристаллизация. По самой своей природе Движение не имеет четко выраженных границ. Тем не менее постепенно внутри Движения возникает некоторое «твердое ядро», которое является самодостаточным как в экономическом, так и в политическом смыслах.

На первом этапе происходит выделение среди прочих участников Движения двух специфических элементов: «новых экономических русских» и «новых политических русских». Эти две группы резко контрастируют радикализмом своего экономического и политического поведения по сравнению со всеми остальными. Качественный скачок происходит, когда становится ощутимым процесс сращивания этих элементов. Весьма показательным в этом отношении является соглашение финансовых и политических групп, состоявшееся в 1995 году в Давосе, следствием которого по сути стала победа Б. Н. Ельцина на июньских выборах 1996 года. Такое соединение разнородных радикалов дает невиданный кумулятивный эффект. Появляется своего рода финансово-политический консорциум, способный проводить почти неограниченную экспансию в экономической и социально-политической сферах.

Эта экспансия осуществляется одновременно в трех измерениях: экономическом, политическом и информационном. На экономическом поле усиливается контроль за основными финансовыми и сырьевыми ресурсами. На политическом поле устанавливается более полный контроль над Правительством. На информационном – происходит массовая скупка наиболее влиятельных центральных теле- и радиоканалов, газет и журналов.

Формирование на почве Движения финансово-политического альянса есть переломный момент в истории Движения. Аналогичным переломным моментом было создание В. И. Лениным в начале века на гребне революционно-демократической волны «партии нового типа». Этот «сухой остаток» Движения настолько самостоятелен, что дальше может обходиться уже без самого Движения, развиваясь по собственным законам.

Итогом всех этих процессов становится выход Движения на качественно новые рубежи своей эволюции. На этих рубежах Движению становится тесно в существующих рамках.

Поглощение. Когда процесс кристаллизации Движения достигает критической отметки и возникший «твердый элемент» сосредоточивает в своих руках необходимые ресурсы, начинается поглощение Движением как власти, так и общества, до сих пор отделенных от него. Приближается развязка интриги «русского треугольника». Один из углов его стремительно совмещается с двумя другими. Треугольник на глазах съеживается в точку.

Парадокс ситуации состоит в том, что акт поглощения Движением власти и общества есть в то же время акт его самоуничтожения. Движение существует как политический феномен лишь до тех пор, пока сохраняется его самостоятельность в отношениях с властью и обществом.

Главное противоречие Движения заключается в том, что акт экспансии, который есть неизбежное следствие его внутренней эволюции, является последним историческим актом Движения.

ДВЕ ВЕРСИИ ОДНОГО ФИНАЛА

Описанное выше соотношение сил внутри «русского треугольника», возникшее в России к концу 90-х годов в общих чертах напоминает соотношение сил, которое складывалось в «треугольнике» накануне 1917 года. В обоих случаях Движение, появившись на свет, укреплялось, качественно менялось и, наконец, исчезало, поглощая другие вершины треугольника.

Но есть и принципиальные различия.

В 1917 году Движение вышло из недр общества. В завершающей фазе своего развития оно вновь совмещается с обществом, лишая общество самостоятельности и подчиняя его целиком своему влиянию. Соединенная сила Движения и общества обрушивается на власть. Весь процесс поэтому необратимо приобретает революционный характер. Революция полностью уничтожает старую власть. В результате на месте, где когда-то существовал треугольник, образованным властью, обществом и Движением, возникает новая синтетическая сила, представляющая из себя тотальную власть, поглотившую осколки старого общества.

В конце XX века Движение порождается властью. На последней стадии эволюции оно вновь сливается с властью, прорастая в нее возникшими внутри Движения финансово-политическими структурами. Соединенная сила власти и Движения обрушивается на старое общество и до основания уничтожает все его традиционные связи и отношения. В итоге и в этом случае на месте ставшего привычным треугольника возникает синтетическая сила. Но эта сила уже не носит тотальный характер. Вокруг нее продолжают существовать осколки разрушенного ею общества. В первом случае, когда процесс соединения идет через слияние с обществом (в том смысле, в котором об обществе можно говорить в России) и уничтожение власти, возникшая новая сила напоминает шаровую молнию, внутри которой кипит связанная социальная энергия. Во втором случае, когда процесс соединения идет через слияние с властью и уничтожение традиционных социальных связей и отношений в обществе, новая сила напоминает обыкновенный разряд в наполненной социальной энергией атмосфере, после которого воздух оказывается насыщенным озоном. В одном случае мы получаем энергию, собранную в точку, в другом – точку, двигающуюся в свободном энергетическом поле.

Такой подход наглядно демонстрирует условность ставшего общим местом идеологического противопоставления «революции» и «реформы» в России. И то, что в России называют революцией, и то, что в ней называют реформой, представляет собой две формы, два способа социального преобразования, где в качестве орудия выступает Движение.

Эти формы отличаются друг от друга не интенсивностью (то есть гуманностью, длительностью осуществления и тому подобными чертами), а направленностью и последовательностью действий. Идя «революционным путем», Движение соединяется с обществом и уничтожает старую власть. Идя «реформаторским путем», Движение смешивается с властью и уничтожает старое общество.

Следствием разрешения внутренних противоречий в «треугольнике» 1917 года стало разрушение власти и превращение кинетической энергии общества в потенциальную. Разрешение противоречий в треугольнике на исходе столетия приводит к высвобождению огромной массы ранее связанной общественной энергии.

В начале века большевистское движение сумело сгруппировать вокруг себя российское общество, «связав» железными идеологическими прутьями его бунтарскую волю. Тем самым оно обрекло на гибель царскую власть. Революционный акт придал этому «Движению-Обществу» государственную форму. Возникла синкретическая государственно-общественная система, в которой большевизм как движение растворился. Энергия исчезнувшего общества разлилась по государственным жилам, сохраняя потенциал для будущей социальной трансформации.

В конце века Движение, превратившееся в «реформаторство» образца 1993 года, сгруппировало вокруг себя обломки государственной машины, связав энергию административного распада. Тем самым оно предрекло скоропостижную смерть старому обществу. На общество обрушился удар страшной силы. Новое «Движение-Государство», как железный кулак, стало сокрушать привычные стереотипы и образ жизни, ломая устоявшиеся связи и отношения. В результате в считанные годы миллионы людей оказались выпавшими из привычных социальных ячеек и предоставленными самим себе. Старое общество рассыпалось на бесчисленное множество «свободных радикалов».

Миллионы выбитых из привычной колеи людей кажутся внешне такими же, как и раньше. На самом деле в их индивидуальном сознании произошли колоссальные перемены. А главное, они аккумулируют в себе огромный заряд энергии. Потенциал этой массы – главный итог всех лет преобразований и залог продолжения общественной эволюции в далеком будущем. Власть напоминает в данном случае корабль, плывущий по нефтяному пятну.

Но нефть пока не горит. Хотя старое общество уже разрушено бешеным натиском власти, его осколки сохранили по инерции пассивную ориентацию на старую власть. Графически описанные процессы могут быть проиллюстрированы следующим образом:

Так называемое «демократическое движение» в России конца XX века, имеющее общую природу с большевизмом, было обречено разделить его судьбу. Но если большевики шли к своей цели без колебаний, то «демократов» по мере продвижения к полной власти постоянно одолевают сомнения. Эта разница предопределена различием тех общественно-политических ситуаций, которые являются итогом эволюции Движения в начале и в конце XX века.

КОНЕЦ ПОСТКОММУНИЗМА

Все имеет не только начало, но и конец, в том числе и посткоммунизм. Сегодня мы можем более четко обозначить границы этого странного этапа российской истории. Посткоммунизм – это эпоха существования Движения как самостоятельной и независимой силы, предопределяющей развитие общества и государства переходного времени. Посткоммунизм – это период ярко выраженного двоевластия. Появление Движения как фактора общественного развития открывает посткоммунистическую стадию эволюции. Обратное поглощение Движения обществом и государством закрывает этот этап истории.

Движение – ключевой признак современной эпохи. Уходя, оно уносит и свое время. Когда-то победивший большевизм покончил с двоевластием николаевской России. Растворившись вместе с обществом во власти, он положил начало эпохе коммунизма. Перестройка, породившая демократическое Движение, начала отсчет нового времени. Окончательное поглощение демократического движения властью будет означать, что и оно истекло.

Конечно, еще долгое время общество будет оставаться неструктурированным. Государство будет доминировать над разрозненными массами. Возможно, этот период начнут называть «пост-посткоммунизм». Но он уже будет принадлежать будущему, а не прошлому.

Глава 3. Конец русской идеологии. Новый курс или новый путь?

То, что обычно называют «европеизацией» России, неизбежно и благостно. Много есть тяжелого и болезненного в этом процессе, так как нелегок переход от старой цельности через расщепление и разложение всего органического к новой, не бывшей еще жизни. Но менее всего процесс «европеизации» означает, что мы станем похожими на немцев и англичан или французов.

Н. Бердяев. Судьба России

Все, что, по мнению русских, составляет их «национальную особенность», оказывается, как правило, присущим и многим другим народам. Зато все, что русские хотят сделать «как все», выходит у них ни на что не похожим. Именно попытки воплотить в жизнь полезный «европейский» опыт сделали русскому народу среди соседей славу как народу исключительному.

Наблюдение автора

Призрак бродит по России, призрак консерватизма. В московских салонах и кабинетах новые разговоры о русской идентичности, авторитаризме и издержках демократии. Наметился еще один исторический водораздел.

Однако русское историческое поле так плотно усеяно всевозможными вехами и вешками, что их сменой уже мало кого можно удивить. Сегодня интригует не столько сама смена вех, сколько то постоянство, с которым эта смена происходит. Русская духовная жизнь циклична, и последовательность, с которой один период сменяет другой, может раскрыть многие тайны.

В России редко получается думать и делать одновременно. Поэтому эпохи бесплотных исканий здесь часто чередуются с годами бессмысленных преобразований. По всем признакам, Россия начинает XXI век с переосмысления…

В кремлевском калейдоскопе замелькали самые причудливые конфигурации: от Солженицына до Ли Кван Ю. Кажется, что выбор у политиков безграничен, а Россия мчится по широкому автобану, где из-под цивилизационных эстакад во все стороны разбегаются исторические дороги. Но чем дальше мы уходим от русской политики в сторону русской идеологии и культуры, тем меньше возможностей просматривается и тем больше Россия напоминает витязя на распутье с картины Васнецова.

Эта статья – попытка посмотреть на проблемы русской политики на рубеже веков сквозь призму русской идеологии и культуры, чтобы оттуда лучше разглядеть историческую альтернативу.

ПРЕДПОСЫЛКИ РУССКОЙ ИДЕОЛОГИИ

Идеология – это посредник между политикой и культурой. Мы видели потребности политики. Их удовлетворение зависит от возможностей культуры. Поэтому идеология всегда имеет национальную основу. Русская идеология имеет свои культурные предпосылки и свой уникальный характер. Эти предпосылки и этот характер обусловили внутреннюю логику ее развития. Перспективы «модернизации» русской идеологии находятся в пределах, начертанных этой логикой.

Культура развивается за счет энергии «пружин» ее внутренних и внешних противоречий. Первые – дают импульс к развитию культуры из ее собственных оснований, вторые – аккумулируют в себе энергию взаимодействия с другими культурами. Причем если внутренние противоречия задают мощность импульса и направление движения, то внешние – обусловливают темпы и формы последнего. Внешние противоречия русской культуры играют особую роль в судьбе русской идеологии.

Отношения России с другими культурами во многом предопределены ее статусом как «парной», «ведомой» цивилизации[105].

Если верить Гегелю, то движение мировой истории происходит таким образом, что дух истории поочередно воплощается в истории той или иной культуры, постепенно перемещаясь с Востока на Запад[106]. В этом случае на сегодняшний день такой «исторической культурой» является «западная», или, точнее, «европейско-американская» культура.

В условиях глобализации и универсализации международных связей, когда все оказываются так или иначе связаны со всеми, доминирование западной культуры над другими культурами приобретает новое качество. Оно отличается всеобщим характером, постоянством и очевидностью, возможностью ежедневного и повсеместного влияния.

Это резко меняет сам ход развития других не-западных культур. Такое развитие не может оставаться более полностью самостоятельным, основанным только на своих собственных внутренних предпосылках. Оно должно учитывать существование западной культуры с ее достижениями как мощного и постоянного фактора. Однако степень влияния этого фактора может быть различной.

Среди не-западных культур России принадлежит особое место. Россия не просто испытывает на себе влияние Запада. Запад и Россия возникли в качестве цивилизаций как результат прививки на разные этнические основы одного культурного черенка. Их развитие происходило не рядом, а параллельно. Поэтому развитие России по-особенному, внутренне, а не внешне, связано с развитием Запада.

Отношение к Западу всегда было необходимым элементом русской культуры. Веками русский человек определял себя через Запад. Это стало сквозным фактором, который пронизывает всю «культурную оболочку» и формирует национальное сознание. Сравнение с Западом превращается в самостоятельный ракурс рассмотрения любой внутренней проблемы.

Из этого постепенно возникло и сформировалось основное внешнее противоречие русской цивилизации. Оно имеет характерный для ведомой парной цивилизации тип. Это противоречие между необходимостью ориентироваться на темпы роста Запада и желанием сохранить самобытность своей культуры.

При этом речь идет не столько об экономической, военной или политической необходимости (хотя и это имело место), сколько о какой-то глубинной внутренней культурной потребности следовать Западу. Известно много культур, где соседство с мощными, развитыми цивилизациями не стимулировало никаких стремлений к переменам и даже наоборот, тормозило развитие. Русские не просто соседствуют с Западом, они живут Западом. Именно поэтому опыт Японии, который по-своему не менее интересен, чем западный, их не волнует. Япония остается для русского человека «азией», которая хорошо делает машины.

Указанное противоречие носит антагонистический характер. Оно в принципе неразрешимо. Темпы роста существуют не сами по себе, а заданы типом культуры. Высокие темпы роста западной цивилизации обусловлены типом американо-европейской культуры, так же как низкие темпы роста в России продиктованы русским культурным типом. Чтобы изменить темпы роста, необходимо изменить культурный тип. Если не менять культуру, то необходимо смириться с существующими темпами ростам[107].

ПРИРОДА РУССКОЙ ИДЕОЛОГИИ

«Творчество русского духа, – пишет Н. А. Бердяев, – так же двояко, как и русское бытие»[108]. Происходит раздвоение национального сознания, связанное с наличием в нем двух основополагающих несовместимых идей (целей). Это своего рода «идеологическая шизофрения», и она может быть нейтрализована только путем объединения несовместимых практически целей в одну, пусть иллюзорную, но синкретичную цель.

По определению такая интегрирующая цель не может быть практичной, а должна быть «абстрактной» и «надмирной». Возможно, в этом кроется разгадка знаменитой «эсхатологичности» русской души, о которой так много писал Н. А. Бердяев. Устремленность русских в будущее, к абстрактным, отвлеченным целям, потустороннему миру абсолютных ценностей, проистекает из их стремления убежать от необходимости решать неразрешимую задачу совмещения исключающих друг друга целей в повседневной, практической, посюсторонней и относительной жизни. Если бы «русская душа» не искала убежища от действительности в отвлеченной идее, то русская идеология пошла бы «вразнос», как аварийный двигатель. Только в такой экзотической форме русская идеология обретает реальную возможность существования и развития.

Русская идеология, как и любое общественное явление, в основе которого лежит антагонистическое противоречие, осуществляет свое развитие в превращенной форме. Поэтому ей оказались присущи характерные для превращенных форм движения черты. Во-первых, это иллюзорность. Во-вторых, обязательное для превращенной формы движения «снятие» внутреннего противоречия через опосредование, в котором несовместимые крайности находят свое иллюзорное воплощение.

Русская идеология может существовать лишь до тех пор, пока существует некая отвлеченная идея, которая должна органично соединять в себе как ориентацию на Запад, так и ориентацию на сохранение самобытности. Именно эта объединяющая «Запад» с «Востоком» идея по определению должна оставаться центральным элементом русской идеологии. Без такого «интегратора» русская идеология в собственном смысле слова невозможна. (Поэтому же обречены на провал любые попытки «построить» русскую идеологию односторонне на основе так называемой национальной (патриотической и т. д.) идеи.)

В конечном счете оформление этого «системного блока» русской идеологии является в каждом случае «божественным откровением», и у нее нет и не может быть авторства. Но общие рамки этого процесса могут быть определены, потому что они обусловлены объективно. Первоначальная идея заимствуется на Западе[109]. Ее выбор никогда не бывает случаен. Берется не любая идея, а та, которая в данный момент наиболее соответствует потребностям русского культурного развития. Затем западные идеи переиначивались на русский лад и превращались из практических в абстрактные и отвлеченные.

Русская идеология отличается от западной не столько содержанием (здесь как раз часто наблюдается внешнее сходство, которое способно ввести в заблуждение и породить иллюзию, например, того, что в России есть настоящий либерализм или был когда-то настоящий марксизм), сколько своей природой и вытекающими из нее специфическими функциями.

Идеология на Западе носит практический характер. Ее функции непосредственны. Она призвана обосновывать и мотивировать определенную общественную практику. Либеральная идеология предполагает и соответствующий образ политического действия. Идеология в России носит символический характер. Ее действительные функции опосредствованы, латентны. Если в России объявили, что перестали строить православное царство и начали строить коммунизм, то это вовсе не значит, что до этого здесь на самом деле строили православие, и тем более, что будут строить коммунизм.

В России практические цели и действия могут отличаться от их идеологических формул, как ночь ото дня. На Западе по смене господствующих идеологий можно делать вывод о реальных переменах в общественной жизни. В России смена идеологии говорит лишь о том, что произошли какие-то общественные перемены. Но определять характер этих перемен исходя из анализа меняющихся идеологических установок бесполезно. Между ними нет прямой корреляции.

Идеология в России – это особый феномен. Она призвана обеспечивать целостность общественного сознания, не дать последнему расколоться на фрагменты. Поэтому русская идеология всегда тотальна (независимо от того, является ли она православной, коммунистической или, например, либеральной). Русская идеология статична, направлена на удержание и сохранение, а не на действие и созидание.

На Западе идеология рождается в недрах общества и навязывается государству. В России идеология рождается в недрах государства и навязывается обществу.

Западная идеология есть в своем роде рационализация религии. Русская идеология появляется вследствие иррациональной переработки западных идей (и поэтому как всякое двойное отрицание она больше похожа на религию, чем на идеологию). В Европе исходным пунктом идейного творчества, какие бы результаты оно ни принесло в конечном счете, все равно оставалось христианство. В России это было невозможно, поскольку русское общество никогда не было по-настоящему христианским.

В отличие от западной, русская идеология развивается дискретно. Здесь нет непрерывной линии эволюции. И тем не менее процесс смены идеологических форм в России подчинен жесткой логике.

ЦИКЛЫ РУССКОЙ ИДЕОЛОГИИ

Русская идеология развивалась через перерывы постепенности. Эволюция русской идеологии внешне незаметна. Ее развитие выглядит как немотивированная смена совершенно разных и самостоятельных «субидеологий». Каждая такая «промежуточная» идеология является своего рода конечным продуктом, возникающим как бы из ничего и уходящим в конечном счете в никуда. У нее есть свой «период полураспада». Она рождается, развивается, стареет и умирает. На ее месте возникает новая версия, срок жизни которой также ограничен.

Русская идеология похожа на птицу Феникс. Она рождается, чтобы сгореть, и сгорает, чтобы родиться в новой ипостаси. При этом каждая отдельная жизнь – это цикл в развитии идеологии. Цикл состоит из определенных этапов. Можно выделить четыре основных этапа: импорт, адаптация, ритуализация, деградация. Переход от одного этапа к другому – это всегда качественный скачок, новый уровень взаимодействия идеологии, государства и общества.

Импорт. На первом этапе осуществляется заимствование подходящей идеи с Запада. Как уже отмечалось, ее выбор в конечном счете никогда не бывает случайным и обусловлен способностью общества воспринять ту или иную концепцию. В этот момент общество бурлит и готово впитывать все новое как губка. Государство, напротив, слишком слабо, чтобы претендовать на какие-либо лидерские позиции. Оно следует в фарватере общественной мысли. Для этой самой ранней стадии характерны ученичество и подражательство. Задачу видят в том, чтобы правильно воспроизвести западные оригиналы. Чем ближе русская версия к оригиналу, тем лучше. Специфические функции русской идеологии еще не проявились.

Адаптация. На втором этапе западная концепция адаптируется под русские условия и для русских нужд. Идея изымается из западного контекста и включается в русский контекст. Практичные западные теории превращаются в абстрактную «русскую мысль». Ее интерпретация уже не имеет ничего общего по сути с оригиналом. Но формальное сходство сохраняется (что, как правило, и вводит в заблуждение). Возникает противоречие между еще западной формой и уже русским «творчески» развитым содержанием. Идеология «огосударствляется» и начинает выполнять специфически русские функции. По сравнению с «подражательским» периодом, происходит явное усложнение. Рождается та самая «надмирная» идея, которая призвана примирить русского человека с самим собой, русское общество с русским человеком, русское государство с русским обществом, а Россию с миром. Государство берет на себя роль общественного лидера, своего рода «духовного подвижника» и генератора идей. С одной стороны, идеология превращается в инструмент государственного контроля. С другой – она еще остается «творчески» развиваемым продуктом массового сознания. Некоторое время эти функции органично уживаются друг с другом. Но вскоре излишняя идеологизированность начинает тяготить государство.

Ритуализация. На третьем этапе происходит полное выхолащивание «творческого» содержания идеологии. Западный элемент в ней превращается в пустую, ничего не значащую формальность. «Русский дух» окончательно берет верх над «русской идеей». Окрепшее государство приватизирует «русскую идею» вместе со всей ее «надмирностью»[110]. Идеология окончательно превращается в средство контроля массового сознания. Отныне это чисто бюрократический феномен. Там, где раньше был смысл, теперь господствует ритуал. Идеи трансформируются в шаблоны. Мысль окостеневает. Русская жизнь зашнуровывается в тугой корсет. Он очень прочен, но, как и у любой жесткой системы, у него есть конечный ресурс. Рано или поздно он затрещит по швам под натиском свежих жизненных сил.

Деградация. На четвертом, завершающем этапе происходит деградация всех этих странных, неорганичных идеологических форм. Они распадаются, теряют свою привлекательность в массовом сознании, а значит, и практическую ценность. Власть похожа на змею, пережившую свой идеологический яд. Государство теряет контроль над обществом. Общество активизируется. Наступает время подыскивать новые идеи.

Все эти «приключения западных идей в России» немного напоминают генную инженерию. В респектабельную «западную» клетку имплантируется агрессивный «русский» ген. Клетка перерождается, из нее вырастает невиданный доселе гибрид, в котором слабо угадываются внешние признаки использованного в качестве донора биологического материала. Прожив нелегкую, полную мытарств жизнь, гибрид погибает, не оставив потомства. Но совершенствуется метод, и эксперимент повторяется вновь на новом биологическом материале.

Конфликт содержания и формы («гена» и «клетки») сопровождает всю историю русской идеологии. Ее сквозной характеристикой является апология государственного произвола. Как бы русская мысль ни изощрялась, она всегда в конечном счете обоснует самодержавие.

ЭВОЛЮЦИЯ РУССКОЙ ИДЕОЛОГИИ

В период, когда происходило оформление российской государственности и вопрос об идеологии впервые был поставлен на историческую повестку дня, в России господствовал религиозный синкретизм, своеобразное двоеверие, где христианство и язычество сплелись в единый нераздельный клубок. Это была слишком непрочная духовная оболочка, чтобы удовлетворить потребности русского общества и государства. Поэтому на рубеже XVI-XVII веков взоры последних оказались устремлены за пределы России в поисках идей, способных сплотить народ и вывести страну из затяжного социально-экономического, общественно-политического и духовного кризиса. Таким спасительным источником оказалось восточное (греческое) христианство, постулаты которого были восприняты как единственно верные. Возникло православие.

Православие. Православие – это идеологическое, а не религиозное явление. Внедрение православия в русскую жизнь было вовсе не укреплением русской веры, а скорее наоборот. Русская вера – это вера Аввакума, истовая и полуязыческая. В тот момент, когда утверждалось православие, эта вера горела на огне. Другое дело, что православие проявляет себя в религиозной форме. Поэтому со временем она пропитывается верой как кровью (той самой кровью, которая так обильно текла в годы, когда православие прокладывало себе дорогу к уму и сердцу русского человека)[111]. Впрочем, до конца этот процесс так никогда и не дошел, что подтверждается параллельным с церковью существованием многочисленных сект, суеверием и поверхностной религиозностью паствы.

Православие русского государства было направлено не на преобразование русского общества на христианских началах, а на решение сугубо внутренних культурных, социально-экономических и политических проблем. Поэтому итогом развития государственно-правовой системы здесь стало не право как продукт христианской этики (как на Западе), а право как продукт, закрепляющий традиционные (мифологические, общинные) представления славян о собственности, свободе и справедливости в западных правовых терминах.

Как идеология, православие в России проходит все этапы развития, характерные для идеологического цикла.

Импорт. XVI-XVII века были эпохой ученичества. Греческие каноны признаются истинными в ущерб традиционно русским религиозным представлениям. Греческие учителя пользуются огромным авторитетом как в высшем обществе, так и при дворе (почти как Джефри Сакс в эпоху либеральных реформ…). Кульминационным моментом этого периода становится никоновская реформа, сделавшая греческий обряд официальным обрядом в государстве. Воистину с этого момента западные идеи начинают утверждаться в России огнем и мечом.

Адаптация. Практичный XVIII век сделал очевидным то, что западные идеи имеют ценность в России, если они поставлены на службу «русскому духу». Петровские реформы требуют мобилизации всех духовных и физических сил народа. Растет напряжение в русском обществе, которое чем быстрее меняется, тем больше хочет сохранить себя. На этом фоне в русском православии резко усиливаются мессианские, мистические начала. Одновременно формулирование православной доктрины становится делом сугубо государственным, церковь превращается в одно из подразделений государственной машины. Лозунг «Москва – третий Рим» трансформируется в идею «Европейской империи».

Ритуализация. В XIX веке Империя уже построена. Спрос на мессианство уменьшился, зато возросла потребность в порядке. Русская идея приобрела форму «русского официоза». От православной доктрины не остается ничего кроме литургии. Квинтэссенцией новой духовности становится рожденная в николаевскую эпоху уваровская формула: «Православие. Самодержавие. Народность». Идеология есть инструмент удержания подданных в повиновении и уважении к Империи. «Европейская империя» становится «Православной империей». Все лишнее, не вписывающееся в отполированные бюрократией догмы, отсекается.

Деградация. XX век – век перемен. Империя ослаблена. Общественность в возбуждении. Мечущаяся душа русского человека требуют живой мысли, которая даст ответ на накопившиеся вопросы. Православный официоз бессилен что-либо сделать. Православные догмы отторгаются населением. Двор и правительство лихорадочно ищут ответ, пытаясь отчасти следовать за движением общественной мысли. Манифест 17 октября, попытка скрестить православие с конституционализмом – кульминация драмы. Сочленение оказывается неорганичным и гибнет вместе с создавшим его государством.

Коммунизм. Свято место пусто не бывает. Одно из духовных течений, зародившихся в эпоху деградации православия, оказывается способным принять вызов времени и предложить ту новую иллюзорную цель, которая соединит общество и обеспечит модернизацию. Наступает эпоха коммунизма.

Импорт. На рубеже веков приверженцы марксизма в России растут как грибы. В трудах своих западных кумиров они ищут ответы на все вопросы современности. Анализ «священных текстов» – основная форма творчества. Задача состоит в том, чтобы быть как можно ближе к духу и букве оригинала. Дискуссия идет вокруг того, какая интерпретация оказывается более истинной. «Плехановский социализм» является классическим примером такой ученической работы. Но уже в его диспуте с большевизмом заложен потенциал, позволивший русскому марксизму не просто заменить православие, но и затмить его по мощи своего духовного воздействия на массы.

Адаптация. Ленинизм – это уже целиком русское учение. Несмотря на то, что формально идолопоклонничество перед трудами «классиков» остается, после революции идеология большевизма развивается, целиком ориентируясь на практические потребности новой государственности. Из социологической доктрины марксизм превращается в мессианское пророчество для мессианского государства. В борьбе за победу мировой революции русский народ обретает свою новую историческую судьбу.

Ритуализация. В конечном счете истинному марксизму в России оказывается уготована та же судьба, что и истинному православию. Окрепшее государство охладевает к идее мировой революции и сосредоточивается на идее построения коммунизма в отдельной, своей собственной, стране. Сталинизм превращает марксизм в пустую догматичную форму, которую можно наполнить любым содержанием. Идеология сталинизма – агрессивный инструмент тотального государственного контроля над массовым сознанием.

Деградация. Со временем агрессивность коммунизма сходит на нет. Идеология подвергается коррозии в той же степени, что и государственная машина в целом. Эффективность ее как инструмента управления сознанием падает. Двоемыслие, разделение жизни на «кухонную» и «официоз» становятся нормой. Концепция «развитого социализма» была жалкой попыткой примириться с действительностью. Брежневские 70-е являются эпохой плавной идейной капитуляции. Духовное влияние Запада постепенно становится всеохватывающим.

Либерализм[112]. К началу 80-х либеральные западные ветры уже вовсю гуляют по просторам России. «Бациллой» либерализма заражены поголовно интеллигенция и бóльшая часть партийной элиты. Для всех остальных достаточно «интервенции ширпотреба», чтобы жить в глубоком убеждении, что «за бугром» лучше. Апрельский пленум 1985 года является по сути лишь констатацией свершившегося факта – Россия начинает новый идеологический цикл. На этот раз – либеральный.

Импорт. Активное официальное заимствование западных либеральных идей начинается с признания универсальных «общечеловеческих ценностей». Все то, что до этого с яростью отрицалось, теперь признается примером для подражания: плюрализм, гласность, рынок, конституционализм и прочие атрибуты либеральной мысли. Горбачев никогда не рассматривал «демократию» как практическую политическую цель, но он искренне верил, что задача состоит в том, чтобы адекватно воплотить «общечеловеческие» принципы в русскую жизнь.

Адаптация. При Ельцине совершается поворот «западного либерального потока» в нормальное для России русло «государственной идеи». Немедленно обнаруживают себя все «родимые пятна» русской идеологии. Русский демократизм абстрактен, он не находит воплощения в реальной общественно-политической практике, так же как раньше не находили в ней воплощения христианские и коммунистические начала. То, что в России называется рынком, партиями, парламентом, федерализмом и т. д., не имеет ничего общего с аналогичными институтами западной демократии. По сути, Ельцин возвращается к естественному для русской бюрократии взгляду на идеологию как на инструмент управления.

Ритуализация. Положение государства, которое, укрепившись, хочет защитить свое право на произвол и при этом вынуждено продолжать выражаться в либеральных терминах, двусмысленно. Государство стремится избавиться от этой двусмысленности, сведя либеральную доктрину к набору универсальных лозунгов, способных обосновать любую политическую практику. «Укрощение либерализма» – вот реальная объективная задача путинской администрации в области идеологии. Консерватизм, которого сегодня все так домогаются в России, есть лишь эвфемизм, скрывающий стремление окончательно избавиться от либерального содержания западных идей при сохранении их либеральной формы. В этом смысле лозунг «диктатура закона» выглядит не оговоркой, а выражением сути новых духовных поисков.

Это краткое изложение эволюции русской идеологии можно было бы завершить схематичной таблицей:

Есть, однако, и аргументы чисто юридического толка. Действующая конституция России в принципе неисполнима из-за присущего ей внутреннего противоречия.

* * *

На фоне этой схематичной эволюционной картины бросается в глаза контраст между субъективно не ограниченными ожиданиями от экспериментов с либеральной идеологией со стороны новой администрации и объективно ограниченными рамками, в которых сегодня эти эксперименты могут быть проведены.

Грубо говоря, Путин «попал не в такт» с эволюционным процессом. По его замыслу, консервативные идеи должны вдохнуть в «русский либерализм» новую жизнь. С помощью такой «обновленной идеологии» он хочет обеспечить власти активную общественную поддержку. Но это уже случилось одним тактом раньше. Сейчас русская либеральная мысль на излете. Консервативные идеи способны продлить ее жизнь, но не способны зарядить ее новой энергией. «Законсервированный либерализм» может поддерживать пассивную лояльность населения власти. Но идеологическая мумия не в состоянии вдохновлять народ на подвиги.

Этот конфликт ожидаемого и возможного является отражением двусмысленности положения Путина как национального лидера. Он пришел к власти в момент, когда идеология нужна государству как ритуал. И он должен свести все проявления либерализма к рутинному ритуалу. Однако способ, которым он получил власть, заставляет его заискивать перед массами. Поэтому идеология ему нужна как факел, которым можно осветить путь толпе.

Путинский консерватизм оказывается внутренне противоречивым явлением. С одной стороны, его легко вписать в общую схему развития русской идеологии, потому что он оставляет от демократии одну скорлупу. Это «нормальный», «русский» консерватизм, появление которого можно было прогнозировать с Путиным или без Путина, опираясь лишь на знание закономерности развития идеологических циклов в России. С другой стороны, он выбивается за рамки обычной схемы, ибо несет в себе определенный «пассионарный» заряд, который не позволяет свести дело к ритуалу.

Долго так продолжаться не может. Какой-то из этих двух ликов путинского консерватизма должен остаться, а какой-то – исчезнуть. Если возобладает рутинный, бюрократический консерватизм, то все пойдет по накатанной дорожке и вслед за более или менее продолжительной стадией «либерального формализма» наступит полная деградация русской либеральной идеи.

Если возобладает «пассионарный» консерватизм, то Путину суждено будет войти в историю как человеку, который сломал внутреннюю логику развития русской идеологии и вырвался за «идеологические флажки». Но это кажется маловероятным.

Какой именно идеологический сценарий будет реализован, зависит во многом от того, какие тенденции проявятся в развитии русской культуры.

ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ

Либерализм есть «высшая и последняя стадия развития русской идеологии».

Высшая – потому что либерализм завершает собой эволюцию западной политической мысли, а значит, какие-либо принципиально новые идеи заимствовать больше будет нельзя.

Последняя – потому что либерализм выражает саму суть современной западной культуры. Отвергая либерализм сегодня, мы отвергаем саму возможность духовной ориентации на Запад, а значит тот специфический способ, которым до сих пор развивалась русская идеология, становится более неприемлемым.

* * *

К концу XX столетия «русская идеология» как особый социальный феномен исчерпала себя. Она более не в силах выполнять свои мистические общественные функции. Но последняя страница ее истории может быть написана по-разному. Конец русской идеологии может быть как прологом к концу России, так и прологом к новой идеологической эре. Это зависит от стечения объективных (культура) и субъективных (политика) обстоятельств.

Деградация либерализма. Либерализм – это современное воплощение «русской мечты», такой же абстрактный символ, как коммунизм и православие. В его нынешнем виде он не имеет ничего общего как с западным либерализмом, так и с реальной русской практикой.

Либерализм на Западе (как в собственно либеральной, так и в консервативной версии) есть неотъемлемый элемент демократии как практической формы организации политической жизни. Демократическое государство на Западе возникает и существует в обществе, пропитанном либеральным духом. Предпосылка западной демократии – возможность для государства опираться на общественный консенсус и поддержку значимого большинства на перманентной основе. В этом и только в этом состоит выигрыш современного политического государства перед империей. Благодаря существующему «либеральному консенсусу» западная демократия обладает устойчивостью и полем для маневра, которых нет и не может быть у других форм политической организации общества. И хотя в остальном демократия часто оказывается очень «расточительной», она может опереться на неограниченный ресурс общественной энергии.

В России либерализм не укоренен в обществе, а навязан последнему извне. Он изначально является «государственным либерализмом». Поэтому либеральное государство здесь существует в нелиберальной по сути среде. То, что должно быть итогом, – либеральная власть – является в России началом. То, что должно быть началом, – либеральное общество – является в России концом. «Демократизация» в России развивается как бы в обратном направлении.

Но только в сказке можно идти вперед, двигаясь назад. В реальной жизни это становится предпосылкой для развития политической шизофрении. Так называемое «демократическое правительство» поставлено в условия, когда теоретически оно должно исходить из презумпции существования в обществе «либерального консенсуса», а практически должно действовать, исходя из полного отсутствия такового. Естественно поэтому, что политически белое становится черным, и наоборот. Разделение властей в конституции приводит к концентрации власти в Кремле. Либерализация экономической жизни оборачивается усилением фискальных функций государства. Усиление роли права и закона заканчивается невиданным даже в России бюрократическим произволом в центре и, в особенности, на местах.

«Разочарованные демократией». В качестве реакции на эту политическую шизофрению рождается общественная паранойя контрреформ. В этой стране еще никто не знает, что такое действительная демократия и реальный либерализм, но все уже их осуждают. Чем чаще правительство поминает «всуе» демократию, обосновывая идеологически свои действия, тем более навязчивой становится в обществе тяга к «диктатуре».

Эта тяга не имеет ничего общего с пресловутой ностальгией русского народа по «сильной руке» или с «врожденным» русским антидемократизмом. Если бы подобные настроения действительно были сильны, то в России давно бы уже реализовался другой политический сценарий. Современные «авторитарные» симпатии россиян есть лишь адекватная реакция на неадекватную политику реформаторов. Уберите «раздражитель», и популярный сегодня миф о неизменном русском авторитаризме рассеется как дым.

Но пока в посткоммунистической России сформировался порочный замкнутый идеологический круг. Непопулярная политика властей уравновешивается либеральным мифотворчеством. Население свое недовольство реальной политикой сублимирует в агрессивный «антидемократизм». Собственно говоря, повторяется история с коммунизмом и антикоммунизмом. В конце концов наступает момент, когда либерализм в России начинает восприниматься только чувственно. Он будет отторгаться массовым сознанием автоматически, без всяких попыток вникнуть в его содержание или разглядеть разницу между его апологетами.

ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИЙ КОНСЕРВАТИЗМ

Русское ближайшее будущее – это «эпоха разочарованной демократии». Какое-то время общество будет отвергать любые идеи, поданные в либерально-демократической оболочке. Причем это не поветрие, которое быстро пройдет, а исторический этап, не менее сложный и значимый, чем эпоха посткоммунизма. Его существование обусловлено нынешним состоянием русской культуры.

Это состояние русской культуры может быть описано при помощи троцкистской формулы «ни мира, ни войны». Русский человек не скован путами патриархальности. Патриархальная, традиционная культура была смята советским прессом. Но русским не присущ и динамизм человека «нового времени». Индивидуализм в России до сих пор существует больше как потенция, чем как реальность. Для того чтобы в этом нейтральном растворе началась хоть какая-нибудь реакция, нужен катализатор.

Только мощный идеологический разряд, причем не один, способен разбудить в русских культурных пластах энергию индивидуализма. Когда заработает этот «вулкан», небо России окрасится яркими либеральными цветами. Но до этого либеральные послания русскому народу не будут достигать цели.

* * *

В «эпоху разочарованной демократии» Россия обречена на консерватизм. Но каждая из двух возможных сегодня версий консерватизма имеет разную перспективу. Все зависит от того, победит ли примитивный «консерватизм выживания», или возникнет творческий «консерватизм обновления»

«Консерватизм выживания». Самым простым выходом из положения кажется движение по линии наименьшего сопротивления. Для современной России это означает заигрывание с левыми лозунгами и потакание антидемократическим настроениям масс.

Ослабление доверия к либеральным лозунгам, естественно, способствует росту ностальгии по прошлому, поэтому некоторый подъем прокоммунистических симпатий неизбежен. Точно так же неизбежна и ностальгия по эффективному администрированию. Поэтому «лево-бюрократический» идеологический натиск может сейчас снискать временный успех. Но это скорее наркотик, чем лекарство.

Русское общество переболело коммунизмом и имеет к нему стойкий иммунитет. Эта идея более не может выполнять функции «русской мечты», а ни в каком другом практическом качестве она в России никогда не существовала. Поэтому всплеск интереса к коммунистическим идеям носит очень ограниченный характер.

Точно так же бюрократическое выхолащивание либерализма до того виртуального состояния, когда его идеи теряют качественную определенность, не может избавить от необходимости искать новую «русскую идею». Формалистические эксперименты с либерализмом, позволяющие вместить в него «диктатуру закона», «борьбу с олигархами», «замачивание в сортире» и многое другое, дают возможность потянуть время, но не решают проблемы.

Примитивный консерватизм создает идеологический вакуум. Поскольку этот вакуум уже не может быть заполнен обычным для России способом за счет взятой взаймы у соседей «национальной мечты», то в образовавшиеся пустоты хлынут всевозможные идейные обломки, в первую очередь самые разнообразные националистические и шовинистические «конструкции».

Ни одна из этих конструкций не в состоянии обеспечить нормальное функционирование русского самосознания, раздираемого на части непримиримыми противоречиями. Общество, лишенное самосознания, не сразу, но неминуемо погрузится во тьму междоусобиц. Сопутствующие этому процессу экономические и политические кризисы будут казаться главной причиной русских бед. На самом деле они станут лишь внешним, «звуковым» оформлением духовной катастрофы.

То самое простое идеологическое решение, которое напрашивается сегодня ситуационно, к которому склоняется власть и которое вроде бы готово приветствовать общество, – это «дорога вверх по лестнице, ведущей вниз».

«Консерватизм обновления». Реальный консерватизм, в отличие от мнимого, должен не потакать настроениям современного Русского общества, а идти наперекор им. Идеология, действие которой ограничено рамками «эпохи разочарованной демократии», вовсе не должна шарахаться от демократии и либерализма, как от прокаженных. Но она также и не должна заблуждаться в вопросе о готовности к ним русского общества.

В современной России нет демократии, но в России будущего может и должна быть демократия. Задача нынешнего политического поколения – привести Россию к демократии. Это задача на десятилетия, потому что Россию отделяет от демократии культурная пропасть, которую нельзя перепрыгнуть ни в один, ни в два прыжка.

Сохранение статус-кво русской культуры под флагом защиты ее самобытности означает на самом деле консервацию того инертного состояния, при котором искры личной инициативы затухают, не успев развиться в пламя. Единственно возможный путь к индивидуальной свободе лежит через преодоление этой пресловутой «культурной самобытности» России. Мужество реального консерватизма состоит именно в признании необходимости культурной революции как условия спасения России.

Консерватизм в любом его проявлении отрицает политический субъективизм либерализма и ценность его поверхностных достижений в посткоммунистической России. Но «консерватизм выживания» повернут назад, ибо, выбирая между культурой и индивидуализмом, предпочитает «не трогать» русскую культуру. «Консерватизм обновления» должен быть повернут вперед, так как его выбор – индивидуализм и свобода. Но, в отличие от господствовавшего до сих пор «либерализма», «консерватизм обновления» учитывает, что культура не может быть просто проигнорирована, что изменение ее должно составить содержание целой исторической эпохи.

Признав необходимость культурной революции, «консерватизм обновления» ставит крест на русской идеологии как особом историческом феномене, поскольку он «снимает» дилемму «развитие или самобытность». Его ответ историческому вызову – развитие. Соответственно, исчезает потребность осуществлять духовное движение в превращенной форме, так как коренное антагонистическое противоречие осознано и названо. Нет больше необходимости держать постоянно под рукой очередную «великую иллюзию», способную сковать разрушительную энергию мечущейся русской души.

Но в этом случае двери остаются открытыми. Изменение русского культурного типа, которое происходит на наших глазах и которое будет происходить во много раз быстрее, когда это будет осознано как национальная задача, создают благоприятную почву для развития реального, практического, а не иллюзорного либерализма. Король умер, да здравствует король! На место исполнившей свою миссию «русской идеологии» в Россию придет просто идеология.

Глава 4. Россия в поисках национальной идеи: русский неомарксизм

В самый трудный и ответственный час нашей истории мы находимся в состоянии идейной анархии и распутицы, в нашем духе совершается гнилостный процесс, связанный с омертвением мысли консервативной и революционной, идей правых и левых… Созревание России до мировой роли предполагает ее духовное возрождение.

Н. Бердяев. «Судьба России»

Каждый новый день той своеобразной, длящейся несколько десятилетий смуты, которая в зависимости от социальной позиции и общественного темперамента наблюдателя воспринимается то ли как кризис старого, то ли как рождение нового, все больше наводит на мысль, что мы имеем дело скорее со смутой духовной, нравственной, чем с политической или экономической.

Попытки лечить социальный недуг экономическими и политическими мерами проваливаются одна за другой. Рецепты, вполне разумные и, видимо, где-то себя неплохо зарекомендовавшие, оказываются бесполезными, сталкиваясь с русской действительностью.

По всей видимости, есть нечто более глубокое и существенное, чем чисто социальные, экономические или политические проблемы, что лежит в основе всех кризисных явлений и поэтому отторгает любые локальные попытки их преодоления.

Это «нечто» есть масштабный духовный кризис, охвативший все слои русского общества без исключения, сбивший нравственные ориентиры и размывший этические ценности, лишивший страну внятных целей и действенных мотивов. Без восстановления нормального «этического поля» любые частные мероприятия политико-экономического характера будут оставаться безответными, тонуть в сумраке духовного хаоса современной русской жизни.

Как всегда во времена тяжкие, велик соблазн быть увлеченными ложными пророчествами и идеями национального спасения. «Ибо многие придут под именем Моим и будут говорить: я „Христос“, и многих прельстят» (Мф 24). «Русская национальная идея» превратилась сегодня в летучего голландца эпохи посткоммунизма. Уже сами ее вечные поиски могут считаться особенностью национального характера и потому заслуживают пристального внимания.

* * *

Общепризнанной чертой русского самосознания является его склонность к глобальным обобщениям и пристальное внимание к отдаленному будущему (будь то «царствие Божие» или «коммунизм»).

Русские более, чем другие народы, не могут жить без того, чтобы видеть целостную картину мира и великую историческую цель[113].

И то и другое в течение почти ста лет большинству россиян предоставлял «русский марксизм», причудливая смесь передовых европейских теорий своего времени с русским революционным атеизмом (который, в свою очередь, был антитезой русского православия)[114].

Русский марксизм – это своеобразное миросозерцание, обеспечивавшее относительную стабильность состояния русской души именно за счет способности все объяснить и сформулировать главную цель общественного развития.

По своей природе русский марксизм более близок не к теории, а к великим мировым религиям и стоит в одном ряду с христианством, иудаизмом, исламом, буддизмом и конфуцианством.

Русский марксизм рухнул вместе со всем привычным укладом советской жизни в конце 80-х годов XX столетия. Принято считать, что ему на смену в качестве новой русской идеологии пришел либерализм.

Марксизм не был теоретически преодолен или переосмыслен. Его признали «практически» бесполезным, не нашедшим подтверждения «в реальной жизни». На фоне крушения политических и экономических институтов, ценностей, ориентиров, политических режимов и государственных границ эта потеря оказалась самой незаметной. Тем более что на освободившееся место хлынул такой поток новых идей, которого, казалось, должно хватить на несколько русских поколений.

По марксизму в России даже не стали справлять поминок. Не успели, в суете не до того было. А зря, ведь незахороненные души превращаются в призраков, имеющих обыкновение беспокоить по ночам самозваных наследников. И вот на фоне салонной музыки европейского либерализма начинают доноситься грубо «материальные» хриплые выкрики неприкаянного и диалектичного русского духа.

* * *

Русское сознание создано учениями, способными, опираясь на единый принцип, объяснить окружающий мир во всех его взаимосвязях. По всей видимости, это общее требование ко всем историческим формам русской национальной идеи, в каком бы обличье она ни выступала.

Душа русского человека невероятно чувствительна к «логической харизме», завораживающей силе аргументов и силлогизмов. Для нас почему-то невероятно важно, чтобы мир был объясненным[115], причем не просто объясненным, а воспроизведенным из самых своих оснований при помощи единой методики, которая приобретает в наших глазах значение религии.

Сила русского марксизма была в его «научности» («Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»). Для русского слуха это не просто слова, это – музыка. Именно целостность русского марксизма обеспечивала то беспрецедентно безраздельное влияние, которое он имел на русские умы. Поэтому русский марксизм нельзя заменить чем угодно, какой-то красивой идеей или набором лозунгов. Ему может наследовать только такое же всестороннее и целостное «учение».

Но русский марксизм умер скоропостижно. Он не был опровергнут, а мистически исчез, растворившись в эклектическом вихре «новых теорий». Поначалу возникло радостное ощущение духовной свободы. Там, где раньше царила идейная монополия, появился идейный рынок, на котором каждый может выбрать «товар» по вкусу. Но вскоре выяснилось, что рынок этот сильно смахивает на блошиный…

Идейные конструкции все больше попадались подержанные, из вторых рук, и, как положено всякому секонд-хенду, быстро рассыпались в суровом русском климате. Стало очевидно, что западные теории основную массу людей «за душу не берут», что рядом с «политикой Садового кольца» возникла идеология «Садового кольца», либеральный официоз, созданный как франчайзер, своего рода духовный «Макдональдс».

Власть почти молниеносно отреагировала на угрозу призывом к «созданию» русской национальной идеи.

* * *

Официальные поиски национальной идеи ведутся сразу в двух направлениях. Во-первых, был сделан резкий крен в сторону православия. Во-вторых, был сделан не менее мощный рывок в сторону «углубления» западного либерализма.

Оба этих пути являются тупиковыми, что подтверждается практически полной бесплодностью всех до сих пор совершенных попыток создать идеологию, обладающую реальным мобилизационным ресурсом.

Православие. Обращение к православию как к средству решения вставших перед страной новых проблем нельзя рассматривать иначе как исторический курьез. От болезней недавнего прошлого решили излечиться при помощи рецептов датского прошлого.

Православие было первичной формой русского самосознания на протяжении нескольких веков, и именно его внутренний кризис, неспособность к развитию и реформации привели к тому, что в обществе зародилось альтернативное духовное течение, которое, пройдя несколько последовательных этапов в своей эволюции, кристаллизовалось как русский коммунизм. Коммунизм вытеснил православие более ста лет назад, когда оно не могло далее играть роль национальной идеи.

С тех пор православие хотя и присутствует в русском самосознании, но только в опосредствованном виде. Возврат к православию как средству преодолеть неспособность теперь уже коммунизма выполнить свою миссию можно сравнить с попыткой защититься от землетрясения, спустившись в подвал.

Либерализм. Либеральный эксперимент на первый взгляд кажется гораздо более многообещающим. Но и здесь власть постигло разочарование.

Во-первых, сама мысль о возможности «слепить» национальную идею «на заказ», как рекламный ролик (в духе эпохи рыночных преобразований сконструировать новую идеологию стали поручать различным командам наемных политтехнологов, работающих по контракту), кажется сомнительной.

Во-вторых, как «заказчики», так и «подрядчики» ставили и ставят перед собой абстрактные задачи и плохо учитывают главное – кому, собственно, должен предназначаться «готовый продукт» и какие ограничения накладывает это на работу.

Поиск национальной идеи ничего общего не имеет со свободным полетом творческой фантазии. Его круг всегда ограничен объективными историческими и культурными рамками.

* * *

Даже самый беглый взгляд на русскую историю показывает, что русская национальная идея всегда была теснейшим образом связана с сущностью российской культуры и всегда лежала на пересечении главных тенденций развития российской и мировой цивилизаций.

Она возникает благодаря удвоенной энергии мощного потока внутреннего духовного поиска, попавшего в резонанс с мировым, общецивилизационным движением. Вообще «национальная идея» – явление исключительное, редкое. Отнюдь не каждый народ становится обладателем своей особой национальной идеи и, тем более, не всегда обладает ею на протяжении всей своей истории. Поэтому представление о том, что национальную идею можно изготовить на кремлевском идеологическом конвейере из импортных «запчастей», как импортный автомобиль отечественной сборки, страдает примитивизмом.

Национальная идея – это дар Божий. Она рождается в результате колоссального напряжения всех духовных сил народа, на пике его исторического рывка как единение мысли и воли, социального и нравственного движения, благодаря провидению элиты и подвижничеству масс. «Создавать» национальную идею – значит путать божий дар с яичницей.

* * *

Мировой поток. Русская национальная идея должна давать ответы на вопросы, которые будоражат умы всего человечества.

В этом смысл великих слов Владимира Соловьева о русской идее как всемирной идее. Только возвышаясь до «всечеловеческих» проблем как до национальных проблем, народ становится реальным деятелем мировой истории, находится на подмостках истории, а не в зрительном зале. Только тогда он может опереться на энергию всемирной истории, попасть в струю основных тенденций мирового развития и за счет этого, в том числе, решить свои внутренние проблемы.

Напротив, если под национальной идеей понимается тот или иной аспект своего собственного выживания безотносительно к судьбе человечества, то такая «узкая» идейка обрекает народ на маргинальное существование, лишая его малейших шансов на участие в мировой истории. Поэтому бессмысленны все попытки строить здание национальной идеи на патриотизме, модернизме и тому подобных фундаментах. Все, что замкнуто на себе, что выпячивает вперед либо собственную гордость, либо собственное несчастье, – обречено на неудачу.

В истории России национальная идея всегда (то есть практически в обоих случаях, так как у русских было две национальные идеи – православие и коммунизм) была ответом не только на собственную боль, но и на те вызовы, с которыми сталкивалось человечество. В первом случае – это была судьба христианства и борьба с нехристианским миром; во втором – это была судьба социализма и борьба с мировым империализмом.

Именно поэтому рождение Московского царства и Советского государства были всемирно-историческими явлениями, а не фактами частной жизни отдельного народа. Именно поэтому и православие, и русский марксизм с самого начала стали претендовать на статус мировых религий. Именно поэтому они дали русскому народу изначально больше, чем государственную идеологию, обусловив великое историческое движение, великий духовный подъем и, как следствие, цивилизационный, культурный скачок.

Предпринимаемые попытки «сконструировать» национальную идею для русского народа обречены на провал, поскольку поставленная перед «профессиональными идеологами» цель – возрождение России – в масштабах мировой истории сугубо провинциальная, если не сказать местечковая. Это внутренняя проблема самой России, в ней не бьется пульс современности.

И, как следствие, в качестве рабочих гипотез на свет вытаскиваются идеи из «бабушкиного сундучка» (либеральные, консервативные, конституционные, федеративные, рыночные, всякие). Это в общем-то неплохие идеи, в принципе полезные, хорошо скроенные, ношенные не одним поколением европейцев и, хотя они чуть-чуть тронуты молью, вполне годные к тому, чтобы ими попользовалась пара поколений новых русских.

Но блеск и харизматическая сила этих идей давно потускнели, потому что для мировой истории это пройденный этап. Они греют снаружи, но не изнутри. Пульс человечества сквозь них уже не прослушивается, потому что сердце человечества отдано новым идеям. Человечество сегодня готовится принять вызовы глобализации и бурлящего поликультурного мира. Россия со своими «деревенскими» проблемами строительства на своей земле западной демократии и рынка по образцам XIX века вызывает сочувствие, но не уважение. И по мере того как человечество привыкает к тому, что нас можно не бояться, оно перестает нас замечать. На планете много «мировых деревень», которые бы хотели обзавестись городскими удобствами, не обременяя себя городскими заботами.

Желание жить в комфорте – это не национальная идея. Эксперимент по складыванию пазлов из кусочков европейского либерализма никогда не завершится созданием русского идейного полотна. Россия была и остается частью мира, и независимо от того, осознаётся это или нет, она живет в энергетических потоках, обусловленных движением мировой истории.

Это напоминает исторический виндсерфинг. Или народу удается оседлать волну мирового развития, и тогда он мчится на ней далее, подгоняемый энергией океана мировой культуры, или он тренируется в бассейне с искусственными волнами, и тогда его исторический горизонт ограничен бетонными стенками текущих обстоятельств. В первом случае есть огромный риск захлебнуться, во втором – гарантированная возможность умереть от старости и немощи, так и не выйдя в открытое море мировой истории.

* * *

Русские корни. Идеи, которые сегодня русская власть хочет привить обществу, правильные и хорошие. Но они не несут в себе заряд той энергии, которая в данном случае способна поднять народ на историческое движение. Эти мысли списаны из чужого учебника истории, они не трогают народную душу, учившуюся несколько веков по другим книжкам.

Любая идея, которая не вырастает из собственной национальной почвы, не подготовлена всем ходом развития русской мысли, какой бы замечательной она ни была, разделит судьбу розы, высаженной в песок. Она будет чахнуть, не имея возможности подпитываться творческой энергией собственной культуры. Именно поэтому в равной степени оказываются обреченными на провал попытки ликвидировать культурную и экономическую отсталость как за счет ожесточенного сопротивления чужому культурному влиянию, так и за счет фанатичного заимствования чужих идей и институтов, названных Тойнби соответственно «зелотством» и «иродианством». Историческую перспективу имеет только развитие на собственной культурной основе, раскрытие собственного творческого потенциала[116].

Почему православие, которому русский народ обязан своей государственностью и независимостью, сегодня не стало знаменем нового движения? Почему на Руси так много православных иерархов и так мало православных подвижников? Потому что православие остановилось в своем творческом развитии, усохло в догму и стало вместилищем ретроградных взглядов. Православие органично для русской культуры, но в существующем виде оно исчерпало себя и не может предложить ответы на новые вызовы истории.

Почему либерализм, который мог долгие годы быть национальной идеей европейцев, не вдохновил русских, оставшись идеологией элиты, но не народа? Нет ли в этом какой-то ущербности или, наоборот, национальной особенности, которой надо гордиться? Ответ лежит в совершенно другой плоскости. Для западной культуры либерализм является ее органичной частью, он вырастал из нее тысячелетиями, он связан тысячами нитей с жизненным укладом, образом мысли и веры, наукой и искусством западной цивилизации. Для того чтобы либеральные идеи, от конституционализма до капитализма, прижились на русской почве, их надо перенести сюда со всеми их корнями: протестантской верой, позитивистской наукой, буржуазной этикой труда, и т. д., и т. п. Но это невозможно, потому что для этого требуется заново переписать русскую историю.

Либерализм – великое достижение западной цивилизации. Либеральные идеи оказывали и будут оказывать огромное влияние на мировую историю, в том числе на российскую. Но Россия пока не выносила либерализм в себе. Это приемное дитя, и требуется время, чтобы оно прижилось как свое.

* * *

Россия – страна православная. Это тот паттерн русской культуры, который лежал и продолжает лежать в ее основании. История, однако, уже выстроила на этом фундаменте многоэтажный дом. И чтобы достроить в нем еще один этаж, надо принять в расчет всю летопись стройки и сложившуюся архитектуру здания.

Православие воспитало в русском народе такие черты, как абсолютность и тотальность восприятия, стремление сохранить целостность образа, скептицизм в оценке эффективности анализа как способа познать истину. Как бы потом ни менялся национальный характер, эти качества в нем всегда можно было проследить в явном или неявном виде. Русским тяжело даются релятивизм и рациональность[117].

К середине XIX века православие, подорванное петровскими реформами и низведенное до роли имперского «агитпропа», оказалось в глубоком кризисе. Религиозная энергия народа, не имея иного выхода, оказалась рассредоточена между маргинальным старообрядством, русским атеизмом и идеалистической русской философией. Старообрядство, являясь архаичной (реликтовой) формой русского православного религиозного сознания, не имело исторической перспективы. Будущее было либо за русской революционной демократией (атеизмом), либо за русской религиозной философией.

Русский атеизм – явление столь же неистовое и тотальное, как и отринутое им православие. В нем православие не исчезло, оно перетекло в свою противоположность. Это была попытка создать рациональную идеологию иррациональными средствами.

Если русская религиозная философия казалась старомодным морализаторством, то рождение русского атеизма вписалось в общую тенденцию развития стремительного «материалистического» века. И когда русский «богоборческий» рационализм пересекся с европейским марксизмом – в свою очередь, самым тотальным материалистическим учением того времени (при этом марксизм обладал известным мистическим зарядом, будучи более связан с идеалистической немецкой философией, чем с господствующим в современной ему науке позитивизмом), – прошла та самая искра, которая знаменует рождение великих идеологий.

То, что родилось, еще не было марксизмом в европейском понимании, но уже не было русским атеизмом, по природе своей бессистемным и анархическим. Это было качественно новое философско-религиозное учение «русский марксизм».

* * *

«Русский марксизм» – совершенно самостоятельное идейное течение, хотя и сохраняющее родственные связи со своими «прародителями». Русский марксизм не случайность, а исторически обусловленное выражение самосознания русского народа.

Схлестнулись два потока – смутное стремление к рациональности в русской душе и реальное движение к рациональности в европейской мысли. Все это покоилось на мощном фундаменте поисков социальной справедливости. В результате произошло то, чего так не желал реальный Маркс, – из «метода» возникла система, в которой черты, свойственные православному мышлению, не только сохранились, но и усилились.

Сегодня, когда русскому марксизму исполнилось более ста лет, важно не то, хорош он или плох, а то, что до последнего момента именно он формировал национальное сознание. Поэтому новая национальная идея, если ей суждено родиться, может родиться только из его преодоления, философского отрицания. Никакой другой внутренней платформы для решения этой задачи просто не существует.

Нежелание осмыслить историческую роль русского марксизма превращает любые поиски национальной идеи в «алхимический» эксперимент по созданию национально-философского камня.

Новая русская национальная идея может либо вырасти на почве творческой переработки русского марксизма, либо не появиться вовсе. Будущее русской мысли – «русский неомарксизм».

* * *

Русский марксизм – это не тот камень, который легко поддается обработке. За столетие своего существования он приобрел все черты религиозной догмы.

Это учение внутренне цельно, если не сказать – монолитно, всесторонне и универсально. В основе такой «тотальности» лежит единство используемого для разрешения любых вопросов метода и то исключительное внимание, которое в русском марксизме уделяется вопросам методологии.

«Улучшить» русский марксизм нельзя, не разобравшись с его методом. Это объясняет, в частности, почему в эпоху посткоммунизма русский марксизм оказался вне серьезной критики со стороны приверженцев как «либеральных», так и «православных» идей. Легко в пух и прах разбить «коммунистическую утопию», но мало найдется смельчаков, желающих поработать над преодолением «марксистской диалектики». Очень неблагодарный труд…

В итоге после почти двух десятилетий «свободомыслия»[118] в России возникло выдающееся по своим масштабам эклектическое идейное панно. На выдавленную в массовое «подсознание» марксистскую основу были насажены «системные блоки» различных теорий: либеральных, православных, консервативных, монархических, фашистских. Каждая из них по отдельности конкурирует друг с другом, и все вместе они находятся в глубоком конфликте с национальной культурой.

Чтобы выиграть в этой идейной борьбе, надо предложить новый «научный» метод, который заменил бы «диалектический материализм» как скрытую основу мировоззрения русского человека эпохи посткоммунизма. На этом уровне борьба даже не начиналась, не было желающих выйти на ринг. А между тем предмет для разговора есть.

* * *

В качестве исходного пункта поисков путей обновления русской идеологии внимание может быть обращено на различие «акцентов» в европейском и русском марксизме.

В европейском марксизме, который гораздо ближе к аутентичному варианту, в центре внимания оказывается диалектика. Выражение материалистических взглядов занимает у классиков марксизма весьма скромное место. Материализм Маркса относителен, марксизм «материален» в основном как антитеза гегелевскому идеализму, то есть в рамках достаточно узкой философской дискуссии. В зрелые годы «классики» больше внимания уделяли борьбе с перегибами и передержками вульгарного материализма, чем развитию собственно материалистического подхода.

Кроме того, более тщательный анализ может показать, что идеализм всегда в той или иной скрытой форме присутствует в построениях марксистов. Достаточно попытаться проанализировать с этой точки зрения базовые категории «деятельность» и «производство», чтобы понять, что здесь больше вопросов, чем ответов («деятельность» несет в себе творческое начало, но почему?)[119].

В русском марксизме на первый план выходит материализм. Диалектика, напротив, страдает. Учение в целом принимает ярко выраженный атеистический, «натуралистический» характер. Само обозначение марксистского метода в России как «диалектического материализма» уже о многом говорит.

Это движение от диалектики к материализму не случайно, оно возникает как следствие пересечения исторических орбит марксизма и русского идейного наследия. К концу XIX века в России сформировалась особая «революционно-демократическая культура», системно завершенный комплекс философских и социальных воззрений, носителем которых стал специфический общественный класс – интеллигенция. Взгляды этого класса были зеркальным отражением православного миросозерцания, но со знаком «минус». Эта революционно-демократическая культура отличалась мощнейшим агрессивным энергетическим зарядом и при этом была демонстративно атеистической.

Материализм стал для русских их религией, предметом фанатичного поклонения. «Разрядившись» в европейскую марксистскую философию, этот материалистический заряд и привел к смещению акцентов.

* * *

Стратегия «преодоления» русского марксизма может состоять в разъединении «марксизма» и «атеизма», диалектики и материализма.

В развитии любой идеологии всегда заложены различные, порой конфликтующие между собой тенденции, задающие набор возможных сценариев. Эволюция православной мысли в России также шла двумя путями.

Наряду с революционно-демократическим догматизмом на рубеже XX века из недр православного сознания выросла уже упоминавшаяся русская идеалистическая философия: социально ориентированное, гуманистическое, диалектическое и, что наиболее важно, умеренно-рациональное религиозное учение. Это была первая робкая попытка русской духовной реформации. Она обладала высочайшим интеллектуальным потенциалом, однако так и осталась в истории русской идеологии одной из нереализованных возможностей.

Развитие получила другая линия. Скрещивание русской революционно-демократической мысли с европейским марксизмом породило чрезвычайно жизнеспособный гибрид. Русский марксизм легко выдержал соревнование со всеми другими течениями русской мысли, отодвинув в сторону и новую русскую религиозную философию как наиболее перспективную из них.

В той первой схватке за право быть национальной идеей русский марксизм одержал верх и водрузил над Россией знамя, где на лицевой стороне можно было прочесть: «диалектический материализм», а на изнанке – «православный атеизм».

Через сто с лишним лет пришло время реализовать вторую из возможных опций соединения марксизма с русским культурным наследием. Формулу «марксизм плюс русский революционный атеизм» может заменить формула «марксизм плюс русская религиозная философия».

* * *

Парадокс состоит в том, что сегодня преодоление в русском марксизме атеизма на практике является единственно возможной формой его секуляризации, то есть превращения из теологического в философское учение.

Русский атеизм был неистовой сублимированной религиозностью. Эти свои качества он передал по наследству и русскому марксизму, ставшему полухристианской, полуязыческой мировой религией (для которой сохранение Мавзолея, кстати, вполне органичное явление). Более того, рождение «русского марксизма» как раз и придает выросшей на русской почве религиозности мировое значение[120]. Лишенный своего материалистического догматизма, русский марксизм перестает быть религией и начинает превращаться в идеологию.

Одновременно «реинкарнация» русской религиозной философии XIX-XX веков, ее соединение с потенциалом марксистской диалектики (тем более что большинство русских философов этого направления прошли в свое время через «школу марксизма») открывает путь к решению важнейшей задачи для России последних двух столетий – «реформации православия», рационального переосмысления религиозных постулатов русской церкви, предоставляет русской церкви шанс на развитие.

* * *

То, что логика жизни подталкивает русских сегодня к соединению марксизма и христианства, очевидно для многих. Загвоздка в том, каким образом это соединение будет произведено: конъюнктурно, механически или творчески, диалектически.

Как православие в XIX веке, так и «русский марксизм» в XX веке закончили свою эволюцию превращением в застывший безжизненный официоз, не имеющий никакого отношения к живой развивающейся культуре. Православие выродилось в «уваровскую триаду» (православие, самодержавие, народность). То же случилось на рубеже XX и XXI веков с русским марксизмом, бесславно умершим в сусловском «развитом социализме». Как бы ни был жалок этот идейный гербарий, он тоже стал частью нашего исторического наследия.

Есть, однако, и любители «политической ботаники». Наиболее кощунственной и одновременно комичной выглядит попытка современной компартии соединить официозный марксизм с официозным православием и представить это в качестве новой национальной идеи. Это похоже на попытку получить живого динозавра, высиживая два окаменевших яйца.

Для действительного решения великой интеллектуальной задачи соединения марксизма и христианства нужен акт творения, коллективное духовное озарение, позволяющее свести воедино два метода, две философии, два мира.

Когда православная лава, застывая, медленно превращалась в базальт государственной религии, рядом уже курился полный энергии вулкан революционно-демократической мысли. Из его извержения, разрушительная сила которого была усилена пронесшимся над Россией ураганом марксизма, родилась новая национальная идея. Сто лет спустя ситуация выглядит иначе. Энергия русского марксизма иссякла, но никакой серьезной духовной альтернативы ему не возникло. А из Европы вместо урагана пришел небольшой циклон, пролившийся на русскую почву скромными либеральными осадками.

Поэтому на рубеже XIX и XX веков духовный взрыв разорвал Россию раньше, чем произошел социальный и политический коллапс (этим частично объясняется, почему революция в России набирала силу в момент, когда экономическое развитие находилось на подъеме и страна приступила к выстраданным политическим и конституционным реформам), а на рубеже XX и XXI веков сначала рухнули изжившие себя экономические и политические институты, а потом страна впала в духовную прострацию, лихорадочно пытаясь заполнить образовавшийся идейный вакуум.

Сегодняшние осмысление и поиски происходят не на волне революционного подъема, а в эпоху послереволюционного разочарования. Это и делает их столь сложными.

* * *

Новая русская идея для того, чтобы состояться, должна пролить свет не только на судьбу Россию, но и судьбу Человечества.

Точки соприкосновения диалектики и веры ищутся сегодня мучительно. И марксизм, и православие в России находятся сегодня в интеллектуальном тупике. Превратившись в закрытые теологические и идеологические системы, они утратили способность к самосовершенствованию.

Единственный способ выйти из тупика – разомкнуть систему, сделать русский марксизм открытым к восприятию тех изменений, которые происходят в окружающем мире, вернуть ему статус универсальной социальной теории.

Между тем в мировой науке именно сегодня произошли как минимум два мощных рывка – в генетике и астрофизике, – которые обострили вечную дискуссию о соотношении знания и веры, материального и идеального, заставляя по-новому посмотреть на проблему взаимоотношений Человека и Бога. Может быть, именно эта дискуссия поможет русскому марксизму выйти из методологического кризиса и преодолеть ту искусственную дихотомию материи и сознания, на которую он сам себя обрек под влиянием русского атеизма[121].

* * *

В отличие от сугубо «материального» XX века, в XXI веке над миром вновь дует ветер идеализма.

Если достижения генетики способствовали появлению второго дыхания у вульгарного материализма, объясняя практически все духовные способности человека мутацией генов, то на другом полюсе физики и астрофизики возникли прямо противоположные тенденции. Была существенно уточнена научная картина возникновения и развития Вселенной и описаны ее новые параметры.

При этом туманности, рассеявшиеся в физике, сгустились в философии. Исчезла та простота мировосприятия, которая позволила в свое время русским материалистам с пренебрежительной легкостью отвергнуть все предостережения.

А. И. Бердяев был одним из тех, кто острее всего предчувствовал этот грядущий кризис: «Идеи, которые многим еще продолжают казаться „передовыми“, в сущности очень отсталые идеи, не стоящие на высоте современной европейской мысли. Сторонники „научного“ миросозерцания отстали от движения науки на полстолетия… Наша „передовая“ интеллигенция безнадежно отстает от движения европейской мысли, от все более и более усложняющегося и утончающегося философского творчества. Она верит в идеи, которые господствовали на Западе более пятидесяти лет тому назад, она все еще серьезно способна исповедовать позитивистическое миросозерцание, старую теорию социальной среды и т. п… Традиционный позитивизм давно уже рухнул не только в философии, но и в самой науке. Если никогда нельзя было серьезно говорить о материализме, как направлении полуграмотном, то невозможно уже всерьез говорить и о позитивизме, а скоро нельзя будет говорить о критицизме Кантовского типа… Раскрываются новые перспективы „космического“ мироощущения и миросознания. Общественность не может уже быть оторванной и изолированной от жизни космической, от энергий, которые переливаются в нее из всех планов космоса. Поэтому невозможен уже , социальный утопизм, всегда основанный на упрощенном мышлении об общественной жизни, на рационализации ее, не желающий знать иррациональных космических сил»[122].

То, что сто лет назад было гениальным предвидением, сегодня становится свершившимся фактом. Роковое значение для судьбы русского марксизма имеет происходящее на наших глазах размывание границ «материального», этого краеугольного камня русского атеизма. Структура Вселенной оказывается сама по себе «нематериальной»[123].

Европейская мысль давно вынуждена была отворить двери «иррациональному космизму», признав существование двух начал общественной жизни: духовного и материального. И только Россия продолжает метаться между верой и атеизмом.

* * *

Устранение атеизма как составной части русского марксизма открывает перспективу соединения марксистской философии с русской религиозностью в ее непосредственной, а не в «превращенной» форме. Это новое соединение может быть названо «русским неомарксизмом».

Русский неомарксизм может иметь определенные параллели в развитии с европейским неомарксизмом, но непосредственно с ним не связан. Если он состоится, то это станет сугубо национальной формой освоения как отечественного, так и мирового опыта, опирающейся на собственные духовные корни.

В рамках русского неомарксизма сохранится общая структура мировосприятия, которая была заложена русским марксизмом. Но взаимоотношения между основными элементами – «сознанием» и «деятельностью», «индивидом» и «обществом», «экономикой» и «обществом», «обществом» и «государством», «государством» и «идеологией» и другими – станут гораздо менее однозначными. Одностороннее воздействие и причинно-следственная связь, характерные для русского марксизма, могут быть заменены на взаимодействие и вероятностную связь, что больше соответствует современному взгляду на мир и на историю[124].

Развитие общества направляется не только и не столько экономикой, хотя роль последней нельзя отрицать. Государство может быть не только «оформлением» гражданского общества, но и силой, способной формировать и общество, и экономику. При сходном уровне развития производительных сил особенности верований могут привести к возникновению принципиально разных экономик. Все эти новые истины должны быть вписаны в марксистский теоретический контекст. Для этого русский неомарксизм должен опереться на новую исходную категорию, объединяющую все то, что до сих пор было разъединено, выступая сторонами то одного, то другого противоречия.

В основание социальной теории русского неомарксизма может быть положена культура. Культура должна занять то место, которое ранее в теории русского марксизма было отведено обществу. Это исходная точка формирования новой картины социального мира, построенной на взаимодействии и вероятности. Такое изменение философской парадигмы соответствует как логике внутреннего развития русской мысли, так и тенденциям развития мировой социальной науки.

Глава 5. Проект «Перестройка»: инсталляция мелкобуржуазной мечты

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

П. Герман

Перестройка – второй в XX в. грандиозный русский проект после большевистской революции. Первый был реализован отверженными от власти русскими разночинцами. Второй – их выжившими во власти внуками. Между этими двумя революциями существует непознанная еще мистическая связь.

Французы утверждают, что революции пожирают своих детей. Через 20 лет после Октябрьского переворота она сожгла в огне 1937 г. «старых большевиков». Вместе с ними в сталинских лагерях погиб цвет породившей большевизм русской интеллигенции. Через 20 лет после апрельского пленума ЦК она поджаривает на костре российского правосудия «новых олигархов». Вместе с ними под гнетом экономического кризиса сходит на нет советская интеллигенция.

Революция – всегда чей-то проект, чья-то выстраданная идея, чья-то мечта. Поэтому кроме объективных предпосылок, интересов и движущих сил, играющих, несомненно, главную роль, у нее есть еще спонсоры и вдохновители. Спонсором большевистского проекта была Германия, спонсором перестройки – Америка. А вот вдохновителем и в первом, и во втором случаях была интеллигенция – сначала российская, потом советская.

Перестройка есть живое воплощение романтической мечты поколения шестидесятых, реализованное прагматичными руками поколения семидесятых. Гегель написал, что каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает. Продолжая эту мысль, можно сказать, что каждый народ заслуживает то правительство, о котором мечтает.

В застойные годы была популярна застольная притча об африканце, который, умирая в пустыне от жажды, высвободил джинна из бутылки. Джинн предложил своему спасителю выполнить три желания, и тот пожелал иметь много воды, быть белым и держать на коленях женщину. Джинн, подумав, превратил благодетеля в сантехническое изделие. Притча заканчивалась пожеланием быть правильно понятыми. Эта статья посвящается тем представителям российской интеллигенции, которые активно участвовали в перестройке и которым не нравится сегодняшняя Россия.

РУССКАЯ МЕЧТА

Об объективных предпосылках и движущих силах перестройки написано много, и нет смысла на этом подробно останавливаться. Зато ее духовные истоки просматриваются довольно смутно. Чаще всего в ней видят торжество либеральной идеи над коммунистической и связывают с влиянием Запада (освежающим либо разлагающим – в зависимости от вкусов и политической позиции). Однако у перестройки были свои собственные, причем очень глубокие, корни в русской почве.

Перестройка – сугубо русское явление, выросшее из русской духовной традиций. Если она и переломила ход отечественной истории, то только потому, что такой перелом был подготовлен всем предшествующим развитием русского общества. Перестройка есть часть коммунистической истории России в такой же степени, в какой коммунистическая история есть неотъемлемая часть всей русской истории. И если кому-то тектонический социальный сдвиг, произошедший в России в середине 80-х гг. прошлого столетия, кажется исключительно результатом воздействия потусторонних – добрых или злых – сил, то это не более чем иллюзия, сопровождающая всякую революцию[125].

Когда на «линии истории» возникает более или менее значительная точка, кому-то кажется, что она делит историю на две части, кому-то, напротив, что она соединяет два исторических отрезка. Все зависит от угла зрения. «Деятели» революции делят мир на «до» и «после», а ее «созерцатели» сшивают разорванные революционерами миры. «Прорабы перестройки» были убежденными миссионерами, видевшими призвание в том, чтобы привить либеральное сознание тоталитарным язычникам. Но в действительности они сами были не более чем обращенными язычниками, которые наполнили либерализм своими варварскими мифами.

Мало кто возьмет на себя смелость определить, что такое «русская мечта». Гораздо проще сказать, что не было идеалом русского народа. Созидательный труд и служение никогда не возбуждали русскую фантазию. Два главных героя русского эпоса – Иванушка-дурачок и Илья Муромец. Добродетель первого – не труд, а удача. Добродетель второго – не доблесть, а удаль.

Иванушка не работает, а ест; не сеет, а жнет; не учится, а получше умников устроен. И сила чудесная ему в помощь дана не за что-то, а вопреки. Вопреки логике, вопреки справедливости, вопреки здравому смыслу. Одно в нем только хорошо, что искренен и незлобив в своей вере в «вечную халяву». Нормальный варварский идеал, не тронутый религиозным просвещением.

Муромец – сила стихийная, сила необузданная. Никто этой силой не управляет, появляется она ниоткуда, чтобы защитить Русь от врагов, и исчезает в никуда. Никому она не служит, кроме самой себя, а уж тем более – власти. Князь что дитя малое – приходит на поклон к богатырю, когда совсем невмоготу становится. Спасительный образ народа, не познавшего пользу государственности, не ведающего радости службы государевой.

Таков был камень, а огранка оказалась и того чище. Православие и самодержавие вместо того, чтобы растворить нечеткие варварские образы, придали им законченную, твердую форму.

Христианизация Руси никогда не была закончена. Двоеверие, причудливое переплетение христианских и языческих традиций царило в России вплоть до пришествия коммунизма. Тяга к «халяве» и бесшабашной отваге так и не была вытеснена в душе народной христианскими добродетелями. Более того, православие, последовательное в своем радикализме относительно вопросов веры, добавило к этому многое и от себя.

Когда лишь молитва свята, то всякий труд греховен и всякое служение, кроме служения Господу, греховно. А если любой труд грешен, то зачем тогда вообще трудиться?

Власть в России испокон веков была колониальной. Родившись как славяно-греко-татарский гибрид, она всем была своя и всем была чужая. Неизвестно, насколько прав был Ф. Энгельс, сказав, что государство – сила, отделившаяся от общества и вставшая над ним, но трудно сыскать в мире лучшей иллюстрации этой формулы, чем русская власть. Общество и государство в России всегда были враги, не о служении шла речь, а о выживании. И только когда приходила война, а вместе с ней и настоящий враг, народ и власть становились едины.

Односторонних оценок в этом вопросе быть не может. Никто вообще не скажет, выжила бы Россия, русская культура, русская цивилизация, если бы не было православия с его безграничной, абсолютной верой и самодержавия с его безграничной, абсолютной жестокостью. Но в истории, как и в жизни, за все надо платить. Абсолютизм русской религиозной и светской власти не пошел на пользу народному духу, не лучшим образом сказался на народных идеалах. В своих мечтах русский народ надолго остался ребенком, добрым и злым, мудрым и наивным одновременно. Суровые, иногда бесчеловечные условия жизни русского народа компенсировались его духовной инфантильностью, избалованностью, неустроенностью. Мечтой русского человека надолго, на века осталась мечта варвара, воина и завоевателя, ищущего землю, где «в кисельных берегах текут молочные реки».

РУССКИЕ МЕЧТАТЕЛИ

С петровских времен, вздыбивших Россию, наивные представления русского народа о счастье были лишь атмосферой, которой дышала европеизированная русская элита, сказками Арины Родионовны, вдохновлявшими поэта. Народ долго оставался свидетелем своей истории, которую творила власть, не участвуя прямо в формировании общественных идеалов. Но в середине XIX в. до России докатилась промышленная революция, и в общественную жизнь хлынул мощный «разночинный» поток. Волны полухристианского, полуязыческого сознания смешались с европеизированной культурой послепетровской элиты, образовав взрывоопасный коктейль, из которого родилась русская интеллигенция – могильщик Империи и носитель нового общественного идеала.

О феномене российской интеллигенции написано так много и так талантливо, что рискованно даже касаться этой темы. Позволю себе сделать только два замечания.

Во-первых, интеллигенция возникла в России как особый «культурный» класс, занимающий свое место в обществе не столько в силу особых экономических интересов, сколько благодаря наличию у его представителей общих ценностей, принципов и стереотипов поведения, которые позволяют им быть «культурной альтернативой» существующему обществу и государству. Его социальные границы размыты, потому что интеллигентность в России не столько статус, сколько диагноз, состояние духа. Мир русской интеллигенции – антимир русской власти. Здесь все симметрично и все «от противного».

Во-вторых, русская интеллигенция изначально заняла в политической жизни русского общества то место, которое в политической жизни западного общества занимала идущая к власти буржуазия. Непереводимое на иностранные языки слово «интеллигентность» – это русский аналог буржуазности. Однако здесь она имеет столь причудливые очертания, что ее природа с трудом угадывается.

Эти два тезиса нуждаются в комментарии. В России никогда не было и нет до сих пор полноценных классов в западном понимании этого слова – как больших групп людей, различающихся способом осуществления экономической деятельности и занимаемым в связи с этим местом в обществе.

На Западе развитие капитализма сопровождалось отделением государства от общества (и экономики в том числе), с одной стороны, и делением общества на классы по экономическому признаку – с другой. В России государство так никогда и не отделилось от общества, оно продолжает и сегодня опосредствовать общественные отношения, стоя за спинами людей, чем бы они ни занимались.

Точно так же деление общества на группы по экономическому признаку, по способу осуществления экономической деятельности не было полным и последовательным. В России формула «как я добываю свой хлеб, то я и есть» не работает. Образ жизни и мышления здесь не связан жестко с принадлежностью к той или иной экономической группе. Вопреки сложившемуся мифу, классовое сознание в России не было развито и остается неразвитым до сих пор.

Деление общества на классы – не единственно возможное. Общество может делиться на страты по самым разным основаниям, а не только по способу экономической деятельности. Люди отличаются по своему семейному положению, уровню образования, типу культуры и сотням других признаков. Однако в западном обществе деление на классы, то есть по экономическому признаку, имеет столь существенное, столь определяющее значение, что во многих случаях при анализе его особенностей другими делениями можно, словно в математике, пренебречь как предельно малыми величинами. В России, напротив, деление на классы не самодостаточно. Здесь зачастую иные группы, возникшие из других оснований, оказывают самостоятельное и существенное влияние на развитие общества.

В этих условиях для политической жизни России очень существенным было деление на группы на основании принадлежности к определенному, доминирующему культурному типу, на своего рода культурные классы. В качестве такого особого культурного класса, черты которого не выводимы прямо из его экономического положения, и появилась на свет российская интеллигенция. Поэтому вроде бы эмпирически очевидное и четкое, пока мы говорим об образе жизни и мысли, представление о русской интеллигенции становится крайне расплывчатым и неопределенным, когда мы говорим о ее социальной природе. Интеллигенция состоит из дворян и мещан, мелких лавочников и офицеров, промышленников и университетской профессуры, студентов и государственных служащих – всех тех, кто стал носителем характерных для данного культурного типа взглядов, прежде всего на государство и государственность, но также на собственность, справедливость и свободу.

Поскольку русская буржуазия, как и другие классы, была и остается в России неразвитой, несамостоятельной, половинчатой и трусливой в отстаивании своих взглядов и требований, интеллигенция в России взяла на себя ее политические функции.

На Западе строительство капитализма было задачей, которую решал тот класс, который в этом был непосредственно заинтересован. В России развитие капитализма стало миссией русской интеллигенции, имеющей к буржуазии весьма опосредствованное отношение.

Своей гиперактивностью интеллигенция восполняла леность и неразвитость отечественной буржуазии, не способной ни сформулировать свои задачи, ни тем более реализовать их. При этом часто истинный социальный смысл своей миссии оставался для русской интеллигенции неизвестным. Она подготовляла Россию к капитализму, искренне веруя, что борется с «буржуазными предрассудками».

Русский интеллигент – политический адвокат русской буржуазии, ругающий своего клиента на чем свет стоит, но выигрывающий для него дело за делом. Ему выпало решать задачи, аналогичные тем, которые на Западе буржуазия решала самостоятельно. Уже одно это исключало для России прямую дорогу к капитализму, буржуазной демократии и конституционализму, обрекало ее на возвратно-поступательные движения, исторические скачки и застойные периоды, мучительное блуждание по тупиковым аллеям истории.

В середине XIX в. развитие промышленности и социальные реформы «вымыли» русского интеллигента в город, во власть, на службу из народной или околонародной среды. Его душа – гремучая смесь. С одной стороны, он дитя прогресса, промышленной революции и просвещения; он рационален и индивидуален. С другой стороны, он – не до конца обращенный язычник. Если западный буржуа унаследовал христианские идеалы средневекового крестьянина, то русский интеллигент получил в наследство идеал патриархального, «неолитического» земледельца. Он полон мифов и предрассудков дохристианского сознания. Эти мифы и предрассудки образуют ядро его мировоззрения, его варварский идеал. Но его рациональность придает этому идеалу причудливую форму «социальных теорий».

Не имея собственного, «отечественного» материала для построения этих теорий, он с жадностью заимствует чужие конструкции из исторически родственной и географически доступной Европы. Внешне он вскоре почти неотличим от европейского радикального буржуа, борющегося за социальное и политическое равенство, которого, однако, «с его умом и талантом угораздило родиться в России». Но его идеал, до поры до времени скрытый глубоко в тайниках непознанной русской души, бесконечно далек от европейского. Он чувствует это, но, не имея сил объяснить природу раздирающих его сознание противоречий, презирает Европу, которой во всем подражает и которую не способен понять.

Как лед и пламень, язычество и просвещение сошлись в душе русского интеллигента, вытеснив из нее христианское начало глубоко в подсознание. Там православие превратилось в нигилизм и вернулось обратно мощным энергетическим потоком, сметая все на своем пути. И язычество, и просвещение переплавились в этом потоке, выйдя на поверхность мощной струей большевистского пара, завертевшего машину русской революции.

Большевик – и порождение русской интеллигенции, и ее смерть. По сути это тот же русский интеллигент, но все элементы его душевного строя поменялись местами, и поэтому распознать его крайне сложно. То, что русский интеллигент скрывал глубоко в тайниках своей души, здесь демонстративно выпячено наружу. Архаичный, варварский идеал, слегка припудренный наукообразной западной фразеологией, становится доминирующим элементом большевистского сознания. Это делает большевиков похожими на гуннов, уничтожающих цивилизацию. Кажется, все рациональное, все индивидуальное похоронено в большевизме навсегда.

Но это не так, просвещение вовсе не погибло в большевизме, а затаилось, спряталось в тех складках души, где раньше обитал язычник. Несмотря на свою мифическую цель – коммунизм, большевизм как духовное течение был выстроен внутренне очень рационально. Может быть, больше всего в нем поражает именно то, как он мог совершенно рационально и на полном серьезе обосновывать абсолютно иррациональные идеалы. И совершенно не случайно, что именно большевизму выпало реализовать самую западническую со времен Петра программу реформ в России.

Большевистский проект – важнейший этап буржуазной революции, совершенной религиозными фанатиками с европейским умом и варварским сердцем. Побочным продуктом этой революции стало торжество в духовной жизни России идеалов дохристианской эпохи. «Русская мечта» оказалась удивительно живучей, сумев почти без потерь пережить века и православного воспитания, и имперской муштры, чтобы восторжествовать в большевизме. Однако испытания коммунизмом и она не выдержала…

МЕСТЬ ТРОЦКОГО

Призрак Л. Троцкого, как тень отца Гамлета, десятилетиями витала над СССР, чтобы, в конце концов, посмеяться и над своим «заклятым другом» В. Лениным – главным архитектором большевистского проекта, и над своим убийцей И. Сталиным – главным застройщиком коммунистической России.

Идеал большевизма был столь чудовищно примитивен, дик и иррационален, что буржуазная природа большевистского движения, унаследованная им от русской интеллигенции, долгие годы оставалась скрытой как для посторонних наблюдателей, так и для самих большевиков.

Индивидуализм, прагматичность, рациональность, казалось, были задушены большевизмом навсегда. Уничтожение частной собственности, политической свободы, тотальный контроль над духовной жизнью как общества в целом, так и отдельного человека должны были навсегда поставить крест на возрождении буржуазного духа в любой форме. Однако враг был не снаружи, а внутри.

Нужно помнить о двух важнейших достижениях большевизма в России. Уничтожив все формы (уклады) патриархальной частной собственности, большевизм создал современную (по своему характеру) частную собственность в России, пусть вначале и для одного-единственного собственника – государства. Уничтожив все ростки свободы, пробивавшиеся сквозь решето дряхлеющего самодержавия, большевизм создал матрицу современного политического государства, пусть и наполненную на первом этапе тоталитарным содержанием.

Буржуазность вовсе не гналась за коммунистами по пятам, как это многим казалось, а маячила впереди. Поэтому эволюция большевистского сознания неизбежно должна была проявить его буржуазную сущность, а эволюция коммунистического общества должна была превратить его в общество буржуазное.

Только сегодня с высоты накопленного исторического опыта становится ясно, что Троцкий действительно был самым последовательным теоретиком большевизма. Именно он видел главную угрозу для большевизма в неизбежности буржуазного перерождения. Троцкий не находил внутренних ресурсов, которые могли бы предотвратить эту угрозу, и именно поэтому делал ставку на «перманентную революцию», наивно полагая, что в огне ее мирового пожара буржуазия сгорит в планетарных масштабах и локальное поражение не будет иметь значения. «Страшные» пророчества Троцкого начали сбываться в годы холодной войны, когда возможности экспорта революции оказались практически исчерпаны и созданная большевиками система стабилизировалась и стала развиваться, опираясь на собственные ресурсы в условиях сосуществования с враждебным ей миром Запада.

Древние говорили, что «мысль изреченная есть ложь». Когда языческий идеал стал официально сформулированной идеологией, сила его притягательности начала таять на глазах. Выдержавшая испытание временем, устоявшая под натиском православия, укрепившаяся западным просвещением русская былинная мечта о потребительском рае на земле заржавела и рассыпалась, столкнувшись с реальным социализмом. Через несколько десятилетий после революции в коммунизм продолжали верить только те, кому выгодно было в него верить.

Когда идеологический фасад советского общества выцвел и растрескался, обнажился его остов, невидимые ранее конструкции каркаса. В основании лежали все те же элементы интеллигентского миросозерцания, на которых было замешено тесто большевизма: буржуазный рационализм и православная религиозность. Однако до определенного момента не было субъекта, который заварил бы из этого материала «новую кашу». В конце 1950-х гг. такой субъект наметился. Им стала советская интеллигенция – непрямая наследница интеллигенции российской.

Постиндустриальная волна, докатившаяся до СССР, заставила теперь уже советскую власть открыть возможности карьерного роста для потока «новых разночинцев». Паспортизация крестьян, образовательный бум, технологическая революция привели в город и во власть новые массы людей, которых машина партийной пропаганды уже не успевала качественно «профилактировать». Одновременно ослабление репрессий не позволяло подавлять даже внешние проявления «человеческой природы» у этих проснувшихся для активной жизни людей. Так родился феномен «советской интеллигенции», в конечном счете и «похоронившей» большевизм, реализовав мрачные предсказания Троцкого.

Советская интеллигенция приняла на себя в СССР политические функции среднего класса, сыгравшего ключевую роль в становлении западных послевоенных демократий. В этом смысле ее миссия была такой же компенсационной по отношению к неразвитому среднему классу советского общества, как в свое время была компенсационной миссия русской интеллигенции по отношению к неразвитой русской буржуазии.

Имелись, однако, и отличия. Русская интеллигенция возникла как «культурная альтернатива» в обществе, где существовал культурный антагонизм патриархальной, неолитической культуры масс и европеизированной, рациональной и индивидуальной культуры элиты. Советская интеллигенция появилась в обществе, где все значимые, массовые культурные различия были уничтожены, где колхозника зачастую нельзя было отличить от академика, где все группы говорили на одном языке (точнее – новоязе), исповедовали один стиль, разделяли одни ценности, верили в общие мифы. Для этого однообразного советского общества и для организующей его власти советская интеллигенция несла в себе фатальную угрозу. Но она подготовила этому обществу не революцию, а эволюцию, не взрыв, а медленную смерть в муках перерождения. Буржуазное перерождение коммунизма нашло наиболее полное воплощение в постепенном восстановлении приоритета приватного над публичным, частной жизни над общественной.

Уничтожить полностью частную жизнь, частные интересы в принципе невозможно. Здесь с самого начала большевикам пришлось идти на компромиссы. Но на время ее удалось загнать в подполье. То есть частная жизнь, конечно, была. Люди жили в семьях, воспитывали детей, создавали богатство, передавали его по наследству. Но официально ее как бы не было, официально человек жил в обществе и для общества, а всех проявлений своих частных интересов должен был стесняться, как дурной болезни. Жить ради себя, ради своих интересов, тем более стремиться удовлетворять свои материальные потребности было «мещанством». Поэтому частная собственность в ее неуничтожимых остаточных проявлениях стыдливо называлось «личной», что должно было подчеркивать ее сугубо утилитарный характер. Это, впрочем, не мешало миллионам советских граждан стремиться приумножить ее любой ценой. Жизнь в СССР приобрела шизофренический оттенок: граждане постоянно жили в двух измерениях – в частном, которого нет официально, но которое для него реально, и в публичном, которое официально существует, но воспринимается как голая абстракция.

Таким образом, приватизация собственности в середине 1990-х гг. была не столько началом драмы, сколько ее концом, завершением «приватизации общественных отношений», начавшейся за несколько десятилетий до этого. При этом приватизация общественных отношений происходила с теми же моральными издержками, с которыми впоследствии была произведена приватизация собственности. Ее следствиями стали проявления в общественной жизни крайнего индивидуализма и «вещизма».

Парадоксальным образом сама эпоха массового террора резко подтолкнула индивидуализацию общественной жизни в ее отрицательной форме отчуждения людей друг от друга. То, что в западной культуре достигалось протестантским воспитанием, в России сделал страх, с очевидной разницей в результатах. Протестантская культура отрывала людей друг от друга в их отношениях с Богом. Террор отрывал людей друг от друга в их отношениях с Властью. По форме результат был схожим, по содержанию – противоположным. Именно эти «индивидуалы» со страхом вместо Бога в душе и начали строить в послевоенное время частную жизнь.

Со временем страх отступил (хотя полностью он не исчезнет еще очень долго, отложившись на «генетическом» уровне). Свято место, как известно, пусто не бывает. И там, где не было Бога, поселилась «мирская суета». Советская интеллигенция была «материалистической» не в философском, а в грубо житейском смысле этого слова. Как это ни грустно, деньги стали главным кумиром тех, кому позже выпала миссия поставить точку в советской истории. Не в 1990-е гг., когда открылись возможности легкого и беззастенчивого грабежа страны, интеллигенция не выдержала испытания деньгами, а гораздо раньше. В годы застоя формировались и шлифовались ценности и принципы, которые ставили благополучие и комфорт в центр миросозерцания. По сути, 1970-е гг. стали «золотым веком» русского мещанства, процветавшего под разговоры о духовности.

РУССКИЕ ВОПРОСЫ (ЭПИЛОГ)

Где есть интеллигенция, там есть и исконно русские вопросы. Кто виноват в том, что в 1985 г. «хотели как лучше», а в 2005 г. «вышло как всегда»? Винить в том, кроме как самих себя, некого.

В годы Великого Застоя возник и окреп новый русский идеал: «Жить как на Западе, работать как на Востоке». Казалось, что через пятьдесят лет до советской интеллигенции наконец дошел призыв Н. Бухарина и она стала жадно стремиться к богатству. Пользуясь модной ныне терминологией, можно сказать, что в 1970-е гг. произошла «монетизация» варварского идеала. Он был пересчитан в рубли. Это было уже не смутное и бессознательное желание «дармовой жизни без денег», а рациональное и вполне осознанное желание иметь «дармовые деньги». Запад стал для советской интеллигенции воплощенным раем на земле. Здесь не было и доли тех терзаний, той внутренней двойственности восприятия, которая была характерна для русской интеллигенции. Двойственность была другого рода – на публике интеллигенция проклинала «чуждый образ жизни», в душе она его вожделела. Духовно советская интеллигенция сдалась Западу без боя. Но понимание ею Запада было чисто «коммунистическим». Это был для нее потребительский рай. Богатство Запада затмевало разум, никто не хотел видеть его источников. Ее идеал по форме был совершенно мелкобуржуазный, но лишенный христианского контекста.

Как и ее предшественница, советская интеллигенция была культурным классом, социальные границы которого были размыты. Парадоксально (хотя, может быть, только на первый взгляд), но цитаделью интеллигентского сознания была партийная и советская бюрократия, «служивые люди». Но и творческие люди, инженерно-техническая интеллигенция, работники образования и медицины – все недалеко отстали. У советской интеллигенции, в отличие от российской, доминировали не политические, а экономические мотивы. Там, где век назад на устах была «свобода», теперь говорили больше о собственности и деньгах и лишь в данной связи о свободе. Это частично объясняет, почему с политической точки зрения распад СССР и смена общественного уклада прошли по историческим меркам очень спокойно, а имущественные скандалы продолжают сотрясать российское общество и по сей день.

Русский мир был переиначен в полном соответствии со взглядами советской интеллигенции. Ему была придана буржуазная форма и полностью проигнорировано буржуазное содержание. Произошла «институциональная революция», революция форм. Но эти формы так и не наполнились соответствующим им поведением граждан.

Перестройка воздвигла в России здание конституционного государства. Это было историческим шагом вперед. Но 20 лет спустя в этом доме продолжают жить бомжи, ломающие лифты, гадящие в подъездах и выбрасывающие мусор на головы прохожих. Нормальные жильцы жмутся по углам и пытаются хоть как-то благоустроить свои квартиры. И пока не изменится культура основной массы обитателей дома, он изнутри будет продолжать оставаться похожим на сталинский барак, какой бы евроремонт ни сделали его фасаду. Дело не столько в стенах, сколько в самих жильцах.

Под занавес резонно задать и второй «русский вопрос» – что же делать? Когда речь идет о «ментальном сдвиге» такого масштаба, по сути о культурной революции, это под силу только движению, мотивированному сильным религиозным чувством (неважно, признает оно себя таковым либо отрицает свою религиозную природу, как коммунизм). Но сегодня «пассионарность» русского народа как будто растворилась. Именно чувства, одержимости, куража и не хватает во всей послеперестроечной рутине. Русская религиозность оказалась «бесхозной». Она накапливается где-то в подземных озерах русской души, никак не проявляя себя на поверхности. Но нет русла, по которому энергия культурного преобразования могла бы начать поступать в инженерную сеть отстроенного в России «конституционного дома».

Историю оказалось практически невозможно обмануть. Если ранее в России не дано было довести работу христианского воспитания до конца, если до сих пор не суждено ей было пройти через чистилище собственной реформации, значит, предстоит сделать это сейчас. Быть может, в этом и состоит особость русского пути: сначала создавать исторические формы, а потом в авральном порядке наполнять их соответствующим культурным содержанием?

Глава 6. Власть и общество на поле выборов – русский контекст: игры с нулевой суммой

Игры антагонистические. Игры двух лиц, интересы которых противоположны, т. е. сумма выигрыша обоих игроков всегда равна нулю.

Словарь по кибернетике (Киев: УСЭ, 1979)

Русский рубль станет конвертируемым тогда, когда будет ограничена конвертируемость русской власти.

Наблюдение автора

Пора спуститься с неба на землю. Выборы в России не являются и еще долго не будут являться институтом демократической смены власти в либеральном, западном смысле слова. Это своеобразная политическая игра. Смысл этой игры можно понять, только анализируя ее в общем российском политическом (власть) и социальном (общество) контексте. И может так случиться, что контекст окажется более интересным, чем сама игра.

РУССКАЯ ВЛАСТЬ (ПЕРВЫЙ ИГРОК)

Политическая власть в современной России является самодостаточной и способна неограниченно воспроизводить себя без участия гражданского общества.

Любое государство как «сила, выделившаяся из общества» априори представляет угрозу для общества. Власть – это иерархический кулак, нависающий над обществом и обладающий монополией на организованное насилие. В этом смысле демократия является своего рода вакциной от произвола, которая ослабляет вирус насилия и делает государство относительно безопасным для общества. Способ, которым демократия достигает своей цели, до гениальности прост. Демократия делит единую государственную власть на независимые друг от друга фракции. Власть становится раздробленной как в вертикальном (разделение властей), так и в горизонтальном (федерализм) разрезах. Конечно, это разделение не абсолютно, иначе власть потеряет свою качественную определенность. Но его достаточно, чтобы давление со стороны власти на общество существенно ослабло. Организованная конкуренция фракций власти неминуемо приводит к «естественному» ограничению способности государства действовать без участия общества. Общество вклинивается в борьбу между фракциями, и без его участия нормальное существование и развитие государства становится невозможным.

Прививка демократией может быть успешной, а может быть и неудачной. Этой зависит от множества обстоятельств, в том числе от зрелости общества и качества самой «вакцины». В России и то и другое оказалось не на высоте. Государство сохранило себя как монопольная и иерархически организованная сила, и поэтому по отношению к обществу русская власть продолжает оставаться и самодостаточной, и неограниченной.

Самодостаточность российской власти существует благодаря отсутствию реальной экономической и правовой основы федерализма и реального разделения властей; декоративной роли парламента и суда, неравноправных в своих отношениях с исполнительной властью; укоренившейся политике правового нигилизма.

Общество не является необходимым моментом бытия такой власти ни в одном из ее существенных проявлений. Поэтому и выборы не являются обязательным моментом воспроизводства этой власти. Функция обновления и развития российской власти есть выражение движения внутренних противоречий самой власти и обслуживает исключительно ее собственные потребности. Общество влияет на это обновление и развитие только опосредствовано.

Таким образом, несмотря на огромные внешние изменения, основные параметры российской власти сохранились в неприкосновенности с советских времен. Российское государство не столько изменилось, сколько усохло. Поверхностно это напоминает демократическое самоограничение, но по сути не имеет с ним ничего общего. Причиной снижения уровня давления на общество со стороны государства стала не функциональная конкуренция властей, а элементарное ослабление государственных институтов вследствие недостатка ресурсов, падения государственной дисциплины, деградации государственных символов. Власть просто оказалась не в состоянии контролировать все общество, она съежилась и отступила. В обществе возникли «зоны безопасности». Жизнь в этих зонах стала считаться свободной.

Но свобода по-русски и демократическая свобода имеют между собой мало общего, как мало общего между гласностью и открытостью, рыночной системой и теневой экономикой. Свобода может быть результатом организованного взаимодействия государства и общества, а может быть следствием их автономного, независимого существования в параллельных мирах. Демократическая свобода – это английский газон, который государство-садовник тщательно стрижет под присмотром общества-хозяина. Русская свобода – это заброшенный пустырь, который государство-банкрот вынуждено оставить под общественные сорняки. Газон – это на триста лет. Пустырь – ненадолго, пока не появится новый хозяин.

Все формы общественного контроля над властью в современной России, и прежде всего такие действенные, как парламент и суд, на поверку оказываются иллюзорными. Такой контроль не обеспечен ни экономически, ни юридически, ни политически.

Исполнительная власть является монопольным распорядителем бюджетных и многочисленных внебюджетных ресурсов. Личное материальное благополучие депутатов и судей во многом зависит от их отношений с управлением делами администрации президента РФ. Независимость суда и парламента часто кончается там, где начинается очередь на служебную квартиру.

Российская Государственная дума практически лишена контрольных полномочий. Это касается как общих вопросов, связанных с формированием кабинета министров и исполнением бюджета, так и частных вопросов, связанных с конкретными расследованиями злоупотреблений в аппарате исполнительной власти. Изменения, внесенные в законодательство о Конституционном суде после 1993 года, делают процедуру обжалования решений органов власти настолько сложной, что воспользоваться судебной защитой в критической ситуации (а в России все ситуации критические) практически невозможно.

Государственная власть в России по-прежнему строго иерархична и гомогенна независимо от того, как официально называется должность лица, возглавляющего пирамиду: царь, император, председатель совнаркома, генсек или президент. Решения этого лица не могут быть прямо ограничены никакой оппозицией и никаким общественным мнением. Тем более никто не может заставить его отказаться от своей власти, даже если в силу политических обстоятельств он должен время от времени проходить через процедуру выборов. Он мог бы проходить через выборы как «русский феникс» непредсказуемо долго, если бы в процесс не вмешался человеческий фактор, причем не в переносном, а в буквальном смысле этого слова. Человек, самой системой обреченный на почти вечную политическую жизнь, оказывается, как и все люди, смертным.

На рубеже тысячелетий российская власть напоминает тот трест, который лопнул от внутреннего напряжения. Система, демонстрирующая большую устойчивость по отношению к обществу в целом, обнаруживает свою уязвимость в связи с судьбой одного человека. Президент смертен, и этот беспощадный закон природы является главным стимулом политических перемен. Власть сама по себе, без участия общества должна решить проблему преемственности. Она не желает этого делать, но она и не может этого не делать. Поэтому каждый шаг дается власти с трудом, ей сложно выбирать свое будущее.

Прежде всего, нет ясности в главном. Нужно ли использовать ресурс действующего президента до конца, стремясь любой ценой оставить его у власти до дня смерти, или, наоборот, пока президент способен на политические действия, нужно воспользоваться его остаточной политической энергией и обеспечить приход к власти лояльного преемника? Кажется, в последние годы власть склоняется ко второму сценарию, однако колебания в этом вопросе будут сохраняться до последней минуты. Но и в этом случае возможны варианты. Должен ли преемник получить власть, действуя в рамках установившихся правил игры, то есть быть избранным, или переход власти будет неконституционным? И этот вопрос будет открытым до последнего момента, какие бы публичные заявления ни делались по этому поводу.

В любом случае власть будет решать вопрос о политической преемственности, ориентируясь на обстоятельства. В таком контексте выборы больше техническая, чем политическая процедура. Политический смысл выборы приобретают только благодаря той состязательности, которая возникает между различными кланами, составляющими «президентский двор». Если ни один из кланов не получит явного преимущества, выборы как способ решения спора между ними будут более вероятным исходом. Но ничего общего с демократическим контролем общества над государством эти выборы иметь не будут.

РУССКОЕ ОБЩЕСТВО (ВТОРОЙ ИГРОК)

Русское общество является фоном, на котором разворачиваются действия русской власти.

Безусловно, утверждение о том, что русское общество существует, уже само по себе является смелым заявлением. Возможность делать такого рода заявления свидетельствует о значительном историческом прогрессе. Однако этим утверждением сегодня придется и ограничиться. Русское общество инфантильно и как самостоятельная сила себя практически ни в чем не проявляет. Говорить о нем как о гражданском обществе могут только люди с сильно развитым воображением.

В отличие от русской власти русское общество не самодостаточно. Главной причиной его беспомощности является отсутствие корпоративного сознания и механизмов реализации корпоративных интересов. В таком обществе практически отсутствуют элементы самоорганизации. Общественный процесс напоминает броуновское движение. Необходимость удовлетворить любую коллективную потребность делает русское общество зависимым от государства. Такое плачевное состояние не позволяет говорить ни о каком реальном участии общественности в осуществлении власти. Общество просто выталкивает из себя государство, как вода выталкивает погруженное в нее тело. Однако тут же оно обволакивает власть со всех сторон, не отпуская ее от себя. Это две стихии, между которыми нет ничего общего, но которые не существуют друг без друга.

Русское общество существует как нечто цельное и организованное только в потенции. При любых попытках рассмотреть его повнимательней оно рассыпается на огромное количество фрагментов и предстает перед нами как конгломерация регионов. Именно в этом кроются причины явления, которое в конце 90-х годов стало определять картину политической жизни России и которое условно может быть названо «губернизацией страны».

Этот феномен стал объектом пристального внимания наблюдателей в 1999 года после «триумфального шествия» действующих губернаторов (президентов и глав администраций) по России. На каком-то этапе политического развития посткоммунистической России находящиеся у власти руководители регионов стали один за другим выигрывать выборы с преимуществом 80-90 процентов голосов. Это происходило в разных частях государства, с людьми разных политических и идейных ориентаций. Очевидно, что эти победы не могут быть случайными. В наиболее чистом виде эксперимент был поставлен на выборах губернатора Ленинградской области. Там развернулась борьба между бывшим в течение многих лет руководителем области Густовым, незадолго до этого покинувшим свой пост в связи с переходом на работу в правительство, и исполнявшим обязанности губернатора Сердюком, оставленным самим Густовым после себя «на время». Густов много лет считался «хозяином» области и за год своего условного отсутствия не мог растерять политический капитал. Тем не менее победу одержал Сердюк, который практически не вел избирательной кампании, ограничившись поездками по районам. Впоследствии его победу объявили торжеством «чистых избирательных технологий». Дело, однако, не в технологиях, а в материале и технологах.

Тревогу по поводу всевластия губернаторов в России забили уже давно. Их фантастические политические успехи, как правило, объясняют отсутствием всякой демократии на региональном уровне. Это действительно так. Регионы представляют собой сегодня автономные авторитарные анклавы. Влияние центральной власти на их жизнь сегодня невелико, особенно после того, как содержание социальной сферы стало преимущественно зоной ответственности местных властей. Центральная пресса представлена там слабо, а местная почти целиком зависит от администрации. Мобилизация губернатором всех местных административных и финансовых ресурсов действительно способна превратить любые выборы в фарс.

Тем не менее объяснять все происходящее только манипуляциями аппарата власти было бы недостаточно и в значительной степени наивно. Корни губернаторской неприкосновенности зарыты гораздо глубже и обусловлены не столько состоянием власти, сколько состоянием общества.

«Губернизация» – это политическая форма существования регионального сознания. Последнее с лихвой компенсирует в русском обществе отсутствие корпоративного сознания. Примитивная «молекулярная» общественная структура, где каждый играет сам за себя, затрудняет для членов сообщества возможность самоидентификации с обществом в целом. Россия перестает существовать как нечто осязаемое и конкретное. Символы национального единства превращаются в символы «центра». Сам центр становится одним из многих фрагментов, составляющих общество.

В этих условиях обостряется чувство «региональной солидарности». Человеку проще идентифицировать себя не со всем обществом, которого он не чувствует и которое перестает быть чем-то существенным в его повседневной жизни, а с одним из его фрагментов, региональным сообществом, той непосредственно осязаемой средой, в которой протекает его бытие. Это чем-то напоминает средние века, когда не было русских, но были москвичи, тверичи, костромичи и т. д.

Соответственно, в глазах такого фрагментарного сообщества общенациональные символы власти и единства превращаются шаг за шагом в лишенные конкретного содержания абстракции. Президент как носитель авторитета и легитимности власти становится второстепенной фигурой в сравнении с местным губернатором. Это происходит не потому или не только потому, что президент плох или слаб. В первую очередь ослабление его авторитета есть следствие отсутствия у граждан ощущения идентичности с тем обществом – Россией как целым, – которое легитимизирует его власть. И, напротив, независимо от личных качеств губернатора, он становится для русских носителем государственного авторитета именно в силу того, что они чувствуют свою непосредственную связь с регионом, руководителем которого тот является. Губернаторы могут меняться, но принципиального значения для авторитета местной власти в такой ситуации это иметь не будет.

Возникает парадоксальная ситуация. Легитимность местной власти оказывается намного выше, чем легитимность центральной власти. Именно поэтому возможностей определять электоральное поведение населения сегодня у губернаторов гораздо больше, чем у президента и правительства. Так русские губернаторы оказались в странной роли посредников между властью и обществом.

ФИГУРЫ НА ДОСКЕ

Во времена, когда слабое и недемократическое государство сосуществует с фрагментарным, неорганизованным обществом, административно-политические образования и квазипартийные образования будут оставаться в России самой действенной политической силой.

Адаптация западного стиля к русским условиям привела к рождению сколь уродливой, столь и эффективной формы политического бытия, которая условно может быть обозначена как административно-политическое образование (АПО).

АПО представляет собой организацию, внешне напоминающую партию или, по крайней мере, имеющую атрибуты партии (съезды, конференции, политсоветы как органы управления, центральные и региональные отделения, программу, иногда СМИ), но на самом деле представляющую собой консорциум по совместной эксплуатации финансовых и административных ресурсов поддерживающих АПО региональных лидеров и связанных с ними финансово-экономических групп.

АПО способны направлять поведение, в том числе электоральное, значительной части населения страны. Под их контролем находится прежде всего лояльная часть общества, «политический середняк», конформистски настроенный по отношению к власти как носителю авторитета независимо от того, симпатизирует он этой власти или нет. Этот слой, люди «мира», тянущие основную лямку государственных забот, продолжает оставаться в России значительным. Они – настоящая основа стабильности политического режима. Потеряв доверие к центральной власти, они перенацелили свою веру на региональных носителей авторитета и остались по-прежнему лояльными.

Вне поля зрения АПО остаются индивидуалисты, неконформистски настроенные члены общества, политические изгои, покинувшие «мир» с его инстинктивным доверием к авторитету власти. Да и «доверчивые» граждане отнюдь не всегда бывают предсказуемо послушны. За этот контингент борются между собой многочисленные квазипартийные объединения (КПО). КПО пытаются обуздать преимущественно интеллигентскую и мелкобуржуазную стихию. Сами они в такой же степени являются партиями в демократическом смысле слова, в какой эта стихия подходит под определение гражданского общества. Поэтому интенцией каждой квазипартийной группы все время остается стремление превратиться в административно-политическое образование.

Таким образом, АПО, не претендуя на монополию, являются в современной России несущими конструкциями для всего политического каркаса. Вокруг них происходит кристаллизация «политического вещества».

АПО не возникли на пустом месте. Исторически им предшествовало создание финансово-политических консорциумов (ФПК)[126]. Финансово-политические альянсы активно складывались во время избирательных кампаний 1995-1996 годов и представляли собой совершенно откровенный союз «новых экономических русских» с «новыми политическими русскими» с целью удержания ситуации в стране под контролем и предотвращения передела собственности. В тот период подобные образования показали большую эффективность. Однако уже через пять лет эта модель морально устарела. Действия финансовых группировок, не сумевших привлечь на свою сторону региональных лидеров, перестали достигать цели. Хрупкий мир между «финансовыми семьями» был нарушен, и после серии информационных войн они были вынуждены покинуть первые политические ряды.

Замена финансово-политических групп административно-политическими образованиями стало одной из главных специфических черт избирательной кампании 1999 года. Это не значит, что финансовые группировки перестали играть определяющую роль в политической жизни страны. Просто эта роль стала опосредствованной. За каждой крупной губернаторской коалицией стоит вполне определенная экономическая структура со своими вполне определенными интересами. Но сегодня это актер второго плана. Он субсидирует, организует, в конце концов, иногда и выкручивает руки, но ему уже не суждено самому сыграть «героическую роль».

В русской политике есть только один постоянный герой – власть. Немного замешкавшись, он вновь вернулся на сцену в привычном для себя амплуа, но в новом костюме: не как центр, а как регионы. И несть им числа…

ПРАВИЛА ИГРЫ

В посткоммунистической русской политике доминирует закон односторонней, неограниченной конвертации русской власти.

Власть в России легко трансформируется в экономическое, социальное и информационное влияние. В то же время экономическая мощь, социальный статус и информационные возможности не увеличивают автоматически степень политического влияния.

Односторонняя конвертируемость власти есть следствие ее самодостаточности в России. Власть, являясь основным «национальным богатством», может легко совершать интервенции в общественную жизнь. А общество, оставаясь дезорганизованным и инфантильным, не в состоянии создать плацдарм на территории власти.

Русская власть позиционирует себя в общественной жизни, перевоплощаясь в институты гражданского общества. Эти институты, которые постороннему наблюдателю кажутся независимыми, в действительности являются масками власти. Поэтому власть ведет политический диалог не с реальным обществом, которому еще далеко до состояния гражданского, а сама с собой. Выборы такой власти – это маски-шоу. Они больше похожи на политический карнавал, чем на демократический процесс.

Символом избирательного карнавала в 1995 году были деньги. Главными героями были русские олигархи. В 1996 году символом стали средства массовой информации, в первую очередь – телевидение. Героями дня предстали телеведущие и спецы в области информационных технологий. По этой причине ожидается, что и дальше выборы будут бенефисом русских ротшильдов и мердоков.

Однако с конца 90-х в России началось почти булгаковское разоблачение мистификаций. И независимые «русские деньги», и независимая «русская пресса» оказались мыльным пузырем в демократической опере.

А. Русские деньги

Вначале придется привести достаточно длинную цитату. В 1927 году, анализируя частное предпринимательство эпохи НЭПа по материалам ОГПУ, Ю. Ларин писал:

«Полностью буржуазный капитал не исчезал и не прекращал своей активности даже в разгар военного коммунизма. Но абсолютная величина средств, находившихся в его распоряжении, была сравнительно невелика, – слишком свежа еще и достаточно основательна была конфискация капиталистического достояния, произведенная нами в 1917-1919 годах…

История накопления буржуазного капитала в таких размерах, что он получает некоторое, хотя и второстепенное, значение в народном хозяйстве страны, начинается у нас поэтому только с новой экономической политики, с 1921 года…

Припрятанных от дореволюционных времен остатков и накоплений периода военного коммунизма от валютных операций и от мошенничества можно насчитывать в руках буржуазии, как я уже указывал, миллионов 150. Все же остальное, вся остальная величина частного торгового, промышленного и кредитного капитала, которая сложилась к 1923 году, то есть примерно миллионов 350, – все это было накоплено частными капиталистами в период первых лет нэпа в результате из нелегальной деятельности.

Основные 12 видов этой деятельности следующие: 1) агенты и соучастники частного капитала в госаппарате; 2) лжегосударственная форма деятельности частного капитала; 3) злостная контрагентура; неликвидные фонды; 4) хищническая аренда; 5) нелегальная перекупка; 6) контрабанда; 7) государственный денежный кредит; 8) государственные займы; 10) валютные операции; 11) уклонение от налогов; 12) лжекооперативы»[127].

В конце века история повторяется, но уже с брутальным размахом. Полностью частный капитал так и не исчез за все семь десятилетий советской власти. Но абсолютная величина его оказалась еще менее значимой, чем в 1921 году. В памяти были уже не только конфискации 1917-1919 годов, но и индустриализация и коллективизация 30-х и экономические судебные процессы 60–70-х годов. Поэтому история нового русского капитала как явления в масштабах страны начинается с конца 80-х годов, эпохи перестройки и нового мышления.

Нет достоверных данных, позволяющих судить о доле фарцовщиков, цеховиков и маргинальных «воров в законе» в том, что сегодня является русским частным капиталом. Не вызывает сомнений, однако, что большая часть этого капитала возникла в период с 1988 по 1995 год, когда последовавшие друг за другом гайдаровская либерализация цен, чубайсовская приватизация и черномырдинские залоговые аукционы и ГКО предоставили возможности, не снившиеся дельцам эпохи нэпа.

Мало что можно прибавить к 12 способам первоначального накопления «по-русски». Разве что уточнить терминологию, поставив на место хищнической аренды приватизацию, а на место злостной контрагентуры – коррупцию. Важно то, что практически весь значимый новый русский капитал, также как и нэповский капитал, имеет источником своего происхождения государственную собственность и государственный бюджет.

Однако сам по себе этот факт остался бы предметом исследования только для моралистов и криминалистов, если бы новый русский капитал сумел преодолеть свою зависимость от государства и разорвал пуповину, связывающую его с государственным бюджетом и с государственными резервами и ресурсами. Но этого, к сожалению, не произошло, и поэтому историей и судьбой этого капитала вынуждены заниматься политики и экономисты.

Новый русский капитал – это номенклатурный капитал[128]. Большинство (но не все) частнокапиталистических институтов, возникших в России в 1998-1995 годах, сохраняют свою жизнеспособность только при условии, что со Старой площади или из Белого дома им поставляют по неформальным шлангам финансовый кислород. Их независимость кончается там и тогда, где и когда рука власти, по разным причинам, перекрывает этот кран.

Август 1998 года как смерч пронесся по олигархическим рядам. Иллюзия о том, что в России может реально существовать ситуация, при которой Деньги противостоят Власти, рассеялась. Пока что в России только разные фракции Власти могут при помощи денег бороться между собой. Последовавшая летом «аксенизация» всех полугосударственных финансов и промыслов окончательно расставила точки над i. Крупные русские деньги – это одно из многих лиц русской власти.

Б. Русская пресса

Только теперь, когда от начала перестройки Россию отделяет дюжина лет, становится наконец ясно, чем русская гласность отличается от западной открытости.

Источник западной открытости – в силе гражданского общества. Основа русской гласности – слабость государственной власти. При открытости свобода прессы является системным элементом всей совокупности взаимоотношений между обществом и государством, которая включает в себя гарантированную законом и традицией прозрачность деятельности всех общественных и государственных институтов, начиная с архивов и кончая текущей корреспонденцией. Гласность существует как политическая аномалия, как буйство свободы в консервной банке. Пресса в России – это вызов абсолютно переформированной и непрозрачной системе. Но и в этом виде она больше связана с властью как со своим антиподом, чем с обществом как своей основой.

В реальной демократии объективность и независимость СМИ гарантирована ее финансовой состоятельностью. Пресса самоокупаема и даже прибыльна. Ею владеют ради прибыли, ею управляют ради приумножения прибыли. Ни одно издание в мире не свободно политически от взглядов своего владельца. Спорить можно только о степени зависимости. Но сами владельцы связаны с обществом экономическими результатами деятельности СМИ. Читатель (зритель) голосует долларом (фунтом, маркой, франком и т. д.).

Чрезмерно ангажированная пресса теряет тираж и аудиторию. Короче, как писал Владимир Маяковский: «Газеты созданы трестами; тресты, воротилы трестов запродались рекламодателям, владельцам универсальных магазинов. Газеты в целом проданы так прочно и дорого, что американская пресса считается неподкупной. Нет денег, которые могли бы перекупить уже запроданного журналиста. А если цена тебе такая, что другие дают больше, – докажи, и сам хозяин набавит»[129].

В России преобладает политическая мотивация контроля над СМИ. Русская пресса либо убыточна, либо с трудом сводит концы с концами. Лишенная прямых государственных дотаций, пресса стала в России легкой добычей нового частного капитала, который некоторое время распоряжался ею по своему усмотрению, стремясь усилить таким образом свое экономическое и политическое влияние. При таких условиях пресса является не столько средством массовой информации, сколько средством массовой манипуляции сознанием населения. Но после того как в 1999 году власть укоротила поводок финансовым и сырьевым магнатам, пресса попала вместе со своими владельцами под контроль тех политических групп, из которых состоит тело современного русского государства.

В конечном счете, независимые СМИ России оказались лишь второй производной русской власти.

В России сложилась парадоксальная ситуация. В стране нет гражданского общества, но существуют институты гражданского общества. При ближайшем рассмотрении выясняется, однако, что так называемые институты гражданского общества являются превращенной формой институтов власти. Благодаря этому русская власть, продолжая оставаться единственным реальным политическим игроком, в течение ряда лет мимикрировала, выступая то в роли шутовских олигархов, то в роли беспощадных и бесстрашных журналистов.

Но демократия пожирает своих детей. В первом акте пали магнаты, во втором – телеведущие. Наконец власть вновь предстает перед нами в своем натуральном виде, но уже не как кремлевская власть, а как власть губернаторская, которая и будет решать судьбу очередных выборов.

КРУГИ ВЛАСТИ

Современный конфликт власти и общества в России является внешней завершающей фазой развития внутреннего конфликта русской власти.

Из коммунизма тотальная русская власть вышла, будучи беременной гражданским обществом. Конечно, самого общества в тот момент еще не существовало, но призрак его уже бродил по России. «Теневое общество» угадывалось в странном раздвоении сознания властной элиты, породившего феномен коммунистического либерализма.

Перестройка стала спусковым механизмом, и притаившееся противоречие начало интенсивно развиваться. Коммунистический либерализм вылился в раскол. Произошло удвоение власти, часть властной элиты позиционировала себя под названием «демократическое движение» и стала претендовать на то, чтобы быть представителем гражданского общества. В связи с отсутствием последнего этим планам не суждено было сбыться. Впрочем, это не помешало «демократическому движению», пройдя ряд стадий в своем развитии, успешно трансформироваться обратно во власть, но уже посткоммунистическую[130].

Посткоммунистическая власть была во многом похожа на свою предшественницу, но в одном существенно от нее отличалась: она была слабой. Слабость не позволила ей стать тотальной, и из-под ее руки выскользнуло общество. Это общество было тоже слабым, неорганизованным, инфантильным. Но зато оно было настоящим. Между слабой властью и слабым обществом вновь возникает движение с олигархами, партиями, общественными деятелями и журналистами. Его статус двойственен, непонятен: с одной стороны, это виртуальное гражданское общество, с другой – конкурирующая власть. Но в момент, когда это движение должно было бы набрать высшую силу, оно растворяется во власти и обществе, оставляя их наедине друг с другом[131]. Кажется, все вернулось в исходную точку, власть опять одна и играет в политику сама с собой. Но теперь она проживает в коммунальной квартире, в соседней комнате живет общество. Не гражданское, но все-таки…

Тотальная, всепоглощающая, монолитная власть. Власть с едва наметившимся двоемыслием, несущая в себя общественную потенцию. Власть, расколотая на враждующие лагеря, один из которых имеет смелость называть себя гражданским обществом. Странный симбиоз власти, общества, контуры которого начинают проступать сквозь мешанину российской политики, и движения, виртуального посредника, вобравшего в себя энергию своих реальных оснований. Наконец, чахоточная власть и далеко не гражданское общество впервые наедине друг с другом. Вот краткая версия эволюции русской власти в эпоху посткоммунизма.

За свою короткую, но бурную жизнь посткоммунистическая власть дважды осуществляла хождение в народ, и дважды это заканчивалось с традиционным для России результатом. Власть возвращалась сама к себе. Ельцин завершает свой путь тем же, что и Горбачев. Властные кланы борются между собой при безмолвствующем народе.

Но есть и различия. При Горбачеве борьба шла за народ, но без народа. При Ельцине – за себя, но с народом. Вчера, в конце 80-х, идеологи-либералы боролись с идеологами маргиналами за ценности. Сегодня, в конце 90-х, прагматики борются с прагматиками за деньги. Тогда романтически настроенная власть хотела обуздать истово верующий народ. Теперь циничная власть пытается управлять народом-нигилистом.

И только одно сегодня лучше, чем вчера. Вчера власть «трудилась» на пустом поле. Сегодня рядом с ней стоит свидетель – общество. Пока молчаливый.

ПОЛЕ БИТВЫ ПОСЛЕ БОЯ ПРИНАДЛЕЖИТ…

Чем бы ни закончились сегодня выборы в России, это будет выбор власти, а не выбор общества.

Политические группы, которые сейчас ведут борьбу между собой и претендуют на статус институтов гражданского общества, на самом деле связаны не с обществом, а с властью. Поэтому инициируемые такими группами движения не имеют социальной подосновы. Политические движения в России не являются движениями общественными, чем и обусловлена их слабость. Они реально не выражают ничьих интересов, кроме собственных. Их идеология умозрительна. Это экспериментальный товар, который сначала выпускается, а затем под него ищут покупателя. В данной связи политическая борьба в России внешне напоминает большую компьютерную игру.

Печальное следствие такого положения вещей: вся политическая элита – левая и правая, стоящая у власти либо думающая, что она находится в оппозиции, – очень однородна и оторвана от общественности. Однородна потому, что элита всем своим происхождением так или иначе обязана власти и связана с властью даже тогда, когда беспощадно ее ругает. Элита оторвана от реальности потому, что те корпорации, групповые интересы которых она якобы выражает, в действительности не сложились. Если нет доверителя, то не может быть и поверенного.

Выборы по определению не могут стать вехой в истории России. Они будут разделять периоды правления, а не общественные эпохи. Партия игры в политику еще далека от завершения – Россия сейчас находится в миттельшпиле. Эндшпиль разыграет следующее поколение.

Каким бы неутешительным ни казался прогноз, в одном можно не сомневаться. Все то, что сегодня происходит с властью и обществом, – логично и закономерно. И здесь стоит, на мой взгляд, поверить Гегелю, начертавшему в «Философии права»: «Что действительно, то разумно, и что разумно, то действительно».

Глава 7. Федерализм как институализация свободы

Конституционалисты – всего-навсего простаки… Хартия – всего лишь клочок бумаги.

Наполеон Бонапарт

Максимы и мысли узника Святой Елены

В последние годы дискуссия о федерализме в России приняла форму хронической болезни. В тот момент, когда она обостряется, у многих возникает ощущение, что страна заглядывает в бездну гражданского противостояния. Потом, когда «острый период» заканчивается, проблема федерализма вновь оказывается на периферии общественного внимания. В целом вопросу о федерализме не придается в России того значения, которое он на самом деле заслуживает.

Общепризнано, что дефицит государственной власти представляет сегодня в России самую серьезную политическую проблему. Дезорганизация властеотношений на всех этажах государственной пирамиды давно стала объективной реальностью. Экономическая реформа буксует прежде всего из-за отсутствия ее политического и правового обеспечения. Любая стабилизация оказывается, как правило, недолгосрочной и сменяется очередной эскалацией политических расхождений.

Для подавляющего большинства участников политических дебатов при этом главным во власти продолжает оставаться то, что выступает на поверхности как ее зримое воплощение, а именно: государственный аппарат. В России по-прежнему на власть смотрят по-ленински – как на машину насилия и инструмент для проведения «сверху» «вниз» нужных установок. Поэтому все мысли вращаются вокруг того, как использовать, организовать или подчинить себе государственный механизм, аппаратчиков всех уровней и специальностей.

В действительности вопрос об аппарате государственной власти, конечно же, является вторичным. Первичен вопрос об основаниях и формах конституирования общества во всем его культурном многообразии в качестве государства, т. е. вопрос о государственном устройстве.

Государственный аппарат, несмотря на ту выдающуюся роль, которая ему исторически принадлежала в России, лишь обслуживает интересы политического единства.

Вопрос о государственном устройстве возникал, как правило, в критические моменты политического развития посткоммунистической России. Он обнаруживал себя как дилемма «федерализм или унитарное государство». Поиск ее решения составляет стержень дискуссии о федерализме. Однако для сознательного политического выбора в России никогда не хватало четкого понимания сущности федерализма.

СМЫСЛ ФЕДЕРАЛИЗМА

Интеллектуальная и политическая история федерализма досконально исследована как в Старом, так и в Новом Свете. Его переменчивое содержание, связь с эпохой Новой времени и ее порождениями (конституционализмом, политическим государством, гражданским обществом и т. д.) – тайны разве что для российских политических и общественных деятелей.

Но на то есть особые причины. Российские политики воспитаны на идеологии «советского федерализма», который имеет к действительному федерализму лишь очень далекое отношение. Поэтому прояснение вопроса о сути федерализма, которое может показаться излишним в другом месте, оказывается весьма актуальным в России.

В близком к современному понимании федерализм есть свойство, присущее государству, рожденному Новым временем. Хотя и в античном мире, и в средние века мы часто встречаем объединение независимых городов против внешней военной угрозы. Тем не менее содержательно – это совершенно разные явления.

Но даже и для современного государства федерализм является факультативным признаком. Существуют унитарные децентрализованные государства (вроде Франции), где федерализм был бы сегодня, видимо, неприемлем с исторической и политической точек зрения. Существуют федеративные государства, такие как, например, Германия, где федерализм лишь с известными допущениями можно назвать непосредственно выражающим сущность их государственного устройства. И, наконец, несколько особняком стоят Соединенные Штаты Америки, где федерализм до сих пор считается системообразующим элементом политической системы общества, и это несмотря на нейтрализующие его поправки к Конституции США.

Федерализм – это одно из возможных проявлений сущности современного государства. При одних условиях эта сущность государства не может проявить себя в подобной форме; при других это не имеет принципиального значения. Однако не исключены такие условия, когда сущность государства способна выразить себя только в форме федерации. Федерализм в последнем случае превращается в основную и единственно возможную форму его существования в качестве современного государства.

Федерализм можно понимать как продукт индивидуализации и рационализации общественной жизни в эпоху Нового времени. Он явился моментом движения к самоуправлению[132]. Самоуправление личности, вырвавшейся из тисков традиционного общества, ее способность действовать по собственному усмотрению составляют глубинную сущность федерализма[133].

Возможны два уровня восприятия федерализма.

На одном уровне федерализм воспринимается ограниченно – как нечто самодостаточное. Федерация предстает в этом случае исключительно как отношение между различными государственными образованиями. Смысл федерализма видится в соединении (агрегировании) нескольких государств в новое целое, тоже являющееся государством и обладающее суверенитетом, или, наоборот, в разделении (сецессии) единого государства на составные части, каждая из которых тоже наделена суверенитетом.

Это восприятие обманчиво просто, но часто подталкивает к ошибочным умозаключениям. Федерализм всегда есть расщепление государственного суверенитета. Но не всякое расщепление суверенитета свидетельствует о наличии федерализма.

На другом уровне федерализм воспринимается как органическая часть, момент в процессе нациогенеза, т. е. образования нации-государства. В этом случае мы получаем возможность увидеть не только движение государственных образований, но и того субъекта, силу, которая заставляет их двигаться, притягиваться или отталкиваться друг от друга. Этим политическим субъектом является гражданин – человек эпохи Нового времени, индивид, стремящийся к свободе.

Гражданин (индивид, пользующийся своими правами и несущий обязанности) есть действительный творец федерализма и его главное действующее лицо. Именно его потребность в реализации сформировавшегося самосознания и вытекающая отсюда потребность в расширении границ индивидуальной свободы может быть удовлетворена при определенных условиях только за счет расщепления государственного суверенитета. Федерализм не может быть понят без учета той роли, которую играет в его возникновении стремление личности к самоуправлению.

При определенных условиях истинное самоуправление оказывается возможным лишь при расщеплении государственного суверенитета. Граждане образуют не один, а несколько государственных автономных сегментов, обычно совместимых и/или взаимопроникающих друг в друга.

Между федерацией, ее субъектом и индивидом образуется крайне сложная связь. Таким образом, содержание по-современному понятого федерализма составляет, на мой взгляд, уникальное трехстороннее властеотношение.

Причины, по которым в одних случаях переход от традиционного управления к рациональному самоуправлению приводит к расщеплению суверенитета, а в других – нет, многообразны и до конца не исследованы. Тем не менее можно высказать два предположения.

Во-первых, вероятность расщепления суверенитета и возникновения процесса федерализации тем ниже, чем в большей степени развиты в обществе либо традиции местного, коммунального самоуправления, либо институты «коммунальной» власти.

То есть стремление к федерализму обратно пропорционально склонности индивидов к самоорганизации и совместной деятельности на локальном уровне. В этом случае коммунальные институты являются сами по себе достаточным противовесом государственной власти и надежно защищают права индивида от чрезмерных посягательств со стороны государства. Поэтому и необходимости в федерализме как дополнительной гарантии здесь не возникает.

Во-вторых, вероятность «расщепления суверенитета» и создания федеративного государства тем выше, чем обширнее территория, на которой происходит формирование современного государства.

«Одномерная» рационализация управления географическим гигантом практически невозможна. Кроме того, для управления в таком государстве требуется столь сложный и громоздкий централизованный аппарат, что, будучи нерасщепленным внутри себя, он способен подавлять (как и в первом случае) любую индивидуальную свободу.

Особая роль и характер американского федерализма обусловлены сочетанием трех обстоятельств: отсутствием мощных традиций местного самоуправления на ранних этапах формирования государства; обширностью территории, на которой поэтапно происходило образование государства и спецификой процесса федерализации путем агрегирования.

По своей сути федерализм может быть понят как высшая ступень разделения властей, как образование, говоря «американским языком», системы гражданских сдержек и противовесов, ограничивающих централизованный этатизм на различных уровнях («этажах») государственного устройства – федеральном, региональном, местном.

Принцип ограничения власти путем ее разделения на законодательную, исполнительную и судебную дополняется формированием еще одного противовеса государственным прерогативам в виде контрвласти субъекта федерации.

Основания и смысл второго разделения те же, что и первого, – создание более гибкого и сильного механизма защиты индивидуальной свободы от неправового принуждения со стороны государства (оно объективно тяготеет к «абсолютизму»), а также рационализация государственного управления.

Деление на федеральную власть и власть субъектов федерации происходит лишь при наличии определенных условий. Когда таких условий нет, то разделение властей может «дорасти» до федерализма, а может и ограничиться первой «классической» формой. Однако если эти условия обнаружились, то тогда полноценное взаимоограничение властей способно осуществиться уже только в форме федерации.

Коротко говоря, мне представляется, что два концептуальных положения лучше всего выражают сущность современного федерализма:

1. Содержание федерализма составляет трехстороннее власте-отношение – между федерацией, ее субъектом и гражданином (индивидом), своего рода «трехсторонний контракт», по смыслу определяющийся наличием у гражданина свободной воли вступать или не вступать в такое властеотношение.

2. Федерализм (при известных условиях) может стать необходимым четвертым компонентом в системе разделения властей, придавая ему дополнительный демократический потенциал.

НЕОБХОДИМОСТЬ ФЕДЕРАЛИЗМА В РОССИИ

В России с учетом масштабов страны, ее культурного разнообразия и исторически обусловленной слабости институтов коммунальной власти, отражающей малую склонность россиян к самоуправлению, современное государство может существовать только в федеративной форме.

Решая дилемму «федерация или унитарное государство», нужно отталкиваться не от того, что государственное устройство России переживает глубокий кризис (обычная в России точка отсчета), а от того, на каком отрезке ее исторического развития этот кризис назрел и какие эпохи он отделяет друг от друга. Необходимо брать логику исторического и культурного развития страны.

Россия продолжает совершать мучительный переход от традиционного общества и государства к обществу и государству Нового времени. Глубинный смысл происходящих политических преобразований состоит в формировании в России нации-государства. Переживаемый государством кризис есть кризис традиционных форм государственности, которые полностью исчерпали себя. Строительство современной нации-государства для России является объективной исторической необходимостью и непосредственной общественно-политической задачей.

Традиционное государство в России исчерпало себя. Оно вошло в противоречие с возобладавшей в российском обществе более индивидуалистической культурой. Эта культура нуждается в более современном государстве, а вот современное государство, основанное на рационализме и самоуправлении, осуществимо в России только как федерация.

Время Империи истекло, хотя многим кажется, что его еще можно вернуть. На территории России в принципе может возникнуть и несколько унитарных государств. Такой вариант развития никогда не исключен. Но Россия как единое многосоставное государство в пределах ее нынешних границ способна сохранить себя лишь в качестве федерации, опирающейся на свободное самовыражение индивида.

В свою очередь, становление федерации служит дополнительной гарантией для демократии. Поэтому концептуальную дилемму «федерализм – унитарное государство» следовало бы переформулировать применительно к России следующим образом: или сохранение единства России в форме современного федеративного нации-государства, или прекращение существования России как целостного и неделимого государства в пределах ее нынешних границ.

В то же время усвоение содержания доктрины федерализма в России сопряжено со специфическими трудностями. Источник этих трудностей – существование многочисленных стереотипов, рожденных «советским федерализмом».

Если во многих других областях политическое развитие посткоммунистической России страдает от одностороннего абсолютного отрицания всего, что связано с советским периодом развития российской государственности, то попытки внедрить федерализм в России наталкиваются на сопротивление сознания, находящегося именно под влиянием советского опыта.

Безусловно, что советский федерализм был подготовительной ступенькой к действительному федерализму. Он создал почву, точнее – психологические основания, на которых стала возможна сама постановка вопроса об истинном федерализме. Но в то же время он был крайне односторонен и искажен, имел совершенно иной смысл, чем на Западе. Прежде всего, советский федерализм носил чисто утилитарный характер. Он возник как результат механического заимствования элементов европейской идеологии для решения специфических, сугубо российских задач – в первую очередь, для сохранения многонациональной государственности. Этот утилитаристский дух и перешел по наследству от советского федерализма к федерализму постсоветскому.

Утилитарное, инструментальное отношение к федерализму проявляется сегодня в трех основных формах.

Во-первых, как регионализм, т. е. стремление использовать федеративную форму государственного устройства в качестве средства ограничения центробежных тенденций, своего рода уздечку для стремящихся к большей автономии регионов.

Во-вторых, как автономизация, т. е. намерение поставить федеративные начала на службу ограничению полномочий центральной власти и защите региональных интересов.

Наконец, в-третьих, как национал-сепаратизм, т. е. стремление использовать федеративные механизмы для решения этнических проблем.

При всем различии этих удачных или неудачных попыток утилитарного использования федерализма в их основе лежат мифы о федерализме, рожденные советским периодом. Два мифа являются определяющими: миф о производном характере федерации и миф о договорной природе федерализма. Они во многом определили конфигурацию посткоммунистического федерализма в России. Именно их необходимо преодолеть в первую очередь для того, чтобы добраться до истинного смысла современного федерализма.

НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ ЛЕГИТИМНОСТЬ ФЕДЕРАЦИИ

В России совершенно естественным кажется понимание федерации как вторичной, производной от ее субъектов структуры. Это – следствие интерпретации федерализма как двухэлементного властеотношения, с одной стороны которого – субъект (регион, культурный сегмент), решающий вместе с другими субъектами образовать федерацию, а с другой – сама федерация, созданная согласием субъектов. Представление это настолько глубоко укоренилось, что нет необходимости доказывать его широкое распространение в современной России.

Таким образом, федерация как в действительности трехэлементная система упрощается и сводится всего к двум элементам. Порок такого подхода заключается в том, что из властеотношений выпадает главный конституирующий федерацию субъект – гражданин (индивид). Он как бы выносится за скобки федерализма. Но без гражданина (индивида) современный федерализм не может быть осуществлен, сколь бы интенсивно ни велись переговоры между «центром» и «субъектами», сколько бы ни заключалось между «субъектами» договоров, какие бы полномочия ни делегировались в обе стороны.

Суть федерализма как раз в том и состоит, что и федерация, и ее субъекты в равной степени опираются на непосредственное волеизъявление граждан (индивидов) и не могут рассматриваться как производные друг от друга. Фантом способен породить только фантом. Федеральная власть не обусловлена волей политических сегментов федерации, а власть последних не дарована им федеральной властью. Власть федерации и власть ее субъектов есть следствие разделения властей, осуществленного (в демократической перспективе) в интересах сохранения и развития гражданской (индивидуальной) свободы.

Власть федерации и власть ее субъектов в равной степени непосредственно легитимны. Люди прямо легитимизируют федерацию в обоих ее качествах: федеральной власти и власти субъекта федерации. Без этой легитимизации все договоры субъектов с «центром» и между собою будут временны и безрезультатны, превратятся в правовую оболочку, из которой вынули «живую душу».

Как именно будет происходить легитимизация, в конечном счете зависит от обстоятельств времени и места и от существующих исторических традиций. В России это может быть и референдум, и конституционный конвент, и учредительное собрание, и что-либо еще. Важно лишь, чтобы подобная легитимизация не была формальной.

А это значит, что принятию решения должна предшествовать действительно свободная и широкая дискуссия, с вовлечением в нее значительных групп, составляющих национальное сообщество, в рамках которой только и может быть сформирована общая воля к созданию современного государства и подлинного государственного единства.

Эта дискуссия, практическое усвоение в ходе нее постулатов и ценностей федерализма, связанные с нею нравственная, идеологическая и, конечно, политическая борьба и нахождение консенсуса намного важнее для создания действительной федерации, чем сам по себе формальный акт голосования. Последнее само по себе не сплачивает политическое сообщество.

Именно широкая свободная общественная дискуссия, в ходе которой рождается политическая воля (что означает, в свою очередь, рождение нации), а не голосование, порождает политико-правовые последствия. Подача голоса сама по себе никаких политико-правовых последствий – в смысле конституирования действительной федерации – не создает, ибо голосование, не выражающее сформировавшейся политической воли (консенсуса), может быть повторено множество раз и каждый раз будет давать разный результат в зависимости от ситуации.

В этом смысле референдум по Конституции в декабре 1993 г. был лишь промежуточной стадией российского конституционного процесса и никоим образом не может рассматриваться как точка отсчета новой российской государственности вообще и российского федерализма в частности.

Дело даже не в том, что основополагающий вопрос о сохранении государственного единства и о его форме не был ни четко сформулирован, ни тем более выделен для апробации. Дело в том, что отсутствовала общественная дискуссия с четко определенной процедурой, в рамках которой могла бы родиться политическая воля нации.

Референдум декабря 1993 г. в принципе не был предназначен для выражения какого бы то ни было общенационального согласия, чувства единства. Следовательно, он и не повлек за собой никаких реальных политико-правовых последствий в плане оформления настоящего федерализма в России. Поэтому вопрос о федерализме неизбежно будет ставиться вновь и вновь, равно как будет возобновлен и конституционный процесс.

Изначально движение к новому федерализму осуществлялось не тем «субъектом», который в действительности мог бы и должен был бы поставить себе цели единения. Федерализм есть результат волеизъявления формирующих нацию граждан (индивидов), а не компромисс («торг») между центральной и периферийной властями. Судя по всему, россиянам еще только предстоит начать решать эту задачу по-настоящему.

КОНСТИТУЦИОННАЯ ПРИРОДА ФЕДЕРАЛИЗМА

Еще один миф, оказавший существенное влияние на осмысление федерализма в России, тесно связан с мифом о производном характере федерации и частично из него вытекает. Это миф о договорной природе федерации. В соответствии с ним центральным пунктом процесса «федерализации» является разграничение полномочий между центральной и местной властями, являющееся предметом соглашения между субъектами федерации. Создание федерации мыслится как бесконечный договорный процесс, в ходе которого стороны согласуют взаимную компетенцию.

На самом деле ключевым моментом в федерализме является вовсе не разделение полномочий между двумя – более высоким и более низким – уровнями власти. Такое разделение (делегирование) существует и в унитарном государстве. Федерализм не создает здесь нового качества. Центр, вокруг которого строится вся концепция федерализма, – это гражданское самоуправление, индивидуальная свобода.

Именно в интересах гражданина (индивида), ради обеспечения его свободы происходит политическое разделение власти (и суверенитета) на федеральную власть и власть субъекта федерации. Иными словами – своеобразная институционализация свободы с помощью специфических механизмов, включаемых федерализмом.

Полномочия центральной и периферийной властей вовсе не являются предметом их взаимного торга, а заданы обеим извне, то есть гражданами. Представление о том, что два властных уровня в федерации могут договариваться и договориться между собой о распределении полномочий, – утопия. Источник этого разделения – не в них самих, а в обществе, состоящем из созревших к самоуправлению индивидов.

Правовой формой выражения этой утопии в России стал «федеративный договор» как итог реализации и материальное воплощение идеи «договорной федерации». Такая федерация, по замыслу ее стратегов, должна образоваться из сложного, многоуровневого и многосубъектного договорного процесса.

Парадокс состоит в том, что, сколько бы ни продолжался этот процесс и как бы ни были его участники полны решимости довести дело до конца, его результатом может быть что угодно, кроме федерации. Потому что федерализм не предполагает вообще никакого договорного процесса между властными структурами, тем более исполнительными, которые по сути дела нанимает себе общество. Полномочия властных структур заданы властям в федеративном государстве третьей стороной. Эти полномочия – не собственность властей. Они не могут ими распоряжаться, менять, урезать, передавать друг другу и т. д.

Способ, которым задаются разграничение полномочий между федеральной властью и властью субъекта федерации, четкий предел их компетенции по отношению к гражданину (индивиду), есть конституция. Конституция – это матрица взаимоотношений властей различного уровня в федеративном государстве, а «что сверх того, то от лукавого». И если конституция не решает данную задачу, то никакие федеративные договоры не могут восполнить такой пробел хотя бы потому, что это – акты, производимые другими субъектами и имеющие совершенно иную природу.

Федеративный договор в России был явлением идеологическим и политическим, а не государственно-правовым. Он в принципе мог способствовать созданию политического и идеологического движения за федерацию. Однако его формальное включение в Конституцию и последующее «растворение» в ней лишь идеологизировало и политизировало текст, но не смогло превратить основной закон России в документ, конституирующий подлинную федерацию.

РУССКАЯ ДОРОГА К ФЕДЕРАЛИЗМУ

Способ, каким может быть создана федерация в России, предопределен сущностью федерализма как факультативной формы разделения властей в современном политическом государстве. Есть три условия, без которых разговор о российском федерализме теряет смысл.

Первым условием является действительный, «объективный» характер ограничения власти путем разделения федеральной власти и власти субъектов федерации.

Разделение властей должно задаваться извне и не зависеть от субъективной воли самих властителей. Это возможно только в том случае, если разделение властей установлено конституционно. Причем конституционность должна быть действительной, а не мнимой, т. е. реально, а не формально выражать политическую волю нации.

Поэтому предварительным условием формирования федерализма в России является возобновление конституционного процесса, в рамках которого оба уровня власти в федерации приобретут, наконец, действительную и непосредственную легитимность.

Второе условие – это обособленность друг от друга федеральной власти и власти субъектов федерации.

Разделение властей реально лишь в том случае, если эти власти самостоятельны (на разных горизонтальных уровнях тоже). Это касается и разделения на федеральную власть и власть субъекта федерации. В России на сегодняшний день такой самостоятельности властей в отношениях друг с другом нет.

Поэтому строительство федерализма на существующей правовой базе невозможно. Для того чтобы вопрос о федерализме в России был поставлен в практическую плоскость, нужно совершить по крайней мере два серьезных шага.

Во-первых, необходимо ввести выборность руководства всех субъектов федерации. До тех пор пока главы администраций назначаются главой государства[134], ни о какой обособленности властей не может быть и речи. Следовательно, нет и федеративных, в точном смысле этого слова, отношений.

Во-вторых, нужна административная реформа исполнительной власти, которая представляет из себя сегодня единую иерархическую систему. Федерация и ее субъект должны иметь собственные разделенные аппараты исполнительной власти, действующие, соответственно, в рамках федерального и местного законодательства.

Последнее прежде всего касается налоговых органов, службы охраны порядка (милиции, решающей в отличие от полиции местные задачи по охране общественного порядка) и др.

Не должно быть органов «двойного подчинения», обслуживающих одновременно интересы федерации и интересы ее субъекта. Для выполнения определенных функций федеральная власть может иметь своих агентов на местах, однако субъекты федерации в рамках своих полномочий должны опираться на полноценный, работающий по законам именно субъекта федерации исполнительный аппарат. Без такого разделения властей федерация в России всегда будет фиктивной.

Третьим условием является равенство федеральной власти и власти субъекта федерации в отношениях друг с другом.

Сама по себе система разделения властей принципиально предусматривает их равноправие, что и предотвращает концентрацию прерогатив в одних руках. Федерализм по своей природе несовместим с сохранением иерархических отношений между федеральной властью и властью субъектов федерации[135]. Но иной характер они могут приобрести только при наличии развитой и самостоятельной системы правосудия.

Таким образом, крупномасштабная судебная реформа есть необходимое предварительное условие превращения России в современное федеративное государство. Нужен по-настоящему независимый верховный суд (элемент разделения властей на высшем уровне) как арбитр в отношениях между федеральной властью и субъектом федерации, который придаст этим отношениям правовой характер, т. е. гарантирует самостоятельность и равенство субъектов.

В общем и целом, как нельзя было построить коммунизма в одной отдельно взятой стране, так и невозможно достичь успеха в одном отдельно взятом сегменте конституционного строительства. Нельзя иметь федерацию, не отстроив конституционное государство со всеми его существенными чертами.

ФЕДЕРАЛИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ В РОССИИ

Задача построения в России федеративного государства практически совпадает с задачей становления в стране демократического политического режима с сопутствующей ему системой ценностей.

Взгляд сквозь призму федерализма позволяет увидеть в новом ракурсе дискуссию о демократии в России.

С одной стороны, демократия в качестве формы правления оказывается естественным образом единственно вероятной формой сохранения и развития единой России как многосоставного государства. Сохранение единого Российского государства возможно, как я пытался доказать, только в федеративной форме. Но федерализм и демократия неразделимы, поскольку федерация есть высшая ступень развития современного демократического государства, в основе которого лежат принципы верховенства прав народа, гарантий классических свобод, в т. ч. свободы выбора, и разделения властей.

С другой, – в России пока нет особо благоприятных предварительных условий, позволяющих сразу же приступить к формированию федерации, такой, например, как в США.

Между нынешней Россией и США двухсотлетней давности существует огромное различие в исходных посылках построения федерации.

В США обособленность и равенство субъектов федерации существовали изначально, что давало возможность непосредственно приступить к созданию современного государства как федерации. В России ни обособленности, ни равенства субъектов федерации не существует, поэтому прямо приступить к федеративному строительству невозможно.

Нужна предварительная работа как со стороны общества, так и со стороны власти. Вряд ли возможен и непосредственный, без промежуточных этапов переход России к полноценной демократии. Значит, без переходного периода, в течение которого будут подготовлены все необходимые условия, не обойтись. Но необходимость предварительной работы не является оправданием «ничегонеделанья».

Если все выше написанное о федерализме как государственном устройстве, опирающемся на свободное волеизъявление индивида, ограничивающем власть – путем ее разделения – во имя расширения пространства индивидуальной свободы, наконец, гарантирующем эту свободу, можно назвать рассуждениями в духе либерализма – что ж, видимо, подобная либерализация политического развития России, с бережным учетом ее исторических особенностей и культурного многообразия, объективно необходима и уже назрела.

Глава 8. Русский федерализм. Политическая и правовая практика

Я вижу, что во Франции свобода заключается в Хартии, а рабство – в законе.

Наполеон Бонапарт

Максимы и мысли узника Святой Елены

Битва за «федерацию» была одной из самых заметных вех в политической и конституционно-правовой истории постсоветской России, заслуживающей особого пристального внимания. Она стала самым блистательным поражением на фронте государственного строительства «новой» России.

В практическом плане вопрос о русском федерализме генетически связан с борьбой центральной власти за сохранение единства страны против стремления к автономизации и сепаратизму. Поэтому контекст у федерализма в России несколько иной, чем на Западе. Если на Западе федерализм развивался на фоне возникновения и укрепления новых государств, то в России федерализм внедряется на фоне развала и деградации старой государственной машины.

Можно выделить ряд конкретных «болевых точек» внутрироссийской дискуссии: организация «властной вертикали» и гарантий прав субъектов федерации; правовая, этническая и экономическая асимметрия федерации; обеспечение гражданских прав и свобод в субъектах Российской Федерации и другие.

Дискуссия по обозначенным выше вопросам была жаркой, но носила парадоксальный характер.

Первый парадокс состоял в том, что сама ценность и существование федерализма в России ставились под сомнение. На всех этапах дискуссии «в тылу» без ответа оставались два принципиальных вопроса: существует ли реально федерализм в России и необходим ли федерализм в России? Это придавало всей дискуссии достаточно неопределенный характер. Границы ее были очерчены нечетко, и по большинству спорных позиций не сложилось сколько-нибудь общей точки зрения.

Второй парадокс состоял в наличии принципиально разных подходов к проблеме в рамках политического и правового дискурсов. Политологи и правоведы давали зачастую принципиально разные ответы на упомянутые общие вопросы.

Для юристов постановка вопроса о реальности или о необходимости федерализма в России выглядит столь же кощунственно, как для проповедника постановка вопроса о реальности и необходимости Бога. Они верят в Конституцию, как в Библию, и считают, что вопрос был снят после того, как в Конституции Россия была определена как федеративное государство, были созданы все необходимые формальные институты и изданы соответствующие конституционные законы.

Политологи склонны отвечать специалистам по российскому конституционному праву словами героя одного из самых популярных советских фильмов брежневской эпохи «Гараж»: «У вас удивительная профессия, вы изучаете то, чего не существует». При этом политологи отталкиваются от реальных отношений между социальными и политическими группами, складывающимися в современном российском обществе[136].

Разные точки отсчета обусловили сосуществование двух направлений осмысления проблемы федерализма. У каждого направления есть свои основания и своя логика. В рамках каждого направления определенные проблемы выделяются как ключевые. Первое направление – преимущественно политический взгляд на предмет – сосредоточено прежде всего на ответах на общие вопросы, второе – преимущественно правовой взгляд на федерализм – больше уделяет внимание конкретным вопросам.

ПРИРОДА СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО ФЕДЕРАЛИЗМА

Политическая концепция российского федерализма не сложилась как нечто единое целое, а существует как достаточно эклектичный набор идей. Поэтому изложить ход дискуссии о федерализме последовательно, выявляя внутреннюю логику развития взглядов на федерализм, пока не представляется возможным. Тем не менее можно обозначить ряд связанных между собой ключевых проблем и противоречий, которые вместе определяют сегодня политические границы темы.

А. Скрытая унитарность. Проблема русского федерализма существует не сама по себе, а лишь в определенном правовом и политическом контексте. К сожалению, и первый, и второй являются скорее негативными, чем позитивными. Политическим фоном для развития федерализма в России выступает конституционный формализм, а правовым – юридический дуализм.

Конституционный формализм. В России существует Конституция как юридический акт, но отсутствует конституционализм как социально-политическое явление. Поэтому закрепленные в Конституции институты, включая федеративное государственное устройство, не подкреплены должным образом соответствующей социокультурной базой и политической практикой.

Юридический дуализм. Существует огромный разрыв между правовой нормой и реальной жизнью, дихотомия формального и неформального регулирования. Этот дуализм охватывает все стороны жизни общества, в том числе и то, что в России обозначают как федеративные отношения.

Из всей палитры характерных для федерализма свойств в России легко можно обнаружить присутствие лишь нескольких формальных признаков. К их числу можно отнести юридическую обособленность регионов, имеющих свой устав или конституцию; выборные органы законодательной и исполнительной власти; наличие двухпалатного парламента; двухуровневую структуру законодательства, где по вопросам, отнесенным к совместному ведению федерального центра и субъектов федерации, принимаются специальные рамочные нормативные акты – Основы законодательства.

Другие признаки, такие как частичное разделение центрального и местного бюджетов, разделение центральной и местной компетенции, вряд ли можно признать специфически «федеративными».

Однако федерализм – это не столько институциональная обособленность регионов от центра, сколько их должным образом организованное взаимодействие.

В федерализме, как в шахматах, главное – это правила игры, а не доска и фигуры. В России, к сожалению, все наоборот. Здесь на федеративной доске расставлены федеративные фигуры, но партия играется по унитарным правилам.

Взаимодействие федерального центра и регионов в России осуществляется не по конституционной партитуре, а в соответствии с установившимися неформальными традициями. Эти традиции основаны на использовании небогатого, но эффективного набора инструментов: административное и экономическое давление, а также закулисные переговоры. В целом во взаимоотношениях центра и регионов в России продолжается знаменитая «схватка бульдогов под ковром».

До последнего времени в распоряжении центрального правительства было не так много ресурсов, но оно старалось ими умело пользоваться.

Во-первых, это федеральные спецслужбы с вытекающими отсюда возможностями сбора и обработки информации как о положении дел в регионе, так и о конкретных персоналиях. (Именно поэтому принципиальное значение всегда имел спор о центральном либо местном подчинении региональных структур МВД, налоговой полиции и т. д.)

Во-вторых, это централизованные финансовые и кредитные ресурсы, которые могут выделяться или не выделяться тому или иному региону как субвенции (орудие, эффективность которого трудно переоценить, если принять во внимание, что только 20 процентов российских регионов являются донорами федерального бюджета, остальные живут за счет дотаций.)

В-третьих, это возможность регулировать внешнеэкономическую деятельность, прежде всего – устанавливать квоты и выдавать лицензии на экспорт, осуществлять тарифную политику.

В-четвертых, это возможность влиять на политику естественных монополистов и крупных финансово-промышленных групп, от которых регионы зачастую зависят не меньше, чем от дотаций из государственного бюджета. (Речь идет, как правило, о РАО «ЕЭС России», «Газпроме», транспортниках и крупных нефтяных и металлургических компаниях.)

В-пятых, это информационный потенциал, прежде всего – контроль за электронными средствами массовой информации. (Сохранение контроля за ОРТ и РТВ, двумя крупнейшими российскими телеканалами, имело и имеет принципиальное значение, особенно в условиях кризиса печатных и региональных СМИ.)

Региональные лидеры, в свою очередь, имели до последнего времени в своем распоряжении ресурсы, обеспечивавшие им значительную автономию от центральных властей.

Во-первых, это возможность полного и безграничного использования так называемого «административного ресурса», то есть возможность осуществлять административный произвол, опираясь на деятельность аппарата государственной власти, практически не ограниченную на территории субъекта федерации никакими демократическими институтами (суд, пресса, местное самоуправление и прочее).

Во-вторых, возможность бесконтрольного распоряжения местным бюджетом, а также почти открытое прямое или косвенное управление деятельностью коммерческих структур в регионе, позволяющее неформально концентрировать значительные ресурсы.

В итоге либо центральная власть, манипулируя всеми имеющимися у нее в распоряжении средствами, добивалась от региональных лидеров адекватного поведения, либо стороны приходили к необходимости достижения политического компромисса.

Преодоление сопротивления. Ярким примером эффективного решения центральным правительством задачи «укрощения строптивого региона» является политика по отношению к Москве.

Москва как столица обладает огромным экономическим, политическим и кадровым потенциалом. Достаточно сказать, что в Москве собирается существенная часть федеральных налогов. До 2001 года, опираясь на этот потенциал, столица могла себе позволить довольно часто игнорировать федеральное законодательство, в том числе нарушать Конституцию.

По ряду вопросов были приняты решения Конституционного суда России, признавшие акты московского правительства противоречащими Конституции (например, по вопросу регистрации в Москве иногородних граждан и ограничения прав на приобретение недвижимости иногородними российскими гражданами). Однако Москва просто игнорировала эти решения. В Москве отсутствовало местное самоуправление, несмотря на требования Конституции и основ законодательства о местном самоуправлении. В Москве иначе, чем это предусмотрено федеральным законодательством, была проведена приватизация.

До определенного момента федеральная власть мирилась с такой ситуацией. Но затем были одновременно задействованы административные, экономические и информационные рычаги.

Прежде всего, было усилено давление на правительство Москвы со стороны МВД и Прокуратуры РФ. Был возбужден ряд уголовных дел. На определенном этапе лояльное мэру Москвы руководство московской милиции было заменено.

Затем было усилено финансовое давление. Были свернуты федеральные программы по Москве (например, выделение средств из Федерального дорожного фонда), ограничены возможности столицы собирать собственные налоги. Антимонопольный комитет получил «зеленый свет» на проверки в Москве и стал признавать противоречащими антимонопольному законодательству акты правительства Москвы по вопросам коммерческой деятельности. И, наконец, была предпринята сверхжесткая, за гранью допустимого, информационная атака на столичное руководство на подконтрольных федеральной власти центральных телеканалах.

Под этим прессом руководство Москвы было вынуждено не только отказаться от своих амбициозных политических планов на федеральном уровне, но стало вводить свою деятельность в рамки требований Конституции и федеральных законов.

Был принят новый Устав Москвы, в котором нашлось место и для местного самоуправления. Начала меняться структура управления городом. Нормативные акты московского правительства стали приводиться в соответствие с требованиями федеральных законов. В ответ федеральная власть ослабила политическое давление. Москве вернули лояльное милицейское руководство и свернули агрессивную антимосковскую кампанию в СМИ.

Эффективный компромисс. Примером эффективного достижения политического компромисса в течение многих лет служили отношения между федеральным центром и Республикой Татарстан. Татария со столицей в Казани – мусульманский анклав в составе России, где этнический компонент играет очень существенную роль. При этом республика обладает значительным экономическим потенциалом, имея запасы нефти, развитые химический и автомобильный комплексы.

На первом этапе руководство Республики достаточно успешно разыгрывало карту сепаратизма. В Конституцию Республики был внесен пункт о государственном суверенитете и верховенстве местных законов над законами России.

В результате долгих, скрытых от глаз общественности переговоров «в дополнение» к Конституции был заключен договор о разграничении полномочий между Российской Федерацией и Республикой Татарстан. (Такие договора заключены и с другими субъектами федерации, но мало где они носят столь ярко выраженный компромиссный характер.) В соответствии с договором, федеральный центр делегировал руководству республики целый ряд своих полномочий. Но самое главное, было принято решение, фактически освободившее республику на многие годы от перечисления денег в федеральный бюджет. В ответ Казань сняла формально вопрос о верховенстве своих законов над федеральными и, несмотря на то, что положение о государственном суверенитете осталось в Конституции республики, отказалась от обсуждения темы самоопределения.

Неэффективный компромисс. Примером неэффективного, вынужденного компромисса может служить разрешение политического конфликта на Дальнем Востоке.

Владивосток – энергетически зависимый и отдаленный (поэтому плохо управляемый) регион. В течение многих лет там сохранялась социальная напряженность, спровоцированная среди прочих причин и многочисленными нарушениями законодательства со стороны местного руководства. Все попытки федерального центра привлечь к ответственности губернатора неизменно заканчивались провалом, так как последний умело манипулировал общественным мнением и максимально эффективно использовал местный административный ресурс, подавляя любую внутреннюю оппозицию.

Только поставив в качестве представителя президента в Дальневосточном округе армейского генерала, центральная власть смогла, наконец, организовать на губернатора достаточное давление, вынудив его добровольно отказаться от переизбрания на новый срок. Взамен за эту «любезность» он был отозван в Москву на новый министерский пост.

Важно, что во всех описанных выше случаях отношения между федерацией и ее субъектами складывались не по официальным, «институциональным» каналам. Взаимодействие шло не через Совет Федерации, и конфликты рассматривались не в суде. Эти каналы продолжают оставаться декоративными. Реальные проблемы «снимались» в ходе скрытой от публики борьбы внутри аппарата исполнительной власти. Решающее значение имели здесь наличные ресурсы сторон, в том числе и силовые.

Можно ли такую форму взаимодействия сторон рассматривать как федеративный механизм, даже при наличии формальных атрибутов федеративного государства, таких как двухпалатный парламент, местные конституции и прочее? По всей видимости, нет.

Организованного взаимодействия между федерацией и ее субъектами в России пока не сложилось. Формальные «правила игры» не совпадают с реальными правилами. Федеральный центр не столько решает спорные вопросы с субъектами федерации, сколько продавливает их решение при помощи административного ресурса. В этом смысле в России пока нет принципиальной разницы между федеративной и унитарной формой организации.

Но, в то же время, было бы ошибкой не замечать определенных изменений. Даже если абстрагироваться от федеративных формальных атрибутов, регионы (субъекты федерации) обладают сегодня в России достаточно большой фактической обособленностью и автономностью. Конечно, в большинстве случаев эти обособленность и автономность есть в большей степени следствие общего ослабления властной вертикали, чем результат сознательной «федеративной» политики. Но тем не менее факт остается фактом. «Поводок», при помощи которого российский центр управляет регионами, значительно длиннее, чем это принято в унитарном государстве.

То государственное устройство, которое сложилось реально в посткоммунистической России, нельзя однозначно отнести ни к федерации, ни к унитарному государству. По всей видимости, это некоторая промежуточная, переходная форма. Для нее характерно наличие внешних атрибутов федерализма с сохранением сильной «унитарной компонента» внутри. При этом реальное управление не осуществляется по официальным каналам, а основано на использовании властями всех уровней наличных административно-финансовых ресурсов в ходе скрытой борьбы «без правил». Однако степень автономии субъектов от центральной власти достаточно высока, а федеративные институты формально создают определений фон для политической борьбы.

Это достаточно неопределенное и неустойчивое состояние российской государственности порождает дискуссии о выборе дальнейшего пути развития: вперед к федерализму или назад к унитарности?

Б. Политическая целесообразность федерализма. С 1918 года Россия по Конституции считается федеративным государством. Однако только после принятия Конституции 1993 года стали предприниматься более или менее выраженные попытки воплотить закрепленные в конституции принципы в политической практике. До этого конституционный федерализм не имел никакого отношения к реальной жизни общества.

Но стремление сблизить конституционную теорию с политической практикой тут же привело к рождению сомнений в применимости федеративных принципов в России.

Отрицательное отношение к идее федерализма явилось в первую очередь реакцией на развитие центробежных тенденций внутри России в середине 90-х годов.

Эти тенденции нашли выражение прежде всего в усилении экономической обособленности регионов, доходившей в определенных случаях до прямого запрета на торговлю стратегически важными продуктами (топливо, зерно и прочее) за пределами административных границ региона.

Центробежные тенденции воплотились и в законодательном волюнтаризме, приводившем зачастую к нарушению основных политических и экономических прав граждан. Наиболее частыми были ущемления избирательных прав граждан, выражавшиеся то в лишении прав голоса иногородних студентов (Санкт-Петербург), то в запрете занимать выборные должности лицам, не владеющим языком титульной нации (Башкирия).

Не на последнем месте было и ограничение возможностей федеральной власти обеспечивать на территориях соблюдение федеральных законов, в том числе уголовных. Выборность губернаторов во многих случаях оборачивалась их неподсудностью и неподотчетностью.

Все это вместе в конце 90-х было объединено емкой формулой «разрушение вертикали власти». Наибольшую остроту вопрос приобрел после начала вооруженного конфликта в Чеченской Республике, которая за несколько лет войны превратилась в особую зону, выпадающую из единого правового поля страны.

Поскольку описанные выше явления стали развиваться вслед за принятием новой российской Конституции и одновременно с формированием системы «федеративных» отношений, то для части общества и выражающей ее взгляды политической элиты эти два процесса оказались ассоциативно связаны. Именно стремление развивать федерализм стали ставить в вину власти, пытаясь найти причины усиливающейся дезинтеграции страны.

В провидческой форме это нашло выражение в риторике либерально-демократической партии, которая призвала отказаться от существующего административно-территориального деления страны, разделить Россию на несколько губерний и во главе их поставить назначаемых президентом губернаторов и генерал-губернаторов.

Если в своей крайней и открытой форме идея возврата к унитарной форме организации государственной власти в России имеет немного сторонников, то количество людей, так или иначе склоняющихся к мысли о преимуществах унитарного устройства, достаточно велико.

Основным аргументом в пользу возврата к старым «испытанным» методам управления является убеждение в несовместимости федеративных (равно как и в целом демократических) принципов с русской политической и правовой культурой, в результате чего развитие федерализма в России приводит к развалу административной системы и усилению центробежных тенденций.

Чтобы понять истоки современных «антифедеративных» взглядов в России, требуется ответить на целый комплекс вопросов как теоретического, так и практического характера.

Во-первых, в России существует слишком поверхностное и формальное представление о механизмах, обеспечивающих и поддерживающих государственное единство. И федерализм, и унитарность есть только оформление определенного государственного единства, а не его основа. Реальные основания интеграционных процессов коренятся в экономической, культурной и социальной сферах. Именно там складывается тот общественно-политический консенсус, венцом которого является стабильное государственное образование. Вовсе не переход от унитарных механизмов к федеративным является причиной распада государственной машины. Причина – в отсутствии эффективно функционирующего внутреннего рынка, в посткоммунистическом идеологическом вакууме, в политической и социальной аморфности. Возлагать на федерализм ответственность за современный государственный хаос – это следовать известной русской традиции, которая, по словам Ильи Эренбурга, состоит в том, чтобы ругать извозчика за то, что телегу трясет от езды по разбитой неровной дороге.

Во-вторых, вся суть федерализма в России сводится зачастую к выстраиванию отношений между федеральной властью и региональными правительствами. Действительный смысл федерализма как механизма обеспечения гражданской свободы и самоуправления, как своего рода элемента системы разделения властей практически игнорируется.

Представление о том, что реальное федеративное государство может существовать без столь же реальных гражданского общества и конституционализма, является глубоко укоренившимся в России заблуждением. Поэтому все недостатки, свойственные той странной, переходной форме организации российского общества, которая стихийно сложилась на протяжении последних десяти лет, автоматически относятся на счет федерализма. При этом понимание федерализма деградирует до отождествления его с децентрализацией государственной власти.

В-третьих, когда в деле укрепления государственных устоев на административные меры возлагается основная надежда, из вида упускается то, что дезинтеграция российского общества, обусловленная экономическими и социокультурными факторами, десятилетиями сдерживалась именно за счет жесткости административной системы, сугубо унитарной по своей природе.

Именно тогда, когда ресурс этой унитарной системы был практически полностью исчерпан, дезинтеграция из скрытой превратилась в явную болезнь российского общества. Псевдофедерализм стал паллиативной мерой лечения, которая не принесла и не могла принести реального результата. Но движение назад бессмысленно. Там Россия уже была. Все, что можно было сделать по удержанию единства страны при помощи унитарной схемы, на самом деле уже сделано, ресурс этой схемы исчерпан полностью. Поэтому двигаться можно только в одном направлении – вперед, от ложного и формального федерализма к реальному и содержательному.

Федерализм не только не противоречит централизации, но и предполагает достаточно жесткую централизацию. Федерализм возможен только в условиях хорошо организованного взаимодействия властей с жестким разделением полномочий и сфер ответственности, с гарантиями как исполнения федеральных законов, так и невмешательства федеральной власти во внутренние дела субъектов.

В этом смысле никакой угрозы федерализму не представляют сами по себе меры правительства по восстановлению «властной вертикали». Другое дело, если правительство не будет сопровождать свои действия по воссозданию управляемости государственной машиной соответствующими экономическими и политическими мерами, позволяющими федеральной власти и субъектам федерации строить свои отношения в качестве равных партнеров в рамках действующего правового поля.

ПРОБЛЕМНЫЕ ТОЧКИ СТАНОВЛЕНИЯ РОССИЙСКОГО ФЕДЕРАЛИЗМА

Наряду с пока еще не решенными общими вопросами в новейшей истории российского федерализма обозначился целый комплекс «болевых точек», вокруг которых в той или иной форме разворачивалась общественная дискуссия.

Проблемные точки в становлении российского федерализма являются отражением глубинных противоречий в развитии российского общества и внешне проявляют себя в сфере федерализма в форме диспропорций и асимметрий.

К числу наиболее заметных диспропорций можно отнести политическую и экономическую асимметрию Российской Федерации.

А. Политическая асимметрия

Первое, что бросалось ранее в глаза при анализе состояния федеративных отношений в России, – это несовместимость политических систем на федеральном и региональном уровне.

На федеральном уровне были заметны следы бурных событий в политической жизни страны последнего десятилетия. Можно спорить о том, в какой степени установившийся в конце концов в России политический режим может быть определен как демократия. Но очевидно, что степень свободы общества в значительной степени расширилась.

Это расширение «свободной зоны» в той или иной форме обеспечивается за счет действия пусть несовершенных, но реальных формальных институтов демократии, прежде всего таких, как Государственная дума и Конституционный суд. Немалую роль играет относительная свобода прессы. И хотя в этой области в последнее время стали нарастать проблемы, тем не менее контроль центральной власти над деятельностью СМИ трудно назвать тотальным. И, наконец, даже отношения центральной власти с органами власти и управления субъектов федерации, как мы видели, внешне введены в определенные формальные рамки, что оказывает сдерживающее влияние на федеральное правительство.

Прямо противоположная ситуация за редкими исключениями наблюдается на региональном уровне. Политические бури, пронесшиеся над Москвой, лишь внешне задели политическую жизнь русской провинции. Изменились люди во власти (далеко не везде) и конфигурация самой власти (прежде всего наименования органов власти и управления), характер взаимоотношений власти и общества остался прежним.

Степень свободы местного общества от местной власти сегодня минимальна. В некоторых отношениях положение изменилось даже в худшую сторону в сравнении с коммунистической эпохой. Раньше административный произвол местного начальства в определенной степени сдерживался жестким контролем центра, который стремился поддерживать хотя бы видимость соблюдения законности.

Собственными ресурсами для контроля местной администрации общественность в регионах не обладает. Региональные средства массовой информации, как печатные, так и электронные, находятся в полной финансовой зависимости от администрации, так как экономических механизмов, которые могли бы обеспечивать рентабельность местной прессы, практически не существует. В тех случаях, когда по различным причинам в исключительных случаях региональные СМИ выходят из-под контроля (как правило, если финансирование берет на себя крупный бизнес, заинтересованный в смене власти), к ним применяются жесткие административные меры при полной поддержке судебных органов.

Местное самоуправление находится в убогом состоянии. Прежде всего, оно экономически несостоятельно, так как за счет своего бюджета не в состоянии решать социальные проблемы населения. Выборы глав местного самоуправления в условиях тотального контроля за прессой и финансовыми ресурсами со стороны губернских властей превращаются в большинстве случаев в формальность.

На уровне субъекта федерации продолжает действовать по-прежнему пресловутая «командно-административная система» управления. «Эксцесс исполнителя» происходит, как правило, когда разворачивается борьба между губернатором и мэром областного центра, при условии, что последний сумел заручиться поддержкой федерального центра и крупного капитала.

Таким образом, в рамках российского федерализма «глянцевый» авторитаризм на федеральном уровне на практике противостоит откровенной и брутальной диктатуре на местах. Эта диспропорция во многом девальвирует идею федерализма, поскольку для обуздания региональных элит центральная власть сама вынуждена прибегать к совершенно недемократическим методам давления.

Сражение между центром и регионами шло на трех основных «театрах военных действий»: представительство федеральной власти на местах (административная реформа); представительство регионов в центре (Совет Федерации) и местное самоуправление.

Административная реформа. В первом направлении федеральная власть сделала несколько шагов, введя должности представителей президента по семи вновь образованным федеральным округам, реорганизовав аналогичным образом структуру МВД и ряд других ведомств. Эта реформа прямо не затрагивает «федеративные основы» российской государственности, являясь, по сути, технической реорганизацией работы администрации президента РФ и ряда федеральных ведомств в территориях.

Реальная задача состоит в том, чтобы сделать федеральную власть способной поддерживать соблюдение федеральных законов, прежде всего гарантирующих гражданские права и свободы, а также право собственности и свободу торговли (здесь перед Россией стоят те же задачи, которые США решали несколько столетий тому назад) на всей территории страны. По всей видимости, логика развития событий будет подталкивать к формированию агентств федеральных органов власти в каждом регионе, руководство которых будет формироваться непосредственно федеральным центром, которые и будут обеспечивать выполнение федеральных законов независимо от позиции местных властей.

Однако пока реформа проводится достаточно непоследовательно. Статус и полномочия новых «генерал-губернаторов» до сих пор четко не определены. Их влияние на политический процесс пока скорее неформальное, чем формальное. Границы федеральных округов, совпадающие с границами военных округов, при неблагоприятном стечении обстоятельств могут стать линиями новых напряжений.

Произведенные преобразования в работе федеральных органов власти в регионах можно пока расценивать как промежуточный шаг, на котором решаются сугубо тактические задачи. Такую же оценку можно дать и другой инициативе федерального центра по изменению порядка формирования верхней палаты парламента – Совета Федерации.

Совет Федерации. Конституция не дает четких указаний по вопросу о представительстве регионов в Совете Федерации. Ранее субъект федерации был представлен в верхней палате парламента главой администрации и главой законодательного собрания по должности. Это превращало Совет Федерации в орган давления на президента и правительство. В то же время президент и правительство до определенного момента не имели аналогичных конституционных механизмов давления на руководителей регионов. Федеральная власть попыталась выправить этот дисбаланс, произведя реформу системы представительства в Совете Федерации.

Губернаторы и главы законодательных собраний потеряли возможность представлять свои регионы в парламенте. Но мера была применена чрезвычайно мягко. Во-первых, замена происходила поэтапно, в течение полутора лет. Во-вторых, главы администраций получили возможность сами назначать своих представителей. В-третьих, в качестве «морального возмещения» для губернаторов при президенте был создан декоративно-совещательный орган – Государственный совет, куда вошли «региональные тяжеловесы», получившие тем самым компенсаторный канал связи с федеральной властью.

Компромисс состоял в том, что губернаторы потеряли возможность использовать Совет Федерации открыто как рычаг воздействия на центральную власть, но центральная власть не приобрела нового рычага воздействия на губернаторов. Судьба этой реформы зависит от того, как вопрос будет дальше поставлен в повестку дня: о возвращении к выборам членов Совета Федерации (не обязательно сразу прямых) или об отказе от выборов губернаторов.

Совет Федерации оказался в каком-то смысле случайным элементом в русской «политической таблице Менделеева». «Случайный» в определенном смысле значит «свободный». Это самый политически подвижный государственный орган России. В разных политических контекстах он играл ситуационную роль. В 1993-1995 годах это была роль демократического декора, призванного смягчить впечатление от жесткости конституционных родов в 1993 году. В тот момент Совет Федерации мало чем отличался от Думы. Поэтому логичным выглядело перетекание многих из его членов (Гончар, Мизулина и другие) в депутаты. В 1995-2001 годах это была роль административной страховки от самостоятельности федеральных политиков. После 2001 года – это роль политической страховки от самостоятельности региональных администраторов. Но это не предел… Ситуация и дальше будет меняться, а вместе с ней будет меняться и Совет Федерации.

Функционально Совет Федерации России возник как многоцелевой и многоуровневый политический буфер. В этом смысле «сенат» видится как гораздо более подходящее название для него. Это амортизатор в отношениях администрации и Думы, администрации и региональной элиты, а при необходимости и администрации и правительства. С точки зрения своей внутренней организации, Совет Федерации в период 1995-2001 годов больше походил на политическую биржу.

Однако в конце 90-х годов на этой «политической бирже» происходит консолидация игроков. В результате Совет Федерации начинает терять свойства буфера. Напротив, он начинает играть самостоятельную роль, оказывая влияние на все стороны политической жизни в качестве своеобразной «губернаторской партии». Из фактора политической стабилизации он превращается в источник политического напряжения (достаточно вспомнить историю с генеральным прокурором). Становится очевидной необходимость реформы этого органа.

Реформа проводилась в общем и целом под лозунгом создания профессионального парламента. И в определенном смысле эта цель была достигнута. Только те, кто замышлял реформу, совсем не то имели в виду, когда произносили слово «профессионализм»…

Предполагалось, что губернаторы выберут, точнее – назначат, себе агентов для ведения дел в Москве. Администрация и правительство будут работать с этими агентами на постоянной основе. Политический процесс станет более управляемым и предсказуемым, так как агенты, «перемещенные» в Москву, будут работать с поправкой на свои собственные интересы. К тому же агенты по определению не могут иметь амбиций и авторитета заказчиков. Поэтому диалог с ними должен протекать более спокойно.

Федеральный закон от 5 августа 2000 года преобразовал Совет Федерации из «политической биржи» в «политическую брокерскую контору». Теперь это – посредник для работы с посредниками. Логика политического развития неизбежно превратит Совет Федерации в крупнейшую лоббистскую организацию России. Этот орган как будто специально сконструирован для реализации лоббистских функций. Отсутствие реальной политической ответственности. Свободный доступ к основным субъектам политического процесса. Высокий конституционный статус. Включенность в законодательный процесс. Отсутствие в обществе четких этических стандартов публичной деятельности, мешающих совмещать частные и публичные интересы.

В реальной жизни не столько губернаторы подбирали себе политических агентов, сколько политические агенты выбирали себе подходящих губернаторов. Членами Совета Федерации во многих случаях оказались те, кто мог и хотел правильно конвертировать имеющийся у него политический либо финансовый капитал. Место в Совете Федерации могло быть получено или в обмен на финансовую поддержку губернатора во время избирательной кампании; или в обмен на политическую поддержку (особенно если речь идет о бывшем руководителе региона, который поддержал преемника); или в обмен на возможность использовать столичные связи (когда речь идет о бывших крупных федеральных чиновниках или олигархах).

Нынешний состав Совета Федерации без преувеличения можно назвать «звездным» по количеству вошедших в него представителей деловой и политической элиты. Язык не повернется сказать, что эти люди были кем-то назначены. Их уже давно никто и никуда не может назначить без вмешательства прокуратуры. Юридическое «назначение» членов Совета Федерации на деле обернулось их «самоназначением». Своим нахождением в Совете Федерации они оказались обязаны прежде всего самим себе.

Нынешнее состояние Совета Федерации можно было бы определить как неустойчивое политическое равновесие. Объективно прагматические деловые интересы значительной части его членов будут способствовать тому, чтобы работа этого органа была политически конструктивной и Совет Федерации сохранялся как удобная площадка для переговоров. Без этого эффективное лоббирование будет невозможно. Субъективно уровень амбиций и степень самостоятельности новых членов Совета Федерации оказался куда выше, чем это планировалось. Потенциально это таит в себе угрозу конфликта, так как уровень этих амбиций выше уровня функциональных возможностей нынешних членов Совета.

В перспективе, по всей видимости, в Совете Федерации будет наблюдаться рост политического авантюризма, потеря управляемости, стремление выдвигать масштабные политические инициативы и влиять на кадровую политику Кремля. Одновременно будет нарастать давление со стороны общественности, которая все чаще будет ставить под сомнение «представительный» характер этого органа, а возможно, и соответствие Конституции нынешнего порядка его формирования. Когда эти две линии достигнут пиковых отметок, встанет вопрос о дальнейшем реформировании Совета Федерации. Скорее всего, это будет тот или иной вариант избрания членов Совета Федерации населением по весьма сложной схеме. Задача такой реформы будет прежней – восстановить способность Совета Федерации быть политическим буфером.

Местное самоуправление. Развитие местного самоуправления должно было бы стать одним из стратегических направлений становления российского федерализма. Только сильное самоуправление способно поставить более или менее жесткий заслон административному произволу губернаторской власти.

Однако оказалось, что местное самоуправление есть институт власти, эффективность действия которого в наивысшей степени зависит от культурных традиций и социальной обстановки. К сожалению, исторически Россия не имела прочных традиций местного самоуправления (хотя было бы неправильно считать, что их не было вовсе). Поэтому сегодня законодательство о местном самоуправлении скорее опережает готовность населения взять на себя бремя ответственности за управление местными делами, чем следует за реальным общественным движением. И это – одно из самых серьезных препятствий на пути его развития.

Реальная способность россиян к самоуправлению, по всей видимости, находится сегодня на уровне решения вопросов в местах их компактного проживания. Все, что сверх этого, превращается в пустую формальность и отдается на откуп чиновничеству. Закон же предусматривает возможность самоуправления целых районов, территории которых зачастую равняются территориям небольших европейских государств. В итоге в России возникла «зона безответственности» под названием «местная администрация». Губернские власти «по закону» не могут ее жестко контролировать как орган местного самоуправления, а население неспособно делать это «по определению».

Вакуум власти в этом сегменте чрезвычайно опасен. Он может быть восполнен, в конечном счете, за счет криминальной самоорганизации низов. Если это произойдет, то само основание пирамиды российской власти начнет гнить, и уничтожить этот гнойник будет впоследствии очень тяжело. Его гнилостные испарения будут подниматься снизу вверх до самой верхушки пирамиды, отравляя собою политическую атмосферу.

Вряд ли удастся быстро найти простой выход из этого положения. Направление поисков может быть подсказано историческим опытом – практикой земства. Не самоуправление, а участие в управлении как переходная форма общественного контроля может стать для России компромиссным и эффективным решением. При этом там, где самоуправление реально допустимо и эффективно, оно должно быть обеспечено собственными бюджетными ресурсами.

Б. Экономическая асимметрия

В принципе не бывает экономической симметрии. Ни в одной стране мира, в том числе и в федеративных государствах, административные образования не равны между собой по своему экономическому потенциалу. В связи с этим требует объяснения, почему именно в России экономическое неравенство регионов представляет угрозу для развития федерации.

Суть проблемы в том, что в Российской Федерации диспропорция экономического развития областей привела к трансформации, перерождению всего механизма осуществления власти. Непосредственной причиной этого перерождения явилось то, что наполнение российского федерального бюджета происходит за счет отчислений только приблизительно 20 процентов территорий. Все остальные субъекты федерации сначала отдают средства в федеральный бюджет, а потом получают их оттуда обратно в виде субвенций.

Следствием такого положения дел является, с одной стороны, перманентное стремление регионов-доноров к автономии и независимости от центра, а с другой – полная фактическая зависимость спонсируемых регионов от центра, превращающая их конституционные полномочия в пустые декларации. Но самое главное следствие – это придание центральному правительству совершенно несвойственных для федеративного государства функций.

Российское федеральное правительство сегодня – это не столько орган политического руководства страной, сколько огромный расчетный центр, выполняющий функцию перераспределения средств от одних регионов другим. Он работает как насос, выкачивающий самыми разнообразными способами финансовые ресурсы у «богатых» и орошающий дотационным дождем поля «бедных».

Для того чтобы быть способным выполнять эту миссию, федеральный центр должен возвышаться, буквально «нависать» над регионами, обладая способностью «выдавливать» из них ресурсы. Ни о каком конституционном взаимодействии при таких условиях не может быть и речи. Нормализация отношений между центром и регионами на почве конституционного федерализма возможна только тогда, когда перераспределение ресурсов перестанет быть основной и повседневной функций правительства (безусловно, в определенных рамках эта функция присуща любому правительству).

Существуют разные подходы к решению этой проблемы. Внимания заслуживают два из них.

Во-первых, проблема может быть частично решена через бюджетную и налоговую реформу. Здесь принципиальное значение имеют место уплаты налогов и способ их дальнейшего распределения между бюджетами.

Налог в России собирается по месту регистрации предприятия или его филиала, а не по месту осуществления хозяйственной деятельности. В результате наиболее наполняемыми оказываются бюджеты крупных городов, где расположены центральные офисы национальных компаний.

Прежде всего такой механизм выгоден столице. Больше всего страдают регионы, в которых происходит добыча основных сырьевых ресурсов и которые несут все тяготы, связанные с нефте- и газодобычей (экология, трудности поддержания социальной инфраструктуры Севера и прочее), но не получают от этого ожидаемых выгод.

Ожидаемое и прогнозируемое решение – отказ от уплаты налога по месту регистрации и переход к системе, предполагающей отчисление налогов по месту осуществления экономической деятельности. Однако общие последствия принятия такого решения очень трудно поддаются учету. К тому же оно встретит ожесточенное сопротивление со стороны крупных городов, заинтересованных в сохранении статус-кво.

Несмотря на все разговоры о необходимости развивать регионы, пропорция распределения налогов между центром и субъектами федерации постоянно меняется в пользу центра. Это приводит к еще большему усугублению проблемы и росту диспропорций. В принципе, необходимость оставлять больше средств в регионах всеми осознается. Но решить эту проблему можно, только сняв нагрузку с федерального центра. Прежде всего это касается поддержания правопорядка в Чечне. Поэтому реально говорить о существенном сокращении средств, аккумулируемых в федеральном бюджете, можно будет лишь при достижении определенной политической стабильности в стране.

Во-вторых, проблема может быть решена за счет осуществления административно-политической реформы. Сегодня в России 89 субъектов федерации, и это почти предел с точки зрения сохранения управляемости политическим процессом. Наряду с субъектами, имеющими потенциал нескольких европейских стран, есть территории с мизерной численностью населения и почти полным отсутствием ресурсов.

Сам собой напрашивается вопрос об укрупнении субъектов федерации. Причем укрупнение должно происходить таким образом, чтобы соединялись экономически сильные и экономически слабые образования. Это позволило бы решить целый комплекс вопросов:

● упростить государственное устройство, сделать федерацию более управляемой;

● увеличить ресурсы каждого отдельно взятого субъекта федерации (включая не только финансы, но и культурный, кадровый, образовательный потенциал), сделав его полноценным участником федеративных отношений;

● избавить федеральный центр от несвойственной ему функции перераспределения ресурсов.

Однако практическое воплощение в жизнь такой реформы представляется предприятием очень сложным и сомнительным. Она априори встретит сопротивление всех сложившихся сегодня в России региональных элит. Осуществить ее можно будет только в рамках крупномасштабной конституционной реформы. Провести такую реформу способна только мощная общенациональная партия, пользующаяся безусловной поддержкой населения, опирающаяся на четкую программу и ресурсы. Ни такой партии, ни такой программы, ни таких ресурсов в России сегодня нет.

Поэтому на ближайшее время экономическая асимметрия будет продолжать оказывать свое воздействие на «характер» российского федерализма.

ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ФЕДЕРАЛИЗМА

Подводя итоги этого краткого обзора, можно констатировать, что российский федерализм существенно отличается от того, что принято обозначать этим термином на Западе. Его в большей степени характеризуют формализм и утилитаризм.

А. Формализм. Формализм предполагает акцент на организационно-правовой форме федерализма. В то же время его социальная сущность и реальное политическое содержание недооцениваются.

Б. Утилитаризм. Утилитаризм основан на традиции инструментального отношения к федерализму как к способу решения политических проблем, стоящих перед властью. Исторически федерализм был идеей, которая должна была помочь приостановить распад империи за счет введения элементов формальной децентрализации. Одновременно идея федерализма был призвана смягчить остроту этнических разногласий внутри общества.

Очевидно, что содержание федерализма шире, чем то, как это обычно понимают в России. Корни федерализма вырастают из гражданского общества. Для власти федерализм есть скорее причина, чем следствие. Реальный федерализм может быть сформирован вместе, параллельно с гражданским обществом, но не раньше его. Именно поэтому федерализм в России нельзя «внедрить» формально-правовым путем, сделав соответствующую запись в конституции.

Противоречия в оценке состояния российского федерализма есть следствие различий формального и содержательного подходов. С формальной (правовой и административной) точки зрения федерализм в России есть данность, которая никем не может быть оспорена. С содержательной (социальной и политической) точки зрения федерализм в России есть только потенция, которая еще не стала действительностью.

Российский федерализм пока является политическим символом, а не действующим принципом. Это символ российских добрых демократических намерений. Поэтому любые формальные реформы в области федерализма будут сами по себе недостаточны, пока под федеративные отношения не будет подведена реальная социально-политическая база.

Глава 9. Балканский синдром: история болезни

– В чем различие между Богом и хирургом?

– Бог по крайней мере не думает, что он хирург.

Анекдот

Если бы Косово находилось в какой-то другой точке Европы, то наверняка прогнозы на будущее были бы менее мрачными. При упоминании о Балканах в европейской памяти всегда всплывает зловещий ассоциативный ряд. Поэтому, обсуждая балканскую тему, европейцы, будь то русские, немцы, англичане или кто-то другой, оказываются более эмоциональными и предвзятыми, чем это нужно в интересах дела.

Деятели, обязанностью которых является просчет ситуации на несколько лет вперед, общаются с нацией как поэты. Тони Блэр в своей статье в «Санди телеграф» пишет: «У Милошевича не должно быть иллюзий: мы не остановимся, пока дело не будет сделано. Теперь, – это уже не военный конфликт. Это битва между добром и злом, между цивилизацией и варварством, между демократией и диктатурой»[137]. Впрочем, Борис Ельцин тоже выступил в ответ в стиле обращения к братьям и сестрам.

Действительно ли на Балканах добро схлестнулось со злом и Косово – последний рубеж защиты цивилизации и демократии? Рациональный, лишенный эмоций взгляд на проблему является сегодня самым большим и трудновосполнимым дефицитом.

Для того чтобы быть беспристрастным в балканском вопросе, нужно суметь отделить факт от контекста. При оценке югославского кризиса мировая общественность как в России, так и на Западе предпочитает рассматривать идущую войну сквозь призму своих идеологических стереотипов. Позиции сторон определяются не столько балканскими реалиями как таковыми, сколько отражением этих реалий в зеркале сложившегося понимания принципов и целей современного миропорядка. Политики движутся от глобальных проблем к балканским частностям, а надо бы наоборот.

Балканский кризис – это в том числе и кризис социальной теории. Бомбы падают в Белграде, но стекла должны дрожать в университетах Старого и Нового Света. Мир оказался недоосмыслен во всей его современной сложности. В критический момент не нашлось ни одной идеи, которую реально можно было бы принять за основу при поиске решения. Этнический конфликт оказался философским кошмаром международной политики. Понимание замещается интуицией. Интуиция подталкивает к войне.

Об этой войне много уже написано и будет написано еще больше. Задача данной статьи очень скромная: выделить только один из ее аспектов – идеологический. Но, может быть, он и является главным.

ЭТНИЧЕСКАЯ ОПУХОЛЬ

Балканская война возникла на пересечении двух глобальных противоречий, присущих современному миру. С одной стороны, это противоречие между полиэтническим составом современного общества и территориальной формой его политической организации. С другой стороны, это противоречие между глобализацией отношений в рамках мирового сообщества и суверенной формы организации этого сообщества.

Конфликт между государством и этносом древний как мир. Тем не менее его природа ничуть не стала яснее. Отношения между современным государством, которое для краткости мы будем называть политическим, и этносом зачастую представляются как отношения между двумя корпорациями. Соответственно, чтобы уладить конфликт, стороны понуждаются к диалогу. Готовность к диалогу поощряется, несговорчивость наказывается. К сожалению, такая картина отношений слишком примитивизирована и не имеет никакого отношения к реальности. Практические действия, построенные на таких теоретических предпосылках, обречены на провал.

Политическое государство и этнос субстанции настолько качественно разнородные, что говорить о диалоге здесь возможно лишь в том же смысле, что и о столкновении астероида с радиоволнами. Этнос – это первичная рудиментарная форма социальной организации, основанная, в конечном счете, на кровном родстве. Политическое государство является конечной на сегодняшний день точкой эволюции социальной организации по территориальному принципу. В идеале политическое государство есть полное преодоление, «диалектическое снятие» этноса. В идеальном, философском смысле они не должны пересекаться. Но жизнь далека от идеала, и в ней политическое государство и этнос обречены на далеко не мирное сосуществование.

Реальное современное общество есть итог длительной эволюции форм социальной организации. Этнос, цивилизация, политическое государство – ступени этой эволюции. Принципиальное значение при этом имеет тот факт, что каждая предшествующая форма не отмирала при появлении более высокого типа организации, а продолжала свое самостоятельное существование в усложнившемся мире. В результате сегодня каждое государственно оформленное сообщество есть объемный комплекс этнических, цивилизационных и политических отношений, которые сосуществуют друг с другом иногда более, иногда менее гармонично.

К сожалению, социальная теория, а следовательно, и практика не имеет в своем арсенале средств, позволяющих адекватно описать и объяснить всю эту совокупность современных, реликтовых и полуреликтовых отношений. Преобладают в основном два способа интерпретации: «всмятку» и «внарезку». В первом случае государство, цивилизация и этнос смешиваются друг с другом и ими оперируют как одноуровневыми категориями. Во втором – каждое из этих понятий рассматривается изолированно, в непересека-ющихся плоскостях. И в том и в другом случае объемная картина социальной организации современного общества сплющивается, его описание сублимируется в бесполезную абстрактную схему.

Этнос – это социальный реликт, успешно переживший тысячелетия эволюции человечества. Но влияние его на жизнь общества не уменьшилось от того, что современное государство есть его полное отрицание. Признавая себя гражданином, член общества продолжает идентифицировать себя также и в качестве представителя той или иной этнической группы. Ни одно современное государство сегодня не является моноэтническим. Поэтому вирус этнических конфликтов распространен повсеместно. Было бы большим самомнением считать, что кто-то гарантирован от этой заразы. Другой вопрос, что быть носителем вируса – не значит быть больным. Актуализация этнического конфликта зависит от огромного числа обстоятельств, перечисление которых не входит в задачи настоящей статьи.

Политическое государство не имеет иммунитета против вспышек этнической активности. И если вирус этнической неприязни вырывается все-таки из-под контроля, государство оказывается бессильно что-либо ему противопоставить. Посланец древности, сохранивший себя, как выясняется, в почти не измененном виде, спящий глубоким летаргическим сном в подсознании современного общества этнос может обернуться злейшим врагом привычной нам социальной организации. Этнический конфликт – это злокачественная социальная опухоль, способная в считанные месяцы поразить любой государственный механизм. Не видеть этого и пытаться лечить смертельную болезнь микстурой от простуды, свести все к противостоянию демократии и диктатуры – значит поступать по крайней мере безответственно.

Государство как территориальная организация не способно идентифицировать этнос как социальный субъект. Последний существует для государства в другом измерении. Политическое государство ощущает присутствие этноса в своей жизни лишь опосредованно, в виде «этнических различий» своих граждан. При этом значение этих этнических различий оно стремится нивелировать, ибо принципом политической организации современного общества является равенство. Однако за «этническими деревьями» государство не видит леса. Когда этнос приходит в движение, государство не может вести с ним диалог не потому, что не хочет, а потому, что не может. Этнос не имеет представителей в политическом смысле слова, с которыми можно было бы договариваться. У этноса есть только военные вожди, но они не знакомы с политическими правилами. Если государство признает вождя, оно перестанет быть государством. Если вождь признает политические правила, он будет отторгнут этносом.

Наблюдать за попытками современного государства погасить этнический конфликт – все равно что присутствовать при агонии онкологического больного. Власть борется не с причиной, а со следствиями, ее иммунная система не умеет распознавать раковые клетки. Она обрушивается на этнических экстремистов. Но в этой бессмысленной и бесплодной борьбе происходит перерождение здоровых «общественных тканей». Отвечая массовым насилием на насилие, политическое государство само превращается в террористическую организацию. В этот момент можно фиксировать политическую смерть общества. Все, что происходит дальше, – это разложение политического трупа

Средства разрешения этнических конфликтов, к несчастью, так же эффективны, как и современные противоопухолевые лекарства в медицине. Если конфликт может быть локализован и обстоятельства позволяют произвести оперативное вмешательство, государство, на территории которого произошел этнический конфликт, может быть расчленено и тем самым спасено от самоуничтожения. При этом обе части надолго останутся инвалидами. Но там, где это невозможно, государство обречено на долгое и мучительное разрушение. Все имеющиеся в арсенале человечества средства способны чуть-чуть замедлить процесс, но нет механизмов, позволяющих снять этнический конфликт.

Уровень существующих знаний как о политическом государстве, так и об этносе сегодня не дает возможности эффективно вмешиваться в решение этнических споров. Ни у кого сегодня нет и не может быть рецептов не только быстрого, но даже и очень медленного, растянутого на десятилетия разрешения этнических споров в рамках демократии.

КОНСИЛИУМ

Дискуссия у постели балканского больного закончилась скандалом. «Мировые светила» рассорились вдребезги, разойдясь во взглядах на пути и методы лечения. Никто не смог выйти за рамки амбиций и предубеждений своей «политической школы».

Консерватизм России был расценен Западом как затаенная имперская амбиция. Россия заподозрила Запад в намерении монопольно устанавливать правила поведения в мировом сообществе и тем самым подорвать основы мирового порядка, сложившиеся после Второй мировой войны. Здесь не место рассматривать, в какой степени эти взаимные претензии оправданы. Оба мотива, конечно, так или иначе присутствуют в позициях сторон. Дело, однако, в том, что они не являются определяющими. А то, что действительно является определяющим, осталось за рамками чересчур эмоционального «обмена мнениями».

Балканский кризис как никакой другой поставил мировое сообщество перед необходимостью решить острейшую этическую дилемму: о допустимости либо недопустимости вмешательства в этнический конфликт на территории суверенного государства. И то быстрое «да», которым ответил Запад, и то не менее стремительное «нет», которое выпалила Россия, оказались слишком легковесны по сравнению со сложностью вопроса.

Описанная дилемма не нова Дискуссия на эту тему красной нитью проходит через всю послевоенную историю. Свое идеологическое воплощение она нашла в борьбе доктрины «прав человека», принесшей так много хлопот советскому режиму, с принципом «суверенитета». Однако до последнего времени при принятии решения, как правило, торжествовал консервативный подход. Сопоставляя риск возникновения непредсказуемых последствий нарушения международного баланса сил, мировое сообщество старалось воздерживаться от прямого участия в серьезных внутригосударственных конфликтах. Эта тенденция нашла свое политико-правовое закрепление в принципе невмешательства во внутренние дела. Данный принцип по своему смыслу был близок медицинской заповеди «Не навреди!».

Ситуация стала меняться только в последние годы. Во многом это происходило под влиянием США. Тем не менее нельзя сбрасывать со счетов и общее изменение мирового общественного мнения. В случае с Косово эта новая тенденция проявила себя наиболее четко и бескомпромиссно. Такая перемена обусловлена целым комплексом объективных и субъективных причин.

Объективной причиной является глобализация общественной жизни. Сегодня практически невозможно оградить мировое сообщество от последствий конфликта, возникшего на территории одного из его участников. В мире, где все связаны друг с другом, где с каждым днем множатся «сквозные» экономические, социальные и политические связи, практически невозможно остаться в роли стороннего наблюдателя и беспристрастного морализатора. И если бы конфликт имел место в Африке, остающейся пока периферией международной жизни, то у него еще был бы шанс протекать без вмешательства посторонних сил. Но верить, что этническая война в центре Европы может идти, не вовлекая в борьбу третьих лиц, значит не понимать современных тенденций мирового развития.

Этого не поняли в России. Если в Европе слишком поверхностно отнеслись к природе конфликта, то россияне явно недооценили всю сложность и многоплановость современного миропорядка.

Запад был вынужден что-либо предпринять. Россия допустила стратегическую ошибку, встав жестко на позицию невмешательства. Чрезмерно увлеченная собой в последнее десятилетие, она проглядела коренное изменение характера международных отношений и поэтому до последнего момента рассчитывала, что балканский кризис «рассосется». В конечном счете это привело к тому, что Россия практически утратила возможность повлиять на форму этого вмешательства, и последнее приобрело немыслимый, одиозный вид.

Субъективной причиной отказа от принципа невмешательства стала возникшая на Западе эйфория в связи с распадом СССР и ослаблением влияния России. Эта эйфория проявилась преимущественно в двух формах: как маниакальная убежденность в универсальном характере западных либеральных ценностей и как ощущение безнаказанности при проведении любых силовых акций.

При всей теоретической убогости идей Фукуямы о безраздельном господстве в мире после окончания «холодной войны» западной системы ценностей, они, за неимением под рукой другой внятной доктрины, стали практическим руководством для западных политиков. Возможность жесткого противостояния с Россией в момент, когда она выторговывает кредиты у МВФ, никто не брал в расчет всерьез.

Под воздействием всех этих факторов, не имея четкого представления о природе конфликта, сам до конца не понимая, что нужно делать, руководствуясь заскорузлой доктриной прав человека, вынутой на свет из сундука 70-х, загнанный в угол собственными либеральными догмами и в то же время лишенный возможности бездействовать Запад принял решение об «оперативном лечении» и применил грубую военную силу. Россия громко хлопнула дверью, так и не сказав, что, собственно, нужно было бы, по ее мнению, делать.

То, что НАТО делают на Балканах, – агрессия по форме и акт отчаяния по существу. Это война от безысходности, наивная попытка одним махом избавиться от кошмара. Европа вошла в эту войну, зажмурив глаза, и будет стараться не открывать их как можно дольше.

А в это время мир стал другим. Но далеко не все обратили на это внимание.

РЕЦЕПТ. ХОТЕЛИ КАК ЛУЧШЕ…

Похоже, погрязшие во внутренних распрях мировые светила забыли о больном. Дело уже не в косоварах, а в принципе. «Мы должны иметь железную волю, чтобы пройти сквозь это до конца», – пишет Блэр в той же статье[138].

Надо честно посмотреть правде в глаза. Бомбардировки Югославии создали на Балканах совершенно новую реальность. Все то, что было актуальным до начала авианалетов, утратило силу. Мир стал другим. И главное, что должно быть понято, это то, что интернационализация конфликта стала свершившимся фактом. Не имеет значения, что русские зенитные установки не ведут пока огонь по натовским самолетам. Почти наверняка, что этого никогда не произойдет. Но мир уже расколот на два лагеря, а кризис из балканского превратился в мировой.

Сегодня конфликт имеет, очевидно, двухуровневую структуру. Внутренний круг – это собственно сербо-албанское столкновение. Однако грубое оперативное вмешательство в эту войну привело к «вторичной интоксикации» и, как следствие, к отравлению всей системы международных отношений. Поэтому над Балканами замкнулся второй круг – внешнего противостояния Запада и России. Все будущие предложения по урегулированию кризиса должны будут отталкиваться от этой двойственной структуры конфликта как от объективного факта.

Наивным выглядит в этой связи представление западных лидеров о том, что им удается удерживать Россию в стороне от конфликта и что они продолжают иметь дело с Милошевичем. Но совсем уж смешным выглядит официальная убежденность России в том, что отказ поставить сербам оружие делает Россию нейтральной стороной в конфликте и обеспечивает ей роль идеального посредника. К сожалению, скорость, с которой происходят глобальные перемены в международных отношениях, значительно превосходит быстроту реакции правящих элит как на Западе, так и в России.

Из-за отсутствия времени на Западе и на Востоке идеологическое обоснование предпочли позаимствовать из исторических архивов. Атакуя сербов, Запад практически следует доктрине Вудро Вильсона о праве наций на самоопределение. Россия остается в русле традиционного панславизма. Обе концепции являются, во-первых, глубоко утопическими, а во-вторых, обслуживают эгоистические интересы крупных держав и бесконечно далеки от реальных нужд как сербов, так и албанцев.

Право нации на самоопределение неприменимо к этническому конфликту хотя бы потому, что этнос не является нацией и не организован по территориальному принципу. Поэтому речь может идти о праве компактно проживающих этнических групп на создание государства на той территории, на которой они в данный момент находятся. Но какую бы территорию мы ни взяли, внутри нее окажутся анклавы, в которых проживают другие этносы. Те, кто был этническим большинством, внутри нового государственного образования окажутся меньшинством и таким образом смогут воспользоваться, в свою очередь, правом на самоопределение. Это может продолжаться до бесконечности, пока не будет поделена последняя деревня. Безусловно поэтому, что право на жизнь косовских албанцев должно быть защищено, как и другие их гражданские и политические права. Но та молчаливая поддержка, которую Запад оказывает их борьбе за собственную государственность на исконно сербских землях, – фарисейство.

Но фарисейство это небескорыстно. Запад любит не албанцев, а себя, а еще больше либерализм в себе. Недаром новое издание крестового похода против «зла и варварства» возглавили «принципиальные» либералы Клинтон и Блэр. «Почему именно возвышенные либералы постоянно вовлекают нас в мессианские войны? – спрашивает на страницах „Файнэншиал Таймс“ Нил Фергюсон. – Сегодняшнее фиаско на Балканах – классический пример синдрома XX века: длительных (и часто безуспешных) либеральных войн»[139].

Не менее курьезной выглядит и позиция России. Нет ничего более эфемерного, чем лозунг славянского братства, которым оперируют сегодня в Москве.

В мирное время сербов и русских мало что связывало. Сербы являются по менталитету одними из наиболее западно-ориентированных славян. К русским они относятся настороженно (чему есть немало объективных предпосылок) и лишь загнанные Клинтоном в угол вынуждены смотреть в сторону Москвы в ожидании долгожданных пушек. Но чем дольше пушек не будет (а их, скорее всего, не будет вовсе), тем сильнее будут другие настроения: разочарования и злости. Смешно думать, что сербы не понимают, подо что МВФ выделяет России очередной транш кредита. Новое послекризисное сербское руководство (Милошевич, как и все люди, смертен) будет прозападным. Но не исключено, что и политической смерти Милошевича не придется для этого ждать.

Справедливости ради надо сказать, что и россияне любят не столько сербов, сколько себя. Панславизм – это русская идея, призванная обосновать русское лидерство в славянском мире. Защищая сербов, русские возвышают себя в своих собственных глазах. Это своего рода спасительная психологическая реакция угнетенного национального духа.

Уже сегодня, не дожидаясь окончания конфликта, можно сказать, что обе стороны понесут в нем потери. При этом на Запад ляжет бремя колоссальных материальных затрат, а России достанутся моральные издержки.

Если исключить маловероятный, хотя в принципе и возможный сценарий, когда международный кризис спровоцирует приход к власти в Москве радикальной националистической партии, которая втянет Россию в войну, то нынешний конфликт закончится оккупацией части территории Югославии и ее фактическим расчленением. Независимо от того, даст Милошевич на это в конце концов согласие или нет, – это будет оккупация и расчленение. Западу придется тратить немыслимые суммы на поддержание стабильности оккупационного режима. При этом вряд ли значимая часть косоваров пожелает вернуться обратно из приютившей ее Европы добровольно. Со временем выяснится, что эти самые косовары, ради которых ломалось столько копий, совсем не пай-мальчики и способны наводнить Старый и Новый Свет наркотиками и оружием. Причем все это будет происходит в очень непростом и холодном мире.

Россия окажется изолированной, оплеванной и обиженной. В числе ее главных обвинителей будут те самые сербы, которых она вдохновила и которым ничего не дала. Отношения с Западом будут испорчены, а Восток будет смотреть на это все из Поднебесья с олимпийским спокойствием и плавно переводить возвышенную дискуссию о военно-стратегическом сотрудничестве в русло рутинных торговых отношений. И все это будет сопровождаться глубоким внутренним раздраем.

Но гораздо большую обеспокоенность должны вызвать долгосрочные последствия балканских военно-воздушных маневров. Сон политического разума рождает идеологических чудовищ.

Непреклонный в своей наивной вере в то, что борется в Косово против «диктатуры и варварства» за «права человека», Запад воспринимает позицию России исключительно как рецидив тоталитаризма. На наших глазах формируется новый стереотип, в соответствии с которым русской политической культуре чужды демократические ценности и либерализм отторгается русским духом, как инородное тело. Сколько русского волка не корми, он все равно в лес на ГУЛАГ смотрит. Делаются и соответствующие практические выводы.

Напротив, русские все больше и больше зацикливаются на неисправимом русофобстве европейцев. Любой шаг Запада в России начинают рассматривать как заведомое стремление задушить и расчленить. Из генетической памяти всплывает садо-мазохистский образ мирового империализма. Мания преследования, как правило, пробуждает подозрительность и агрессивность.

С такими теплыми чувствами друг к другу человечество готовится войти в XXI век. И в этом же веке в обстановке холодного отчуждения предстоит залечивать свои раны почти забытым к тому времени балканским аборигенам, которым ряд видных либералов хотел помочь в конце столетия несколькими точечными ударами.

ЭПИКРИЗ

Подведем некоторые итоги.

На Балканском полуострове разразился этнический конфликт, не первый и не последний в истории человечества. Как и всякая этническая война, балканский кризис является кровавым, жестоким и грязным.

Человечество мало знает о природе этнических столкновений. Оно не умеет с ними эффективно бороться. Современное государство практически не имеет иммунитета против вспышек этнической неприязни.

В то же время стремительно набирающий на планете силу процесс глобализации не дает возможности мировому сообществу оставаться на позиции невмешательства. Хотя, может быть, в такой позиции есть хоть и жестокая, но разумная логика, предохраняющая мир от непредсказуемых рисков, связанных с вовлечением в конфликт неопределенного круга стран.

В этих условиях одна бывшая сверхдержава, имеющая печальный опыт ведения этнических войн, будучи угнетенной своим поражением в холодной войне, предпочла не замечать глобальных перемен в мире и с упорством, достойным лучшего применения, твердила о невмешательстве, не предлагая ничего взамен.

Другая сверхдержава, находясь в состоянии эйфории от своих успехов в противостоянии «мировому злу», не имея ни малейшего представления о реальных законах этнических войн, решила подавить конфликт военной силой.

В результате после первых же бомбовых ударов произошло принципиальное изменение международной обстановки вокруг конфликта, осуществилась интернационализация конфликта и возникло глобальное противостояние. Это можно считать свершившимся фактом, вне зависимости от того, что обе стороны противостояния не хотят его признавать. Это те реалии, опираясь на которые сегодня нужно вести поиск приемлемого для всех решения.

А в общем необходимо научиться ждать. Время лечит.

Глава 10. Новый формат социальной политики России: «Ритуальное самосожжение» или «искусство имитации»?

Когда я опустился на самое дно, снизу мне постучали.

Станислав Ежи Лец

Социальная проблематика, бывшая на протяжении полутора десятилетий падчерицей российской внутренней политики, довольно неожиданно выдвинулась на первый план и вот уже в течение двух лет претендует на центральное место в политических дискуссиях. То, что статус социальной политики повысился, видно невооруженным глазом. Сначала этому способствовала шумная кампания вокруг 122-го Федерального закона, который был преподнесен обществу чуть ли не как кардинальная социальная реформа. Потом началась агрессивная реклама «национальных проектов» – своеобразной идеологической формы, в которую правительство решило обернуть политическое решение о расходовании части средств Стабилизационного фонда на некоторые социальные программы. После этого социальная политика вышла на стационарную орбиту, с которой никак не может слететь уже несколько лет.

Причины, по которым непрестижная ранее «социалка» вдруг превратилась из золушки в принцессу, ищут, как правило, на поверхности. Это либо объясняют конъюнктурными политическими мотивами, кивая на череду грядущих выборов, либо указывают на необходимость найти хоть какое-то применение пухнущим как на дрожжах зарубежным нефтяным счетам. В действительности причины лежат гораздо глубже, в самой логике развития российского общества, которое естественным образом подошло к рубежу, за которым дальнейшее продвижение вперед без развязывания туго затянутого социального узла оказалось невозможным. Только определив эти причины, можно обозначить реальный «коридор возможностей» для тех или иных социальных решений и общую перспективу социальной политики.

Социальная политика по своей природе консервативна. Это обусловлено ее предметом, каковым является быт. Собственно, это то, ради чего большинство человечества живет. Отсюда как минимум два следствия: социальная политика напрямую связана с культурой и касается большинства, если не всех.

Социальная политика, как никакая другая, затрагивает сложившийся образ жизни. А образ жизни непосредственно формируется господствующей культурой. Любая культура сопротивляется изменениям. Русская культура с ее византийско-крестьянскими корнями сопротивляется изменениям особо. Поэтому бури, проносившиеся в течение последних двух десятилетий в верхних слоях российской политической жизни, оставили мало следов в ее социальных глубинах. Образ жизни русского человека в основной (нестоличной) его массе переменился гораздо меньше, чем можно было ожидать. Если не считать очевидной потребительской революции, спровоцированной массовым импортом, в остальном русский человек продолжает быть советским человеком. Он по-советски лечится, учится и умирает. Любое вторжение в свой привычный образ жизни он будет воспринимать агрессивно отрицательно, чем бы оно ни мотивировалось, потому что это изменение его культурного уклада.

Социальная политика – единственно по-настоящему массовая политика При всем уважении к демократии, ее плоды прямо касаются небольшой части населения. Как сказал один из мыслителей позапрошлого столетия, она нужна немногим, но эти немногие должны обмануть многих, чтобы все почувствовали ее ценность. Не успевшие обмануться обыватели относятся к демократии как к футболу. Они могут болеть за какую-то партию, могут «побузить» после игры, но не устроят гражданской войны из-за того, что их кандидат не вышел во второй тур чемпионата. Крестьяне, конечно, будут слушать дискуссии об ограничении свободы слова в России в той мере, в которой эти дискуссии заполняют информационное пространство между сводками погоды и сообщениями о чрезвычайных происшествиях, но не следует ожидать от них какой-либо реакции на эти споры. Другое дело – социальная политика. Когда обыватель узнаёт, например, что ему не будут давать привычные лекарства или что ему надо платить полную цену коммунальных услуг, он реагирует сразу и бурно. Поэтому в социальной политике власть всегда может позволить себе гораздо меньше, чем в любой другой области.

Оба названных обстоятельства привели к тому, что социальная политика на протяжении десятилетий оставалась социалистическим заповедником русской жизни. Низы не хотели, а верхи не могли себе позволить внести сколько-нибудь существенные коррективы в устоявшийся социальный уклад. При этом контраст между образом жизни народа и ее содержанием постоянно нарастал. Люди теряли привычные ориентиры, рушились их убеждения, исчезала экономическая основа жизнедеятельности, но их быт оставался прежним.

Собственно, такое положение могло бы продолжаться вечно, если бы не одно обстоятельство. Поддержание определенного образа жизни требует соответствующей инфраструктуры. Для сохранения социалистического быта нужна советская экономика. То есть нужна экономика, которая работает исключительно на этот быт, на его поддержание, на «прокормление» государственных иждивенцев. Старая социальная политика, таким образом, стала тормозом экономических изменений, поскольку любое отклонение от советской модели экономики создавало угрозу коллапса существующей социальной системы.

«Социалка» стала амбарным замком экономических реформ. Неслучайно главный импульс даже к тем минимальным изменениям социальной политики, которые уже имели место, пришел не из ведомств, призванных эту политику проводить в жизнь, не из министерства здравоохранения и социального развития или министерства образования и науки, а из ведомств, отвечавших за политику экономическую, – из министерства финансов и министерства экономического развития и торговли.

Таким образом, на рубеже 2005 г. сложилась политическая ситуация, описанная классической формулой «казнить нельзя помиловать». Правительство не могло себе позволить всерьез тронуть существующий социальный уклад, поскольку не имело для этого достаточных ресурсов (прежде всего – морального авторитета, а не денег). Но оно не могло себе позволить также и не трогать его, так как этот уклад, очевидно, провоцировал экономическую стагнацию. Стремясь выйти из этого сложного положения и решить дилемму, описанную в народном фольклоре как «и рыбку съесть, и ног не замочить», правительство продемонстрировало высококлассный «политический слалом», который и стал основой социальной политики «нового формата».

Правительство можно понять. Оно оказалось в положении человека, который вынужден рубить сук, на котором сидит. Несмотря на существенные потери в качестве социальных услуг и обеднение (но не обнищание) значительной части населения страны, основные достижения советской эпохи в социальной сфере в посткоммунистической России были сохранены. Базовые параметры устояли и, что бы ни говорили радикалы как слева, так и справа, страной третьего мира Россия даже и в социальном отношении так и не стала. И пока такая ситуация сохраняется, правительство может чувствовать себя в достаточной безопасности, сколько бы критических стрел в его адрес ни выпускали и по поводу коррупции, и по поводу гражданских свобод, и по любому другому поводу. Для социальной революции серьезного повода в России пока нет. И вот в этой самой ситуации правительству понадобилось-таки тронуть эту социальную сферу, задеть народ за самое что ни на есть живое, как бы проверяя политическую стабильность на прочность.

Безусловно, что осуществление социальной реформы было и остается реальной политической необходимостью. Критикуя способы, темпы и направления предпринятых федеральным правительством преобразований, неправильно отвергать саму идею реформы, ошибочно полагать, что страна могла бы продолжать проводить без изменений прежнюю социальную политику.

Проблема усугубилась еще и тем, что советская социальная система, оказавшись в агрессивной рыночной среде новых экономических и этических отношений, подверглась чудовищной коррозии. Зачастую от былого величия остался только великолепный, хотя и обветшалый фасад, но несущие конструкции сгнили. Поэтому ко всем экономическим неудобствам прибавился еще и риск самопроизвольного обрушения всей социальной сферы.

Во-первых, денежные расчеты и отношения, формально не существующие, давно проникли, просочились в социальную практику. Собственно, началось это не сейчас. Разложение бесплатного здравоохранения и образования шло полным ходом и во времена застоя. Речь идет лишь о новом масштабе явления. Наряду с теневой экономикой в России возникла теневая социальная сфера, развившаяся в самостоятельный комплекс устойчивых, неформальных отношений, имеющих силу неписаного закона. Монетизация в жизни произошла значительно раньше, чем этой проблемой озаботилось правительство. Так, российская медицина первой стала «конвертируемой», опередив в этом отношении рубль, поскольку получение не только качественных, но и самых примитивных медицинских услуг без «конверта» стало невозможным. Это не значит, что все платят за лечение или образование, но это значит, что платит большинство, а меньшинство, которое не платит, обслуживается по остаточному принципу. Кризис социальной сферы нарастает прежде всего изнутри в той мере, в какой она не может более функционировать в соответствии с объявленными правилами.

Во-вторых, как следствие «денежной коррозии» произошло внутреннее расслоение пользователей бесплатных социальных услуг на тех, кто, имея права, не пользуется ими, потому что предпочитает платить, и тех, кто, имея права, не пользуется ими, потому что не может платить. При этом слой тех, кто реально пользуется льготами «как прежде», с каждым месяцем становился все тоньше. Выходило, что система все больше работает «вхолостую», так как исчезает массовый потребитель этих пресловутых «бесплатных социальных услуг».

В результате вся социальная сфера приобрела под давлением внутренних противоречий и диспропорций довольно уродливые очертания.

Во-первых, услуги, формально по закону бесплатные, сплошь и рядом оказываются за плату. И это не единичные факты, а стойкая тенденция. В социальной сфере возникли не предусмотренные нормами законов и инструкций связи и правила поведения между врачами и пациентами, учителями и учениками, социальными работниками и пенсионерами, которые оказались, тем не менее, очень крепкими. Население постепенно привыкает к этим социальным «неуставным отношениям», и они кажутся ему привычными и естественными. Это опухоль, которая уничтожает социальную систему изнутри, обесценивая все ее видимые положительные стороны.

Во-вторых, быстрый рост «теневой социалки» отдает судьбу значительной части населения во власть стихии. Теневые отношения в социальной сфере – своего рода «дикое поле», где устанавливаются законы самого злобного, самого примитивного рынка. Это рынок, для которого законы не существуют по одной простой причине – он сам не существует для законов. Государство «не видит» этих отношений, а следовательно, никак их не регулирует, и человек оказывается беззащитным перед алчностью.

В-третьих, поскольку все эти разрушающие отношения есть массовое стихийное явление, то запретительные меры как общего, так и частного характера здесь совершенно бесполезны. Юридические меры не могут быть эффективными там, где противоправное поведение предстает не отклонением от нормы, а прямо вытекает из логики экономических отношений. Здесь уместно напомнить афоризм Ф. Кривина: «Действие равно противодействию. Это физический закон. Но там, где действует физическая сила, физические законы бездействуют». То же самое можно сказать и о действии права: «За нарушением должно следовать наказание. Это юридический закон. Но там, где действует экономическая сила, юридические законы бездействуют».

Собственно, отталкиваясь от этого реально вызревшего внутреннего кризиса социальной системы «переходного времени», и нужно было определить направление и содержание затеваемой реформы. Смысл ее должен был состоять в том, чтобы привести отношения между всеми субъектами социальной политики в соответствие с теми культурными, экономическими и политическими изменениями, которые произошли в обществе, чтобы перевести эти отношения из «тени» на «свет», легализовать их и тем самым начать регулировать, наконец, новые, объективно сложившиеся связи и отношения, устраняя издержки «дикого рынка».

В действительности вышло не так. К концу 2004 г. необходимость кардинальных перемен была очевидна в правительстве многим. Но все, кто глубоко понимал ситуацию, знали наверняка, что в существующем политическом контексте исполнители по-настоящему глубокой реформы будут впоследствии сожжены на политическом костре. Желающих совершить ритуальное самосожжение не нашлось. Поэтому преобразованиями занялись люди иного сорта – виртуозы мистификаций. Начался тот самый политический слалом, который позволил успешно решать тактические задачи, не решая стратегических. Новая «социальная команда» продемонстрировала высочайшее искусство имитации реформы, доказав, что в политике видимость – тоже реальность.

Первой мистификацией стала программа монетизации, представленная как революция в социальной политике. На самом деле комплекс мер, изложенных в 122-м Федеральном законе, не решал ни одной из стратегических задач, которые стоят перед обществом в социальной сфере. Предложенные правительством изменения не затрагивали «базовых» социальных отношений. Школы, больницы, поликлиники, собесы продолжили работать по-прежнему. Структурно ничего не поменялось, поэтому и мотивации поведения врачей, учителей, социальных работников остались прежними. Значит, не может претерпеть существенных изменений и их поведение.

Изменился объем и способ доведения государственных денежных средств до субъектов социальной политики. По сути, в самых грубых выражениях можно сказать, что государство стало лучше считать свои деньги. Речь в действительности идет не о социальной реформе, а о реформе финансирования социальной сферы, что совершенно не одно и то же. Переменились пути доставки средств в социальный сектор, что не меняет принципов функционирования самого этого сектора. Это сугубо частная реформа, которая проводится под флагом общей реформы, и именно в этом кроется главная опасность ее для общества. Более того, при определенных обстоятельствах такая реформа способна принести и вред. Реформа финансирования социального сектора, проведенная в отрыве от реформы всей социальной системы, может иметь негативные последствия. Нельзя пренебрегать библейской истиной: «Не наливают вина молодого в мехи старые».

Существовавший до этого способ финансирования социального сектора «в натуральной форме» был имманентен его природе, его почти целиком государственным школам и больницам, его почти поголовному охвату населения льготами, являющимися скрытой формой компенсации нищенских пенсий и пособий. Он выполнял роль кровеносной системы, пронизывающей все тело этого архаичного организма до самой последней клеточки.

Осуществить полную пересадку кровеносной системы, оставив нетронутым весь этот раритетный советский механизм, – слишком смелый эксперимент. Если основные элементы социальной системы не заработают по-новому, если не появятся новые мотивации для субъектов социальной политики, если не будут созданы новые современные механизмы учета и контроля предоставляемых услуг, то эксперимент закончится ничем (с точки зрения экономической эффективности). И не потому, что его отринет население (как думали вначале), а потому, что «трест лопнет от внутреннего напряжения».

Невозможно безболезненно внедрить экономические принципы в деятельность системы, построенной исключительно на администрировании, не создавая угрозу для существования последней. Система стала еще более затратной, чем была прежде, и начинает высасывать средства из бюджета лошадиными дозами. Деньги вытекают из всех надорванных вен, нигде не видно экономии, везде увеличение расходов и потеря контроля над бюджетами программ.

В этом мутном денежном потоке плодятся микробы. В рамках предложенной схемы финансирования не только не произошло устранения «теневых» отношений, но были созданы еще более благоприятные условия для дальнейшего развития этого зла, поскольку в систему было закачано гораздо больше «живых» денег, ставших легкой добычей агентов, дистрибьюторов и других посредников.

Но главная угроза состоит не в этом. Принципиально важное политическое дело – социальная реформа – начата в такой точке, под таким углом и в таком направлении, что это практически наверняка заведет процесс преобразований в тупик в среднесрочной и долгосрочной перспективе и, в конечном счете, дискредитирует те цели, ради которых социальная реформа и затевалась.

Дело не в сиюминутных сложностях, а именно в отдаленных последствиях предпринятых шагов. Речь идет не о тактическом (неподготовленность, непродуманность), а о стратегическом (неверно взятая точка отсчета) просчете. Предпринята попытка решения частной задачи без решения общих вопросов, к которым относится, в первую очередь, изменение основных параметров всей социальной системы. Отдаленными и мало обсуждаемыми сегодня отрицательными последствиями текущей социальной политики могут стать:

● консервирование недостатков существующей социальной системы на очень длительный срок;

● ускоренный рост негативных явлений, присущих социальному сектору сегодня;

● дискредитация идеи социальной реформы на многие годы, что станет серьезным препятствием для реальных глубоких изменений.

Ситуация может во многом напомнить судьбу налоговой реформы. Беспрецедентная и по сути правильная мера по снижению подоходного налога до 13%, проведенная изолированно, без комплекса мер по одновременному изменению валютного законодательства, налоговой амнистии и административной реформы, практически не дала никакого существенного результата и оказалась выстрелом вхолостую. Все вышеперечисленные меры, принятые потом вдогонку, ситуацию не поправили. Итог – мы стоим перед необходимостью опять проводить налоговую реформу, но патроны расстреляны, штабы дискредитированы, политический ресурс исчерпан.

История национальных проектов только развивает тенденцию. Это сугубо экстенсивный, затратный способ решения проблем. Как и монетизация, национальные проекты реализуются под лозунгом «Задавим деньгами». Практически нет никаких свежих идей, но безгранична вера в государственный карман. Зарплаты повышать, конечно, надо. Но откуда вера в то, что врач, который получал триста долларов, а будет получать шестьсот, станет лечить в два раза лучше? Качество медицинских услуг не зависит напрямую ни от зарплат, ни от оборудования, оно зависит от системы здравоохранения и существующих внутри нее мотиваций. Если мотивации не созданы, то можно озолотить врача и облицевать дисплеями стены больниц – результат будет нулевым. Это в равной мере относится и ко всем другим секторам социальной системы.

Деньги просто сгорят в топке политической борьбы вместо того, чтобы быть использованными на структурные реформы, к которым «монетизация» и «национальные проекты» никакого отношения не имеют. Структурные реформы в результате все равно начнутся, но их придется проводить на пике общественного недовольства, с изрядно похудевшим Стабилизационным фондом и в обстановке политического неприятия населением любых предлагаемых правительством мер.

Сегодня акцент надо делать не на констатации фактов недоработок, не на попытках остановить процесс, поскольку само движение, которое уже началось, необходимо и объективно обусловлено обстоятельствами, а на углублении понимания смысла и задач реформы и на соответствующем ее развитии. Выступая против конкретной модели реформирования социальной системы, необходимо удержаться от соблазна выступить против реформы вообще. Надо помнить, что общество ждет перемен в социальном секторе, но оно ждет не таких перемен, которые начались. Проблема создается не социальной реформой, а ее искусной имитацией. Мы шли в театр, а попали в цирк, где сейчас разыгрывается пародия на драму У. Шекспира.

Впрочем, правительство можно понять. Имитация – естественный способ самосохранения в сложившихся обстоятельствах. Когда мы говорим, что наша социальная сфера осталась социалистической, мы используем эвфемизм, смягчающий оценку. Истинный смысл слова «социалистический» в русском контексте – «патриархальный». Социальная система России продолжает строиться на патриархальных принципах. Россияне привыкли быть пассивными получателями социальных услуг, предоставляемых государством. Они не приучены рассматривать заботу о своем здоровье, об обучении своих детей, о размере своей пенсии как о чем-то, чем они должны заниматься лично и ответственно в течение всей жизни, выбирая, принимая на себя обязанности и неся индивидуальную ответственность. Тем более они не приучены к тому, что объем этих благ и услуг у каждого может быть очень разным. Для начала в России нет главного – морально-психологических предпосылок для современной социальной политики, рациональной по своей природе, рассчитанной на активное участие личности в собственной судьбе. «Я не вмешиваюсь в дела государства, а оно меня обеспечивает», – вот неформальная основа отношений российского обывателя со своим правительством. И переломить такое отношение нельзя никаким указом, никаким законом. Надо обладать безграничным моральным авторитетом и абсолютным политическим ресурсом, чтобы восстать против этой «социальной привычки» народа.

Осознание этой сложности пришло не сразу. Изначально философия проводимой реформы основывалась на убеждении, что все проблемы коренятся в большом числе «необсчитанных» льгот. Поэтому если удастся все льготы посчитать и вымерять деньгами, то проблемы будут в значительной степени решены. Практика реализации реформы показала, что проблемы коренятся гораздо глубже, в неэффективности всей социальной системы, которая в конечном счете и обусловливает необходимость предоставлять и сохранять большое количество «натуральных льгот».

Рано или поздно политический ресурс социальных имитаторов закончится. Тогда, наконец, встанет вопрос о том, каким образом в действительности должна строиться и проводиться социальная реформа. Представляется, что в основу ее концепции могут быть положены следующие принципы.

Реализм. Необходимо отталкиваться от тех реальных отношений, которые, хотим мы того или не хотим, сложились в социальном секторе. С чем-то необходимо бороться, с чем-то придется согласиться и придать законные формы. Бессмысленно только игнорировать эти реалии и продолжать жить в мире социальных иллюзий.

Системность. Для отдельного человека социальная сфера – его повседневная жизнь, и в этом качестве она едина и не разделена никакими ведомственными барьерами на здравоохранение, образование, труд и социальные вопросы и т. д. Соответственно, у правительства должно быть единое концептуальное видение этой социальной сферы, не раздробленное на многочисленные министерские планы и проекты. Оно должно представлять, куда система движется в целом, какие ценности защищает и какие идеалы отстаивает.

Рациональность. Принимаемые решения должны быть экономически просчитаны как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе, и их эффективность должна быть доказуема и проверяема. Если сегодняшняя система финансирования здравоохранения делает выгодным для врачей не столько лечить пациента, сколько повышать валовые показатели предоставления медицинских услуг, то нужно не наказывать врачей, а менять систему финансирования. Если во всем мире доказано, что качественные амбулаторное лечение и лекарственное обеспечение обходятся дешевле, чем содержание больного в стационаре, то надо переломить ситуацию и перенацелить на амбулаторное лечение бюджетные средства, которые сегодня тратятся на содержание дополнительных коек в больницах.

Дифференцированность. Правительство не может более игнорировать в своей социальной политике того реального расслоения общества, которое стало следствием развития новых экономических отношений. Единый стандарт на социальные услуги становится достоянием истории. У различных социальных групп формируются разные потребности, соответствующие их разным возможностям. Стремление к сохранению универсализации приводит к тому, что страдают и богатые, и бедные, потому что ни те, ни другие не могут получить то, на что рассчитывают. Одновременно развращаются те, кто должен оказывать социальные услуги: по форме – всем и бесплатно, по существу – избранным и за деньги. Государство каждому должно предоставить возможность удовлетворять свои социальные потребности на уровне, соответствующем его доходам. Должна быть принципиально пересмотрена концепция социального страхования.

Прозрачность. В одном вопросе должно быть достигнуто равенство. Рано или поздно правительству придется решать задачу устранения сословных барьеров в социальной системе, отказа от всевозможных закрытых ведомственных служб, прежде всего в здравоохранении. При наличии разных стандартов социальная система должна быть открытой.

Есть один простой и очевидный критерий отсталости нашей социальной системы – сохранение советской системы специального обслуживания особых категорий. До тех пор пока будет сохраняться бывшее четвертое управление Минздрава, как бы оно сейчас ни называлось, можно будет с уверенностью сказать – никакая социальная реформа в этой стране не проводилась…

Глава 11. Украина – не с Россией. Причины и последствия стратегических просчетов российской политики по отношению к Украине

Кохайтеся, чорнобриві,

Та не з москалями,

Бо москалі – чужі люде,

Роблять лихо з вами.

Тарас Шевченко. «Катерина», посвящение В. А. Жуковскому, 22 апреля 1838 года

Политика Москвы по отношению к Киеву оказалась заложницей внутриукраинских политических интриг и недальновидности (если не сказать недалекости) кремлевских советников.

Горькие плоды этой политики Москве придется пожинать не один год, причем это коснется не только российско-украинских отношений, но и отношений России и Европы. Впрочем, последние и так уже находятся на столь низком уровне, что их трудно чем-либо существенно испортить.

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО…

На самом деле, все уже ни при каких обстоятельствах не будет хорошо, независимо от того, кто будет президентом Украины.

Теперь даже если в обозримой перспективе у власти в Киеве будет находиться промосковский политик, то психологический фон отношений между двумя странами останется испорченным на десятилетия вперед. Это заставляет пристально всмотреться не столько в ситуацию на Украине, что, безусловно, является темой отдельного разговора, сколько в особенности формирования и реализации российской политики в отношении своего ближайшего соседа.

Для поколения современных московских «младополитиков» психологический фон межнациональных отношений – это химера. Они верят только в силу виртуальных технологий и в манипуляцию массовым сознанием. Тем не менее ценностное, мифологизированное отношение одного народа к другому – штука очень серьезная. Она определяет политику на глубинном уровне и задает те рамки возможного, в которых потом политики проявляют свое искусство.

Фактор «национальной гордости малороссов» был в московской политике проигнорирован почти полностью. А это фактор значимый даже для тех, кто выступает за сближение с Москвой и тяготеет к русскому языку. Одно дело – выступать за союз с Россией, другое дело – внутренне соглашаться с тем, что Москва ведет избирательную кампанию в твоей стране как свою собственную, как выборы губернатора Кузбасса.

Это не имеет значения только для тех жителей восточных и южных областей, которые готовы присоединиться к России и расстаться со своей украинской государственной идентичностью. Но таких все-таки пока меньшинство, и делать на них ставку было бы большой ошибкой. Большинство же от грубого и открытого давления коробит. Оно вызывает у людей отторжение.

При этом Европа и США, вмешательство которых во внутренние дела Украины в действительности гораздо масштабней и назойливей российского, но которые действуют не агрессивно и нахраписто, а подчеркнуто нейтрально и уважительно к национальному чувству, получили от населения Украины благодаря примитивизму русской политики полную индульгенцию. Украинская интеллигенция практически не замечает тех манипуляций с сознанием, которые производит Запад, потому что эти манипуляции корректны и выверены. Это только кажется, что стиль важен исключительно в моде. Бывают ситуации, когда стиль в политике – это все. России не хватило ни стиля, ни просто вкуса.

Чем бы ни закончилась политическая борьба на Украине, чувство настороженности, ущемленного самолюбия, подозрительности и опасения сохранится у значительной части населения очень надолго и будет определяющим фоном российско-украинских отношений. При этом наивен расчет на то, что этот фон можно снять выгодой. Национальное чувство, как и любое чувство, – иррациональное явление. Иррациональное никогда не может быть вытеснено рациональным. Поэтому сколько украинца после таких выборов газом ни снабжай, он все равно на Запад смотреть будет.

А снабжать придется, причем как в случае победы, так и в случае поражения. В первом случае – чтобы оправдать доверие, во втором – чтобы компенсировать разочарование. И в том и в другом варианте Россия подвязывает себя политически к украинской экономике, как бы берет на себя ответственность за ее развитие. Если побеждает пророссийская партия, то Москва напрямую отвечает за успех ее экономической политики. Если побеждает антироссийская партия, то Москва будет вечным «козлом отпущения» за любой ее промах, так как собственные провалы эта партия будет объяснять злонамеренными кознями и местью России. Наша политика в вопросах союзов была и остается советской, от всего, что мы делаем, веет СЭВом. Наши партнеры – вечно подкармливаемые и вечно ищущие возможность удрать от нас на Запад. Вопрос только в том, как скоро состоится побег. Украина не стала в этом ряду исключением.

Удивительно, но исход «битвы за Днепр» был многим очевиден задолго до ее начала. Все понимали, что, как бы ни были посчитаны голоса, оппозиция выйдет на улицу, если результат ее не устроит. Это следовало из всей логики ее предшествующего поведения, из анализа аналогичных процессов на сопредельных территориях, в конце концов, из ее собственных заявлений. Было также очевидно, что дышащая на ладан украинская власть имеет очень мало ресурсов для уличной схватки. Не вызывало сомнения и то, что на Украине, впрочем как и в России, закон – это последнее, что может остановить человека, тем более толпу, от каких-либо действий. Он здесь пока не более чем условность, декорация на сцене.

При этом самая большая мистификация – связывать все происшедшее с фальсификацией. Бунт состоялся бы «при любой погоде», даже если бы папа римский заверил оппозицию, что голоса подсчитаны правильно. Обвинения в фальсификации – это такой «восточно-европейский веник», гарантированный предлог для народного восстания. Гарантированный потому, что без фальсификаций выборы на этих территориях в принципе невозможны[140]. Для этого нет ни культурных, ни социально-экономических, ни даже религиозных (этика политического поведения) оснований. Вопрос не в том, были или нет подтасовки, а в том, готово ли общество и наблюдатели (в широком смысле этого слова) смотреть на эти подтасовки сквозь пальцы.

Что произошло, то было предопределено несколькими последними годами украинского политического развития, общеевропейской, да и общемировой расстановкой политических сил, и потому оно было предсказуемо и легко просчитывалось заранее. В связи с этим наибольший интерес вызывает вопрос: как и почему при такой очевидности исхода Россия в это вляпалась?

МИНУС НА МИНУС…

По всей видимости, в Москве совершенно неверно оценили глубину украинского кризиса. В политике, в отличие от математики, минус на минус не дает плюс. Кризис, помноженный на кризис, как правило, приводит к революции. Именно такое совмещение конституционного и политического кризиса произошло сегодня на Украине.

Конституционный кризис назревал на Украине с момента создания самостоятельной государственности и связан с неспособностью государства совладать с многообразием составляющих украинское общество культур. До последнего времени украинское общество представлялось постороннему наблюдателю как достаточно однородное. События последних месяцев сделали достоянием публики то, что ранее было скрыто под слоем повседневной политической суеты: Украина представляет собой соединение нескольких плохо интегрированных между собой частей, отличающихся большой политической, социально-экономической и даже этнико-религиозной спецификой. Украина неоднородна даже в языковом отношении. Официальный украинский язык имеет достаточно ограниченный ареал применения, преимущественно в Киеве и нескольких центральных областях. Весь Юг и Восток Украины общается на «суржике» – причудливой смеси украинского с русским. Запад Украины тоже говорит на своего рода «суржике», только образованном из смеси украинского с польским, венгерским и румынским. Крым говорит по-русски. О различиях в политических взглядах, традициях, социально-экономических условиях сегодня уже много написано. Политическая система страны не была приспособлена к тому, чтобы эффективно функционировать при наличии такой глубокой регионализации общественно-политической и социально-экономической жизни, и при первом по-настоящему серьезном кризисе не выдержала испытания, упав в штопор «парада суверенитетов» по-украински. Сейчас уже очевидно, что при существующей конституции, не имеющей встроенного механизма «сдержек и противовесов», амортизаторов регионального экстремизма, развитие практически любого конфликта на Украине может почти мгновенно войти в русло лобового столкновения «западных» с «восточными».

Политический кризис между тем разразился на Украине уже несколько лет тому назад и к настоящему моменту перешел в затяжную стадию. В чем-то ситуация напоминает Россию образца 1995–1996 годов: противостояние дряхлеющей на глазах власти, опирающейся лишь на силу бюрократии и инертность масс, и напирающей на нее агрессивной оппозиции, имеющей на своей стороне мощное лобби в парламенте, солидную финансовую базу и симпатии столичной интеллигенции. Но, несмотря на это поверхностное сходство, отличия украинского кризиса от российского очень существенны. Среди этих различий самыми главными являются роль национального фактора, неконсолидированнооть правящей элиты и игра Запада не на стороне власти (как было при Ельцине), а на стороне оппозиции. Кроме того, положение осложнялось «эпической», даже по российским меркам, коррумпированностью чиновничества снизу доверху и провинциальностью оппозиции, узостью ее исторического и политического кругозора, слабостью государственнических традиций, исторической тягой к шляхетской вольнице.

Два этих кризиса, конституционный и политический, перекрывая друг друга, завязали на горле Украины тугой узел, который только революция могла разрубить своим мечом. Президент Украины прочно увязал проведение политической реформы с решением задачи своего политического выживания и сохранения власти еще на несколько лет. Действуя от обратного, оппозиция блокировала проведение реформы всеми доступными ей средствами. Архаичная конституционная система уже не могла реагировать на быстро меняющуюся ситуацию, политический кризис усугублялся, петля на горле украинской государственности затягивалась. Выборы разрубили-таки этот узел ценой революции. Остается надеяться, что революция не сломает заодно и шею украинской государственности, на которой этот узел был повязан.

ПОЛИТТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ТУПИК…

Революция – это именно то, что просмотрели кремлевские советники на Украине. Команда московских политтехнологов, которая, по всей видимости, активно участвовала в выработке позиции Москвы по «украинскому вопросу», опиралась на свой опыт «разруливания ситуаций» в России, накопленный со времен славной кампании по переизбранию Ельцина на второй срок. Устоявшиеся стереотипы в данном случае пошли во вред. Накатанные схемы дали осечку, потому что одно дело – разбираться с политическими элитами (национальными или региональными) при народе, впавшем в анабиоз, и совсем другое – решать задачу управления массами в условиях революционной ситуации.

На этом примере очень хорошо видно, чем политтехнологии отличаются от политики, а политтехнологи – от политиков.

Понятно, что уровни политической активности населения могут быть очень разными, ее взлеты и падения носят циклический характер, и чем более закрыто общество, тем более ярко выражены эти циклы, тем вероятнее появление революционных вспышек. По сути, если вдуматься, то современное открытое гражданское общество западного типа именно тем и отличается от всех иных общественных формаций, что способно в идеале поддерживать политическую активность населения на достаточно высоком уровне постоянно. Внутри такого общества идет, по сути, пресловутая «перманентная революция», обеспечивающая высокий динамизм развития последнего. Это своего рода социальный «управляемый термоядерный синтез», который, с одной стороны, обеспечивает высокие темпы роста, а с другой – предотвращает неконтролируемые выбросы энергии в форме социальной и политической революции. В таких системах достижение тех или иных общественно значимых целей обеспечивается политическими методами, поскольку опосредовано активностью организованных масс.

Но России, как и Украине, до такого общественного строя еще очень далеко. Здесь мы имеем дело с полузакрытыми общественными системами, где активность населения как раз носит ярко выраженный циклический характер. И вот здесь в периоды «замерзания» активности масс политика зачастую вытесняется «политтехнологиями», набором разнообразных методик достижения общественно значимых целей за счет манипуляции массовым сознанием при помощи СМИ и использования «административного ресурса» для навязывания обществу решений в интересах определенной социальной группы.

Политтехнологии тем более эффективны, чем инертней масса, и наоборот. Если население вдруг превращается из объекта воздействия в активного, да еще и плохо контролируемого субъекта, то решать задачи можно только политическими методами, то есть предлагая для мобилизации масс реальные лозунги, прямо воздействующие на психологические установки, иерархию интересов, религиозно и культурно-исторически обусловленную систему ценностей пробудившегося к политической жизни народа. Если в основе действий правительства в такой момент не будет этого идеологического ядра, то никакие технологии, никакие «средства доставки» не помогут.

Именно это произошло на Украине. Реальную политику там попытались заменить набором трюков, хорошо себя зарекомендовавших ранее в России в эпоху «второго застоя», который начался в 1994-1995 годах[141] после конституционного переворота и в общих чертах продолжается до сих пор. Проблема состоит в том, что обязательным условием эффективности такого рода трюков является отсутствие у толпы собственной позиции и желания вмешиваться в борьбу элит. В других ситуациях методы Фонда эффективной политики оказываются неэффективными. На Украине, где сложилась классическая революционная ситуация со всеми ее атрибутами: обнищанием масс, аномально высокой активностью населения и параличом властей, – политтехнология пала под ударами политики[142].

Запад преподал России тяжелый, но необходимый урок, наглядно показав, чем политическая борьба отличается от политической игры[143]. Было бы наивным полагать, что «оранжевая революция» была лишь следствием стихийного волеизъявления масс. Невооруженным глазом было видно, как она умело и настойчиво направлялась в нужное Западу русло. Но было бы трагической политической ошибкой для России увидеть в этом только игру Запада против себя. Отличие западного вмешательства в украинские дела от российского вмешательства заключалось в том, что Европа и Америка учитывали наличие реального революционного движения на Украине, его собственную логику и интересы и умело направляли его в нужную им сторону, а Россия игнорировала это движение как предельно малую политическую величину, интересы которой можно не принимать в расчет, и действовала наперекор ему в исторически привычной для себя роли европейского жандарма.

Вопрос гораздо глубже, чем это может показаться на первый взгляд. В конечном счете он упирается в понимание роли народных масс в истории. Возможны два подхода: массы – ничто, элиты – всё, и – массы обладают собственным историческим потенциалом и могут определять общий вектор социального и политического развития.

В первом случае население страны является лишь объектом политики. Элиты, прежде всего властные, придают при помощи политики этой массе необходимую форму, заставляя двигаться в нужном направлении. Собственной позиции у массы нет, поэтому в принципе возможно достижение любых целей, если для этого обеспечен необходимый и достаточный ресурс. Ресурсом важно грамотно распорядиться, обладая необходимыми для этого технологиями. Это политтехнологическая точка зрения. С этой точки зрения, любой рейтинг можно надуть, как воздушный шар, будь это рейтинг Ельцина, Януковича или Матвиенко, нужны лишь деньги, власть и СМИ.

Во втором случае за населением признается право иметь если не мнение, то чувство. Как бы то ни было, но существует какой-то невидимый стержень, который не позволяет разминать массу, как пластилин. Наоборот, скорее масса создает определенное «биополе», в рамках которого вынуждены развиваться все политические сценарии. Хотя бы в этом ограниченном смысле народ является субъектом политики. Он выражает себя как субъект через общественное мнение, иерархию симпатий и антипатий, которые при определенных обстоятельствах не в состоянии перешибить никакая промывка мозгов. И тогда политики вынуждены предлагать массам идеологии, которые либо будут, либо не будут восприняты. Это и есть политическая точка зрения. И с этой точки зрения, для достижения своих целей на Украине нужно было уловить появление революционного течения и, двигаясь в его русле, грамотно направлять его в необходимую сторону.

Очередная насмешка истории состоит в том, что вторая точка зрения является глубоко марксистской по своей природе и, именно стоя на этих позициях, Запад сумел дать на Украине показательный бой бывшим профессиональным марксистам-ленинцам, которые оказались неспособны адекватно оценить политическую ситуацию и перспективы ее развития.

КУРИЦА НЕ ПТИЦА…

Украина – не Россия, а Кучма – не Ельцин. Одержимые идеей «политической вседозволенности», разработчики стратегии Москвы не смогли правильно и вовремя разобраться в сложном ландшафте украинской политической интриги и, в конечном счете, пали ее жертвой.

Ошибкой была сама попытка применить шаблон управляемой передачи власти от одного лица к другому с целью сохранения ее в руках политической группы,, к которой принадлежат оба эти лица.

Первым необходимым условием применения такой схемы является, как минимум, желание первого лица эту власть кому бы то ни было отдать. Нельзя сказать, что Ельцин легко прощался со своим постом. Но он принял этот план, и у него была воля, если хотите – кураж, чтобы этот план довести до конца. Кучма до последнего дня маневрировал, стремясь найти для себя выход, при котором он остается у власти. Здесь для нас не имеют значения различия в психологии, состоянии здоровья, семейном положении и политическом окружении, которые обусловили эту разницу в поведении двух славянских президентов. Важно лишь, что начало политической кампании по замещению Кучмы Януковичем с его согласия, но против его желания было авантюрой. Кучма не мог и не хотел быть реальным гарантом победы Януковича и повел себя соответствующим образом, как только революция вмешалась в планы организаторов этой победы.

Вторым необходимым условием применения российской схемы передачи власти является наличие той единой группы, в руках которой власть должна остаться. Даже в России, как показала практика, это условие было соблюдено только частично, и то на время. На Украине его и вовсе не было. Ни экономически, ни политически властная группировка в Киеве не была консолидирована. В борьбе друг с другом они пытались заручиться поддержкой России, предлагая условия одно радикальнее другого и нисколько не заботясь о реалистичности данных предложений. В результате поддержанный Россией кандидат выступил с программой, которую даже русские могли бы посчитать слишком промосковской. Но поддержана эта программа могла быть только на востоке страны. Тем самым центр и прежде всего столица были сданы без боя. А в условиях революции кто владеет столицей, тот владеет ситуацией.

В решающий момент план дал сбой. Окруженный революционной толпой Кучма продемонстрировал, что предпочитает простудиться на чужих политических похоронах, а не на собственных. Он не захотел применить силу, а никаких других способов остановить бунт история не придумала. Наивны были заклинания российских политтехнологов о введении чрезвычайного положения. Нет ничего странного в том, что Кучма не захотел стать Ярузельским только для того, чтобы спасти авторитет российских советников. Очевидно, что он предпочитает быть соседом по даче Шеварднадзе в Баден-Бадене, чем соседом по камере Милошевича в Гааге.

ЗАГРАНИЦА ИМ ПОМОЖЕТ…

Прогнозировать развитие событий на Украине без учета расстановки сил в мире, вне контекста отношений России с Европой и Америкой невозможно. Это было очевидно с самого начала, но все равно расчет оказался неверным.

Было ясно, что Украина рассматривается Западом как важный плацдарм, исключительно значимое звено в механизме «сдерживания» России, что будут предприняты все меры, чтобы поддержать «своего» кандидата, что революция будет организована и профинансирована «по высшему разряду», а PR-кампания захлестнет все западные СМИ. И тем не менее в околокремлевских кругах присутствовала уверенность в том, что Запад отступится. Уверенность эта базировалась на предположении, что Украина может быть предметом торга в большой политической игре, что ее можно откупить в обмен на Ирак, Афганистан, Киотский протокол или еще что-нибудь. Но Запад не отступился. По всей видимости, при оценке глобальных явлений «политтехнологическое мышление» дает те же сбои, что и при оценке внутриполитической ситуации.

Во-первых, во всех этих расчетах не было принято во внимание то кардинальное изменение положения России в мире, которое произошло за последние пятнадцать лет. Несмотря на успокаивающую дипломатическую риторику и почетное членство в международных аристократических клубах, Запад более не воспринимает Россию как равного политического партнера. Запад более не склонен договариваться с Россией, как ей бы этого хотелось, он намерен диктовать. Торгуются с сильными, у слабых отбирают. Запад не собирается поступаться своими интересами на Украине в обмен на что-то, так как в глубине души уверен, что это что-то он может взять и сам по праву сильного. И в этом главная тайна пресловутых западных двойных стандартов, о которых так много сказано в связи с событиями на Украине.

Россия и сама никак не может определиться по отношению к Западу. Желание торговаться зачастую входит в противоречие со стремлением к интеграции, не всегда осмысленным и обоснованным. Интересно, что в принципе Россия не так слаба, как кажется. В ее истории сплошь и рядом периоды, когда ее сопоставимый с Западом экономический и военный потенциал был меньшим, чем сегодня, но это не мешало ей проводить самостоятельную и жесткую внешнюю политику. Россия слаба сегодня не телом, но духом. Народ разобщен, власть не чувствует твердой опоры в обществе, которым управляет не при помощи идеологии, а все теми же пресловутыми технологиями. Это заставляет ее жаться к Европе. Но тогда нечего и рассчитывать, что Европа поступится своими интересами.

Во-вторых, мотивы поведения Запада были истолкованы хотя и верно, но поверхностно. В российской интерпретации демократический пафос Запада, заявляющего о несоблюдении европейских стандартов на украинских выборах, не более чем дымовая завеса «политической операции» по захвату плацдарма на российской границе. В этом есть свой резон, если принимать во внимание, до какой степени Запад оперирует этими стандартами в зависимости от ситуации и местоположения на карте. И все же – это не вся правда. Вся правда выглядит еще опаснее: Запад не прикидывается, а искренне верит сегодня в свою всемирно-историческую миссию по продвижению своих демократических ценностей во всех широтах планеты.

Поведением западных правительств, общественности, СМИ в отношении событий на Украине двигает не только и не столько корысть и расчет, сколько глубокое убеждение в праве и необходимости устанавливать на любой территории, включая, естественно, и Украину, понятный и естественно присущий Западу «демократический строй». В основе действий западных лидеров лежит на самом деле глубокая идеологическая мотивация, основанная на превратном представлении о роли и месте Запада в истории человечества, а вовсе не рациональный политический расчет. И это – вторая причина, по которой для Запада «торг неуместен». Элита западного общества сегодня искренне верит и в свои ценности, и в свою историческую миссию. Она поставила знак тождества между своими западно-христианскими по происхождению, либеральными по содержанию и демократическими по форме ценностями и ценностями универсальными. Она живет и действует по принципу «что хорошо для Запада, то хорошо для человечества», а уж для Украины – тем более. Она отказывается сегодня принять к сведению тот простой факт, что люди разные, что они принадлежат к разным культурам и что эти культуры, в свою очередь, находятся на разных ступенях развития. И в этом случае как раз действует обратное правило – «что немцу хорошо, то русскому смерть», а уж украинцу с его совсем молодой государственностью – тем более.

Это заставляет нас задуматься о двух вещах: об удивительных параллелях истории в философском плане и о бессмысленности «урезонивания» Запада, прибегая к аргументам о двойном стандарте, о балансе сил и интересов и тому подобным сентенциям в практическом плане.

В философско-историческом аспекте наблюдаемый сегодня повсеместно энтузиазм демократических миссионеров до боли напоминает нам исторические картинки из жизни Коммунистического интернационала с его идеями всемирной пролетарской революции, пригодной в равной степени как для Китая, так и для США. Болезнь оказалась заразной. Победители в «холодной войне» стали навязывать свою демократическую идеологию побежденным с тем же рвением, с которым ранее побежденные хотели продвинуть на территорию победителей идеологию коммунистическую. Это чревато опасными последствиями. Вкус к миссионерской деятельности у русских еще не пропал полностью, а левая идеология так же живуча, как и правая. Слишком сильное давление может родить возвратное движение, в котором русские вдруг увидят в антиглобалистах родственную душу и захотят их «системно» поддержать, и тогда война ценностей вновь вернется «на территорию противника» и будет вестись на двух фронтах.

В практическом плане остановить Запад в его «экспорте демократии», оппонируя ему по частным вопросам (здравый смысл, двойные стандарты, политический компромисс), но не затрагивая общий и главный вопрос о праве Запада представлять свои демократические ценности как универсальные и возводить их в единый и обязательный для всех стандарт, в принципе невозможно. Нельзя сидеть на двух стульях одновременно: признавать, что либеральная демократия – наш идеал, и отстаивать право на собственный путь исторического развития. Либо наш идеал – «не совсем западная» демократия, либо у нас не может быть собственного пути исторического развития. Россия «божится» демократией по поводу и без повода на словах и строит отнюдь не демократическое государство на деле, следуя логике исторического процесса. Это двойственность раздражает Запад, заставляет его подозревать двойную игру и, выступая с позиции учителя, постоянно ставить ученика на место, в том числе и по украинскому вопросу. Для России гораздо эффективнее было бы честно определиться с реально возможными, культурно обусловленными идеалами общественного развития и дать Западу бой по основному пункту повестки дня – о праве народов на культурное и политическое (а не на государственное, между прочим) самоопределение, обеспечив и для себя, и для других возможность существовать по своим собственным стандартам.

В любом случае очевидно, что баланс сил в отношениях с Западом играл для разрешения спора о преемственности власти на Украине определяющую роль. В рамках этого баланса сил наша идеологическая зависимость от Запада имеет большее значение, чем наша экономическая или военная слабость. Не отбросив парадигму превосходства европейской модели общественного устройства, ее априорной применимости к условиям любой культуры, мы не сможем вести спор с Западом убедительно и непротиворечиво, доказывая право применять другие, чем западные стандарты. Это значит, что мы переоценили себя, решив дать столь открытый бой Западу на территории Украины, причем переоценили прежде всего идеологическую готовность к такому поединку. А раз не были готовы, то и нечего было ввязываться. Не уверен – не обгоняй…

ЗАЧЕМ НАМ, ПОРУЧИК, ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ?..

Были ли основания у России при столь неблагоприятных условиях так грубо вмешиваться в политическую жизнь Украины?

Надо признать, что оснований для обеспокоенности и заинтересованности в исходе выборов у России было и остается предостаточно. Прежде всего – это защита геополитических и экономических интересов России.

России небезразлична военно-политическая ориентация Украины, и как минимум было бы желательно обеспечить военный нейтралитет соседа. Как показал опыт, вслед за экспортом демократии с Запада, как правило, следует экспорт РЛС и военных баз. Игнорировать этот опыт, к сожалению, невозможно. Перспектива появления военной техники НАТО в нескольких сотнях километров от Москвы не может не беспокоить русских. Мир для них еще не настолько безоблачен.

Украинская экономика, несмотря на все разделительные процессы, имевшие место после 1991 года, остается достаточно сильно интегрированной с российской. Многие предприятия спроектированы и построены таким образом, что могут работать только друг с другом. Это крупнейший и ближайший рынок сбыта продукции и, наконец, «дорога жизни» – территория транзита российской нефти и газа на Запад. Россия имеет свои инвестиционные интересы на Украине, и ей небезразлично, каким образом там выстроен механизм приватизации.

Это естественные, законные и, в определенном смысле, бесспорные интересы. Украина в отношении России имеет такие же свои бесспорные специфические интересы, которые вытекают из ее геополитического и экономического положения. Ничего стыдного в стремлении России защитить такие интересы нет. Однако защита этих интересов может быть осуществлена меньшими жертвами. Нет повода для «фола последней надежды», когда ситуацию спасают любой ценой. Россия может и должна добиваться уважения к себе со стороны Украины независимо от того, кто является президентом этой страны, в нормальном, рабочем порядке. Нет нужды для этого пускать под откос как российско-украинские, так и российско-европейские отношения.

Есть объективные причины, которые при любых обстоятельствах удержат Украину, кто бы ее ни представлял, за столом переговоров. Энергетическая зависимость Украины от России в среднесрочной перспективе может быть уменьшена, но не ликвидирована; украинская промышленность и сельское хозяйство в значительной степени продолжают быть ориентированы на российский рынок; Россия аккумулирует существенную долю избыточных трудовых ресурсов Украины. Одновременно Украина скоро приобретет новый опыт, который русские уже освоили: Запад готов помогать «незалежности» демократическим советом, но не валютой. Кредиты, безусловно, будут, но их хватит как раз на поддержание уровня жизни украинского чиновничества. Однако никто не даст денег на содержание пятидесятимиллионной страны. Свои экономические проблемы Украине придется решать самой.

Более того, в жизни нередко случаются неожиданные метаморфозы. Леонид Кучма шел в свое время на выборы под теми же пророссийскими лозунгами, что и Янукович, с того же юго-востока. Легче ли стало Ельцину? Стал ли русский язык государственным? Получили ли российские компании преференции в приватизации? Ответы на эти и другие вопросы повисли в воздухе. В то же время, если заглянуть глубже в историю, Богдан Хмельницкий, круто изменивший ход малороссийской истории, сделав ее частью истории российской, вообще-то всю жизнь симпатизировал Польше;…

Так что особых поводов «поломать дров» в принципе и не было. Позицию в отношении выборов можно было занять более взвешенную и осторожную, и вполне возможно, что с точки зрения защиты реальных национальных интересов России это было бы и более эффективно.

Но в отношении России к Украине, кроме сугубо рационального элемента, содержится и элемент иррациональный, уходящий своими корнями глубоко в российское подсознание. Говоря словами известного героя Ильфа и Петрова, Россия добивается от Украины того, чего друг этого героя Коля Остенбакен добивался от польской красавицы Инги Зайонц, а он, как известно, добивался любви.

Россия претендует не просто на хорошие и взаимовыгодные отношения с Украиной, а на особые, союзнические отношения. Такие отношения являются частью российского видения окружающего мира. Именно их обещал России Янукович, чем, по-видимому, и смог обеспечить себе столь неадекватную поддержку. Но сегодня особые отношения с Украиной, как и с любым другим государством на постсоветском пространстве, – это несбыточная мечта, мираж в пустыне, к которому можно вечно приближаться, но нельзя достичь. Завтра – может быть, послезавтра – почти наверняка, но сегодня – нет.

Тот, кто рассчитывает на дружбу с Украиной сейчас, не понимает законов формирования самосознания национальной интеллигенции в освободившихся от колониальной зависимости странах. В этом нет ничего удивительного, так как русским несвойственно рассматривать себя как колонизаторов, особенно если речь идет о единокровных народах. Отчасти это связано с тем, что российская колонизация не имеет почти ничего общего с европейской. Русские – колонизаторы поневоле. Многие колониальные владения (за исключением Сибири, Дальнего Востока и Средней Азии) они получили не в погоне за экономической выгодой, а защищаясь от агрессии, в рамках политики «выравнивания границ». Колонии зачастую субсидировались метрополией, что развило у русских патриархально-покровительственное отношение к попавшим в орбиту их влияния народам.

Но сути дела в рассматриваемом случае это не меняет, – украинская интеллигенция имеет мироощущение освободившейся от зависимости провинции. А это значит, что, вопреки всем доводам рассудка, экономическим, культурным и политическим выгодам, она в течение достаточно длительного периода времени будет выстраивать свою национальную идентичность «от обратного», то есть от России. То есть чем дальше, тем лучше. И, несмотря на вполне ярко выраженные симпатии к России со стороны значительной части населения, государственная политика Украины пока будет осуществляться с обязательной поправкой на «коэффициент провинциальности» украинской интеллигенции.

К этому можно по-разному относиться, но это нельзя не учитывать. Близкий союз Украины с Россией сегодня – недостижимая цель. Получается, что то главное, сокровенное, ради чего Россией был растрачен столь огромный публичный ресурс, – утопия.

Известно, что от любви до ненависти один шаг. В тот момент, когда украинская революция зашла в тупик и на горизонте наметилась перспектива возможного раздела Украины (в теоретическом плане, так как в практическом плане Европа сделает все, чтобы этого не произошло), в российских политических кругах и у части интеллигенции эмоции на какой-то момент взяли верх над доводами разума.

Нет слов, многие территориальные приобретения Украины советского периода спорны. Какое русское сердце не встрепенется при мысли о Севастополе. Но полагать, что создание пророссийской Юго-Восточной Украинской Республики может быть решением проблемы российско-украинских отношений, значит допускать серьезную, чреватую непредсказуемыми последствиями ошибку.

Во-первых, ориентация Восточной Украины на Россию будет автоматически означать ориентацию всей остальной Украины на Запад и, как следствие, приближение НАТО вплотную к Москве. Во-вторых, Россия получит у своих границ вторую Абхазию, которая очень скоро превратится в черную дыру, где будут бесследно исчезать российские деньги, направляемые на поддержку новоявленного союзника. В-третьих, никто не выстроит сильную и прозрачную власть на пустом месте, поэтому молодая республика очень быстро превратится в криминально-авторитарный анклав, с которым та же Россия в конце концов сама испортит отношения[144].

В опубликованной недавно в России книге, претендующей на то, чтобы передать читателям опыт корпоративного управления итальянской мафии, содержится очень уместный в данном случае совет, который можно адресовать российским политтехнологам, начавшим разыгрывать карту раскола Украины: «Бойтесь своих желаний – они могут исполниться!»[145]

ВОСПОМИНАНИЯ О БУДУЩЕМ…

Выборы на Украине, так или иначе, принадлежат истории. Одни считают их поучительными для России и предсказывают повторение украинского сценария в Москве через два года. Другие полагают, что к России этот опыт неприменим. Жизнь покажет, кто прав в этом вопросе, но что не вызывает сомнений, так это поучительность российской политики по отношению к украинским выборам. Как по одной кости черепа можно распознать, как выглядел ее владелец, так и по одному этому эпизоду можно с достаточной достоверностью судить о том, как формулируется сегодня российская политика в целом.

Дело не в Украине. Российская политика скользит по поверхности общественной жизни, фонтанируя изменения форм и не трогая сути явлений. То, что называется красивым словом «политтехнология» и что стало фирменным стилем Кремля, есть не что иное, как суррогат политики в эпоху застоя, когда массами овладевает пассивное безразличие и власть может позволить себе виртуально резвиться в информационном вольере. Но ничто не вечно под луной, политический цикл в полузакрытом обществе рано или поздно заканчивается, и на смену аномальной пассивности приходит не менее аномальная активность населения. Украина – наглядный урок того, что происходит с политтехнологиями, когда на смену застою приходит революция. Сегодня в политических кругах Москвы возобладала уверенность, что Россия исчерпала свой лимит революций. Однако в основе этой уверенности лежит лишь гиперболизация опыта последних нескольких лет, и чем дольше властные круги России будут заменять политику политтехнологиями, а идеологию – управлением сознания, тем быстрее им придется убедиться в обратном.

А что же, собственно, будет с Украиной и Россией? Ровным счетом ничего; они, как писал киевлянин Шолом-Алейхем, «будут мучиться и делать жизнь», потому что скованы одной цепью, хотя и тянут ее в разные стороны. Только России придется поискать способ сохранить лицо. Но Украина ей в этом поможет, ей ведь тоже деваться некуда: мыслями можно улететь на Запад, но землю-то не перенесешь…

Глава 12. Украинская революция и русская контрреволюция

Из Назарета может ли быть что доброе?

Ин 1:46

Юность я провел на Украине, поэтому хорошо помню, что киевская погода всегда «делалась» в Москве. И московские заморозки, и московские оттепели с опозданием в несколько дней приходили в Киев. С годами мне стало казаться, что это касается не только погоды, но и более широкого круга вещей. Киев запоздалым эхом отзывался на все социальные и политические перемены, происходившие в Москве.

Сложнее дело обстояло с Москвой. Она с неохотой признавала, что может быть подвержена внешним влияниям, даже погодным, не говоря уже о политических. И если такие влияния все-таки имели место, то они, как правило, носили латентный характер. Однако в одном случае Москва все же непосредственно, хоть и асимметрично, отреагировала на события на Украине. Да так мощно, что политические последствия этой реакции оказались более долгосрочными, чем спровоцировавший их катаклизм. Но об этом чуть позже.

На самом деле русская политика всегда формировалась как комплексный ответ на внутренние и внешние вызовы. И хотя казалось, что русские революции есть сугубо русское изобретение, они удивительным образом четко вписывались в мировой контекст. Многие врачи полагают, что при стрессе в человеческом организме всегда «звучит» слабое место. Россия уже несколько столетий является «слабым местом» европейской политики, которое первым громко «звучит» каждый раз, когда к Европе приближается кризис.

Однако случай с Украиной – особый. Россия и Украина в силу понятных причин составили своеобразную политическую «экосистему». Все, что случается на одном полюсе этой системы, тут же приводит к изменениям на ее другом полюсе. Россию и Украину связывает политическая дорога с двусторонним движением, хотя многим и кажется, что все машины по ней едут только в одну сторону.

Событием, на которое так бурно отреагировала Россия, была украинская «оранжевая революция». Она повлияла на внутриполитическое развитие России не меньше, чем на внутриполитическое развитие самой Украины. Воспринятая поначалу как сильное, но разовое потрясение, она оказалась своеобразным «украинским Эйяфьятлайокудлем», методично посыпающим пеплом российское политическое пространство.

УКРАИНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Ирония по поводу украинской политики давно стала общим местом в Москве. «Украинизация политики» – страшный сон правящей российской элиты. Украинская политика – это повод для шутки, намек на то, что бывает и хуже. Об украинском политическом стиле в Москве можно высказываться только несколько свысока, по-отечески пренебрежительно и только с облегчением: ну, мы до этого, надеюсь, не доживем. За это ничем не оправданное высокомерие Россия однажды может заплатить высокую цену. Вдруг выяснится, что она долго смеялась над собой. Феномен современной украинской политики заслуживает того, чтобы о нем говорили всерьез.

На первый взгляд, политическое будущее Украины кажется беспросветным. Не исключено, что так оно и есть. Но все-таки было бы грубой ошибкой впадать в этом вопросе в абсолютный пессимизм.

Не существует раз и навсегда данных оптимальных форм политического устройства. Внешняя слабость украинской государственности не исключает ее внутренней стабильности. На мой взгляд, политический строй современной Украины вполне адекватен переживаемому этой страной историческому этапу поиска собственной национальной идентичности. Ее государственность более устойчива, чем это представляется многим наблюдателям. В связи с этим слухи о скором распаде Украины я бы назвал несколько преувеличенными.

Украина сегодня находится в зоне «сеймической опасности». Она имеет все шансы стать в течение ближайших десятилетий страной непрекращающейся правительственной чехарды, междоусобных парламентских и внепарламентских войн, постоянного соединения и разъединения партий, гротескных политических союзов и театрально злодейских политических предательств. Не раз в связи с этим, к месту и не к месту, будет помянут и старый польский сейм, и шляхетская заносчивость, и малороссийское упрямство, придающие такой неподражаемый колорит украинской политической жизни.

Хорошего в этом, конечно, мало. Политическая нестабильность, да еще в условиях перманентного экономического кризиса, – штука нежелательная, быстрому экономическому росту способствовать она вряд ли будет, и «украинского чуда» мировая экономика, по всей видимости, скоро не увидит. Но, по правде говоря, и при полной политической стабильности оно Украине не особенно светит. Тут одной стабильностью не обойдешься.

Однако не все то, что плохо, является смертельным. Да, политическая неразбериха, баррикады в парламенте и даже депутатский мордобой со спецтехникой не украшают политический ландшафт. Но от этого не умирают. Эта болезнь излечима, и ставить на этом основании крест на украинской политической системе, а тем более – на будущем Украины, преждевременно.

В мире есть десятки вполне благополучных стран, для которых хроническая правительственная недостаточность, парламентский склероз и партийное недержание либо в прошлом (Италия), либо в настоящем (Бельгия), либо в будущем (не исключено – Великобритания) являются нормальным явлением. Причем в некоторых из них такие состояния длились десятилетиями. Это, тем не менее, не привело ни к их распаду, ни к коллапсу их экономик, хотя и затрудняло развитие (впрочем, и тут непонятно, что было причиной, а что – следствием). И, напротив, есть много стран, демонстрирующих, можно сказать, абсолютную политическую стабильность (Северная Корея), которая, однако, не особенно им помогает в экономическом развитии.

Откровенно говоря, политическая стабильность в современной Украине выглядела бы противоестественно. Страна буквально на ощупь формирует приемлемый для нее политический курс, отвечающий пока смутно осознаваемым ею национальным интересам. Мне кажется, что украинское общество инстинктивно жмется к середине, стремясь избегать крайностей и блокируя самые радикальные популистские течения. Внешняя расхлябанность украинской политической жизни помогает успешнее решать эту задачу.

Янукович на самом деле реализует не русскую, а украинскую национальную программу. Если он и выглядит сегодня излишне «прорусским», то лишь потому, что сменил на посту президента Ющенко, который на самом деле давно оторвался от реальной почвы национальных интересов Украины, реализуя свою личную политическую программу, отражающую взгляды лишь определенной части украинской интеллигенции. Так любой, кто сменит в свое время Саакашвили, будет казаться пророссийским политиком, хотя это практически невозможно в современной Грузии.

В интересах Украины сбалансированная, многовекторная политика, ориентированная как на Восток, так и на Запад. При других условиях ни экономически, ни политически Украина не сможет состояться как самодостаточное государство. Поскольку при Ющенко был сделан опасный крен в одну сторону, Янукович на первых порах его выправляет, выравнивая курс. Можно практически не сомневаться в том, что, как только он стабилизирует «восточное» направление своей политики, его внимание переключится на Запад и он с не меньшим рвением, чем его предшественники, будет добиваться интеграции Украины в европейское пространство.

Даже в пресловутом вопросе о Черноморском флоте в Крыму Янукович реально действует в национальных интересах Украины, чего, кстати, нельзя с такой же уверенностью сказать о России, которая действует более под воздействием идеологических, а не прагматических соображений. Черноморский флот никоим образом не угрожает национальной безопасности Украины и, как выяснилось, даже не препятствует ее интеграции в ЕС и НАТО. И даже если говорить о «национальной гордости малороссов», то наличие базы Черноморского флота в Крыму ущемляет ее не более, чем наличие американских баз в Европе, например в Италии. Зато это помогает Украине решить целый комплекс насущных проблем, причем не только экономических, но и социально-политических, стабилизируя, например, ситуацию в Крыму.

России же военная база в Севастополе практически не нужна. С сугубо военной точки зрения, ей выгоднее развивать собственную морскую базу в Новороссийске. Я думаю, что нет никаких оснований не доверять Путину, сказавшему, что в цену соглашения можно было бы уложить строительство нескольких таких баз. Но Россия пока действует в духе политики «символов» и политики «исторической памяти». В рамках такой же эмоциональной политики «символов» действуют и внутренние оппоненты Януковича по вопросу о базировании Черноморского флота. Их протест не основан на рациональных аргументах, а целиком и полностью мотивирован оскорбленным «национальным чувством».

Здесь интересно заметить, что в свое время получивший независимость от Великобритании Сингапур активно боролся за то, чтобы военная база Великобритании как можно дольше оставалась на его территории, поскольку это помогало решать огромное количество социальных, экономических и внешнеполитических задач. Тем не менее Британия, руководствуясь экономическими соображениями, ограничила срок пребывания своего флота на территории независимого государства одним десятилетием, предоставив сингапурскому правительству возможность самостоятельно решать свои экономические проблемы.

Это не значит, что соглашение по флоту является ошибкой. У него есть не только политическое или экономическое, но и геополитическое измерение, и, возможно, в этом измерении оно имеет для России определенный смысл. Но совершенно очевидно, что на сегодняшний день это соглашение соответствует национальным интересам Украины, и, подписывая его, Янукович ни в коей мере не отклонился от генеральной линии на укрепление украинской государственности.

Если же Янукович «зависнет» на восточном направлении, то именно «слабость» правительства позволит оппозиции «подкорректировать» его политику в сторону нейтрального политического курса. Впрочем, и оппоненты Януковича будут обременены теми же ограничениями. Таким образом, политический уклад Украины способствует, как ни странно, выработке сбалансированного политического курса, не позволяя Украине опасно отклоняться как в сторону России, так и в сторону Запада. И в этой возможности коррекций обнаруживается сильная сторона слабой власти. Какие бы ни случались в Украине политические «завихрения», они поддаются «лечению» в режиме онлайн, не превращаясь в хроническую болезнь. Хронической является только слабость самой власти.

Россия из года в год допускает одну и ту же ошибку – смотрит на политическую жизнь Украины сквозь призму русского опыта. Но Украина живет своей логикой. Это логика развертывания вширь и вглубь национальной революции. Рано или поздно России придется признать эту украинскую национальную революцию в качестве главного фактора, формирующего ауру политической жизни в Украине.

Пока же Россия концентрирует свое внимание на второстепенных деталях: вмешательстве Запада (да, имеет место); авантюризме лидеров украинского «оранжизма» (кто бы сомневался); попеременно сменяющем друг друга доминировании то западно-украинской, то донецко-днепропетровской элит (и это будет долго продолжаться). Но в России забывают о главном – все это происходит на фоне широкого национального движения, в рамках которого украинский народ мучительно формирует свою новую культурную и политическую идентичность. И именно это движение сглаживает все углы, интегрирует в единое целое то, что, казалось бы, не может существовать под одной государственной крышей, заставляет разнонаправленные силы двигаться, в конечном счете, в одну сторону.

По всей видимости, необходимо различать «движение за независимость» и «движение к самоопределению». Независимость не приводит автоматически к самоопределению. Более того, независимость может быть обретена в исторически краткие, обозримые сроки. Обретение самоопределения – это всегда очень длительный процесс, растянутый на десятилетия. Получившее независимость государство продолжает в течение долгого времени строить свою политику «от противного», отталкиваясь от бывшей метрополии как от точки отсчета. Нужны годы и годы, чтобы политический курс молодого государства начал вырабатываться из своих собственных основ. Это и является признаком достижения подлинного самоопределения.

Украина еще долго не будет точкой отсчета для своей собственной политики. Пока эта политика определяется по шкале «уход – приход» от России или к России. Украина цепляется за мнимую внешнюю определенность, чтобы скрыть реальную внутреннюю неопределенность. Впрочем, так же как украинцы должны научиться самоопределяться не от противного (от России), а от самих себя, так и русские должны привыкнуть к тому, что политическая жизнь на Украине есть нечто большее, чем механическая борьба прорусских и антирусских сил. «Оранжевая революция» в этом смысле была всего лишь одним из многих шагов по пути украинского самоопределения.

Есть нечто, что находится вне украинской политики, но задает ее общие параметры, направление, рамки, что обеспечивает, в конечном счете, ее внутреннее единство, ее органичность. Если не принимать это «нечто» во внимание, то все прогнозы в отношении Украины превратятся в цепь ошибок и заблуждений. Может быть, Украине потому и не нужно сегодня «сильное государство», что у нее есть что-то большее, чего нет в России, – та самая национальная идея, которая способна обеспечивать единство общества неполитическими средствами.

Если мы хотим ориентироваться в украинской политике, если мы хотим правильно строить прогноз, мы должны изменить свое отношение к украинской «оранжевой революции». Сейчас оно в Москве донельзя примитивно. И тот факт, что пришедшая сегодня к власти в Украине команда готова разделить этот взгляд на украинскую революцию, не может быть аргументом. Помимо своей воли, сегодняшний Янукович является в большей степени порождением «оранжевой революции», чем ее жертвой. Янукович образца 2004 года и Янукович образца 2010 года – это два разных политика.

Современное украинское общество в целом создано, вернее – перевоссоздано, «оранжевой революцией». Как и любая революция, она выглядит следствием совпадения случайных событий, каждое из которых в отдельности можно было бы легко предотвратить: если бы Кучма был чуть жестче, а американский посол, напротив, чуть деликатней, а спецслужбы более эффективны, а политтехнологи менее амбициозны, то, может, ничего бы и не произошло…

Однако через случайности история прокладывает себе дорогу. России рано или поздно придется сделать болезненный шаг и признать историческую значимость «оранжевой революции», хотя бы для того, чтобы восстановить адекватность своего восприятия украинской политики. Эта революция была не только ответом на чьи-то происки и ошибки, но и отразила искания украинским народом своей новой исторической и культурной идентичности, стала важным этапом в становлении его государственности. Причем когда я говорю об украинском народе, я имею в виду и этнических русских, проживающих на Украине, и всю огромную массу ее «рус-скоговорящего» населения.

Но дело не только в этом. Проблема еще глубже. Непонимание природы «оранжевой революции» имело долгосрочные последствия не только для внешней политики России, но и для ее внутренней политики. И этот невыученный урок украинской революции может оказаться самым главным.

РУССКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ

Шестой год призрак бродит по России, призрак украинского майдана. Он пугает властные элиты, заставляет принимать крутые меры, оправдывает политические жертвы. Украинская революция аукнулась в России «бархатной контрреволюцией».

Категории «революции» и «контрреволюции», особенно в применении к современной России, несколько условны. Феноменальной особенностью России является ее способность, меняясь до неузнаваемости внешне, оставаться внутренне неизменной. Впрочем, наверное, это можно сказать о развитии любой мировой цивилизации до того момента, пока не произойдет ее надлом и не начнется смена культурной парадигмы. Просто в России это качество «изменчивой неизменности» проявляется как-то особенно рельефно.

Впрочем, это естественно: революционная Россия не становится Францией, а продолжает быть Россией, другой, чем прежде, но все-таки – Россией. С одной стороны, не надо вооружаться микроскопом, чтобы разглядеть в облике современной России до боли знакомые советские и даже «досоветские» черты. С другой стороны, не стоит заблуждаться, – во многом это уже совершенно другое общество и государство. Как и любая революция, та революция, которую Россия пережила на рубеже 80–90-х годов прошлого века, была не абсолютной, а относительной.

Но тем не менее революционные изменения, как шрамы от ран на теле, уже никуда не исчезнут, они до конца необратимы. И несмотря на то, что Россия сегодня переживает период «реставрации», когда «советские» формы активно возвращаются в экономику (монополии), политику (однопартийная система) и идеологию (государственный патриотизм), революция на самом деле продолжается. Формы эти теперь «посажены» на другое содержание и, скорее всего, недолго (по меркам истории, но не человеческой жизни) будут оставаться неизменными.

То есть переживаемая сегодня видимая контрреволюция, бросающийся в глаза откат к прежним формам и ценностям является все еще частью русской революции, ее скрытым продолжением. Может быть, самой интересной и самой трагичной ее частью. Это та стадия революционного процесса, когда изменения должны коснуться самой ментальности, дойти до глубинных пластов, определяющих социальную и политическую жизнь. Переход этот, для любой революции очень болезненный, свершился в России на рубеже 2003-2004 годов. Эта точка была зенитом славы последней русской революции, после чего она перешла в стадию своего собственного отрицания.

Этот перелом имел много внутренних причин, созревал не один год, полностью вписывался в политическую логику развития России. Но, помимо причин, нужны были и поводы. По иронии судьбы, поводом для развертывания русской контрреволюции стала украинская революция.

Целиком влияние «оранжевой революции» на политическую жизнь в России так до сих пор и не осознано, как целиком не понята природа самой «оранжевой революции». Возможно, однако, что она была одним из ключевых факторов (наряду с сепаратизмом и терроризмом), обусловивших кризис внутренней политики Владимира Путина, прочертившей такую резкую границу между первым и вторым сроком его президентства.

Вне всякой зависимости от украинских событий, к 2003-2004 годам обозначился глубокий надлом внутренней политики России. Этот надлом в значительной степени был обусловлен двумя сугубо внутренними факторами: борьбой с независимыми от власти центрами экономической власти (борьба с олигархами) и борьбой с терроризмом и сепаратизмом. Именно на эти годы приходится качественный сдвиг в отношениях между властью и бизнесом – от достаточно локальных «дела Гусинского» и «дела Березовского» Кремль перешел к имеющему системообразующее значение для всей российской внутренней политики «делу Ходорковского». 2004 год также стал самым трагическим годом для России, унесшим наибольшее число жизней жертв террористических атак.

Тем не менее смею утверждать, что непосредственной причиной крутых и, по-видимому, необратимых перемен во внутренней политике России стала именно реакция на «оранжевую революцию», а не на теракт в Беслане. Активная фаза начавшейся 22 ноября 2004 года украинской революции завершилась 3 декабря 2004 года, когда Верховный суд Украины принял решение о проведении «третьего тура» выборов президента Украины. В этот день Государственная дума Российской Федерации приняла в третьем чтении президентские поправки в законы, регулирующие порядок проведения выборов и назначения губернаторов.

Коррекция, которой политическая система страны подверглась в 2003-2004 годах, до сих пор не получила должной политической оценки. А ведь по сути речь идет о контрреволюционном перевороте, в ходе которого были подвергнуты ревизии базовые политические достижения 90-х годов. Это стало новой точкой отсчета российской политики. Изменения имели более глубокие последствия для жизни страны, чем это многим представляется. Речь идет отнюдь не о формальных переменах в работе политических институтов.

Смысл осуществленного «конституционного поворота» состоял в том, чтобы убрать из политической жизни реальную конкуренцию. Реальная правовая и политическая практика пошла дальше того, что было записано в новых законах. По сути, оказалось заморожено дальнейшее формирование законодательной и судебной ветвей власти, а также элементов местного самоуправления. После этого российские политические институты разом «обвисли», как сдувшиеся шарики. Ведь конкуренция – это кровь политической системы: если слить кровь, останется ее бальзамированный труп, который годится лишь на то, чтобы его демонстрировали в «полит-анатомическом» музее.

Если бы не события в Украине, этот поворот вряд ли носил бы столь радикальный характер. Кремль с самого начала находился под гипнотическим влиянием доктрины «империалистического заговора» даже не столько против самой Украины, сколько против России «в лице Украины». Поэтому внутренние причины и глубинные предпосылки «оранжевой революции» практически не принимались в расчет. Напротив, внешним причинам и сопутствующим факторам, которые также имели место, уделялось чрезмерное внимание.

Украинская революция была воспринята исключительно как заговор внешних врагов, опирающийся на поддержку «пятой либеральной колонны» внутри общества и власти. Спроецировав Майдан на Красную площадь, Москва начиная с 2004 года стала активно устранять из политической жизни России все, что прямо или косвенно могло бы привести к повторению здесь «украинского сценария». Это была сознательная политика, но еще в большей степени – инстинктивное движение «политической души».

Была проведена (не только по этим причинам, но в том числе и по этим) тщательная ревизия политических институтов, общая направленность которой, как уже говорилось, сводилась к снижению уровня политической конкуренции. Были в значительной степени снижены возможности финансового и организационного влияния извне на деятельность общественных объединений, а заодно окончательно подорвана и так не очень основательная база для деятельности этих объединений. Была создана икебана из искусственных политических цветов, вроде движений «Наши», «Местные» и прочие, которая должна была разнообразить ставший более унылым политический пейзаж. Но чем более последовательно внедряются в жизнь эти меры, тем больше сомнений возникает в их эффективности.

Главная ошибка Кремля заключается в том, что он рассматривает революцию вообще и «оранжевую» в частности как продукт рациональных усилий определенных общественных групп, направленных на дестабилизацию существующего политического режима. В действительности исторический опыт, скорее, учит тому, что сознательные усилия играют в рождении революций минимальную роль. Революцию нельзя сделать; к ней можно только быть готовым (что тоже важно), но ее нельзя организовать.

Революция есть явление иррациональное по своей природе, и, соответственно, появляется вне всяких планов и прогнозов, как со стороны тех, кто ее ждет, так и со стороны тех, кто ее хочет предотвратить.

Революция есть ответ истории на иррациональность существующего социального и политического уклада. И если что и готовит революцию, то это – накопление в общественной жизни неразрешимых и поэтому неразрешаемых противоречий, которые заводят общество, в конечном счете, в тупик. Революция и становится выходом из такого тупика. Это – лекарство, которое история применяет по принципу «лечи подобное подобным». Революция иррациональным путем разрешает иррациональные же противоречия старого строя, чтобы расчистить дорогу для новой более или менее рациональной эпохи.

Действительные корни украинской революции надо искать не в потайных комнатах американского посольства в Липках, а в кабинетах президентской администрации Кучмы на Печерских холмах, которая к 2004 году окончательно запуталась в политических интригах, впала в ступорозное состояние, потеряв всякую волю к политическому руководству украинским обществом. Общество нуждалось в переменах, которые некому было предложить.

Поразительно, но в темпах деградации Украина тогда сильно опережала Россию. Администрация Кучмы «правила», но не «управляла». Реальная власть находилась в руках «генералов-олигархов» и «чиновников-магнатов», которые и определяли политический курс страны. Сам Кучма был не более чем «первый среди равных» в этом ряду. Он уже не столько руководил этим сословием, сколько вынужден был представлять его интересы.

Символом иррациональности власти на Украине в тот момент стало расследование убийства журналиста Георгия Гонгадзе. И дело не в самом убийстве, политические и заказные убийства – такая же реальность современного мира, как и все остальное (достаточно вспомнить так и не раскрытое убийство Кеннеди). Дело было в бессмысленности этого преступления и необъяснимом цинизме, который при этом проявляли власти, спуская дело на тормозах, препятствуя признанию очевидных фактов. Когда к делу Гонгадзе добавились кассеты майора Мельниченко (мнимые или реальные – не имеет значения), якобы зафиксировавшие разговоры президента с ближайшим окружением, власть была обречена. Это был лишь вопрос времени.

Поразительным образом ничто так не повысило революционную опасность в России за последние годы, как предпринятые Москвой после 2004 года «антиреволюционные меры». В результате этих «антикризисных мер» произошла своеобразная закупорка политических сосудов. Политическая система стала закрытой, замкнутой только на себя. Как результат в ней началось быстрое накопление «шлаков», которым некуда было деться, и поэтому они оставались внутри системы в виде тех самых неразрешимых противоречий, которые и являются «накопительным фондом» для любой революции.

Чем больше накапливалось «шлаков», тем иррациональнее становилась российская политическая жизнь, пока не стала, наконец, напоминать «повседневную жизнь Киева» в эпоху позднего Кучмы. То есть, убегая от Украины революционной, Россия стала напоминать Украину дореволюционную.

Символом растущей иррациональности русской власти, как и в случае с Украиной образца 2004 года, стало ничем не примечательное на первый взгляд убийство в тюрьме юриста Сергея Магнитского. Значение дела Сергея Магнитского не в исключительности самого убийства (в российских тюрьмах ежегодно умирает несколько тысяч заключенных, из них около четверти – до суда), а в бессмысленности, даже абсурдности действий властей, пытающихся спустить на тормозах расследование. Дело Магнитского – это русская версия дела Гонгадзе. Так же как и в деле Гонгадзе, обстоятельства, всплывающие в связи с расследованием самого преступления, дискредитируют власть больше, чем само преступление.

Возникает парадоксальная ситуация. «Оранжевая революция» свою историческую миссию выполнила, разрубив гордиев узел противоречий старого режима. Она перевела политические отношения в достаточно рациональную плоскость. Конечно, наблюдать за этими «рациональными» отношениями без слез трудно. Но это вопрос не столько политики, сколько культуры. В любом случае конфликты сейчас разрешаются в открытой, пусть и не всегда приличной форме.

В России, напротив, борьба с возможностью революции зашла так далеко, что поначалу невозможное начинает казаться реальным. Закупорив все щели, через которые в политику могла просочиться конкуренция и «внешнее влияние», Москва превратилась в заложника своей предусмотрительности. Ее закрытая, плохо управляемая политическая система перестала адекватно реагировать на вызовы времени. Политическая жизнь в современной России сегодня иррациональна, а это – первый признак надвигающейся революции.

По поводу цвета этой революции можно поспорить. Вряд ли она будет раскрашена в такие праздничные цвета, как в Киеве. Но это делает положение еще более удручающим.

«РЕВЕРСНОЕ» ДВИЖЕНИЕ

Если кратко суммировать, какие полезные уроки могла бы извлечь Россия, анализируя причины и следствия «оранжевой революции», то можно остановиться на нескольких достаточно простых выводах:

Слабая власть при наличии национальной идеи лучше, чем сильная власть при ее отсутствии.

Если интеграция общества обеспечена неполитическими средствами, то есть существует нечто (идея или рынок, а лучше – и то и другое), что формирует национальное движение, то и при слабом правительстве такое общество может быть вполне жизнеспособно и стабильно.

Нестабильная политическая система имеет свои преимущества и зачастую создает полезную конкурентную политическую среду.

Слабое правительство иногда дает возможность формирующемуся обществу менее болезненно совершать судьбоносные повороты в своей истории, позволяя избегать крайностей радикализма, обеспечивать выплеск избыточной политической энергии и не допускать застоя.

Слишком активная защита от революции, как правило, приводит к обратному результату.

Чем более закрытым становится общество, тем больше риск возникновения в нем «революционной ситуации» вследствие накопления не решаемых властью проблем и блокирования каналов для утилизации социальной энергии масс.

Лучший способ предотвратить «революцию снизу» – вовремя провести «революцию сверху».

Если в обществе начали накапливаться неразрешимые противоречия, они рано или поздно все равно приведут к революции, которая станет ответом на иррациональность политики правящих элит, какие бы защитные меры ни предпринимались. Единственный способ для элит предупредить революцию – произвести назревшие перемены самим без участия масс.

Сегодня у нас наблюдается редкая возможность наблюдать за движением отраженной волны «оранжевой революции», причем как в России, так и на Украине.

В России по мере того, как политика «профилактики революции» все больше заходит в тупик, возникает неподдельный интерес к тому, как устроен политический процесс в Украине, которая умудряется выживать без «вертикали власти». На Украине, напротив, разочарованное в результатах «оранжевой революции» население все чаще засматривается на Россию с ее иллюзорной «железобетонной» стабильностью. Не исключено, что в следующей версии «российско-украинского политического тандема» мы увидим несколько «подмороженную» Украину и «разгоряченную» Россию.

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ. Очерки русского конституционализма и права: тест на «сжатие»

Глава 1. Россия в XXI веке: цивилизационный выбор и конституционный шанс

Конституционалисты – всего-навсего простаки… Хартия – всего лишь клочок бумаги.

Наполеон Бонапарт

«Максимы и мысли узника Святой Елены»

С тех пор как изменение действующей конституции стало краеугольным камнем политической программы оппозиции, дискуссия по этому вопросу развернулась с необычайной силой. Я сожалею, что вновь не могу разделить тот энтузиазм, с которым большая часть специалистов по конституционному праву принялась за обсуждение этой темы.

В начале 90-х, когда восторжествовал оптимизм по поводу установления в стране конституционного порядка, я утверждал, что конституционный процесс в России не только не завершился, но даже и не начинался[146]. Сегодня, когда страна втягивается в спор о новой конституции, я вынужден усомниться в том, что эта дискуссия окажется результативной.

Над конституционными спорами довлеют сиюминутные политические интересы. В то же время вопрос слишком глубокий и сложный, чтобы он мог быть решен в споре между теми, кто пытается удержать власть, и теми, кто пытается ее захватить.

Конституция – это политическая душа нации. Судьба конституции неразрывно связана с судьбой народа, с его прошлым, настоящим и будущим. Мыслить о российской конституции вне контекста всей российской истории, строить конституционные прожекты, не привязывая их к историческим перспективам России, – значит поступать примитивно.

Мне бы хотелось вернуть дискуссию о конституции в России в общий исторический и социальный контекст. Для достижения этой цели требуется, однако, уточнение ряда исходных позиций, и прежде всего ответ на вопрос, что такое конституционализм не только в юридическом, но и в социальном, политическом смысле.

КОНСТИТУЦИОНАЛИЗМ КАК ПРОДУКТ РАЗВИТИЯ ЗАПАДНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Одной из наиболее распространенных иллюзий конца XX века является представление о конституционализме как об универсальном, планетарном явлении. Это серьезное заблуждение. Конституционализм на сегодняшний день феномен скорее уникальный, чем универсальный. Он появился на свет как итог длительной эволюции западной культуры в результате стечения исключительных обстоятельств. Только в рамках этой культуры сущность конституционализма раскрывается полностью, и только для этой культуры его существование является целиком органичным.

Конституционализм интегрирован в западную культуру двояко: «по вертикали» и «по горизонтали». С одной стороны, корни конституционализма вырастают из того же противостояния между индивидом и обществом, которое предопределило неповторимый облик западной культуры. Поэтому история конституционализма непосредственно связана со всей историей западной цивилизации. С другой стороны, конституционализм не является внутри западной культуры чем-то изолированным, что может существовать автономно, само по себе. Он тысячами нитей переплетен с другими, не менее важными, проявлениями природы западной цивилизации. Поэтому сущность конституционализма не может быть усвоена вне контекста этих многочисленных связей.

Противопоставление индивида обществу является исходным пунктом эволюции западного государства и, соответственно, эволюции конституционализма. Процесс индивидуализации был движущей силой, определявшей пути и темпы развития западного государства.

Индивидуализация имела внутреннюю «утверждающую» и внешнюю «отрицающую» стороны. С внешней стороны индивидуализация проявлялась, во-первых, как разрушение традиционного общества и государства, а во-вторых, как самоограничение личной свободы. С внутренней стороны индивидуализация выглядела как рационализация, как «логическое» усвоение индивидами социального опыта.

Непосредственные предпосылки конституционализма коренятся в европейском Новом времени. С этого момента индивидуализация всей социальной жизни начинает оказывать на западное общество прямое и непосредственное воздействие.

Во время великих буржуазных революций индивидуализация в полной мере проявила себя лишь в негативной форме – как отрицание традиционного общества и старой деспотии. Революции начинали и заканчивали одни и те же герои. Их ничего не объединяло, кроме вражды к абсолютистскому государству. Но другой формы объединения, кроме абсолютизма, они не знали. И им ничего не оставалось, как, уничтожив абсолютизм во имя свободы, восстановить его во имя той же свободы. После революции конфликт между индивидом и традиционным обществом трансформировался в противоречие между индивидуалистической государственной идеологией и традиционной государственной формой. Этот внутренний конфликт уже не решался, как в годы революций, внешними средствами. Снять противоречие могла лишь рационализация государственной формы.

Рационализация – это форма, в которой политическое самосознание проявляет себя в практической деятельности. Рационализация – не одномоментный акт, а очень длительный процесс, не связанный ни с какими революциями, но превосходящий по своим потенциям любую революцию. Рационализация, как и индивидуализация, имеет двойственный характер. С одной стороны, это экспансия индивидуального сознания, его распространение на всю человеческую практику. С другой – органическое усвоение индивидуальным сознанием «всеобщего» (общественного) характера человеческой деятельности и, таким образом, проникновение «всеобщего» в сознание личности в качестве иррационального момента рационализации.

Рационализации подвергается вся общественная практика Нового времени, а значит все три ее стороны: познание, производство и власть.

Соответственно, позитивизм, капитализм и конституционализм – следствия рационализации общественной практики. Они не могут складываться по отдельности, а всегда приходят вместе. Если где-то заговаривают о конституционализме без капитализма и позитивизма, значит, перед нами ложная, превращенная форма какого-либо иного явления. Это можно утверждать о каждом из данных феноменов. Условия для их возникновения появляются только тогда, когда общественный характер человеческой деятельности прочно вплетается в ткань индивидуального сознания через иррациональное по своей природе признание факта, обмена и права в качестве ключевых принципов деятельности индивида. Укрепление позитивизма, капитализма и конституционализма в человеческой практике превращает общественную деятельность в самодеятельность, то есть в самопознание, самопроизводство и самоуправление.

Конституционализм – это рационализация государства. Его сущностью является самоуправление индивидов.

Сущность конституционализма предопределяет его структуру и содержание, которые соответствуют трем сторонам процесса индивидуализации и рационализации, лежащего в основании западной конституционной системы. Конституционализм покоится на национальном согласии, правовом формализме и институциональной демократии.

Национальное согласие – фундамент конституционной системы, благодаря которому становится возможной рационализация общественной жизни. Конституция является реальной лишь постольку, поскольку основная часть населения выражает поддержку основным принципам государственного устройства и разделяет те ценности, которые задают рамки развития правовой системы. Конституционализм в целом в широком, политическом смысле слова представляет собой общенациональный консенсус по вопросу об экономическом и политическом строе. Достижения такого национального согласия есть исключительный факт в истории любого сообщества, итог длительной социальной эволюции, вбирающий в себя все особенности исторического развития данного народа. Это переломный пункт, до которого не каждой цивилизации бывает суждено дойти и который еще меньшему количеству мировых культур удается преодолеть.

Правовой формализм – это форма бытия конституционализма, способ, при помощи которого осуществляется рационализация государственной жизни. По мере развития конституционализма происходит отделение права от бюрократии. При этом последняя как профессиональный слой управляющих никуда не исчезает, но ее роль в обществе кардинально меняется. Из особой корпорации, выделившейся из общества, она превращается в обыкновенную корпорацию, одну из многих существующих внутри общества. Государство больше не находит своего воплощения в бюрократии, а превращается в абстракцию, в правовой строй. Бюрократия уже не творит закон, она обслуживает этот правовой строй. Если раньше ее воля была тождественна государственной воле, то теперь проявление самостоятельной воли бюрократии рассматривается как произвол. Одновременно происходит обособление права как самостоятельного социального института от морали, экономики и политики. В этом отделении права от других социальных регуляторов, нашедшем наиболее полное воплощение в конституционализме, и состоит главная особенность его западной традиции. Поэтому право на Западе – и всеобщий универсальный посредник в человеческих отношениях, и высший авторитет, непререкаемая ценность, и воплощение власти. На Западе не стоит вопрос о соотношении права и справедливости в такой форме, в какой он стоит, например, в России. Право и есть здесь высшая справедливость. Поиск справедливости – это поиск правового решения, что, в свою очередь, означает безусловное уважение к форме и формальным моментам. Следствием является неукоснительное соблюдение правил и процедур, своего рода мистическое отношение к процедурным вопросам.

Институциональная демократия есть итог рационализации государства. Это внешняя и наиболее заметная черта конституционной системы, которая находит материальное воплощение в определенных принципах государственного устройства (парламентаризм, разделение властей и т. д.).

Проблема состоит в том, что конституционализм – это своего рода социальный «черный айсберг», возвышающийся над поверхностью океана западной культуры. Его видимая часть представлена набором демократических институтов, кажущихся вполне самодостаточными и легкоусвояемыми. Возникает соблазн «отбуксировать» эту демократическую систему в сопредельные цивилизационные океаны и моря. Однако кроме видимой надводной есть еще и невидимая подводная часть, глубоко погруженная в уникальную историю Запада. Об эту подводную часть и разбиваются все попытки привить конституционализм в чуждой для него культурной среде.

РОССИЙСКИЙ КОНСТИТУЦИОНАЛИЗМ – ИСТОРИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ТРАНСПЛАНТАЦИИ

Сказать, что российской культуре вовсе чужд конституционализм, было бы сильным преувеличением. Однако мало кто возьмется утверждать, что в России были предпосылки, достаточные для того, чтобы конституционализм мог развиваться здесь без воздействия извне. Безусловно, что развитие конфликта между индивидом и обществом можно обнаружить на всех этапах эволюции российского общества. Но в российской истории он никогда не имел того решающего значения, как для истории Запада. Это было противоречие «второго ряда», которое имело место, влияло (иногда существенно), но не предопределяло ход российской истории. Соответственно, процесс индивидуализации в российском обществе был существенным, но не определяющим фактором развития. Он создавал почву для конституционализма, но без посторонней помощи конституционное движение на этой почве развиваться не могло. В такой ситуации заимствование изначально стало тем единственно возможным и необходимым ресурсом, за счет которого поддерживалась жизнеспособность конституционной идеи в России. Российский конституционализм есть пример существования и развития конституционных начал в неадекватной их природе культурной среде.

Конституционализм в России с момента появления его первых ростков был явлением не всеобщим, а частным. Это было не общенациональное, а партийное движение. Необходимо отметить два существенных следствия такого положения вещей. Поскольку конституционализм в России был идеологией меньшинства, которая навязывалась большинству, не разделявшему индивидуалистические ценности, то сущность конституционализма неизменно извращалась. Вместо самоуправления подготовленных к осознанию ценности свободы индивидов центральным элементом конституционализма в России оказывалось принуждение массы к уважению чуждых ей ценностей. А так как российская государственность была адекватна именно мировоззрению массы, а не индивидуализированного меньшинства, то конституционное движение развивалось не по пути рационализации существующего государственного строя, а по пути жесткой конфронтации с властью. Неудивительно поэтому, что позитивное воплощение конституционных идей в России неизбежно оказывалось узаконенным и структурированным насилием.

На протяжении последних двух веков отечественной истории тема конституции постоянно присутствует в русских дискуссиях. Костер конституционных баталий то затухает, то вспыхивает с невероятной силой. Проекты декабристов, Манифест 17 октября, конституции Ленина, Сталина, Брежнева, наконец, «демократическая» конституция Ельцина – вехи истории конституционализма в России. Гораздо легче объяснить, чем они отличаются, чем определить, что у них может быть общего. Тем не менее это объединяющее начало имеется. Во всех перечисленных случаях конституции были для их создателей и вдохновителей не более чем формальной основой для институциональной демократии. Конституции в России – это дом на песке, построенный без свай. Тех свай, которые уходят глубоко в культурные пласты и обеспечивают органическую связь политической надстройки с массовым сознанием и поведением. Такая конституционная система ущербна, так как не может развиваться за счет внутренних импульсов, идущих снизу, от массовых движений граждан, стремящихся к индивидуальной свободе и способных к рациональному самоограничению своей политической воли. Поэтому русский конституционализм страдает малокровием. Его эволюция зависит во многом от внешних и случайных обстоятельств. Его содержание легко выхолащивается, и тогда конституция превращается в свою противоположность, становясь оправданием насилия и произвола.

Формализм – бич российских конституций. Политически конституция значительно шире своего юридического содержания. Она оформляет общественное согласие вокруг ценностей, принципов и механизмов, которые таким образом превращаются в допустимые для данного общества на данном этапе его развития правила игры. Конституция (как документ) может существовать в государстве и без этого общественного согласия, но конституционализм (как политическое явление) – никогда. В России никогда не было и нет до сих пор конституции в политическом смысле. Российские (включая советские) конституции не были выражением какого-либо реального национального согласия, а их принятие никогда не было связано с поиском этого согласия. При этом способ принятия конституции сам по себе (голосование в парламенте, референдум и пр.) не имеет никакого значения для оценки природы конституции. Важен характер общественного процесса, который данным способом был оформлен. Таким образом, реальный конституционный процесс в России не только не закончен, но еще даже и не начинался.

Проявлением нормативно-институциональной природы российского конституционализма стали две его «сквозные» черты, которые можно обнаружить на всех этапах развития конституционной идеи в России и которые наиболее отчетливо прорисовались в новейшей конституционной истории посткоммунистической России. Во-первых, это гипертрофированное внимание к тексту конституции, особенно очевидное в сравнении с почти полным безразличием к вопросу о ее легитимности. Во-вторых, это перенос центра тяжести на проблему контроля за аппаратом государственной власти, вопросы организации государственного управления.

Действующая российская Конституция была принята сомнительным большинством голосов населения, испытывавшего беспрецедентное воздействие со стороны государственных средств массовой информации и органов власти всех уровней. Значительная часть субъектов федерации, несмотря на это, высказалась против предложенного конституционного проекта. Все это не помешало считать конституцию безупречно легитимным документом. Вопрос с этой стороны в течение пяти лет практически не обсуждался. В то время как не найдется и десятка базовых принципов, в отношении которых при принятии конституции был достигнут реальный консенсус, ее текст изобилует многочисленными «архитектурными излишествами» и напоминает скорее энциклопедию конституционной мысли, чем предназначенный для практического использования документ. Вообще, чем менее реалистичным оказывается применение в жизни конституционных норм, тем более ожесточенными бывают споры по поводу отдельных формулировок.

Конституционные споры в России, как правило, сосредоточены вокруг того, что лежит на поверхности, являясь зримым воплощением власти, то есть вокруг организации аппарата государственной власти. В этом смысле мы продолжаем быть верны ленинскому взгляду на государство как на машину насилия. Дискуссия идет по существу о том, как будут распределены полномочия по контролю над аппаратом власти на федеральном и региональном уровне. В действительности вопрос об аппарате государственной власти является вторичным. Первичен же вопрос об основаниях и формах конституирования социальной общности, функцией которой и является, в конечном счете, государственная власть с ее аппаратом. Прежде чем ставить вопрос об организации государственной власти, конституция должна решить вопрос о государственном единстве. Но именно эту проблему российская конституция решить не в состоянии.

Конституционализм, привитый в России, деградирует в чужеродной ему культурной среде до уровня политического инструмента. Такая конституция – в чистом виде продукт политической власти, ее атрибут. Она представляет собою акт рационализации власти путем ее юридического структурирования. Принятие такой конституции способно сильную власть сделать еще сильнее. Но, как продукт власти, она вне власти не имеет никакого самостоятельного значения и не способна укрепить и защитить слабеющее государство. Это всего лишь жесткий юридический каркас, который не смягчает удары и не гасит противоречия. Российская конституция неподвижна, «статична». Источник ее устойчивости не в обществе, а в государстве. Кризис этой конституции есть лишь одна из форм кризиса российской государственной власти.

И такая конституция имеет право на существование. Более того, как у всякой политической реальности, у нее есть своя история и своя логика развития. Но к конституционализму в точном смысле этого слова, к тому уникальному феномену, который родился и развился в недрах западной цивилизации, она не имеет никакого отношения.

Попытка предпринять второе издание российской «демократической» конституции, которую мы можем сегодня наблюдать, полностью вписывается в логику бытия формального конституционализма. Современная дискуссия о конституции есть функция текущего политического момента. Инструментарий, созданный в свое время для первого российского президента, не способен обеспечивать интересы политической элиты на новом этапе перехода власти из одних рук в другие. Нужен новый юридический каркас, в который будет облечена новая политика.

Грядущие «конституционные» новации могут быть более или менее удачны. В лучшем случае они позволят обеспечить гражданский мир в период, когда наследник нынешнего главы государства будет вступать в свои права. Но при всех обстоятельствах все ожидающие нас конституционные баталии останутся фактом политики, но так и не превратятся в факт истории.

РОССИЯ НА ВОЛНАХ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Выводом об утилитарном характере можно было бы закончить исследование особенностей российского конституционализма, если бы не одно обстоятельство. О конституционализме в России как об историческом явлении было бы нечего сказать, если бы оставалась неизменной та культура, к которой конституционная идея была привита. Но отличительной чертой российской цивилизации является как раз то, что сформировавшая эту цивилизацию культура не просто развивается, а полностью преображается в ходе исторической эволюции, меняя свои собственные основания[147]. Причем основной вектор преобразований непосредственно затрагивает те параметры российской культуры, к которым наиболее чувствителен конституционализм.

На протяжении нескольких веков существования российской цивилизации из культуры, в которой противоречие между индивидом и обществом носило вторичный, подчиненный характер, она постепенно превратилась в культуру, где отношение между индивидом и обществом стало определяющим. И здесь российская цивилизация вплотную приблизилась к западной по своему типу. Причем в годы коммунистического правления, как это ни парадоксально, был сделан решающий шаг в этом направлении, благодаря чему произошла массовая индивидуализация как в городе, так и в деревне. В каком-то смысле (с серьезными оговорками) русский коммунизм сыграл здесь роль, сопоставимую с ролью протестантизма на Западе.

Соответствующим образом изменился облик российской цивилизации. Как справедливо заметил В. Цымбурский, Россия и Запад вообще представляют собой пример развития парных, параллельно развивающихся цивилизаций, образующих вместе единую систему[148]. Но в этом параллельном развитии существуют различные отрезки. С окончанием эпохи коммунизма закончился и неповторимый, незападный русский путь. Россия вошла в свое новое время и перестала существовать как особая цивилизация. Историческая судьба позволила ей подойти к той важной черте, за которой для цивилизации начинается универсальное развитие, продиктованное в первую очередь логикой процесса индивидуализации независимо от того, «кем» была данная цивилизация в прошлой жизни: Западом, Россией или Китаем.

Российская цивилизация выполнила свою историческую миссию и должна уступить место универсальной цивилизации «с русским лицом». Историческая точка, которую Россия проходит в конце XX века, поистине судьбоносная. Это перелом гораздо более глубокий, чем революция 1917 года. Октябрьская революция разделяла эпохи. 2000 год разделяет цивилизации. Поэтому по своему масштабу и историческому значению наше время сопоставимо в российской истории лишь с XVI–XVII веками. Сегодняшнее поколение россиян – это поколение, на котором заканчивается русская особость и с которого может начаться русская универсальность. Вопрос лишь в том, станет ли возможность действительностью, докажет ли русская универсальность свою историческую состоятельность.

Когда цивилизация умирает, на ее месте остаются люди. Историческая судьба этих людей может сложиться по-разному. Это зависит от того, достаточным ли окажется их внутренний ресурс, то есть духовное наследие, оставленное им цивилизацией, для того, чтобы ответить на вызов истории. И если да, то они могут создать новую цивилизацию на месте старой. Если нет, то им рано или поздно придется ассимилироваться в других культурах. Именно перед таким цивилизационным выбором оказалась Россия в преддверии третьего тысячелетия. Либо она принимает вызов времени, и тогда возникнет новая цивилизация, построенная на совершенно новых индивидуалистических и рациональных началах. Либо Россия не справляется с новой исторической задачей, и тогда произойдет «исход» русских. Население этой огромной страны растворится среди соседних цивилизационных платформ: западной, китайской и исламской.

Главным условием, без которого оформление русской универсальной цивилизации будет принципиально невозможным, является создание универсального государства. Если Россия создаст в двадцать первом веке новую государственность, она решит свою цивилизационную проблему. Если ей это не удастся, то историю российской цивилизации можно считать законченной.

При этом новая государственность новой России должна быть адекватна индивидуалистической и рациональной культуре наследников уходящей российской цивилизации. Неадекватное такому типу культуры государство свою задачу выполнить не сможет. Поэтому единственной возможной формой будущего государственного строя в России является конституционное, политическое и правовое государство, то есть сходное с тем, какое было выстрадано в недрах западной цивилизации в эпоху европейского нового времени. К сожалению, никакое другое государство уже Россию не устроит. Она выросла изо всех предшествующих государственных форм. Пути назад нет.

Проблема состоит в том, что в условиях усиливающегося политического хаоса лозунг борьбы за новую конституционную государственность вынужден был уступить место лозунгу борьбы за хоть какую-нибудь государственность. В этом кроется огромная опасность. Любая попытка просто восстановить бюрократическое государство, жесткую административную машину будет лишь консервировать на годы обломки старой цивилизации, препятствуя возникновению новой культуры. При этом следует учесть, что реакционное по своей сути стремление восстановить бюрократию все последние годы преподносилось именно как строительство конституционного государства. Обломки стен старого государственного строя выдаются за фундамент политической власти новой России. Такая политическая мимикрия усугубляет и без того сложную ситуацию, заставляя вычленять действительные и ложные конституционные формы.

Новая цивилизационная перспектива России оказывается неразрывно связанной с возможностью либо с невозможностью возникновения в стране подлинного конституционализма, органично вплетенного в ткань новой российской культуры. Либо массовое конституционное движение завершится созданием современного политического и правового государства, и тогда Россия совершит прорыв в будущее, обеспечив себе «жизнь после смерти». Либо конституционализм так и останется на отечественной почве имплантированным элементом, и тогда рано или поздно придет конец не «русской особости», а «особой русскости».

Однако реальная цивилизационная перспектива выглядит сложнее, чем классическая дилемма «быть или не быть». И оптимистический, и пессимистический сценарии могут быть реализованы в самых различных формах. Для судьбы народа эти формы имеют принципиальное значение. И в том и в другом случае движение может сопровождаться взрывом, происходить молниеносно, как революция, либо растянуться на долгие годы, плавно перетекая из одной переходной стадии в другую.

«Русский исход» может быть быстрым и бурным, а может – плавным и щадящим, как золотая осень.

В первом случае развал армии и государства под воздействием социально-экономических, этнических и прочих негативных факторов должен произойти достаточно быстро. Этот путь неизбежно связан с ускоренной децентрализацией страны и образованием на месте России нескольких государств, каждое из которых, как правило, будет иметь авторитарную форму правления. Отношения между этими государственными образованиями вряд ли удастся гармонизировать, и поэтому их взаимное отчуждение приведет к общему истощению ресурсов. Не исключена возможность возникновения локальных военных конфликтов. В этих условиях отдельные части России достаточно быстро окажутся под влиянием соседних государств. Их связи с сильными соседями вскоре станут гораздо более прочными, чем внутренние связи. Российская культура продолжит свое бытие как неотъемлемая часть культур других народов.

Во втором случае России удастся стабилизировать бюрократическую машину, сохранив единство армии и государства. Силы этой государственности будет недостаточно, чтобы обеспечить возрождение русской цивилизации, но ее будет хватать, чтобы достаточно долго удерживать единство страны с теми или иными потерями. В этом случае Россия будет оставаться какое-то время субъектом мировой истории, но ее роль будет плавно угасать. Постепенно она превратится в протекторат одной или нескольких мировых держав, привыкнув к статусу страны третьего мира (в той степени, в которой категории «великие державы» и «третий мир» сохранят свое значение в будущем мире). В течение десятков лет из России будет происходить вымывание сырьевых и людских ресурсов. Наиболее активная часть населения будет вечным резервом для эмиграции. При этом мировое сообщество в целях сохранения баланса сил будет стремиться регулировать этот процесс, не допуская ни чрезмерного возвышения России, ни ее опасного обнищания и культурного вырождения.

Точно так же и «русское возрождение» может быть быстрым, как восход нового солнца, а может растянуться на десятилетия трудного, тернистого пути.

Стремительное возрождение России сегодня возможно только при условии возникновения в стране массового конституционного движения, в которое будут вовлечены представители подавляющего большинства элит и которое будет иметь своим результатом создание безупречно легитимного конституционного строя. Решение этой задачи высвободит огромные энергетические ресурсы для экономического и социального строительства, расчистив заодно чудовищные бюрократические завалы, закупорившие сегодня все каналы проявления индивидуальной инициативы. Предоставив реальные гарантии капиталу, такое государство сможет решить проблему обратного реинвестирования русских денег, движущихся сегодня только в одном направлении – на Запад. Это и станет основой быстрого роста новой русской цивилизации.

Но возможен и другой вариант, при котором несмотря на то, что конституционное движение не сможет реализовать себя сегодня, конституционный шанс в целом будет для России сохранен. Тогда Россия будет вынуждена «пропустить ход». На какое-то время в стране будет установлен жесткий авторитарный режим, который поднимет знамя национализма. Этот режим приостановит скольжение России в никуда и окончательно перемелет в своих жерновах обломки старой государственности. Решить задачи позитивного строительства он не сможет, но сумеет подготовить строительную площадку. Конституционное движение в России возродится лишь через какое-то время, и его острие будет направлено именно против этого националистического авторитарного режима. Рано или поздно, как и любой авторитаризм, он погибнет от коррозии, и тогда в России восторжествует конституционный порядок и проснется русская цивилизация. Сколько десятилетий уйдет на преодоление этого исторического зигзага и предоставит ли России мировая история необходимое для этого время, сегодня не сможет ответить никто.

Все четыре возможности реальны, хотя вероятность исторически реализоваться у них разная. Радикальные сценарии кажутся сегодня менее достоверными. Поэтому, скорее всего, выбирать придется между бюрократической стабилизацией и национальной диктатурой.

Нам никуда не уйти от ленинской альтернативы. Как и в начале века, перед Россией два пути: прусский, длинный и путаный, и американский, прямой и короткий. Но на рубеже веков Ленин говорил только о двух дорогах вверх. На рубеже тысячелетий выбор стал шире. У нас есть две дороги вверх и две дороги вниз, и только один конституционный шанс.

КОНСТИТУЦИОННЫЙ ПЕРЕКРЕСТОК

Современная Россия по воле исторической судьбы стала местом пересечения двух конституционных потоков.

Первый поток представляет собой формальный, нормативно-институциональный конституционализм, рожденный под непосредственным влиянием западной культуры, но так и не пустивший глубоких корней на русской почве. Тем не менее он имеет и свою историю, и свою внутреннюю логику развития. Заимствованный конституционализм – это российская политическая реальность. Однако он не является для России историческим фактом.

Второй поток есть явление, органичное новой индивидуалистической культуре посткоммунистической России. Он существует сегодня как потенция. Для него сложились объективные основания, но отсутствует субъективная сила, способная трансформировать культурный потенциал в энергию политического действия, сделать в России конституционализм, выросший из собственной культурной основы, политической реальностью. Тем не менее такой конституционализм уже существует как историческое явление.

Оттолкнувшись от признания неоднородности конституционных процессов, разворачивающихся сегодня в России, можно в неожиданном ракурсе вернуться к рассмотрению вопроса о дальнейшей судьбе действующей Конституции России.

Сегодня практически все активные участники политического процесса согласны с тем, что Конституция России нуждается в изменениях. Разногласия состоят в том, что характер этих изменений каждый видит по-своему. Но такая постановка вопроса слишком абстрактна В существующей ситуации необходимо уточнять, о конституции в каком понимании идет речь. Если подразумевается только действующий нормативный документ, то такой подход, возможно, и оправдан. Но тогда необходимо отдавать себе отчет в том, что объектом обсуждения является «суррогатная конституция», а предлагаемые изменения не более чем выстраивание политической стратегии и тактики в преддверии двух сложных избирательных компаний. К историческим судьбам России данная дискуссия не имеет никакого отношения. Просто изменилось соотношение сил на политической сцене, и Россия готовится перейти от «конституции победителей» к «конституции униженных и оскорбленных». Кто был никем, тот готовится стать всем. Минус будет меняться на плюс, и наоборот. Был сильный президент и слабый парламент, будет слабый президент и сильный парламент, и в том же духе до бесконечности. Природа документа, называемого в России конституцией, от этого не изменится. А это значит, что эта самая конституция не станет стабильней. Принятые сегодня новации просуществуют ровно столько, сколько суждено сохраняться новому балансу сил. И будут новые люди, и грядут новые изменения.

Если рассматривать ситуацию, оставаясь в рамках традиционного понимания конституционализма, то станет совершенно очевидно, что существующая постановка вопроса неверна. Нельзя изменить то, чего пока не существует. В России не было и нет ни реального конституционного движения, ни полноценной конституционной системы. Поэтому речь должна идти в настоящий момент не об изменении, а о создании российской конституции. А это значит, что внимание должно быть приковано сегодня к совсем другим вопросам, чем внесение в конституционный текст поправок, перераспределяющих полномочия между ветвями власти. В центре дискуссии должна находиться организация конституционного волеизъявления. Механизм принятия конституции сегодня важнее, чем ее текст.

В России есть предпосылки для такой постановки вопроса. Прежде всего это люди, исторически подготовленные к восприятию и осуществлению конституционных идей. Их сознание в достаточной степени индивидуализировано, но их воля находится в неактивированном состоянии. Россия нуждается в социальном механизме, позволяющем активизировать потенциал индивидуалистической культуры и превратить его в энергию социального действия.

Эта трансформация энергии, перевод масс из пассивного в активное состояние составляет смысл конституционного процесса на этапе создания национальной конституции. Итогом этого процесса должен быть не юридический документ и даже не институализация демократической власти, а изменение состояния всего российского общества. Конституционный процесс должен преобразить не только окружающий мир, но и, в первую очередь, всех тех, кто в него окажется вовлечен. Конституционный процесс – это очистительный огонь, в котором должно окончательно сгореть патриархальное подсознание россиян (их патриархальное сознание было стерто в эпоху коммунизма).

Механизм принятия российской конституции должен быть нацелен на достижение национального согласия при конституционном волеизъявлении. При этом важно отделять реальное волеизъявление от формального.

Формальное волеизъявление – это демократия. Но демократическое решение само по себе, как правило, не создает консенсуса, который должен лежать в основе конституционализма. Для успеха конституционного процесса необходимо не определять и фиксировать в качестве решения формально преобладающую точку зрения, а достигать согласия. Поэтому следует с большой осторожностью относиться к использованию традиционных демократических процедур, будь это парламентское голосование или референдум, для принятия конституции. Хорошо, если демократические институты в данном обществе при данных обстоятельствах действительно обеспечивают достижение национального согласия. Но если нет, то вся процедура принятия конституции теряет смысл. Акт формального волеизъявления не способен дать обществу конституцию. В России, где демократических традиций нет, демократические институты ослаблены, реальное разделение властей отсутствует, а возможности манипулировать массовым сознанием практически не ограничены, конституционный процесс должен быть организован особым образом.

Иными словами, механизм принятия конституции в России должен позволять произвести согласование позиций различных элит, которое не может быть сегодня осуществлено через действующие властные институты. По определению такое согласование в России должно иметь горизонтальное и вертикальное сечения.

Принципиальное значение имеет согласование позиций региональных элит. От этого непосредственно зависит судьба новой российской государственности. Если легитимность конституции не будет четко и внятно подтверждена в каждом отдельно взятом регионе, эта конституция будет оставаться фиктивной, какие бы у нее ни были положительные стороны. При этом легитимизация должна быть именно общественной. Одобрение конституции местной администрацией и даже законодательным органом не имеет особого значения. Это предъявляет к организации конституционного механизма совершенно определенные требования.

Легитимизация конституции должна иметь двухступенчатый характер. Для этого необходимо сформировать конституционные комитеты на местах и Конституционное собрание в центре. Члены обеих структур должны избираться прямым голосованием. Функции конституционных комитетов и Конституционного собрания различны. Конституционное собрание является органом, который должен принять проект конституции. Этот проект должен быть предложен для рассмотрения Конституционным комитетом. Конституционные комитеты, одобряя представленный им проект, тем самым вводят конституцию в действие.

Для организации конституционного процесса в этом случае потребуется принятие специального закона или даже нескольких законов, которые определяют порядок выборов членов конституционных комитетов и Конституционного собрания, регламенты их работы, порядок вступления конституции в силу и другие вопросы.

В этой связи особняком стоит вопрос об укрупнении субъектов федерации. Те образования, которые в современной России именуются «субъектами федерации», не способны решать «снизу» задачу конституционного строительства. Есть как минимум три обстоятельства, препятствующие нынешним субъектам федерации выполнить то предначертание, которое заложено в их наименовании.

Во-первых, это недостаточность собственных экономических и интеллектуальных ресурсов. У регионов нет той критической массы людских, образовательных, денежных резервов, которые позволили бы им играть действительно самостоятельную роль в политической жизни страны и не становиться объектом изощренных манипуляций богатого и опытного центра.

Во-вторых, это беспрецедентное экономическое неравенство, делающее интересы различных субъектов несовместимыми. Никакой общей политики не может быть, когда не более трети субъектов пополняют общефедеральный бюджет, а остальные находятся у него на дотации. Это порождает такие внутренние противоречия, которые могут быть придавлены как раз исключительно имперскими средствами из единого и сильного центра.

В-третьих, это закрепленное в Конституции правовое неравенство субъектов, заставляющее одних бороться за сохранение имеющихся привилегий, а других – за их получение. И так небольшие ресурсы перемалываются в жерновах этой «войны».

Сохранение описанного выше положения субъектов федерации делает превращение имперского центра в федеральную власть невозможным. Пока сохраняется политический статус-кво в провинции, Москва должна выполнять специфические функции, для федеральной власти непосильные и неприемлемые. Прежде всего это функция перераспределения ресурсов между «донорами» и «иждивенцами». Такую задачу без имперского кулака решить нельзя. И о «маленьком» и «дешевом» правительстве можно только мечтать. В этом свете образ Москвы как ненасытной «заглотчицы» несколько меркнет. Даже если бы Москва очень захотела жить скромно и по средствам, то это было бы невозможно, так как Россия в ее нынешнем виде сама не может обойтись без той Москвы, которую все так привычно ругают. А то, что в процессе выполнения важных общих дел что-то пристает к рукам, так без этого нигде не обходится.

Таким образом, ситуация напоминает замкнутый круг. Государственное единство не может больше сохраняться имперскими средствами. Империя остается необходимым условием существования России как единого целого. Разорвать этот круг можно, только изменив саму основу государственности, ее структурные элементы. На место фиктивных субъектов федерации нужно поставить реальных, способных действительно быть лидерами конституционного движения. Эти изменения должны быть произведены как минимум по двум параметрам.

Во-первых, субъекты федерации должны быть укрупнены. Они должны иметь территориальной и людской ресурс, позволяющий реально участвовать в управлении такой большой и сложной страной, как Россия. Причем укрупнение должно учитывать естественные географические, экономические и культурные связи, складывающиеся между нынешними областями, краями и республиками. Актуальность такой постановки вопроса подтверждается популярностью всевозможных региональных ассоциаций Сибири, Поволжья, Севера и т. д. Кроме всего прочего, связанное с укрупнением уменьшение количества субъектов федерации позволит упростить до определенной степени систему федеративного управления.

Во-вторых, укрупнение должно производиться таким образом, чтобы, с одной стороны, шло выравнивание экономических потенциалов субъектов федерации, а с другой – происходило слияние в едином субъекте сегодняшних бюджетных «доноров» и «иждивенцев». Это позволит решать двоякую с точки зрения конституционной перспективы задачу. Перераспределение ресурсов станет внутренней проблемой субъектов федерации, что позволит снять эту функцию с федеративного центра. Политическое значение субъектов выравняется не только юридически, но и фактически.

Естественно, что с учетом этих изменений легче будет решить вопрос об устранении существующего правового неравенства субъектов федерации. Права национальных меньшинств должны будут защищаться федеральной властью путем обеспечения прав личности, а не прав региона при помощи соответствующих законов, гарантирующих свободное культурное развитие и равные права народов.

Но это были бы идеальные условия для конституционного процесса. С практической точки зрения такого рода изменения кажутся сегодня полной утопией. Никто из нынешних субъектов российской политики не заинтересован в реализации подобного сценария. «Федеральному» центру не нужны самодостаточные регионы, способные поставить его бюрократическое самовластье под свой контроль. Для большей части сложившихся к настоящему моменту региональных элит пойти на перекройку политической карты страны – значит подписать себе смертный приговор и просто так отдать тот статус полуфеодальной, никому и ни в чем не подотчетной аристократии, который был завоеван с таким трудом. Поэтому более реалистично с самого начала рассчитывать, что дело придется иметь с 89 регионами.

Введение в политический оборот процедуры легитимизации конституции субъектами Федерации неизбежно приведет к смещению акцентов в тексте конституции. Прежде всего придется отказаться от излишней детализации в вопросах, что будет иметь своим следствием существенное сокращение документа. Если действующая конституция выстроена вокруг проблемы прав человека, то стержнем будущей конституции станет проблема суверенитета. При этом, скорее всего, в конституции будет признан суверенитет субъектов федерации.

Появление в России действительной конституции – это глубочайшая революция. Революция, которая должна затронуть все слои общества и потрясти до основания политическую власть. Однако сегодня в России нет такой партии, которая готова была бы взять на себя ответственность за эту революцию.

«РУССКАЯ РУЛЕТКА» ДЛЯ КОНСТИТУЦИИ

На рубеже третьего тысячелетия у России есть два пути конституционных преобразований, две игры, в которых можно поучаствовать, – большая и маленькая. В большой игре на кону – историческая судьба России, ее инкарнация в новой универсальной русской цивилизации. В маленькой игре ставка поменьше. Здесь можно выиграть нескольких будущих президентов и парламентское большинство. Но шансы для игроков неравны. В большой игре они очень близки к нулю. В маленькой – можно надеяться, что не уйдешь из конституционного казино без ничего. Страстный романтик захочет сыграть в большую игру. Уравновешенный реалист не будет рисковать по-крупному и удовлетворится небольшими конституционными изменениями. Большая игра – это возможность разом решить клубок накопившихся проблем. Участники маленькой игры на это не должны рассчитывать. Но итоги маленькой игры обществу также небезразличны. Второй жизни в Россию они не вдохнут, но могут обеспечить спокойную старость.

Логика конституционных изменений, предлагаемых участниками маленькой игры, у каждого своя. Но критерий их общественной полезности сегодня должен быть один. Допустимы изменения конституции, способствующие консолидации российской элиты, и недопустимы изменения, ведущие к дроблению политических сил.

С этой точки зрения, предложение о введении поста вице-президента представляется полезным, потому что такое изменение правил игры даст больше возможностей различным политическим силам создавать альянсы, тем самым упрощая картину политической борьбы и сводя количество претендентов на пост президента к разумному минимуму. Напротив, предложение убрать или снизить пятипроцентный барьер для партий, участвующих в выборах в Государственную думу, представляется вредным, несмотря на очевидность всех формальных демократических аргументов, которые могут быть выдвинуты в защиту этого требования. Снижение этого барьера привело бы к дезинтеграции политических сил в парламенте, многократно усложнило бы процесс поиска политических компромиссов. С этой точки зрения, полезными могут оказаться предложения по усилению мажоритарных начал избирательной системы и укреплению самостоятельности правительства в отношениях с Президентом и Государственной думой.

Стратегическое значение имели бы поправки, направленные на изменение взаимоотношений федерации и ее субъектов и на реформирование судебной системы. Но это как раз те вопросы, которые практически невозможно решить в рамках «маленькой конституционной игры» и для решения которых необходимо иметь широкое конституционное движение.

С такими конституционными шансами Россия входит в третье тысячелетие. Обойма конституционных предложений известна. Среди них только один выстрел не холостой. Барабан вращается. Конституционная игра в «русскую рулетку» началась.

Глава 2. Второе дыхание русского конституционализма

Человеческий дух не созрел еще для того, чтобы управляющие делали то, что должны делать, а управляемые – то, что хотят.

Наполеон Бонапарт

«Максимы и мысли узника Святой Елены»

Юбилей русской конституции – это «радость со слезами на глазах».

Приходящаяся на этот год круглая дата в истории русского конституционализма отмечается в рабочем порядке, без помпы. Тому есть много причин. Но главная причина заключена в самой виновнице торжества: русская Конституция образца 1993 года, став законом политическим, так и не стала в полной мере законом юридическим, не вошла в русскую жизнь так же безусловно, весомо и зримо, как, например, французская или американская конституции.

Поэтому День Конституции у нас – скорее профессиональный, чем народный праздник. Это – день юриста наоборот. В этот день юристы принимают соболезнования по поводу плачевного состояния российской правовой системы.

Тем не менее сегодня смутно начинает ощущаться возрождение интереса к конституционной проблематике в кругах более широких, чем специалисты по конституционному праву. Конституция превращается в правовую «соломинку», за которую хватаются все, кто может дотянуться.

В условиях всеобъемлющего кризиса законности, проявляющего себя как хроническое несоответствие правоприменительной практики требованиям законодательства, люди все чаще обращаются к Конституции как к последнему аргументу в споре.

Стимулируемое этим практическим интересом конституционное движение вполне может получить второе дыхание, а «спящие» сегодня принципы, заложенные в основном законе, могут ненароком пробудиться.

Автор этих строк в течение многих лет по причинам, которые будут далее изложены более подробно, весьма скептически относился к достижениям российского конституционализма, часто оппонируя Л. С. Мамуту в вопросе о ценности «конституционного текста» при отсутствии конституционной культуры.

По прошествии многих лет я вынужден признать правоту Л. С. Мамута: и текст конституции сам по себе может представлять ценность, когда все другие правовые ценности оказываются под угрозой.

Правда, как это часто водится в России, второе дыхание открывается как раз тогда, когда «первое готово закрыться навсегда». Свой пятнадцатый юбилей российский конституционализм встречает, сильно подрастеряв былую привлекательность в глазах населения.

Конституционализм оказался для русского народа скорее мимолетным увлечением, чем стойкой привязанностью. Российская жизнь очень быстро выпала из конституционного формата. Разве что дискуссия о третьем президентском сроке на короткое время вновь привлекла к конституции внимание широкой публики.

Только обретя новый, зачастую неоднозначный практический политический и правовой опыт, русские люди (отнюдь не массово) начинают снова ощущать потребность в Конституции как в реальном, действующем законе.

Заканчивается эпоха конституционного идеализма в российской истории. В общественном сознании возобладали скептицизм и прагматизм. Но, как ни странно, именно в эту жесткую пору у русского конституционализма появляется шанс стать чем-то бóльшим, чем увлечение интеллигенции.

Тем не менее этот шанс может быть реализован при определенных исторических и политических условиях.

ИГРА В КОНСТИТУЦИЮ

Современная российская Конституция – продукт сложного компромисса между воззрениями советской интеллигенции на власть и общество и потребностями «революционной партократии», пришедшей к власти в результате череды политических переворотов конца 80-х – начала 90-х годов прошлого столетия.

Воззрения интеллигенции были абсолютными и отвлеченными. Потребности правящей революционной партии – относительными и практичными. Конституция в итоге вышла несбалансированной. Фундаментальные положения о правах и свободах граждан сочетаются в ней с довольно невнятным описанием политических механизмов, гарантирующих их реализацию (разделение властей, независимость суда, местное самоуправление, компетенция федерации и ее субъектов и даже, как показала жизнь, отделение церкви от государства – все это не самые внятные положения российской Конституции). Требования к государству предъявлены непомерные, ответственность государства прописана неопределенно. Борьба чрезмерности с неопределенностью долгое время формировала логику развития российского конституционализма, пока, наконец, неопределенность не победила.

Но первым было слово. И это слово стало словом интеллигенции. Не будет преувеличением сказать, что, как бы мы сегодня ни относились к действующей Конституции, она была буквально выстрадана поколением шестидесятников. Шестидесятники – это то переходное поколение советской интеллигенции, которое еще воспринимало систему как абсолютное зло, но его страх перед этой системой был уже относительным. (Следующее поколение, которое возглавило политическое движение к середине 90-х, и само зло уже считало относительным.)

Кумиром шестидесятников стала свобода. Они сформировали идеал свободы, соответствующий их мировосприятию. Это была абсолютная свобода. И в то же время это была отвлеченная свобода. Такая же абсолютная и отвлеченная, какой интеллигенции представлялась коммунистическая власть. Это была свобода вне времени и пространства, свобода вне культуры и вне истории. Свобода должна была стать решением всех проблем. Экономическая свобода должна была сделать людей богатыми, а политическая – счастливыми. Представления о мере ответственности «свободного человека» были при этом весьма туманными, потому что в том обществе, в котором воспитывалась советская интеллигенция, за всех отвечало государство, и поэтому мало кто соотносил ответственность и свободу между собой.

С этим идейным багажом российская, бывшая советская, интеллигенция создавала свою конституцию. Это была идеальная модель, которая с равным успехом могла бы быть предложена любому обществу: от Монголии до Канады и от Норвегии до Папуа – Новой Гвинеи. Она содержала все мало-мальски значимые максимы либеральной европейской мысли. Недаром текст российской конституции вобрал в себя формулы, разбросанные чуть ли не по всем конституциям мира. Это была универсальная одежка, этакий конституционный «унисекс» – и для мальчиков, и для девочек, но на особенности «православной конституции» он не был рассчитан.

Собственно, с высоты сегодняшнего дня судить создателей российской конституции нельзя. Они ставили перед собой другую цель – задать самую высокую планку. И это им в значительной степени удалось, за что потомки еще не раз скажут им спасибо.

Насколько эта планка преодолима для реальной, неинтеллигентной России в условиях царившей тогда эйфории и в атмосфере преклонения перед западной демократией, мало кто задумывался.

Другое дело – та легкость, с которой интеллигенция пошла на компромисс с властью, предложившей модель «сверхпрезидентской» республики, на целое десятилетие опередившую время. Казалось бы, такой компромисс не очень соответствует логике либерального абсолютизма интеллигенции. Но нельзя забывать, что это была советская интеллигенция, у которой генетически отторжение любой власти сочеталось с преклонением перед властью. И поскольку инициатива шла от власти, она была понята и принята. Так возник колосс посткоммунистического конституционализма.

Слабость этой конституции заключалась в том, что она была конституцией одного класса – интеллигенции, но не конституцией общества в целом. (Кстати, быстрая деградация этого класса уже к концу 90-х годов – одна из причин ослабления конституционного движения в стране.) Как показало дальнейшее развитие событий, общество конституцию не приняло, потому что не поняло. А главное, – не могло понять, потому что культурно не было к этому подготовлено.

Конституционализм – это явление европейской жизни, теснейшим образом связанное с историей западно-христианской культуры. Это – неприятная истина, которую не хочет (или не может) воспринять русский ум. Из века в век лучшие люди России пытаются воспроизвести в этой глубоко православной стране (при любых режимах) политические и правовые формы западной жизни, упорно не замечая их глубинной связи с содержанием этой жизни.

Мне неоднократно приходилось писать на эту тему, в том числе и в «Конституционном обозрении», поэтому, не повторяясь, отмечу лишь главное.

Конституционализм как частное и европейская система права как общее являются опосредствованным уникальным продуктом развития западного христианства. В лоне западной церкви не только были выпестованы гносеологические предпосылки, из которых выросла та предельно рациональная правовая и политическая система, которую мы называем конституционной, но и сформировался тот этический код поведения субъектов права, без которого эта рациональная система не может существовать и минуты.

Естественно, что в России, проделавшей в течение последнего тысячелетия особый, параллельный европейскому, исторический путь, ничего подобного не было и не могло быть в тот момент, когда скоропостижно скончалось советское общество. Это не значит, что в России не было собственных предпосылок для конституционализма. Но, во-первых, это должен был быть весьма специфический конституционализм, соответствующий природе российского общества и далекий от европейских стандартов. А во-вторых, даже эти специфические предпосылки находились в момент краха такого всеобъемлющего полицейского государства, каким был СССР, в самом зачаточном состоянии.

Интеллигенция, взявшая на себя бремя сформулировать самые первые постулаты российского конституционализма, не учла «трудности перевода», неизбежно возникающие при перемещении политических и социальных идей из одной культурной среды в другую. И, как это часто случалось в России и ранее, конституционалисты и народ заговорили на разных языках. Народ не понял либерально настроенную интеллигенцию, а власть выбрала сторону народа.

Я хочу специально подчеркнуть, что любые попытки трактовать события последнего времени, не особенно благоприятствующего развитию конституционных идей, исключительно как следствие «узурпации власти» или как «возрождение авторитаризма», без учета социальной и культурной базы, обусловливающей доминирующие тенденции, является очень поверхностным и может привести к глубоко ошибочным выводам.

Конституционализм европейского типа не нашел поддержки не столько у власти, сколько у общества, оставшись идеологией одного, хоть и влиятельного культурного класса, совершившего «антикоммунистическую революцию», но так и не ставшего выразителем всеобщих интересов и взглядов. Дальнейшая деградация этого класса привела и к определенной деградации конституционного движения в стране.

В результате российская Конституция так и не была окончательно легитимирована всем обществом. Присущее интеллигенции представление о том, что установление конституционного порядка есть волевой политический акт, было воспринято властью. Конституция была принята в России наихудшим из всех возможных способов – через референдум. Проведенный формально, с использованием административного ресурса власти в полном объеме, он не позволил в полной мере консолидировать российские элиты вокруг тех идей, которые были заложены в Конституцию ее авторами. Это лишило общество возможности создать под конституцией «подушку безопасности» в виде национального консенсуса по поводу базовых конституционных ценностей. Именно поэтому вопрос о конституционных ценностях до сих пор является главным камнем преткновения российского конституционализма, а конституционное единство общества остается сугубо номинальным.

В сложившихся условиях юридическая природа российской Конституции как «правополагающего и правонаправляющего» документа проявляет себя менее выпукло, чем ее политическая природа. Конституция России – это политический идеал, виртуальная модель гармоничного общества, своего рода «Устав Города Солнца».

В этом смысле прошедшее пятнадцатилетие является неким циклом в развитии российского конституционализма, который характеризует его первый «романтический» этап. Этот цикл включал бурный и многообещающий дебют, вязкий и расплывчатый миттельшпиль и несколько депрессивный эндшпиль. В конце цикла Россия получила конституцию-мечту, то есть конституцию как вектор, указывающий направление желательного правового развития, но непосредственно не играющую определяющей роли в текущем правовом регулировании. Как это часто случается в жизни, мечта выглядит тем привлекательней, чем менее выразительна реальность.

КОНСТИТУЦИОННАЯ ИГРА

Конституционные идеалы не всегда бывают востребованы. По крайней мере, это происходит не сразу. Требуется время, прежде чем общество воспримет уже сформировавшийся идеал. Бывает так, что оно его отвергает. Лучше, если не навсегда.

Конституционализм в России оказался временно невостребованным идеалом.

Перефразируя Ленина, можно сказать: интеллигенция разбудила власть, власть даровала народу свободу. Народ воспользовался свободой так, как умел и как готов был ею воспользоваться.

Механизм «русской» реакции на «свободу» точнее всего описан Ю. Пивоваровым на примере революционных событий семнадцатого года[149]. В России основная масса населения не выработала (и сто лет назад, и двадцать лет назад, и сегодня) четких внутренних, морально-религиозных норм, регулирующих взаимоотношения индивида и общества. Русские люди живут «ожиданием окрика». Они нуждаются во внешней силе (государстве), которая обозначит им предел проявления индивидуального эгоизма.

Когда внешняя сила себя не проявляет, русский человек творит «беспредел» (удивительно точное русское слово, схватывающее саму суть русского «буйства»). При таких условиях русское общество в считанные месяцы превращается в социальный ад, в котором каждый находится в состоянии гражданской войны со всеми. Это и случилось в очередной раз с Россией в середине 90-х годов прошлого века.

Именно середина 90-х – отправная точка в понимании проблем русского конституционализма и его непростой судьбы. Особенно важно об этом напомнить сегодня, когда активно заполоняющая собою все ментальное пространство политическая мифология рисует эту эпоху как время «расцвета русской демократии и либерализма». Не в 2008, не в 2003 и не в 2000 году русский «наивный конституционализм» потерпел свое первое и самое важное поражение. И тем более он потерпел его не от государства. Конституционная идея в России потерпела поражение от общества, оказавшегося неготовым ответственно и организованно распорядиться свободой. Поэтому с общества, а не с государства, в конечном счете, должно в будущем начаться возрождение конституционного движения.

Трудно представить себе более неподходящую среду для реализации конституционных идей, чем та Россия, «которую мы приобрели» в начале 90-х годов прошлого столетия. Главной отличительной чертой этого времени было то, что свобода стала утверждаться не при помощи права, а за счет права.

Свобода вместо права – вот классический лозунг любой русской революции, включая события конца XX века. Право стало главной политической жертвой этого в целом относительно бескровного переворота. Уничижение права, в лучшем случае – равнодушие к нему, стало фирменным знаком эпохи.

Сложилась парадоксальная ситуация: конституционализм должен был развиваться в обществе победившего «правового нигилизма». Это было противоречием в себе самом, поскольку конституционализм есть квинтэссенция правового рационализма, он просто не может существовать вне четко структурированного правового поля.

Возникли очень опасные «политические ножницы». Мало того, что идеалистически настроенная интеллигенция чрезвычайно высоко задрала либеральную планку «конституционных принципов», так еще и народ вырыл яму «в секторе для прыжков», буквально в считанные годы уничтожив даже тот мнимый правопорядок и ту видимость законности, которые были отличительным знаком брежневской эпохи.

Конфликт между Конституцией и правовой системой – ключ к пониманию проблемы конституционализма в России в переходную эпоху, которую знаменуют прошедшие пятнадцать лет.

Конституция так высоко вознеслась над правовой реальностью, что на каком-то этапе целиком оторвалась от нее, превратившись в собрание правильных, но редко применяемых на деле принципов. Дистанция оказалась столь велика, что все приводные ремни между конституционными идеями и правовой практикой стали рваться, не выдержав напряжения.

Конституционная модель была почти безупречна (в части постулирования принципов), а правовые реалии столь безобразны, что надо было выбирать одно из двух: либо признавать всю правовую практику порочной (что в принципе невозможно), либо превращать конституцию в маргинальный юридический акт, в «британскую королеву российского права».

Российский конституционализм разделил судьбу любого донкихотства. Почти десять лет конституция в России была сама по себе, а правовая практика – сама по себе. Известно, однако, что, по одному из законов Паркинсона, ситуация, предоставленная самой себе, имеет тенденцию развиваться от плохого к худшему. Так, собственно, и развивалась российская правовая система в течение последних пятнадцати лет.

Правовой кризис имеет сегодня в России глобальный, всеобъемлющий характер. Он затрагивает не какую-то одну область, а все ключевые элементы правовой системы: правосознание, правотворчество, правоприменение и правосудие.

Утилитарное отношение к праву исключительно как к инструменту достижения собственных целей (метко схваченное народной пословицей «закон – что дышло, куда повернешь – туда и вышло») полностью и безоговорочно вытеснило правовой формализм. Это в равной степени касается как общества, так и власти. На стремление общества «жить по понятиям» власть все чаще отвечает «правовым произволом». В результате правовое поле оказывается перепаханным с обеих сторон.

В условиях правовой неопределенности происходит деградация политических институтов, которые, по замыслу конституционалистов, должны быть гарантами соблюдения конституционных прав и свобод. В первую очередь это касается избирательной системы, разделения властей и независимости суда. И опять следует подчеркнуть, что это – двусторонний процесс: сначала эти институты подверглись остракизму со стороны общества, а уже после были существенно «модифицированы» властью.

К середине 90-х годов выборы, парламент, средства массовой информации, судебная система и даже в значительной степени правительство оказались под контролем частных корпораций и практически полностью перестали быть выразителями общественных интересов. Общество, которое так и не стало гражданским (да и не могло им стать, даже если бы захотело), оказалось просто не в состоянии установить контроль за этими институтами.

Парадокс ситуации состоит в том, что, когда власть с конца 90-х годов стала вводить формальные и неформальные ограничения на деятельность всех вышеперечисленных учреждений, она действовала в интересах общества в целом против эгоистических интересов одной, очень узкой социальной группы. И вмешательство это сделалось возможным и необходимым только потому, что само общество оказалось неспособно себя защитить. Другое дело, что и во всяком благом начинании очень важно знать, где нужно остановиться…

И, как ни странно, именно на этом непростом витке русской истории Конституция, остававшаяся в течение пятнадцати лет жесткой политической декларацией, но, к сожалению, очень мягким регулятором реальных правовых отношений, может и должна сыграть очень важную роль.

Российская Конституция была принята в 1993 году одним «ожесточением политической воли», принята не столько «благодаря» обстоятельствам (историческим, культурным, социальным), сколько «вопреки» и «невзирая на». Завершающийся на наших глазах первый этап ее истории позволил в полной мере выявить политическую природу этого акта. Но наступает следующий этап, когда в такой же мере должна проявить себя ее юридическая природа. То есть Конституция должна теперь реально встроиться в правовую практику. Хотя более правильным было бы сказать, что правовая практика должна, наконец, выстроиться под Конституцию. От того, как будет решена эта задача, зависит не столько судьба самой Конституции, сколько судьба принявшей ее страны.

Существуют определенные временные пределы, в течение которых современное общество, имеющее в своей основе развитую экономику, может позволить себе жить в условиях полной правовой неопределенности, отсутствия четких критериев разграничения правомерного и противоправного поведения, гарантий имущественных (в первую очередь) и других законных прав, эффективной работы механизмов защиты этих прав. Далее должно либо начаться восстановление правовой системы, либо очень быстрая (быстрей, чем может кому-то показаться) деградация общества и его распад (в том числе территориальный).

Общество, как и любой другой сложно организованный организм, обладает определенной защитной реакцией. В тот момент, когда кризис права превращается в главную угрозу его стабильному существованию (а это будет сейчас становиться все более очевидным для самых широких общественных слоев), общество начнет искать пути восстановления правовой системы. И если этот процесс «пойдет», то Конституция сможет сыграть в нем важнейшую роль.

Правовая система по своей природе иерархична. Для восстановления ей нужен стержень, на который будут крепиться новые правовые институты. И вот тут конституция-мечта, конституция-идеал наконец сможет сыграть свою роль. Она должна стать для восстанавливающегося права тем, чем нить является для винограда, тянущегося вверх к солнцу.

Дело, конечно, не столько в тексте конституции, сколько в ее социально-политическом контексте. Если процесс возрождения русского права начнется, если начнется восстановление законности, то идеализм авторов русского основного закона сослужит обществу добрую службу, формируя очень высокий конституционный стандарт. Пережившая не самые простые первые пятнадцать лет своей истории, подмороженная, но не замороженная российская Конституция, как комета, несется сквозь космос правового нигилизма, неся на себе зародыши либеральных идей, готовые превратиться в новые формы жизни при благоприятных условиях.

Но как запустить этот процесс? Перефразируя известного героя О’Генри, можно сказать: «Создать спрос (моду) на Конституцию невозможно, но можно создать такие условия, когда спрос будет расти как на дрожжах». Единственным условием, гарантирующим стабильность конституционного процесса, является появление в обществе социальной силы, заинтересованной в установлении и защите правопорядка. Такой социальной силой может стать только новая русская буржуазия.

За свою долгую историю Россия так и не смогла сформировать класс буржуа, который был застрельщиком всех конституционных идей на Западе. Не получилось это у нее и на этот раз. Номенклатурно-цеховая элита посткоммунистического общества стоит гораздо ближе по своему миросозерцанию к средневековому ростовщику, чем к буржуа Нового времени. Но условия хозяйствования в России, особенно под давлением международной конкуренции, меняются стремительно. Герои «русской экономики» образца 90-х один за другим уходят в небытие, кто – под давлением обстоятельств, кто – сам по себе, на заслуженный отдых. Им на смену идет новая экономическая элита, и многое, если не все, зависит от того, станет ли она носителем нового для России буржуазного сознания, ориентированного на правовую стабильность, гарантирующую равные правила игры для всех.

Именно в этой плоскости, плоскости социально-экономической, плоскости формирования культуры и сознания нового господствующего класса, решается сегодня вопрос о судьбе русского конституционализма. Если этот класс будет способен осознать ценность права как гаранта экономического развития, если этот класс будет способен консолидироваться вокруг этих ценностей сам, если этот класс будет способен сплотить вокруг этих ценностей российское общество и, наконец, если этот класс будет обладать достаточной социальной ответственностью, чтобы способствовать росту среднего класса, который является наиболее благоприятной средой, обеспечивающей конституционную стабильность, то конституционные идеи в России будут снова востребованы. А если конституционные идеи будут востребованы обществом, то государство не заставит себя ждать.

Сегодня самое время для возрождения конституционного движения в России в новом «прикладном» формате. Вслед за Лениным мы можем повторить: «Вчера было рано, завтра будет поздно».

Глава 3. Российское правосудие: «отделение от власти»

Когда народ в государстве развращен, законы почти бесполезны, если не управляется оно деспотически.

Наполеон Бонапарт

«Максимы и мысли узника Святой Елены»

Иностранца, с благоговением поднимающегося по ступеням Эрмитажа в бывшие царские покои, у самого входа встречает огромная скульптура богини правосудия, которая без всякой повязки пристально взирает поверх весов на потенциальных клиентов. Из одного этого он мог бы сделать вывод, что у российской Фемиды свой, особый, тернистый исторический путь, – и не ошибся бы. Пятнадцатилетние усилия по созданию в России эффективного судопроизводства западного типа пока лишь наглядно иллюстрируют, как тяжел и неблагодарен этот труд.

Парадокс и даже некоторый комизм заключается в том, что общественному терпенью пришел конец именно в тот момент, когда руководство как общих, так и арбитражных судов вместе с правительством и администрацией президента пришли к выводу об успешном завершении судебной реформы, предъявив публике слегка перелицованные советские процессуальные кодексы. И лишь Конституционный суд, единственный реально функционирующий плацдарм нового мышления в рамках судебной системы, хранил разумное молчание.

Возможно, общественное нетерпенье так бы и не вылилось ни во что более значимое, чем привычное раздражение, сопровождающее любую дискуссию о судах в России, если бы не трагедия в Осетии и последовавшее выступление президента, где суд был назван и неэффективным, и коррумпированным. С этого момента прошли месяцы, повисла тяжелая пауза. По обе стороны барьера с напряжением ждут, последует ли продолжение, или президент оговорился.

Пока на одной чаше весов питерской богини правосудия, стоящей с «широко закрытыми глазами», накапливаются амбициозные заявления судей о несомненном прогрессе реформ, на другую «сваливаются» слухи о надвигающихся массовых процессах против «оборотней в мантиях». Возникшая ситуация опасна тем, что самые тяжелые последствия для правосудия обусловлены началом бурной антикоррупционной кампании, сопровождаемой «выносом отдельных тел» из залов суда, но не капитальным ремонтом самих залов. И связано все это с упомянутой президентом коррумпированностью, которая является вовсе не причиной плачевного состояния правосудия, а следствием других, реальных, глубинных и системных, диспропорций, лежащих сегодня в основе российского судоустройства и судопроизводства.

Цель настоящей статьи не в том, чтобы «живописать язвы» российского правосудия. Те, кто с ним сталкивался на практике, имеют по данному вопросу свое мнение. У того же, кто не находит в нем особых изъянов, вряд ли откроются глаза от чтения этой одной статьи. Задача, скорее, сводится к тому, чтобы нащупать пути исцеления. При этом, отдавая должное уважение уголовному судопроизводству, я считаю необходимым сосредоточиться на проблемах судопроизводства гражданского, поскольку именно последнее преимущественно определяет уровень законности в стране и оказывает непосредственное воздействие на социально-экономическое развитие общества.

«Непроходимость» правосудия превратилась в один из основных тормозов развития экономики страны и источник постоянного общественного напряжения.

Это не одна из проблем, стоящих перед российским обществом на данном этапе его развития, а ключевая проблема, от решения которой зависит продвижение по другим направлениям, и прежде всего – в экономике. Только эффективно функционирующее правосудие может дать активной части населения уверенность в том, что их вложения в национальную экономику оправданы и находятся в безопасности.

Следует выделить три основных направления отрицательного воздействия существующей судебной системы на развитие экономики страны:

А. Неэффективность суда блокирует проведение административной реформы и борьбу с административным произволом (коррупция, административные барьеры и прочее), так как только возможность обращения в суд является, в конечном счете, единственным убедительным инструментом воздействия на бюрократию.

Б. Неэффективность суда резко тормозит темпы развития мелкого и среднего бизнеса, имеющего возможность только через суд добиться соблюдения правил честной конкуренции с крупными финансово-промышленными группами (тем самым сужается социальная база для проводимого курса на модернизацию).

В. Неэффективность суда приводит к необходимости решать споры между «хозяйствующими субъектами» преимущественно неформальным путем, что влечет рост влияния криминальных структур на экономику и общество в целом.

Судебная система, которая может и должна стать главным рычагом реформ (как это случилось при Александре II, когда судебная реформа была наиважнейшим звеном всех преобразований), превратилась сегодня в самое уязвимое место современной российской политики и постоянно дискредитирует власть.

Существующая судебная система продолжает оставаться по своей природе советской – она подверглась только косметическим изменениям, не затронувшим ее базисные черты.

Настоящей реформы правосудия в России не произошло. В новых процессуальных кодексах новым «демократическим» языком изложены старые нормы и подходы, введены некоторые второстепенные институты.

Сложность положения состоит в том, что официально реформа считается успешно завершенной.

В основании реформы должна лежать не произвольно толкуемая идея «демократичности правосудия», а идея соответствия новым экономическим реалиям, потребностям торгового оборота и историко-культурным особенностям страны.

Советское правосудие не было «самодостаточным» и функционировало под контролем КПСС. Это имело не только минусы, о которых все охотно говорят, но и плюсы: единство системы, жесткий контроль за единообразием толкования и применения законов, обеспечение дисциплинарного контроля не изнутри судебной системы, а политическими средствами извне. Без этого стержня советское правосудие было недееспособно. Естественно поэтому, что и российское правосудие, оставшись советским в своих основных параметрах, без политического надзора эффективно работать не может. Здесь проявляется та же закономерность, что и с «советским федерализмом»: выдерни из федерализма партийный стержень – и страна развалится на части. Когда из советского правосудия убрали внешний контроль, оно превратилось в груду неработоспособных, архаичных судебных учреждений. Чтобы система заработала, ее надо воссоздать заново.

Основные проблемы российского правосудия – не в его коррумпированности и зависимости от власти (точнее, не только в них), а в развивающемся, как раковая опухоль, правовом нигилизме и резком снижении профессионального уровня подготовки судей.

Удивительно, но сами судьи легко соглашаются с тем, что наш суд зависим и коррумпирован. Им легче переложить ответственность за кризис правосудия на систему, чем на самих себя. Однако на самом деле все не так просто.

Коррупция в суде, безусловно, имеется и убивает правосудие. Но суд поражен ею не больше, чем все другие административные органы, он вовсе не находится в каком-то исключительном положении. Более того, коррумпированность суда есть следствие целого системного блока условий его организации и деятельности. Поэтому надо бороться не с коррупцией, а с условиями, ее порождающими.

Зависимость суда действительно существует. Но это не столько зависимость от государства (которое само не очень самостоятельно), сколько зависимость от олигархических финансовых групп, которые часто используют это государство в своих узкокорыстных интересах. Огромная концентрация капиталов в руках небольшой группы лиц приводит к тому, что суд просто «пробивается» насквозь инвестируемыми в процесс деньгами (вообще-то эта мировая проблема в полном объеме нигде не решена). В такой ситуации зависимость от власти зачастую наименьшее из зол. Если бы ее не было, то во многих случаях правосудие вообще перестало бы осуществляться. Это, конечно, не украшает власть, но многое объясняет в генезисе проблемы.

Главным и основополагающим принципом организации и деятельности суда, призванного обеспечивать функционирование капиталистически организованного рынка (буржуазного суда), является формализм.

Конституционная концепция разделения властей часто воспринимается сугубо механистически и только с позиций обеспечения баланса властей, обустройства системы сдержек и противовесов. В действительности у нее есть и другой, может быть – гораздо более значимый, качественный контекст. Делясь внутри себя на три относительно независимые ветви, власть в каждой из них обретает особую, от других отличную, качественную определенность. Эта качественная определенность задается через главное свойство-принцип, которому должно быть подчинено логически все построение данной ветви власти. Для власти судебной определяющее свойство – объективность. Если правосудие построено таким образом, что она допускает возможность субъективного воздействия (неважно, с какой стороны: государства, отдельной группы, отдельной личности, даже если это личность судьи), то она не обладает качеством судебной системы, предполагаемым для суда в рамках концепции разделения властей. Независимость, несменяемость, состязательность и прочее, прочее, прочее – это только частные инструменты достижения одной главной цели: объективности правосудия. Каждое из них само по себе не имеет никакого значения, если они все вместе не обеспечивают достижения этой цели. Гарантией объективности буржуазного правосудия и является, в конечном счете, его формализм.

Формализм правосудия основан на безусловном приоритете буквы закона над его содержанием, судебной процедуры над судебным процессом[150].

Соблюдение буквы закона обеспечивается обязательностью применения строго установленных и единообразных правил толкования закона; соблюдение процедуры обеспечивается обязательной отменой решений, даже, возможно, правильных по существу, но вынесенных с нарушением установленного порядка. При несоблюдении этих двух принципов применение права становится избирательным, так как под любое заранее оговоренное решение можно подвести необходимую правовую базу таким образом, что внешне решение будет казаться юридически обоснованным.

Именно «деформализация» российского правосудия, снижение требовательности к качеству судебных актов, размывание профессионального правосознания судей лежат в основе всех других недостатков действующей судебной системы. Отсюда произрастает и набившая оскомину судебная коррупция. К каждому судье не приставишь прокурора (которые сами не очень чисты на руку). Но если критерии оценки судебных решений ясные и жесткие, если каждый вывод надо детально объяснять, если высший судебный надзор в постоянном режиме осуществляет скрупулезную проверку всех этих актов по указанным выше критериям следования букве закона и соблюдения процедуры, то возможность для маневра, для юридической «отмазки» (когда всем понятно, что в решении написана чушь, но никто не обращает на это внимания) резко сужается. Брать деньги становится рискованно.

Повышение требований к качеству выносимых решений – один из главных путей преодоления кризиса российского правосудия и предотвращения коррупции в судах.

В европейском и американском судах после завершения слушаний по делу работа судьи только начинается. Написание решения – основная задача судьи, отнимающая у него наибольшее количество времени и сил. По сложным делам решения пишутся несколько месяцев, над их подготовкой работают несколько помощников в статусе адвокатов. Причина такого внимания к судебному акту в том, что только он является доказательством объективного, полноценного и правильного рассмотрения дела, которое будет многократно изучаться судами высших инстанций. Этот документ должен вобрать в себя все доводы каждой из сторон, и каждому доводу должна быть дана оценка. После этого формулируется собственная позиция судьи.

Интересно, что к концу 70-х годов в советской судебной системе возобладали аналогичные подходы. Пленум Верховного суда СССР неоднократно обращался к вопросу о качестве судебных актов. Это, в конечном счете, обеспечивало достаточно высокий юридический уровень работы советского суда[151].

Сегодня качество решения – это то, что в последнюю очередь заботит судью. Особенно остро стоит вопрос в арбитражных судах, где дело усугубляется еще и полным отсутствием культуры ведения протокола судебного заседания, под которым понимается вольный пересказ «содержания фильма». Таким образом, все, что реально происходило в зале суда, остается за рамками судебных актов, подлежащих проверке.

Многие решения стали умещаться в две-три страницы, из них половину занимает перечисление участвующих в деле сторон. Выводы суда не мотивированы. Доказательства, представляемые сторонами, не оцениваются. Самой популярной фразой решений арбитражных судов становится: «Суд находит доводы истца/ответчика неубедительными». Суд не находит нужным входить в детали и объяснять, какие это доводы и почему он их нашел неубедительными.

Все это открывает широкий простор для судебного произвола, делает судебные акты непроверяемыми, не поддающимися оценке и поощряет пресловутую коррупцию.

Снижение качества судебных актов в первую очередь обусловлено деградацией надзорной функции высших судов, особенно Высшего арбитражного суда и Верховного суда.

Формула «рыба гниет с головы» в судебной системе актуальна как нигде. Высшие суды, обладая полномочиями надзорных органов, задают «стандарт правосудия». Поскольку высшие судебные инстанции не обращают пристального внимания на качество решений, подготовленных судами низших инстанций, этот стандарт снижается.

Чем значительнее административная роль высших судов (уж лучше бы этим занималось, как в советские времена, Министерство юстиции…), тем менее эффективно они выполняют свои чисто юридические функции. Это касается как вынесения протестов по незаконным и необоснованным решениям, так и подготовки постановлений с разъяснениями по применению законодательства. В тот момент, когда происходят революционные изменения в праве, когда требуется выработать единый подход к толкованию этих новых законов, соответствующая деятельность высших судов особенно востребована. Однако в реальности она ведется очень вяло, медленно, несопоставимо по масштабу и систематичности с аналогичной деятельностью высших советских судов. То же можно сказать и об официальном обобщении судебной практики.

Таким образом, восстановление судебной системы в силу особенностей ее организации может и должно начаться с перестройки работы высших судов. При этом следует иметь в виду, что корпоративный дух судейского сообщества в значительной степени деформирован, поэтому в судебный корпус желательно привлечь свежую кровь. Возможно, во главе Высшего арбитражного суда, как минимум, должен встать человек, пришедший извне, аналогично назначению гражданского министра обороны.

Организационные основы судебной системы обусловливают низкое качество правосудия, создавая не вызванную объективными причинами перегрузку судей второстепенной юридической работой, отвлекая их от главного – подготовки судебных решений.

Работа российского судьи выстроена таким образом, что он имеет только несколько часов, если не минут, на написание решения по делу. При таком лимите времени ни о какой качественной юридической работе не может быть и речи. Это понимают все, и это одна из причин, почему на качество судебных решений высшие судебные инстанции смотрят сквозь пальцы. В судах общей юрисдикции иногда из таких положений выходят, поручая адвокатам выигравшей стороны самим написать решение. В арбитражных судах пытаются доказать, что «краткость – это сестра юридического таланта», выдавая с каждым годом все более куцые судебные акты.

В среднем судья может вести от 150 до 400 дел в квартал, и эта цифра кажется нереальной. Однако и в суде первой инстанции США судья ведет такое же количество дел, но при этом он не попадает в цейтнот. Все дело в организации работы.

A. Примирительные процедуры. В европейской и американской системах задача судьи – довести как можно меньше дел до слушания. Во время подготовки к делу судья не торопится рассмотреть его быстро, так как ограничен процессуальными сроками, а, наоборот, делает все возможное, чтобы стороны отказались от своей затеи, осмыслив всю сложность и затратность ведения дела. Поэтому если на входе у американского судьи столько же дел, сколько и у российского, то на выходе, то есть там, где, собственно, и начинается слушание, их остается гораздо меньше.

Б. Организация работы помощников. В американском суде судья – руководитель бригады. Помощник судьи может иметь лицензию адвоката и способен выполнять самые сложные функции. Именно он готовит промежуточные документы, проекты решений. Судья «вступает в бой» только на главных стадиях: собственно слушание и написание решения. У нас процессуальный статус помощника судьи не определен, фактически он выполняет функции секретаря, нехватка которых, как правило, имеет место. Поэтому судья выполняет всю черновую работу, а помощник-секретарь пишет решения.

B. Увеличение судебных расходов. Дешевое правосудие – не значит доступное правосудие. Дешевизна обращения в суд не делает его более демократичным, но лишает возможности создать базу для полноценного судопроизводства. Вопрос об увеличении судебных издержек тесно связан с вопросом о примирительных процедурах. Большие расходы обычно стимулируют стороны к компромиссу. Таким образом можно расчистить дорогу для рассмотрения действительно принципиальных дел. При защите прав лиц, не имеющих возможности оплатить расходы по объективным причинам, может быть задействован разнообразный механизм финансовых инструментов, включая предоставление льгот и судебных кредитов.

Г. Изменение принципиального подхода к формированию судебных кадров. Здравый смысл подсказывает, что будущий судья должен в первую очередь владеть основами толкования законодательства, умением правильно применять закон, чему способствует адвокатская практика. Парадокс состоит в том, что в США и Европе карьеру начинают в качестве адвоката, а заканчивают судьями. У нас, напротив, начинают работать судьями, а заканчивают адвокатами.

Основной источник пополнения судебных кадров – это секретари и помощники судей, которые в то же время являются студентами вечерних и заочных юридических вузов. Это порочный путь, так как основной контингент судей обладает в большей степени административным, но не юридическим опытом и поэтому ментально не подготовлен к осуществлению «формального», буржуазного (то есть рыночного) правосудия. Два-три года адвокатской практики должны быть обязательным условием для получения судебной должности. Это, между прочим, позволит значительно улучшить моральную обстановку в суде, поднять уровень взаимного уважения между сторонами в процессе.

Развитие института помощников судей, наряду со стимулированием примирительных процедур и изменением финансовых основ правосудия и порядка формирования судебного корпуса, – важнейшие направления для выхода из судебного организационного тупика.

Процедура судопроизводства в российских судах осталась практически неизменной с советских времен, претерпев лишь «стилистические» правки, и отличается размытостью требований, неопределенностью правил и декларативностью принципов, которые создают благодатную почву для судебного произвола.

В российских процессуальных кодексах процедурные моменты обозначены в самой общей форме. Но как известно, дьявол кроется в деталях. Из-за отсутствия этих самых деталей равенство сторон в процессе оказывается на практике фикцией. В то же время известно о существовании большого количества простых правил (всех не перечислить), приняв которые можно было бы решить значительную часть проблем.

А. Суд присяжных. Самое радикальное средство – внедрение суда присяжных в гражданское судопроизводство, как это практикуется в США. Безусловно, каждое дело судом присяжных не рассмотришь. Но когда слушается дело, где предметом иска могут быть миллиарды долларов, от решения которого зависит не только судьба тысяч людей, но и национальная экономика в целом, применение суда присяжных оправдано не в меньшей степени, чем при рассмотрении какого-либо уголовного дела.

Б. Ограничение контактов судей. Не секрет, что сегодня успех дела зависит не только и не столько от того, что сказано в зале суда, сколько от того, что сказано за его пределами. И речь необязательно идет о взятках. Адвокаты стремятся добиться расположения судьи, повлиять на его позицию в частных беседах. Доказать факт влияния в этих случаях невозможно. Вероятно, для России полезно такое правило: ЛЮБОЙ контакт судьи с представителем одной стороны в отсутствие другой стороны повлечет отстранение судьи от дела, независимо от того, о чем они говорили. Это могло бы повысить объективность суда.

В. Формализация ведения процесса. Кодексы содержат лишь общее положение о том, что судья руководит судебным заседанием. На практике встречается огромное количество злоупотреблений, предотвратить которые в рамках существующих кодексов не представляется возможным. В частности, судья может прервать выступление одной стороны под предлогом того, что представитель говорит не по существу, задавать при этом наводящие вопросы другой стороне, предопределяя тем самым исход дела. Здесь нужна детализация, в том числе такое простое правило, как определение равного времени для выступления сторон в начале заседания, что ограничит злоупотребления как судей, так и адвокатов.

Г. Установление реальных процессуальных сроков. В кодексе содержится большое количество различных сроков: сегодня они не соблюдаются и не могут соблюдаться (например, для подготовки протоколов и вынесения решения). Это развращает судебную систему, так как в привычку входит их игнорирование. Сроки должны быть пересмотрены в сторону реальности исполнения, а за их несоблюдение должна следовать ответственность.

Решение проблемы организации эффективного правосудия в России невозможно без проведения полномасштабной судебной реформы, которой до сих пор на самом деле не было.

Вышеприведенных примеров достаточно, чтобы показать, что судебная система России не сбалансирована в своих основах (финансовых и организационных) и в кодексах еще много процедурных пробелов. Эти недостатки могут быть устранены только комплексно, что подразумевает радикальную переделку текстов действующих процессуальных кодексов.

Опыт показал, что такая работа не может быть поручена самим судьям. Подготовку реформы должна осуществлять комиссия, в которую следует включить заинтересованных «пользователей» и представителей субъектов хозяйственной деятельности, профессиональных юридических сообществ, политических кругов.

Глава 4. День окончательной независимости

Тот, кто не хочет дать независимость своему суду, рискует оказаться во власти юрисдикции чужого суда.

Наблюдение автора

22 мая 2009 года остается пока рядовым днем календаря. Но, возможно, спустя десятилетия эту дату признают поворотным пунктом русской истории.

В этот день мы простились с иллюзией о возможности появления в исторически обозримой перспективе относительно независимого суда в России.

В одном из самых знаменитых рассказов Брэдбери герой, путешествуя во времени, мимоходом раздавил бабочку и тем самым предрешил результат президентских выборов, состоявшихся миллион лет спустя.

Похоже, что российский парламент, мимоходом проголосовав за отмену выборов председателя Конституционного суда, предрешил тем самым судьбу российского правосудия. А может быть, и не только правосудия…

Не исключено, что последний шаг в уничтожении независимости российского суда окажется первым шагом к потере государственной независимости России.

Это нерядовое событие в жизни страны вызвало, между тем, на удивление заурядный и вялый отклик. Общий смысл большинства комментариев свелся к тому, что это шаг в сторону универсализации законодательства и он сделан, безусловно, в правильном направлении.

Показательным является интервью, данное 27 мая 2009 года Вячеславом Никоновым. Его выступление свелось к трем тезисам: наша судебная система стала более стройной; независимость суда от этой меры не пострадает, и, наконец, мы сделали все, «как в Америке».

Это интервью заслуживает особого внимания именно потому, что в нем в наиболее концентрированной форме оказалась выражена доминирующая точка зрения.

В этом же направлении, но более осторожно высказались и многие другие эксперты, которые по долгу службы не смогли избежать сомнительной чести выразить официальное отношение к спорной инициативе законодателя. Комментарии отличались в основном темпераментом, кто-то делал их нехотя, а кто-то – с удовольствием.

За такой реакцией кроется либо всеобщее непонимание сути происходящего, что кажется маловероятным, либо боязнь назвать вещи своими именами, что больше похоже на правду. И в том и в другом случае представляется и полезным, и своевременным расставить в этом вопросе точки над i. Возможно, это легче сделать, находясь на некотором удалении от «поля боя».

Порядок назначения председателей высших судов и, тем более, конституционного суда – это не вопрос конституционного права и даже не вопрос права вовсе. Это вопрос политический, и комментировать его нужно соответствующим образом.

Нельзя сказать, что политическая сторона вопроса совсем выпала из поля зрения. Но ее постижение ограничилось выдвижением догадок по поводу возможного будущего трудоустройства Дмитрия Медведева. Конституционному суду, таким образом, уготовили роль Горбачев-фонда.

Не вызывает сомнений, что данное решение тем или иным образом связано с проблемой наследования власти. Однако политическая суть его к этому не сводится. Она спрятана значительно глубже уровня личных уний и амбиций руководителей. Чтобы докопаться до нее, необходимо рассмотреть вопрос в гораздо более широком политическом контексте, чем это делается сейчас.

НЕ КАК В АМЕРИКЕ…

Начать я предпочитаю с конца. Не мной замечено, что в русском сознании национальная спесь и пренебрежение ко всему иностранному удивительным образом уживается с раболепием перед иностранным опытом и пресмыкательством перед «иностранщиной». В те минуты, когда нам надо оправдать какую-нибудь очередную сугубо российскую мерзость, мы с облегчением восклицаем: «Так ведь все как на Западе!» И на этот раз чуть ли не главным аргументом в пользу отмены выборов председателя Конституционного суда стала ссылка на то, что и в Америке председателя назначают…

Это правда. Но правда и в том, что мы далеко не в Америке. То, что для Америки хорошо или по крайней мере безразлично, для России может оказаться непреодолимым искушением.

Не счесть того вреда, который принес нашей стране абстрактный либерализм, переносящий чужой опыт на русскую почву безо всякого учета конкретных культурных и исторических обстоятельств. Сегодня перед нами еще один пример такого либерального формализма. Причем отнюдь не бескорыстного. Потому что на этот раз в либеральную овечью шкуру цинично вырядился волк русской бюрократии, методично подъедающий остатки судейской свободы.

В США, на которые сегодня так часто ссылаются апологеты перемен, назначение председателя суда главой исполнительной власти происходит в рамках пусть и испытывающего сегодня определенные трудности, но вполне устоявшегося правового государства.

Это правовое государство покоится на прочном фундаменте одной из самых эффективных в мире судебных систем, независимость которой глубоко укоренена в правовой культуре и обеспечивается всем существующим политическим строем.

Поэтому в США, как и во многих других странах, где правовое государство является не мечтой, а реальностью, нет особой нужды в обеспечении независимости судебной власти такими специфическими, частными средствами, как особый механизм избрания председателя суда. И в политической системе, и в гражданском обществе этих стран существуют другие, гораздо более мощные механизмы сдерживания экспансии исполнительной власти, которые будут мгновенно задействованы в том случае, если явно проявится тенденция к ущемлению независимости суда.

В США от того, что председатель Верховного суда будет назначен президентом, с независимостью суда, по большому счету, ничего особенного не произойдет. Там это действительно скорее технический вопрос, чем политический.

Но в России все обстоит с точностью до наоборот. У нас не только нет правового государства, но практически никогда его и не было. За исключением двух небольших исторических отрезков времени в 60-е годы XIX века и в 80-е годы XX века даже задачи такой, как обеспечение независимости суда, без чего правовое государство в принципе невозможно, не ставилось. В таких условиях порядок назначения руководителей высших судов имеет принципиальное политическое значение и играет одну из главенствующих ролей в обеспечении если не независимости, то хотя бы некоторой автономии судебной системы. Выражаясь медицинским языком, этот механизм повышает «резистентность» судебной власти к «наездам» исполнительной власти.

НЕЗАВИСИМОСТЬ И ЗАКОННОСТЬ

Разобравшись с Америкой, можно перейти к собственно независимости судебной власти как таковой. В чем, пожалуй, Вячеслав Никонов прав, так это в том, что сегодня она от этой меры мало пострадает, поскольку практически и так не существует. Плохо, что черную кошку трудно найти в темной комнате, если ее там нет. Хорошо, что ее при этом практически невозможно убить.

Проблема, однако, в том и состоит, что хотелось бы, чтобы определенная степень независимости у суда была. Нововведение не столько разрушает какие-то реальные отношения, сколько убивает надежду на их изменение. Оно существенно уменьшает шансы на то, что текущее недопустимое положение вещей будет когда-либо преодолено. Вопрос должен стоять не о том, что мы потеряли, отменив выборность председателя Конституционного суда, а о том, что мы при этом не нашли…

Написал о недопустимом положении вещей и подумал о том, что этот тезис нуждается в доказательствах. Почему, собственно, оно недопустимо и насколько независимость суда на самом деле необходима? Уже более тысячи лет Россия живет без этой независимости, и неочевидны причины, которые не дадут ей возможности прожить так же еще не одну тысячу лет.

А можно поставить вопрос еще жестче. Мы видели плоды этой «независимости» в 90-е годы, когда олигархи разобрали не только отдельных судей, но и целые суды по своим карманам. Последнее наступление бюрократии на суды под этим предлогом и началось, и получило широкую поддержку масс, между прочим.

В конце концов, мы не одиноки в этом мире. Стран, в которых независимость суда – блеф, в разы больше, чем стран, в которых этот принцип реализован на практике. Причем не все страны с «зависимым судом» живут плохо. Мы-то себя всегда «под Западом чистим», а есть еще и Восток, где суд – дело тонкое…

Независимость суда чаще всего рассматривают как механизм обеспечения демократии и условие существования правового государства. Это, безусловно, правильно. Особенно если речь идет о государстве западного типа. Но этого мало, независимость суда играет гораздо более существенную роль в жизни общества. Она обеспечивает не только правопорядок, но и законность. Даже в не очень демократичном обществе может сложиться ситуация, когда без независимости судебной власти государственность окажется просто несостоятельной. Именно такая ситуация складывается сегодня в России.

Вопрос о демократии и даже о правовом государстве (пусть меня простят за эту кощунственную мысль) в России пока не очень актуален. Останутся ли у власти нынешние руководители страны, победят ли их оппоненты, или из глубин русской жизни материализуется какая-то третья сила, демократия и правовое государство здесь в ближайшее время не сложатся. Для этого, к сожалению, нет достаточных культурных предпосылок. Подчеркиваю специально – достаточных, а не вообще никаких.

Другое дело – проблема законности. Способность любой власти устанавливать и поддерживать устойчивые правила игры является одним из важнейших показателей ее жизнеспособности. Это в равной степени касается как демократических стран, так и самых что ни на есть авторитарных. Если судить по этому показателю, то российская власть сегодня скорее мертва, чем жива.

Повторяю, дело вовсе не в демократизме и гуманизме, хотя и их душа просит. Дело в элементарной способности государства поддерживать универсальный, единый на всей территории страны порядок, создающий у ее граждан и, тем более, экономически активных граждан убежденность в том, что, действуя в рамках определенной логики, они сами и их имущество могут находиться в определенной безопасности.

Это необходимое условие любого устойчивого социально-экономического роста сегодня в России отсутствует. Страна находится во власти социальной стихии, где судьба человека зависит не от закона, а от случая.

ИНСТИТУАЛИЗИРОВАННАЯ АНАРХИЯ

Политический строй, который сформировался в современной России, проще всего охарактеризовать как криминально-клановое государство. Это не мое и отнюдь не новое определение современной российской действительности. Я не могу позволить себе в рамках этой статьи углубляться в эмпирические доказательства правильности этого определения, но оставляю за собой право вернуться к этому вопросу в случае возникновения дискуссии на данную тему.

Замечу только, что я отношусь к этой ситуации без излишней эмоциональности. Криминально-клановое так криминально-клановое – какое сложилось. Тем более не до конца понятно, откуда в России было взяться другому государству. Если отказаться от исторического самообмана, от попыток мифологизировать как советскую, так и досоветскую историю России, то придется признать, что российское государство практически всегда таким и было, за исключением нескольких кратких периодов «ремиссии», которые Анна Ахматова образно называла «вегетарианскими временами».

Впрочем, в сегодняшнем состоянии русской государственности есть и нечто действительно новое, выходящее за обычные рамки привычного для России «полицейского формата» власти. Это новое – поразительно крепкая и устойчивая связь между правоохранительной системой и откровенно уголовными элементами. Трудно даже подыскать подходящую историческую аналогию. Разве что «смутные времена» приходят на память, с их тремя главными действующими силами: лишенной напрочь патриотического чувства аристократией; казачеством, выродившимся в уголовную банду, грабящую собственный народ, и оккупантами, представленными авантюристами, желающими поживиться в этой мутной политической воде.

Все это наводит на мысль, что даже на фоне очень непростой в этом отношении русской истории сегодняшний кризис власти с его уникальной смычкой между «полицейщиной» и «уголовщиной» выглядит как явление экстраординарное, создающее угрозу самому существованию русской государственности, подрывающее основы ее суверенитета.

Есть попытки представить существующий строй как «полицейское государство». Это серьезное заблуждение. Полицейское государство есть произвол, возведенный в закон. То, что приходится наблюдать сегодня в России, – это произвол под прикрытием закона. По существу государственный строй современной России очень похож на институализированную анархию. Это «огосударствленная стихия». Дистанция между таким государственным устройством и полицейским государством значительно длиннее, чем дистанция между полицейским государством и демократией.

При этом позволю себе предположить, что криминально-клановое государство – в принципе не русское изобретение. По всей видимости, в средние века и, тем более, в еще более раннюю эпоху оно было исторической нормой и в процветающей ныне Европе. Каким, к примеру, можно назвать государство эпохи Ричарда III?

Другое дело, что с определенного момента существование криминально-кланового государства оказалось несовместимым с развитием современной экономики. В рамках различных цивилизационных платформ были найдены разные ответы на этот исторический вызов. Запад пошел по пути правового государства и, в том числе, создания независимых судов. Восток сделал упор на традиционную законопослушность населения, воспитанного в конфуцианском духе, и на вышколенную бюрократию. Россия оказалась среди тех многих, кто застрял в средних веках и поэтому оказался не в ладах с экономикой постиндустриальной эры.

ПРАВОВОЙ ХАОС И ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РОСТ

На горизонте русской истории замаячила перспектива «перманентного кризиса», того состояния «хронической экономической недостаточности», которое перетекает из одной формы в другую, никогда не исчезая полностью, и свидетельствует о закате цивилизации. И кризис этот оказался предопределен именно политически, обусловлен болезненным состоянием власти, не способной поддержать режим законности ни демократическими, ни авторитарными методами.

«Креативное мышление», к формированию которого так активно призывает сегодня Владимир Путин, не рождается в обстановке пиратских рейдерских захватов, полной незащищенности обывателя не то что перед сотрудником какой-нибудь «спецслужбы», но перед простым околоточным начальником, способным в плохом настроении перестрелять десяток людей на улице средь белого дня, перед простым опером, способным переехать через беременную женщину, рассчитывая (не без оснований) на полную безнаказанность.

Развивать инновационную экономику в таких условиях – все равно что разводить аквариумных рыбок в бочке с серной кислотой. Те рыбки, которые не растворятся окончательно, как ошпаренные будут рваться в другой водоем с более подходящим наполнителем.

Нельзя не согласиться с Владимиром Путиным в том, что Россия сегодня неконкурентоспособна потому, что «у нас сложилась определенная структура экономики за целые десятилетия предыдущей жизни». Но с практической точки зрения небезынтересно понять, почему у нас сложилась именно такая, а не какая-нибудь другая экономическая структура? Ответ, который напрашивается сам собой: потому что у нас в том числе сложилась «вполне определенная структура политики», которая порождает именно такую структуру экономики[152].

Причины нашей отсталости сегодня надо искать в первую очередь не в экономическом, а в политическом строе. Никакие «новые центры компетенции» не возникнут под гнетом уголовно-полицейского произвола, получившего с легкой руки журналистов емкое название «беспредел». Преодоление этого «беспредела» является сегодня не одним из многих, а самым главным и самым приоритетным условием экономического, а, может быть, и культурного выживания России. Это «condicio sine qua поп» возникновения инновационной экономики.

Проблема не в криминально-клановом государстве как таковом. В конце концов, деды наши так жили, отцы наши так жили, почему бы и детям нашим так не жить? Проблема в том, что мир вокруг нас изменился. Сегодня нельзя уже обеспечить государственную независимость и защитить суверенитет, «вытягивая жилы» из многомиллионной крестьянской массы за счет внеэкономического принуждения. К сожалению, ни опыт Петра, ни опыт Сталина не является более продуктивным.

Криминально-клановое государство как модель неэффективна в эпоху глобализации, если, конечно, Россия не попытается стать очень большой Северной Кореей. В этом главная загвоздка – криминально-клановое государство сегодня экономически неконкурентоспособно и может сохраняться только в условиях глубокой изоляции от всего мира. Россия, однако, слишком богата, чтобы ее оставили в покое.

«ПРАВОВОЕ АВТОРИТАРНОЕ ГОСУДАРСТВО»

Русский Бог любит троицу. Первый раз он предупредил Россию в начале XX века войной и революцией. Россия ответила коммунизмом, но это не помогло. Второй раз он напомнил об угрозе в конце столетия распадом СССР и поражением в холодной войне. Россия ответила «демократической перестройкой», но стало еще хуже. Теперь прозвенел третий звонок, скорее всего – последний.

Перед Россией стоит непростая дилемма. Рассчитывать на китайскую законопослушность и исполнительность явно не приходится, но и культурно-исторических предпосылок для появления в России дееспособного гражданского общества (с обязательной для этого буржуазией), которое может обеспечить законность демократически, также не существует.

Если отказаться от совсем уж пессимистического фатализма, то другого способа разрешить это противоречие, как двинуться по мучительному пути длительного, поэтапного преобразования криминально-кланового государства в «правовое авторитарное государство», сегодня не существует.

Авторитарное государство необязательно уголовно-полицейское государство. Существует много оттенков серого…

Формирование гражданского общества и, как следствие, возникновение демократического государства может и должно оставаться конечной целью политического развития. Но пока для России это не более близкий идеал, чем коммунизм. На пути к этому идеалу страна должна пройти много промежуточных стадий. Самой главной из них является «просвещенный авторитаризм». Борьба за него сегодня равнозначна борьбе за демократию завтра. Правовое авторитарное государство – это практический лозунг современного русского либерализма. Все остальное – утопия, которая не столько приближает, сколько отдаляет от нас демократическую перспективу, так как заставляет расходовать ресурсы на недостижимые цели.

Борьба за законность – вот тот главный и единственный фронт, где в одном строю сегодня должны сражаться и истинные патриоты, и истинные либералы. Видимо, неслучайно эта проблема так волновала Ленина с того момента, когда он стал понимать, куда именно движется революционный поток, который он попытался возглавить.

Но выстроить авторитарное правовое государство в России непросто. Чтобы идти этим путем, нужна недюжинная политическая воля, подкрепленная соответствующими административными решениями. При этом никто не может сегодня поручится, что «точка невозврата» не пройдена и «государство-общество» еще способно обуздать «государство-бюрократию»-. Принципы «беспредела» глубоко укоренились в повседневной политической практике и в массовом сознании, и любое движение в сторону от «казацкой вольницы» будет встречать ожесточенное сопротивление.

На официальном уровне сегодня признано, что государство более не контролирует само себя. Председатель Верховного суда публично называет Министерство внутренних дел самым коррумпированным органом власти, а основным лейтмотивом ведущейся в лояльных правительству средствах массовой информации дискуссии является тезис о принципиальной нереформируемости нынешней системы МВД.

Должен сказать, что в этом конкретном случае я не вижу оснований для оптимизма и считаю, что никаких внутренних ресурсов для наведения порядка в работе МВД, ФСБ, прокуратуры и всех прочих «органов» не осталось. Решить эту проблему можно, только воздействуя на систему «извне». При отсутствии в России реального гражданского общества это можно сделать, только сформировав «суррогатное» разделение властей, то есть противопоставив одни «органы» другим внутри сохраняющей в целом авторитарный характер государственности, лишенной пока таких полноценных атрибутов демократии, как реальный парламентаризм, партийный плюрализм, свобода слова и многое другое.

Надежда остается, таким образом, только на независимый суд, независимость которого, в свою очередь, должна быть обеспечена при помощи какого-нибудь нестандартного политического решения. И американский опыт тут нам не помощник. Как писал Солженицын, нельзя свои болезни лечить чужим здоровьем.

УНИКАЛЬНОСТЬ vs. УНИВЕРСАЛЬНОСТЬ

Природа текущего политического кризиса в России уникальна, обусловлена всем предшествующим ходом российской истории. Поэтому для преодоления этого кризиса требуются нестандартные решения, ориентированные на исторические и культурные особенности развития России. Среди таких решений обеспечение независимости или хотя бы автономии суда по отношению к исполнительной власти является одним из самых перспективных и жизненно необходимых шагов.

Возвращаясь после столь затянувшегося экскурса в политический контекст к вопросу о порядке формирования высших судов страны, должен заметить, что отмена выборов председателя Конституционного суда – это движение в прямо противоположном направлении. Выборность председателей высших судов как раз могла бы стать одним из тех нестандартных политических ходов, при помощи которых в России можно было бы поддержать относительную независимость суда, призванную стать рычагом для обуздания вышедшей из-под контроля уголовно-полицейской машины.

И снова трудно не согласиться с Вячеславом Никоновым. Институт выборности председателя конституционного суда является глубоко неорганичным для ныне действующей судебной системы. Это чужеродный элемент, который выбивался из общей политической линии, направленной на все более полное подчинение судов исполнительной власти. В определенном смысле слова речь действительно идет об универсализации законодательства. Причем предложенная «универсализация» стала, в общем-то, давно ожидавшимся и назревшим шагом. Но тогда надо набраться мужества и честно объяснить, в чем смысл этой универсализации и какие отдаленные последствия она может иметь.

Выборность председателя конституционного суда была «эмбрионом» просвещенного авторитаризма в утробе криминально-кланового государства. Она была тем зародышем внутри системы правосудия, из которого при благоприятных условиях можно было вырастить механизм судебного контроля над правоохранительной системой, в котором так нуждается сегодня русское общество. Это был зародыш если не независимости, то хотя бы автономии судебной власти. Этот очень хрупкий механизм нес на себе колоссальную политическую нагрузку. Именно благодаря ему Конституционный суд РФ оказался способен на протяжении последних восьми лет играть уникальную роль в юридической жизни страны.

Распорядиться этим капиталом можно было двояко. Напрашивалась совершенно другая «универсализация» в прямо противоположном направлении. Выборность председателей надо было распространить на все высшие суды, а может быть, и некоторые другие суды. Тогда выборность председателя конституционного суда сыграла бы роль «юридической стволовой клетки», пересадив которую в систему арбитражных судов и судов общей юрисдикции можно было бы встряхнуть судебную систему и вернуть ей дееспособность. Это был бы по-настоящему революционный шаг в продвижении вперед судебной реформы.

Эта реформа могла оказать глубочайшее влияние на развитие русского общества, подтолкнув вперед процесс становления русской буржуазии, который, помимо сугубо культурных причин, сегодня тормозится отсутствием цивилизованных правил разрешения коммерческих споров, полной зависимостью капитала от власти и бесполезностью в связи с этим какой-либо иной этики бизнеса, кроме цеховой. Эта был бы шаг в пользу буржуазной революции, но пока без активного участия буржуазии, за неимением таковой в России.

Тем не менее было принято другое, более естественное в данной политической ситуации решение. Вместо сложной политической трансплантации обошлись примитивным юридическим абортом. Эмбрион судебной независимости в России погиб, и, возможно, безвозвратно. Трудно сказать, когда российская судебная система теперь сможет снова «забеременеть» революцией.

Тезис о пользе «универсализации» при данных обстоятельствах является пошлым. «Универсализация» в том виде, как она была произведена, уничтожила надежду на скорое преобразование судебной и политической системы России со всеми вытекающими отсюда последствиями.

СТРАТЕГИЯ vs. ТАКТИКА

Сомнительно, однако, что соображения «стратегического» характера брались кем-то в расчет в процессе принятия решения об отмене выборности председателя конституционного суда. Можно даже предположить, что если бы власть осознавала весь комплекс вытекающих из него последствий, то решение не было бы принято в такой спешке. Но при подготовке данного решения возобладали сиюминутные конъюнктурные политические интересы, которые свелись к заботе о ложно понятой «политической стабильности».

Косвенно это решение связано с началом процесса передачи власти в 2012 году. Но я не стал бы примитивизировать картину происходящего. Это не подготовка места работы для Дмитрия Медведева. Перефразируя Александра Дюма, можно сказать: «Для Медведева-юриста – это слишком много, а для Медведева-политика – слишком мало». Он заслуживает лучшего. Это больше похоже на «зачистку» политических рисков в преддверии сложного политического сезона.

В этом смысле перспектива организации выборов главы государства в обстановке усиливающегося экономического кризиса стала лишь катализатором для принятия решений, которые давно назрели. Не стоит путать причину и повод. Выборы и кризис – это только повод. Причина – это внутренняя интенция исполнительной власти к тотальному контролю политического процесса.

Недовольство относительно независимой позиции Конституционного суда назревало давно, и над судом не раз сгущались тучи. Стабильность ситуации обеспечивалась во многом за счет компромиссной политики, которую проводил в жизнь действующий председатель суда, обеспечивший таким образом автономии конституционного суда невиданно долгую по российским меркам жизнь.

Независимым наблюдателям, тем не менее, было с самого начала ясно, что перемещением конституционного суда в Петербург дело не ограничится. Рано или поздно все возможные компромиссы оказываются исчерпанными и наступает время принципиальных решений. Кризис лишь ускорил процесс принятия таких принципиальных решений.

Кажущаяся отдаленность во времени последствий принятого решения никого не должна вводить в заблуждение. Формально первое назначение нового председателя должно состояться по истечении срока действия полномочий последнего избранного председателя, то есть как раз в 2012 году. Но в действительности все может оказаться гораздо сложнее. В рамках существующих в современной России политических реалий практически любое должностное лицо, вне зависимости от его личных и профессиональных качеств, может быть поставлено в такие условия, когда оно будет вынуждено уйти со своего поста. После того как был изменен порядок формирования конституционного суда, соблазн опробовать новые правила на практике ранее положенного срока становится слишком большим. Поэтому в самое ближайшее время можно ожидать, что давление извне на Конституционный суд в целом и на его председателя в частности резко усилится.

Если это и был план, то это – плохой план. Изменение порядка формирования конституционного суда – всего лишь один маленький шажок в ряду множества шагов, которые предпринимаются сегодня с целью консервации сложившегося в России политического статус-кво. Но все тенденции, все противоречия современной России отразились в нем как в капле воды.

Я далек от мысли, что Россия для процветания нуждается в «великих потрясениях», тем более либеральных. Но я также далек от иллюзий, что консервация криминально-кланового государства в том виде, в котором оно сложилось в результате всех трагических трансформаций посткоммунистической эпохи, может привести к действительной стабилизации.

Нынешняя политическая устойчивость – кажущаяся. Россия стабильна сегодня не более, чем шаровая молния «в кляре». Стоит тонкой корочке чуть-чуть надорваться, и неуправляемый поток социальной плазмы с гигантским зарядом энергии рванет наружу.

Для конкретных лиц и даже целых организаций десять-двадцать лет стабильности принципиально важны, так как от этого зависит их персональная судьба и судьба их капиталов.

Для России это – один миг, который имеет ценность лишь в том случае, если в это время происходит напряженная внутренняя работа по разрешению тех социально-экономических и политических противоречий, которые препятствуют ее нормальному историческому развитию. Если такая работа не происходит, то такая «эпоха стабильности» превращается в «сказку о потерянном времени».

Для судеб России не так важно, когда произойдет социальный взрыв – через пять лет или пятьдесят. Важно то, что он будет последним, если нынешняя власть не восстановит режим законности и не создаст тем самым предпосылок для экономического роста.

Если Россия взорвется, то в условиях жесткой конкуренции в борьбе за мировые ресурсы перспектива ее новой реинтеграции представляется иллюзорной. Ослабленные осколки империи будут разобраны более успешными соседями.

Переход от «криминально-кланового государства» к «правовому авторитарному государству» представляется мне одним из немногих «практических» сценариев, позволяющих избежать столь печальных последствий. И чем быстрее начнется движение в данном направлении, тем меньше будут политические риски.

Поэтому независимый суд – это гарантия независимости России. Все, что предпринимается сегодня с целью укрепления независимости суда, работает и на укрепление независимости страны. И, наоборот, все, что ослабляет независимость суда, в конечном счете, ослабляет независимость России.

Это та единственная точка зрения, которой следовало бы руководствоваться, принимая решение о порядке выбора председателя конституционного суда.

Глава 5. Правосудие как конституционная фикция. Поможет ли мировой финансовый кризис преодолеть кризис судебной системы России?

«С правосудием шутки плохи», – со вздохом заметил Страшила.

Лаймен Фрэнк Баум. «В стране Оз»

Дискуссия о правосудии в России зашла в тупик. Иначе и не могло быть, потому что самого предмета дискуссии не существует.

Грандиозный контраст между публично озвученной озабоченностью состоянием судебной системы России и ничтожностью предпринимаемых на практике мер по изменению этой системы сам по себе нуждается в осмыслении.

Очевидно, что дело не в отсутствии понимания остроты проблемы, которого более чем достаточно. Складывается впечатление, что у власти отсутствует политическая воля, она хочет, но не может ничего изменить.

Природа кризиса судебной системы России остается неясной. Трудно с полной определенностью сказать, лежат ли в его основе сугубо политические причины, или он обусловлен «правовой недостаточностью» – хронической болезнью российского общества, от которой без посторонней помощи практически невозможно избавиться?

СИМПТОМЫ: «ЛЕД ТРОНУЛСЯ»

Симптоматика кризиса российского правосудия не выражена. Парадоксально, но убедительных доказательств того, что судебная система вообще находится в кризисе, нет. Внешне, с формальной стороны, все выглядит вполне пристойно. Очевидных сбоев в работе судов не наблюдается, число рассматриваемых дел растет, процент отменяемых решений остается стабильным. Разве что количество обращений в Европейский суд по правам человека со стороны россиян год от года бьет рекорды. Но опять-таки не совсем ясно, с чем это больше связано – с состоянием судебной системы или с национальным характером, который заставляет граждан России искать правды на стороне.

Так что, в принципе, у защитников судебной власти есть все основания утверждать, что сама тема «кризиса российского правосудия» надумана и что никакого кризиса в природе не существует, так что незачем и докапываться до его природы.

На первый взгляд это утверждение выглядит солидно, так как мне, по крайней мере, на самом деле неизвестны достоверные методики, позволяющие оценить качество работы судов в России и научно обосновать наличие кризиса. Все умозаключения о кризисе в той или иной степени страдают «эмпиризмом» и являются результатом личных наблюдений их авторов.

Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что доказывать ничего не надо, потому что с политической точки зрения совершенно не важно, эффективно российское правосудие или нет на самом деле. Важно лишь то, что все кругом убеждены в том, что оно неэффективно.

Это забавное состояние судебной системы, при котором, с одной стороны, нет внятных доказательств наличия кризиса, а с другой стороны, есть его «всеобщее признание», я называю для себя «синдромом Райта». Много лет назад на встрече с российскими депутатами Тони Райт – один из лидеров лейбористской партии, – говоря о коррупции в Великобритании (кто не без греха), отметил, что в политическом смысле не имеет значения, была коррупция в правительстве консерваторов или нет. Значение имеет лишь то, что люди думают, что она была. В политике реальность – ничто, ощущение – все.

Для нас принципиальное значение имеет лишь то, что население, элиты, да и сама власть наконец, убеждены в том, что судебная система России не работает. Может быть, это несправедливое заблуждение, но факт остается фактом – доверие к судебной системе подорвано. А это – та самая малость, которая делает все остальные достижения, реальные или мнимые, бессмысленными. Потому что сама природа правосудия такова, что оно может быть эффективным только при наличии доверия к себе.

Доверие – это кровь судебной системы. Спустите эту кровь, и тело правосудия безжизненно обмякнет. Если решения судов нелегитимны в глазах общественного мнения, если судебные процедуры не воспринимаются как цивилизованный способ разрешения конфликтов, то уже не имеет значения то, как хороши наши судьи и сколько мудрых постановлений вынесли они за отчетный период.

Российская судебная система сегодня работает вхолостую. Отсутствие доверия к суду – это и есть кризис правосудия. Преодоление кризиса – это восстановление доверия (в российском случае, возможно, речь должна идти о его формировании, так как трудно восстановить то, чего никогда не было).

Собственно, именно поэтому так трудно найти объективные проявления кризиса. Кризис российского правосудия – как СПИД, протекает преимущественно в скрытой форме, и судить о нем можно в основном по косвенным признакам.

В то же время, безусловно, недоверие к российской судебной системе родилось не на пустом месте. Его возникновению способствовали многочисленные «патологии», обременяющие сегодня российское правосудие. Я, однако, не имею возможности доказательно исследовать эти патологии и в рамках настоящей статьи могу указать лишь на некоторые эмпирические индикаторы, свидетельствующие о глубокой деградации российского правосудия.

Эта деградация происходит одновременно в двух сегментах: «внешнем» и «внутреннем». Во внешнем – падает влияние судебной власти как таковой. Во внутреннем – происходит перерождение судебного процесса, его «опрощение», выхолащиваются институты и правила, которые, собственно, и составляют содержание правосудия.

В России в течение многих лет неуклонно происходит сокращение «пространства правосудия». Это многоуровневый и многовекторный процесс, который затрагивает почти все стороны общественной жизни. Вера в то, что обращение в суд вообще может быть способом разрешения конфликтных ситуаций, критически мала. Люди предпочитают либо вовсе игнорировать нарушение своих прав, либо искать альтернативные суду способы их защиты.

Одним из проявлений этой тенденции стало относительное снижение роли гражданского судопроизводства. Сегодня обычные хозяйственные конфликты все чаще разрешаются не гражданско-правовыми, а уголовно-правовыми методами. Легче и дешевле уничтожить оппонента, чем судиться с ним. Поэтому вместо исков в суд «субъекты хозяйственной деятельности» предпочитают подавать заявления в милицию о возбуждении уголовного дела и при помощи правоохранительных органов добиваться желаемого экономического результата. В России теперь принято заканчивать гражданско-правовые споры не решением, а приговором.

Но и в уголовном судопроизводстве суд как таковой перестал быть вершиной пирамиды правосудия. Парадоксальным образом либеральные новации 90-х, в соответствии с которыми арест и обыск стали осуществляться лишь по решению суда, привели к прямо противоположному результату, чем тот, на который рассчитывали авторы этих инициатив. Пережив кратковременный шок, исполнительная власть перестроилась и научилась «готовить суд». Рассмотрение представлений следствия превратилось в подавляющем большинстве случаев в пустую формальность. Постепенно эта практика стала распространяться и на рассмотрение уголовных дел по существу.

Кризис состоит не в том, что суды перестали работать, а в том, что они «выдавливаются» шаг за шагом из реальных правовых и не совсем правовых, но от этого не менее реальных отношений. Судебная система начинает существовать сама по себе, а жизнь – сама по себе, и между ними становится все меньше точек соприкосновения. Решения принимаются не в суде, в суде они оформляются. Суд все больше напоминает юридический декор, которым прикрывают неприглядную российскую действительность.

Действительное правосудие – это всегда творческий процесс. Российское правосудие постепенно теряет свою качественную определенность особого рода юридической деятельности, превращаясь в разновидность административной деятельности, осуществляемой государством. В то же время именно возникновение правосудия как особого рода деятельности по «обслуживанию правовых норм», осуществляемой специально подготовленными субъектами, обладающими профессиональным правосознанием, по строго определенным правилам, является, по мнению историков права, краеугольным камнем в основании современных правовых систем. Правосудие перестает быть творческим процессом в России и все более приобретает черты бюрократической рутины.

Эта отчетливо наблюдаемая редукция правосудия находит свое выражение одновременно в избыточном формализме при применении норм материального права и в отказе от исполнения формальных требований при применении норм процессуального права. Познание духа законов, проникновение в сущность права, толкование правовых норм во всей их сложной взаимосвязи – все это практически недоступно сегодня российской судебной системе, особенно в ее низовом звене.

В то же время нарушение процессуальных норм при рассмотрении дел стало обыденным явлением, усугубляемым несовершенством и неполнотой уголовно-процессуального, гражданско-процессуального и арбитражно-процессуального кодексов, которые являются не более чем неряшливой «перелицовкой» своих советских прообразов.

Залогом «творческого правосудия» является состязательный характер судопроизводства. Если доверие к суду – кровь судебной системы, то состязательность – это его нерв. Именно состязательность обеспечивает, с одной стороны, относительную автономность правосудия как особого рода государственной деятельности, а с другой стороны, стимулирует творческое отношение к праву и гарантирует соблюдение законности. Состязательность делает правосудие «объемным», наполняет его жизнью.

Жизнь ушла сегодня из российского правосудия. Принцип состязательности в российском судопроизводстве является фикцией, существующей только на бумаге. В суде нет борьбы мнений, потому что эти мнения никем не востребованы. Если правосудие превращается из юридического в административный процесс, то значимым в этом процессе является лишь одно мнение – руководящее.

При отсутствии состязательности деградирует не столько суд, сколько правосудие в целом. Адвокатура и прокуратура понесли в России в последние годы даже больший профессиональный урон, чем судейский корпус.

Адвокаты в значительной степени превратились в посредников между клиентом и судом. В отношении тех, кто все-таки избежал этой участи, фактически введен «запрет на профессию», так как исполнение функций защитника или представителя стало рассматриваться следствием как «пособничество» в преступной деятельности, в результате чего адвокаты все чаще сами оказываются жертвами незаконного уголовного преследования.

Адвокату в российском суде предоставлена возможность «поприсутствовать» при оглашении заранее определенного решения. И если где и происходит настоящая борьба, так уж точно не в зале суда. Туда, где принимаются решения, «посторонним» вход строго воспрещен. Адвокат мало чем может помочь сегодня своему клиенту. Разве что «рядом постоять», как говорил в тяжелых случаях один мой мудрый доктор.

Справедливости ради надо сказать, что прокуратура сегодня оказалась не в лучшем положении. Прокуратура не пережила нескольких полуреформ, мотивом для которых стали не столько юридические, сколько конъюнктурные политические соображения. В сегодняшнем виде она просто не в состоянии квалифицированно поддерживать обвинение в суде. И в этом, а не в чем-то другом кроется причина мнимой неэффективности суда присяжных в России. Одновременно прокуратура лишилась возможности контролировать работу следствия (чем на самом деле всегда исторически только и занималась по-настоящему), окончательно превратившись в «пятое колесо» российского правосудия.

Прокуроры работают в суде «эхом». Они гулко повторяют все, что сказано следствием. Разница, может быть, лишь в том, что прокуроры, в отличие от адвокатов, менее остро переживают свое рабское, нелепое положение. Наверное, оно их в основной массе устраивает. Хотя уверен, что есть исключения.

Но и от самого следователя сегодня мало что зависит. Он превратился в придаток оперативных служб, которые на самом деле и «рулят» любым делом. Мы будто вернулись в средние века, восстановив тождество между «розыском» и «правосудием».

На самом деле, уже и суд никакой не нужен, достаточно одного следствия. Потому что суд у нас может быть и скорый, зато следствие – долгое-долгое… Сегодня само по себе возбуждение уголовного дела может стать высшей мерой наказания. Возбудили дело – и нет бизнеса, нет имени, нет здоровья.

Следствие в России самодостаточно. Оно выносит свое окончательное решение задолго до того, как появляется на свет судебное решение. Причем делает это публично.

Иногда складывается впечатление, что у нас не МВД, а литературный институт, где что ни дело, то роман Достоевского. Только пишут следователи про «наказание без преступления». Самое эффективное подразделение в правоохранительных органах – пресс-служба. Если театр начинается с вешалки, то уголовное дело теперь начинается с заказной публикации.

Российское правосудие деградировало не столько количественно (в смысле уменьшения своего влияния), сколько качественно, откатившись назад даже ниже того уровня, который был достигнут в «позднебрежневский» период. Все его объемные и сложные «правовые фигуры» стали вдруг плоскими и примитивными. Оно как-то разом «схлопнулось», превратившись из юридической симфонии в пьесу для механического пианино.

ДИАГНОЗ: «ПРАВОСУДИЕ ПРОДАНО»

Если есть официальное мнение о кризисе правосудия, то должно быть и его официальное объяснение. Это объяснение сколь парадоксально, столь и бесполезно. Во властных кругах все трудности склонны объяснять коррупцией.

Парадоксальность этого объяснения состоит в том, что оно ничего не объясняет. Я неоднократно писал, что коррупция в судебной системе вряд ли чем-то существенно отличается от коррупции во всех других звеньях административной машины. Убежден и в том, что подавляющее большинство судей и сотрудников правоохранительных органов, будучи поставленными в другие условия, вели бы себя в соответствии с совершенно другими стандартами. Коррупция есть следствие болезни, одно из многочисленных ее проявлений, но не ее первопричина. Воссоздание нормально функционирующей судебной системы может быть одним из эффективных средств борьбы с коррупцией, но не наоборот.

Гораздо ближе к истине неофициальная точка зрения, которая связывает кризис судебной системы с отсутствием в России независимости судебной власти, без чего правосудие в принципе существовать не может как явление.

Проблема имеет не субъективный, а объективный характер. Дело не в том, как судьи мотивированы, а в том, как они ориентированы. Судья не является сегодня самостоятельным субъектом правосудия, он – часть системы, и в этой системе координаты заданы таким образом, что от судьи требуется не столько исполнение законов, сколько выполнение приказов.

Российский суд – такая же иерархическая административная система, как и любое министерство. Судьи в нем – чиновники, у каждого из них есть начальник. Главные начальники находятся вне пределов судебной системы. Если решение судьи окажется незаконным, судья за это не понесет реально никакой ответственности (каждый имеет право на ошибку, в том числе – судебную). Если судья не исполнит руководящего мнения, он запросто лишится должности. Никаких реальных механизмов, защищающих судью от произвола вышестоящего начальства, не существует.

Отдельно взятый судья является, может быть, самым беззащитным элементом существующей судебной системы. Если непослушание проявляет рядовой судья, то, как говорил известный герой Ильфа и Петрова, существует четыреста и один сравнительно законный способ сделать его жизнь невыносимой. В лучшем случае он уйдет сам. Если неповиновение проявляет председатель суда, то после первой «плановой проверки» он превратится в рядового судью, а уже потом его жизнь сделают невыносимой. Выше этого уровня нонконформисты попадаются редко, так как происходит социальный естественный отбор. Судьи апелляционных и кассационных инстанций, как правило, очень дисциплинированы.

Вообще, следует строго различать «суд» и «правосудие». Суд как властная функция существовал всегда. Правосудие в точном смысле слова есть исключительный атрибут конституционной системы. Правосудие не существует вне действительного и эффективного разделения властей.

Разделение властей – это «condicio sine qua поп» современной судебной системы, его главный конституирующий признак. Если этого нет, то все другие, чисто внешние атрибуты судебной власти не имеют никакого значения. Как осетрина из булгаковского романа бывает только первой свежести, так правосудие бывает либо конституционным, то есть основанным на разделении властей, либо никаким. Если принцип разделения властей не работает на практике, то перед нами не правосудие, а средневековый пережиток, какими бы демократическими декорациями оно не было украшено.

В условиях России сложно даже говорить об утрате независимости судебной власти, так как нельзя утратить то, что никогда не существовало, кроме разве что короткого исторического отрезка времени сразу вслед за александровской судебной реформой, да и то в ограниченном объеме.

Просто сегодня отсутствие этой независимости окончательно вошло в противоречие с историческим процессом. «Старорусская защита» прав подданных оказалась несовместима с задачей построения капиталистической экономики гражданами. Возможности средневекового по своему содержанию судебного процесса оказались полностью исчерпанными. Суд стал тем слабым звеном архаичной государственной машины, которое первым не выдержало вызовов современности.

Однако ссылка на отсутствие независимости позволяет ответить на вопрос «как?», но оставляет открытым вопрос «почему?». Почему очевидно порочная система оказалась настолько устойчивой?

Ответить на этот вопрос сложнее, чем кажется на первый взгляд, и намного сложнее, чем думают многие либерально настроенные интеллигенты, склонные во всем винить власть.

Проблему кризиса российского суда настойчиво хотят втиснуть в узкие рамки отношения «власть и суд», в то время как рассматривать ее надо в гораздо более широких рамках отношений «суд и общество». Если посмотреть на эту проблему под таким, более широким, углом зрения, то станет понятно, что политический эгоизм власти – причина, но вовсе не первопричина проблем с независимостью суда.

В действительности независимый и объективный суд, то есть правосудие, сегодня обществом не востребовано. В России практически нет значимой социальной группы, которая не на словах, а на деле была бы заинтересована в существовании эффективной судебной системы и тем более была бы готова бороться за это политическими средствами. И это естественно, потому что в России так до сих пор и не сложилась буржуазия – тот единственный класс, который самими условиями своего экономического бытия заинтересован в отправлении правосудия.

Российские элиты в правовом смысле дремучи и инфантильны. Им нужен только такой суд, который всегда выносит решения в их пользу, и причем – гарантированно. За это они готовы платить отнюдь не только политически…

Независимый суд пока остается кошмаром российского «бизнес-сообщества». Оно предпочтет пойти на любую сделку с правосудием, чем вручить свою судьбу и судьбу своих капиталов «глупому закону». Перефразируя слова Честертона, можно сказать, что каждый русский хочет, чтобы решения суда были объективными и независимыми и – только в его пользу.

Необходимо помнить, что сегодняшняя зависимость суда от административного нажима пришла на смену вовсе не свободе, а зависимости суда от денежного мешка, свидетелями чего мы все были в 90-е годы. Другое дело, что, как показывает жизнь, ситуация эволюционирует в сторону зависимости как от административного контроля, так и от влияния денежного мешка, по мере того как эти две субстанции сращиваются.

Российское правосудие оказалось зажато между молотом административного произвола и наковальней правового нигилизма. Вырваться из этих тисков без помощи каких-то внешних, «потусторонних» сил практически невозможно. Впрочем, как писал ныне забытый в России Карл Маркс, сама задача ставится в повестку дня тогда, когда средства ее решения подготовлены историей. История преподнесла сюрприз в виде мирового кризиса, который самым неожиданным образом может повлиять на судьбу правосудия в России.

РЕЦЕПТ: «ПЕРЕМЕЩЕННОЕ ПРАВОСУДИЕ»

Речь в этой главе пойдет вовсе не о зарубежных грантах на развитие судебной системы. Западу не надо платить денег для того, чтобы существенно повлиять на состояние нашего правосудия. Скорее наоборот, ситуация начнет меняться, когда деньги начнут неожиданно и быстро исчезать.

До недавнего времени все, что происходило с российской судебной системой, было преимущественно «внутрироссийским» делом. О подвигах российского правосудия судачили в западных СМИ, иногда они становились предметом обсуждения в международных судах, в некоторых особо выдающихся случаях вокруг отдельных судебных решений разворачивалась политическая дискуссия.

Ситуация стала меняться года полтора назад, когда споры российских олигархов между собой переместились вслед за их капиталами на Запад. Олигархи, внесшие немалый вклад в дело деградации российской судебной системы, будучи вытесненными из российской экономики, испытали острую потребность в объективном и независимом правосудии. Найти такое в России уже не представлялось возможным. Поэтому русские нувориши потянулись со своими исками в западные суды.

Главным вопросом русских олигархических войн в Европе стал вопрос о юрисдикции. Действительно, не так просто обосновать, почему, например, один русский «авторитетный предприниматель», обвиняющий другого русского не менее «авторитетного предпринимателя» в рейдерском захвате его имущества в России, обращается с иском в Лондонский, а не в Басманный суд. Есть все-таки что-то притягательное в эффективном правосудии:…

В этот момент сугубо теоретический вопрос о том, есть ли правосудие в России (для самих русских этот вопрос остается сродни знаменитому вопросу «есть ли жизнь на Марсе?»), превращается в практический и сверхактуальный вопрос о месте рассмотрения хозяйственных споров в отношении русских активов.

Первое же громкое дело в британском суде продемонстрировало ту логику, которой будут руководствоваться в дальнейшем зарубежные юристы, разрешая вопрос о юрисдикции «русских дел». Главное – это право лица на судебную защиту в надлежащем суде. Надлежащий суд в европейском понимании отнюдь не только тот суд, к территориальной подсудности которого относится рассмотрение данного дела, но и суд, отвечающий определенным критериям, в том числе – суд независимый, объективный, основанный на действительной состязательности и так далее.

Доказать, что в России сегодня надлежащего суда нет, – это вопрос техники, времени и денег. Как показывает опыт, все три элемента в Европе сегодня присутствуют с избытком. Поэтому европейские суды будут все чаще приходить к выводу, что, поскольку, с одной стороны, в России нет «достойного» храма правосудия, а, с другой стороны, каждый человек, независимо от его гражданства, имеет естественное и неотъемлемое право на достойное правосудие, то такая возможность должна быть предоставлена им в другом месте. То есть «униженные и оскорбленные» в российском суде имеют право требовать рассмотрения их дела в суде зарубежном, который и будет в данном случае надлежащим судом, не по своей территориальной подсудности, а по своей сути.

Значение созданного в Британии прецедента трудно переоценить, особенно принимая во внимание то, сколько в течение последних двадцати лет активов было выведено из России на Запад «оптом и в розницу». Необходимо учитывать также, что значительная часть «флагманов» российской экономики формально являются нероссийскими компаниями и принадлежат всевозможным офшорам.

Все это будет иметь как краткосрочные, так и долгосрочные трудно предсказуемые последствия.

В краткосрочной перспективе России грозит потеря суверенитета судебной власти. Принятие решений в отношении судьбы все большего числа российских активов будет осуществляться за пределами России. Поскольку активы уже давно на Западе, то с исполнением этих решений проблем не будет.

В долгосрочной перспективе потеря суверенитета судебной власти может оказаться прологом к потере государственного суверенитета в целом. Перефразируя Деникина, можно сказать, что развал современной российской государственности начался с развала суда.

В свое время Антон Катлинский обратил мое внимание на трагическую судьбу многих российских состояний, вывезенных из страны наиболее предусмотрительными ее обитателями задолго до большевистской революции и вложенных в недвижимость и акции на Западе. По его мнению, значительную часть этих активов постигла печальная участь национализации и экспроприации под тем или иным предлогом. Современные олигархические судебные войны на Западе создают благодатную почву для повторения такого сценария. С точки зрения западного права, практически любой российский предприниматель и даже само российское государство могут быть обвинены в отмывании незаконно созданных капиталов. После всего того, что русские «вывалили» друг на друга в судах одной только Британии, недостатка в доказательствах не будет. По сути это только вопрос политической воли, выбора момента, когда такое решение будет наиболее целесообразным. На самом деле, не так уж сложно сделать британские футбольные клубы снова чисто национальным достоянием…

В перспективе Россия может потерять многое и кроме футбольных активов своих олигархов. Все эти далеко идущие последствия несостоятельности судебной системы превращают вопрос о ее реформировании в вопрос национальной безопасности. И в этой связи возникает другой вопрос: кто сможет взять ответственность за решение этой проблемы на себя?

Как это ни парадоксально, меньше всего этого можно ожидать от общества, которое еще долго будет не в состоянии преодолеть свой правовой нигилизм. Внятный запрос на судебную реформу со стороны общества маловероятен в ближайшее время, поэтому его трудно будет включить в политическую повестку дня. Надежда остается только на «революцию сверху», на опережающее «прозрение» власти, когда здоровые силы внутри правящего бюрократического класса смогут преодолеть свой текущий и корыстный политический интерес (доступность управления судами в ручном режиме) ради обеспечения устойчивого политического развития.

Если это чудо по каким-то причинам случится, то потребуется не косметический ремонт, а перестройка всего здания. Не берусь даже предсказать основное направление этой работы. Отмечу лишь три решения, без которых, с моей точки зрения, судебная реформа не сможет состояться.

Во-первых, демократизация отношений внутри судебной системы, восстановление принципов самоуправляемости судов снизу доверху, включая выборность председателей судов всех уровней. Только эта мера откроет двери всем другим новациям, вытравив министерский, чиновничий дух из судебных залов.

Во-вторых, реформа юридического образования, которая должна наполнить эти залы людьми, приученными уважать букву закона и понимать логику права, не столько образованными, сколько воспитанными в истинно юридическом духе. Немалую роль в этом должно сыграть восстановление роли курсов философии права и государства, формирование консенсуса вокруг основных принципов преподавания права.

В-третьих, «перезагрузка» буквально всех процессуальных кодексов, изобилующих сегодня ровно таким количеством пробелов и противоречий, которое необходимо для того, чтобы превратить судебный процесс в хорошо организованное комсомольское собрание.

Все эти меры потребуют от власти известного мужества и последовательности, которые она до сих пор не особенно часто демонстрировала в таких щепетильных вопросах, как реформа судебной системы. Может быть, однако, что те потрясения, которые несет с собой мировой экономический кризис, окажутся тем мощным стимулом, который заставит власть поступить неординарно.

Глава 6. Право под административным прессом в постсоветской России

Конфликт между реальной экономической практикой и действующим законом приобрел системный (и систематический) характер и стал едва ли не самым существенным явлением современной отечественной истории.

Игорь Клямкин, Лев Тимофеев

Реальная политическая жизнь редко может быть однозначно описана в устоявшихся терминах. Российское политическое бытие на деле оказывается гораздо сложнее любых предлагаемых схем и стереотипов.

К числу самых распространенных стереотипов о России сегодня можно отнести представление о всеобщей коррумпированности государственной машины. Сложность состоит в том, что это и правда, и неправда одновременно. То, что происходит в современной России, включает в себя и массовые нарушения законов, и коррупцию. Но не эти явления определяют сегодня правовой фон в стране.

Феномен, с которым столкнулась постсоветская Россия, может быть условно обозначен как «синдром спящего права». Российское законодательство не столько нарушается, сколько не действует. Это, казалось бы, очень незначительное различие в акцентах отражает, на самом деле, серьезное отличие происходящих сегодня в России процессов от того, что обычно обозначается как правовой произвол и коррупция.

Дело не столько в субъекте, сколько в объекте. Российские законы присутствуют в правовом поле, но не регулирует реальных отношений субъектов права. И одна из главных причин такого положения дел состоит в том, что реальные отношения между субъектами права в России складываются в плоскости, параллельной той, на которую нацелено формальное, правовое регулирование.

Именно в уникальной способности этих двух русских миров существовать практически не пересекаясь, спрятана разгадка тайны «русского правового вопроса».

«СВЕТ» И «ТЕНЬ»

Существование формального и неформального миров в сегодняшней России – ключ к пониманию любого вопроса современной русской жизни, будь то экономика, политика или право.

Российская интеллигенция, десятилетиями гордившаяся своей способностью жить в независимом от государства «мире кухонной политики», представить себе не могла, что система «двоемыслия» и «двоедействия», бывшая питательной средой либерального диссидентства при официозном тоталитаризме, может вскормить теневое полукриминальное общество при официозном либерализме.

Значимость неформальных, или, как еще их называют, теневых, сфер русской жизни все больше осознается аналитиками. Исследование этого вопроса активно продвигается сегодня по крайней мере в двух теоретических направлениях.

Во-первых, осознается глобальность и всеохватывающий характер проблемы. Если раньше внимание было в основном сосредоточено вокруг теневой экономики, теневого бизнеса и прочего, то сегодня мы близки к пониманию того, что в стране сложилась теневая социальная сфера (теневое здравоохранение, теневое образование, теневая культура и т. д.), а также теневая политика и администрация. Таким образом, произошло (или стало очевидным) удвоение общественных отношений в целом, разделение отношений везде и всюду на формальные и неформальные.

Во-вторых, меняются представления о природе неформальных отношений. Главным достижением в этом направлении можно считать понимание того, что теневые сферы в России не имеют ничего общего с серыми зонами в западном понимании этого слова. В отличие от западных серых зон, российские теневые сферы формируются не рядом с государством и вопреки ему, а внутри действующего государственного механизма и в сотрудничестве с действующим государством. Более того, по утверждению И. М. Клямкина, только благодаря этому государству русские теневые зоны и могут существовать. Эти особенности русской жизни необходимо в первую очередь принимать во внимание при рассмотрении вопроса о природе «правового произвола» в современной России[153].

Причины, как, впрочем, и самые общие последствия, параллельного и равноправного сосуществования формальных и неформальных общественных отношений не являются предметом исследования в настоящей статье.

Кратко можно отметить, что самые общие причины этого явления находятся далеко за рамками правовой сферы. Оно обусловлено, в первую очередь, историческими и социокультурными факторами. Вторично же, то есть более непосредственно, предпосылкой такого разделения, или, точнее, удвоения, общественной жизни является сформированная под давлением существующей культуры российская система управления, администрация в широком смысле слова.

Влияние, оказываемое на русское право русской администрацией, является непосредственным предметом исследования данной статьи.

СИНДРОМ ЗАМКНУТОГО КРУГА

Сложившаяся система государственного управления в России является уникальным «социальным консервантом», блокирующим в перспективе какое-либо самопроизвольное воссоединение «формального» и «неформального» миров русской жизни.

Парадокс состоит в том, что сама система государственного управления сформировалась во многом под влиянием этой дихотомии российской общественной жизни. Под воздействием социокультурных факторов возникла и двухуровневая система общественных отношений, и соответствующий ей тип администрирования. Но деятельность государственной машины как бы усиливает ту специфическую тенденцию в общественном развитии, которая изначально задана русским культурным архетипом. Действуя в этом направлении, административная система блокирует возможность каких-либо самопроизвольных изменений культуры, а значит и возможность снятия пресловутой дихотомии в рамках последовательного «эволюционного» развития.

Поэтому любая попытка преодолеть разрыв между двумя – формальной и неформальной – сферами в России, вынужденно должна начинаться с административной реформы (реформы государственного управления), но иметь конечной целью революционные культурные изменения в российском обществе.

Трудно сказать, насколько разрыв между формальным и неформальным, официальным и неофициальным является уникальной чертой российского общества. По всей видимости, это общая особенность для большинства стран третьего мира. Сопоставление масштабов представляется сегодня делом затруднительным. Уникальным следует признать разве что соотношение между реальным положением дел в России и глобальными амбициями ее политической элиты утвердиться в своем собственном и мировом общественном мнении как страна с полноценным либерально-демократическим укладом, основанным на конституционных принципах.

ПРАВО В ТЕНИ

Тем не менее в рамках заданной темы важно признать сам факт существования формального и неформального миров России как важнейшего системообразующего пункта для развития всех институтов и явлений, в том числе и для развития права.

Первое, что нужно подчеркнуть, это то, что неформальные отношения в России развиваются не вопреки и не в противовес русскому праву, а за его счет. Происходит не столько нарушение закона, сколько использование его особенностей. В результате для описания российских правовых реалий необходимо использовать не две краски, а три: черную, белую и серую. Причем белая и черная – эффективное правоприменение и прямое нарушение законов – будут использованы в картине очень ограниченно. Основное пространство будет закрашено серым цветом.

Иначе и быть не может. Наличие огромной теневой сферы в общественной жизни, охватывающей экономику, социальные отношению и политику, предполагает соответствующую деформацию правовой системы, возникновение, как это ни кощунственно звучит, теневых правовых механизмов (именно правовых, а не противоправных, как хочется утверждать по инерции!).

На этой «серой» площадке нарушение закона является необходимым моментом его реализации. Просто одно без другого не существует. Максимальный вред российская экономика и общество в целом получает именно вследствие действия российских законов, а не вследствие их нарушения. Система извращена до такой степени, что зачастую нарушение закона есть единственно возможный способ утверждения законности.

В этих условиях нацеленность общественного сознания на борьбу с правовым произволом и коррупцией уводит от главной цели, от того, что действительно определяет социальный и правовой климат в России.

КОРРУПЦИЯ vs. ИСПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ

Несмотря на то, что о коррупции в России исписано множество страниц, и на то, что Россия фигурирует на самых почетных местах во всевозможных рейтингах наиболее коррумпированных стран, это явление (в точном смысле слова) распространено в России гораздо скромнее, чем кажется.

Осмелюсь высказать мнение, что коррупция в точном смысле слова (а не в бытовом ее понимании) есть бич достаточно развитого общества. Она пусть и порочный, но продукт рационализации общественных отношений.

Во-первых, коррупция предполагает наличие достаточно структурированных и определенных отношений между плательщиком и получателем. Во-вторых, коррупция предполагает в качестве обязательного элемента нарушение права, будь то в форме вымогательства за совершение законных действий либо в форме совершения противозаконных действий по соглашению с заинтересованными лицами.

Конечно, и то и другое имеет место в России. Но не это здесь доминирующее явление.

Во-первых, в России в подавляющем большинстве случаев платят не за то, чтобы получить что-то не по закону, а за то, чтобы как раз свои законные интересы и защитить. В России платно не нарушение права, а его исполнение. Во-вторых, чиновника (в самом широком смысле слова, как представителя власти любого вида) в России часто приходится упрашивать взять «благодарность». Потому что, если он не возьмет, последствия для несчастного «субъекта права», столкнувшегося на своем пути с государственной машиной, будут еще более разорительными. Назвать это вымогательством в большинстве случаев можно только с большой натяжкой.

Как правило, сложность и запутанность правовых процедур в России настолько велики, что субъект, обратившийся в административные органы и имеющий намерение реализовать свои вполне законные интересы, ни сам, ни с помощью своего юридического представителя сделать это не может. Система скроена таким образом, что одно лишь формальное, в рамках того, что требуют закон и должностные инструкции, исполнение чиновником своих обязанностей по «обработке» поступившего от заявителя запроса ни к чему не приведет. Человеку, не находящемуся внутри аппарата, практически невозможно выполнить формально предъявляемые требования.

Существует разрыв между объемом формальных требований, которые предъявляются системой к гражданину (справки, согласования, экспертизы, заключения, разрешения и прочее), и внутренними ресурсами самой административной системы по обеспечению выполнения этих требований (то есть способности системы вовремя выдавать эти справки, заключения, экспертизы, согласования, разрешения и прочее).

Как следствие, возникает ключевое противоречие: время, которое необходимо для выполнения всех выдвигаемых государством предварительных условий реализации частного права, на несколько порядков дольше, чем время, в пределах которого субъект данного права (заявитель) может реально этим правом воспользоваться. Короче говоря, процесс согласования длится так долго, что реализовывать уже становится нечего.

АДМИНИСТРАТИВНЫЙ ПРЕСС

Функции российской государственной машины настолько усложнены, что русский госаппарат превращается в автономную, способную к самовоспроизводству систему, оказывающую самостоятельное влияние на все стороны общественной жизни.

При этом Россия пытается решать задачи, свойственные современному постиндустриальному обществу, опираясь на бюрократический аппарат доиндустриальной эры, – иррациональный и бесконтрольный. Это аппарат того типа, о котором еще Маркс писал, что каждый чиновник рассматривает исполняемую им государственную функцию как свою собственность. Это тот тип аппарата управления, смириться с существованием которого были вынуждены в России оба ее великих реформатора – Петр Первый и Владимир Ленин.

Но главной проблемой этой чудовищной российской административной машины является вовсе не ее алчность, как это часто представляется, а ее неэффективность. Организация русской бюрократической системы постоянно порождает дефицит времени как главную проблему. Дефицит времени, в конечном счете, загоняет в тупик как саму власть, не справляющуюся со своими собственными требованиями, так и гражданина, неспособного этим требования удовлетворить. Это противоречие должно в той или иной форме находить разрешение.

Формой разрешения противоречия между объемом требований, предъявляемых административной системой, и объемом ресурсов, которые может мобилизовать административная система для удовлетворения этих требований, стала эксклюзивность как принцип функционирования российской государственной машины.

Общие правила существуют, но не работают. Каждое конкретное дело разрешается как дело исключительное, в особом порядке. Для особого порядка нужны и особые механизмы. Нужен «внутренний толкач», который «поведет» это дело по коридорам власти, будет оптимизировать режимы обработки документов, получения тех самых резолюций, согласований и экспертиз, обеспечивать внеочередность рассмотрения вопроса, то есть сокращать то самое «среднее рабочее время», которое требуется для решения вопроса.

Для того чтобы обеспечить такую оптимизацию, нужен человек, и не один. Он должен прилагать для решения этого вопроса специальные усилия, большие, чем это требуется в обычном случае, чем это предусмотрено его прямыми должностными инструкциями. Как всякий дополнительный труд, его труд должен быть отдельно оплачен. Естественно, он оплачивается теми, кто убедил его взяться за эту работу, то есть в интересах кого он действует.

Можно ли такого рода практику обозначить как коррупцию? Интересы заявителя совершенно законны или, по крайней мере, кажутся таковыми. Чиновник действует в пределах установленных предписаний и оформляет дело в соответствии с теми требованиями, которые предъявляются властью. Но он за плату помогает выполнить эти требования грамотно и в срок, то есть содействует реализации закона.

Если отвлечься от отдельного чиновника и посмотреть на систему в целом, то мы увидим, что система и может функционировать только при условии, что в большинстве случаев найдутся такие «толкачи-добровольцы», которые будут растаскивать дела, как маневровый паровоз растаскивает вагоны, скопившиеся на запасных путях провинциальной станции. Но при этом государство не способно оплачивать своим чиновникам дополнительное усердие. Эта оплата производится теми, кто обратился со своим вопросом в администрацию.

Таким образом, то, что по инерции в России называют взяткой, давно по своей социальной природе превратилось в косвенный социальный налог на содержание госаппарата. И государство давно сквозь пальцы смотрит на эту практику, поскольку сегодня это единственный способ удерживать нищенски оплачиваемого чиновника на государственной службе.

Необходимо правильно расставить акценты. Если мы видим угрозу в коррупции, то внимание должно быть сосредоточено на отклонении от требования закона, и предлагаемое лечение сводится к особым мерам по усилению контроля и ужесточению процедур. Но реальная опасность исходит не от девиаций от нормального функционирования госаппарата, а именно от того, как он работает в нормальном режиме. Поэтому единственный способ вылечиться – это предпринять общие меры по реформе госслужбы.

ПРАВО ПОД ПРЕССОМ

Право современной России развивается под воздействием двух основных разнонаправленные векторов сил. С одной стороны, это исторически и культурно обусловленные социально-экономические потребности общества. С другой стороны, это основанные на традиции потребности самосохранения и воспроизводства аппарата государственной власти. Первая сила подталкивает правовую систему к революционным изменениям, к адаптации правовых институтов постиндустриального общества, к конституционализму и защите права частной собственности. Вторая сила консервирует принципы, свойственные советской правовой системе, причем в ее худших проявлениях.

Это разнонаправленное воздействие во многом объясняет эклектичность и внутреннюю противоречивость современной российской правовой системы. Это противоречие между провозглашенными в законодательстве новыми правовыми принципами и сохраняющимися в том же законодательстве несовместимыми с продекларированными принципами формами реализации прав субъектов гражданских и иных правоотношений.

Административное воздействие на развитие посткоммунистического права в России воплотилось в доминировании двух основополагающих его принципов, предопределивших судьбу правоприменительной практики.

Первый принцип условно может быть назван «материальным», а второй – «процессуальным».

А. «Презумпция виновности»

Основной принцип посткоммунистического права – презумпция виновности субъектов хозяйственной деятельности.

Какие бы свободы ни объявлялись для последних, как бы ни либерализовались режимы хозяйственной деятельности, современное российское законодательство оказывается построенным таким образом, что субъекту хозяйственной деятельности на любом этапе реализации своего права приходится доказывать свою невиновность в нарушении закона. Соответственно, это приводит к переразвитию механизмов контроля в ущерб механизмам реализации права.

Например, элементарная процедура получения бесплатной гуманитарной помощи, будь то медикаменты либо продовольствие, превращается в России в тяжелейшее испытание как для дарителя, так и для получателя. Гуманитарная помощь по определению не должна облагаться таможенной пошлиной при пересечении государственной границы. Оформлением документов на провоз гуманитарной помощи занимается Государственный таможенный комитет. Однако Государственный таможенный комитет может принять все бумаги к рассмотрению только в том случае, если получит разрешение специальной Межведомственной комиссии по гуманитарной помощи при Правительстве РФ, которая заседает раз в два месяца и рассматривает каждый конкретный случай ввоза гуманитарной помощи по представлению аппарата комиссии, который готовит дела, запрашивая те же документы, что и таможня. Однако Госкомиссия по гуманитарной помощи не будет даже принимать дело к рассмотрению, если не будет получено разрешение профильного министерства. В наиболее часто встречающемся случае поставки лекарств – это Министерство здравоохранения. Для обращения в Межведомственную комиссию по гуманитарной помощи необходимо получить согласование в департаменте по гуманитарной помощи Министерства здравоохранения РФ. Это согласование, в свою очередь, может быть выдано при условии предъявления разрешения на ввоз гуманитарной помощи от регионального комитета здравоохранения той области, в которую предназначена гуманитарная помощь, а также получения заключений о проведении экспертизы качества поставляемых в качестве помощи лекарств от научно-исследовательского института, находящегося в системе Минздрава (экспертиза, как правило, платная), и заключения Фармакопейного или Фармакологического комитета, а также еще нескольких менее значимых организаций. Только собрав все эти решения, можно вернуться в Таможенный комитет, где груз все это время находится на складе временного хранения, где каждый день хранения оплачивается по коммерческим ставкам. Если все оформлено правильно, груз выпускается с таможенного склада временного хранения на склад получателя. Но это не означает, что его можно начать немедленно использовать. Для получения разрешения на использование выпущенной таможней гуманитарной помощи всю операцию необходимо зарегистрировать в Государственной налоговой инспекции и в Главном управлении по борьбе с экономическими преступлениями Министерства внутренних дел (почти полное самообслуживание потенциальных преступников). И лишь когда разрешения будут даны от двух последних инстанций, можно начинать дальнейшее использование помощи. При этом последующий контроль будут осуществлять все пять ведомств ежемесячно, каждый по своему профилю: таможня, Минздрав, МВД, Минналогов, Госкомитет по гуманитарной помощи. Чтобы имелась ясность о степени плотности контроля, можно упомянуть, что в случае поставки вакцин или других инъекций Комитет по гуманитарной помощи требует от получателя отчитаться пустыми шприцами, которые получатель помощи должен собрать у каждого врача, который будет делать инъекцию, вместе с заполненной анкетной формой.

Естественно, что при наличии таких барьеров только фанатик или отъявленный злоумышленник, имеющий какие-то скрытые корыстные мотивы, согласится добровольно обречь себя на прохождение сквозь такое административное сито. Но злоумышленник, в отличие от законопослушного гражданина, будет дополнительно оплачивать труд чиновников на каждом этапе согласований. В это время законопослушный гражданин будет просто сворачивать объемы гуманитарных операций в России, что, собственно, и происходит.

Так, например, оказалось совершенно неэффективным предоставление права за счет налогов финансировать благотворительные программы, утвержденные Правительством Москвы. Система контроля со стороны налоговых органов настолько сложна, что законопослушные предприниматели либо ничего не дают под эти программы, либо дают без всякой связи с налоговыми льготами, поскольку им легче потерять деньги, чем провоцировать дополнительное внимание к себе контрольных служб. Зато огромный интерес эти программы представляют для тех, кто готов при их помощи «отмывать» деньги. Они делают взносы при условии возврата от 50 до 80% «помощи» в нелегальной, как правило – наличной, форме обратно дарителю (так называемый «откат»). Эти «заинтересованные» лица с самого начала закладывают в свой бюджет оплату всех необходимых согласований, и поэтому для них процесс проходит относительно безболезненно.

Причем ситуация действительно выглядит совершенно логично, если предполагать, что 99% всех, кто так или иначе контактирует с государством, преступники и главная задача государства – изобличить их. Если видеть в каждом, кто предложил ввезти гуманитарную помощь, контрабандиста, то очевидно, что должно быть создано такое административное сито, сквозь которое практически никто не смог бы пройти. Проблема же, связанная с тем, что в таком сите в первую очередь застревают вполне законопослушные субъекты, государство мало волнует, поскольку в административном подсознании прочно живет тезис, сформулированный Вышинским: «Лучше пусть пострадают десять невиновных, чем уйдет от ответственности один виновный».

Итог воплощения в жизнь этого принципа выглядит неожиданно. Вся государственная машина перерождается в один лишь контрольно-карательный механизм. Предупреждение преступлений – это не только дело налоговой полиции, но и дело всей налоговой инспекции. С преступниками борется не отдел по борьбе с контрабандой, а весь таможенный комитет, не МВД, а все правительство.

Все так заняты предотвращением преступлений, что работать практически уже некому. Соответственно, общество тоже не работает, а только доказывает, что оно не преступно. Нормальная жизнедеятельность граждан и юридических лиц оказывается парализованной. Выражаясь медицинским языком, российская правовая система оказывается больна «непроходимостью правоприменительного тракта».

Эту ситуацию невозможно переломить, если не переиначить законодательство таким образом, чтобы расследование правонарушений осуществлялось по факту их обнаружения. Представьте, что стало бы с торговым оборотом, если в масштабах всей страны все субъекты хозяйственной деятельности перешли бы на предоплату? Но ведь именно это происходит сегодня в России в области правового регулирования. Все обвинены в нарушении закона априори и должны предоплатить свою невиновность прежде, чем совершить любую мало-мальски значимую хозяйственную операцию.

Сегодня стали, наконец, говорить о дефиците доверия со стороны общества к правительству. Но общество платит правительству лишь его же монетой. Пока таможенный комитет в каждом гуманитарном грузе подозревает попытку уйти от уплаты таможенной пошлины при помощи оформления фиктивных операций, до тех пор никаких реальных гуманитарных операций на территории России осуществляться не будет.

Альтернативой может быть система регулирования, основанная на доверии к субъекту хозяйственной деятельности. В нашем примере гуманитарный груз должен пропускаться через границу без уплаты таможенной пошлины на основании заявительного порядка, где указывается режим ввоза и все необходимые данные о заявителе, позволяющие в случае необходимости, при наличии к тому веских причин проследить судьбу груза. Ответственность за раскрытие правонарушений должна лежать на МВД и других аналогичных структурах, которые должны уметь эффективно работать в условиях свободного движения товаров и грузов, занимаясь реальными нарушителями, а не анализом документов, заполняемых всеми без разбора.

Однако при любой попытке внедрить такую систему выяснится, что наши правоохранительные органы совершенно неэффективны, что при «семи контролирующих няньках» наша казна вся в дырах.

Это напоминает историю с организацией службы безопасности в советских гостиницах. Все силы были брошены на то, чтобы проверять документы на входе у каждого посетителя. В результате все криминальные элементы оказывались в гостинице первыми, а нормальные посетители ждали пропуска часами. С появлением первых западных гостиниц в Москве службы безопасности стали отслеживать наиболее подозрительных субъектов, «ведя» их по гостинице. В русских гостиницах уже многое поменялось с советских времен, когда вход был «строго по пропускам». В русском государстве все осталось по-прежнему. Но государство прекрасно себя чувствует, потому что все расходы по организации такого тотального контроля несет потребитель.

Б. Бремя доказывания

Государство Российское давно бы рухнуло под тяжестью взятых на себя контрольных функций, если бы не научилось перекладывать всю тяжесть на плечи общества. Второй по значимости принцип, формирующий облик российской правовой системы, состоит в том, что бремя доказывания своей невиновности лежит на субъектах хозяйственной деятельности.

Этот процессуальный принцип госаппарат яростно защищает при любых реформах. Причем наиболее отчетливо его действие просматривается, когда проводятся демонстративные акции по «облегчению жизни» предпринимателей и налогоплательщиков.

Так, например, в принятом недавно Налоговом кодексе был продекларирован принцип упрощения процедур сбора налогов и уменьшения количества налогов. С этой целью, в частности, был введен единый социальный налог, который был призван заменить ранее существовавшие четыре налога (в Фонд занятости, в Фонд социального страхования, в Фонд обязательного медицинского страхования и в Пенсионный фонд).

Смысл нововведения – упрощение налоговых процедур, сокращение времени на оформление документов, сокращение аппаратов контролирующих организаций и прочее. Ранее организация-плательщик была зарегистрирована во всех четырех фондах и ежемесячно отправляла четыре платежки на четыре счета, ведя раздельную отчетность. Налоговый кодекс вводит единый социальный налог, что предполагает, что теперь ежемесячно должно осуществляться одно перечисление и вестись соответствующая отчетность.

Но это в теории. На практике в соответствии с инструкциями Госналогслужбы плательщик получил действительно один счет. Но в этом счете имеются четыре субсчета. Поэтому плательщик по-прежнему должен заполнить четыре платежных поручения. Просто в этих поручениях теперь указывается один и тот же счет. Зато в каждом поручении, кроме счета, должен быть еще указан один из четырех кодов, который обозначает Фонд (уже якобы несуществующий). Госналогслужба вернула своим «клиентам» обратно их работу. Она не собирается брать на себя лишнее и разбрасывать платежи по Фондам. Спасение налогоплательщика – дело рук самого налогоплательщика. Более того, в случае ошибки в указании кодов, несмотря на то, что деньги перечислены на правильный счет в полном объеме, налоговая служба отказывается признать налог уплаченным, поскольку по инструкции средства с «кода» на «код» не перезачисляются.

В итоге возникла путаница, приведшая к переплате налога, который в большинстве случаев не был возвращен. Система учета и подготовки документов для налогоплательщиков еще больше усложнилась, трудозатраты увеличились. Таким образом, пока бремя доказывания невиновности будет лежать на субъекте права, вступающем в отношения с государством, у последнего нет никаких реальных стимулов упрощать контрольные процедуры, поскольку нагрузка ложится не на государство, а на самого субъекта хозяйственной деятельности.

Показательна та борьба, которую налоговые органы ведут с арендодателями жилых помещений. Поскольку прямой контроль арендодателей очень трудоемок, требует затрат времени и профессионализма работников налоговых органов, московская администрация решила возложить бремя борьбы на арендаторов, прежде всего иностранцев, которые, по мнению налоговиков, априори снимают наиболее престижные квартиры.

Административный фарс развивался поэтапно. В качестве первого шага представительствам иностранных компаний в Москве предложили подать сведения обо всех арендуемых ими квартирах. Никого не волновало, что эти данные никак не связаны с отчетностью, которую представительство ведет по налогам, и такой запрос совершенно необоснован. Но это было только начало. В качестве второго шага представительства должны были представить список иностранных сотрудников, которые снимают квартиры в Москве. Наконец, требование возросло до подачи сведений о структуре зарплаты иностранцев и сведений о тех из них, кому выплачивается компенсация за аренду жилья, в том числе и в форме надбавки к жалованью.

Если последовательно применять советские принципы, то рано или поздно придешь к советской системе. Так случилось и в этом случае. В конце концов при выдаче виз в отделе виз и аккредитации УВД Москвы со всех иностранцев стали требовать предоставления договора аренды на жилье, заключенного через Мосжилсервис – коммерческое унитарное предприятие, косвенно контролируемое департаментом социальной защиты города Москвы. Из праха восстал светлый образ Управления по делам дипломатического корпуса, монопольно решавший все вопросы быта иностранцев в Москве в советскую эпоху.

Это уже входит в прямое противоречие с действующим законодательством, в первую очередь с законом об ограничении монополистической деятельности и конкуренции в РФ, который запрещает издавать акты органов государственной власти, ограничивающие права граждан и хозяйствующих субъектов и предоставляющие односторонние преимущества отдельным коммерческим структурам. Но стремление возложить всю работу по поиску неплательщиков на «третье лицо» возобладало и заставило идти на прямые нарушения.

Все реформы, задуманные политиками, будут приводить к ухудшениям до тех пор, пока не возобладает обратный принцип: бремя расследования нарушений лежит на специально созданных с этой целью и уполномоченных государственных органах.

Налогоплательщик, как и любой другой субъект хозяйственной деятельности, не должен брать на себя ответственность за облегчение жизни государству, предоставляя в качестве «добровольного помощника фининспектора или другого инспектора» тонны дополнительных документов и отчетов. Государство, хочет оно того или нет, должно совершить «хождение в народ». Не документы должны идти к контролеру, а контролер должен идти за документом. Контролирующие организации должны уметь работать выборочно с первичной бухгалтерской документацией, а не заставлять ради поимки одного нарушителя тысячу контор денно и нощно заполнять бесчисленные формы отчетности.

Если бы государство само несло всю нагрузку по осуществлению задуманного им контроля, то мы давно стали бы свидетелями обширного инсульта государственной машины, когда изможденные непомерной работой чиновники тысячами увольнялись бы со службы, и деятельность госаппарата была бы парализована на всех уровнях. Но поскольку все издержки перенесены на общество, то мы становимся свидетелями медленного его вымирания от атеросклероза.

Стагнация в экономике как следствие ее бюрократизации стала сегодня настолько очевидной болезнью, что об этом со всех экранов вещает социальная реклама. Но не менее важен и социальный аспект проблемы.

СОЦИАЛЬНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ БЮРОКРАТИЗАЦИИ

Реальный быт россиян во многом зависит от характера их отношений с разнообразными административными органами. Причем со временем степень этой зависимости только возрастает, так как решение практически всех социальных проблем так или иначе происходит с участием федеральной или городской администрации.

Лучше всего социальные последствия бюрократической деформации правовой системы иллюстрировать примерами московской жизни, поскольку в Москве все тенденции общероссийского характера нашли свое наиболее полное и законченное воплощение.

Деятельность московской администрации в широком смысле слова имеет два важных аспекта: собственно управленческий (способность аппарата осуществлять эффективно возложенные на него функции), который здесь не обсуждается, и социальный (воздействие стиля и методов работы административного аппарата на быт горожан, формирование администрацией социальной среды).

В течение последних лет социальный аспект деятельности административного аппарата находился практически вне поля зрения московского правительства. Принимаемые административные решения, в том числе о реорганизации многочисленных городских служб, установление многочисленных правил и процедур, регулирующих повседневную жизнь подавляющего большинства горожан, не просчитывались с точки зрения их социальных последствий, их воздействия на жизнь отдельного человека, как создающие ему либо дополнительные удобства, либо дополнительные трудности. В расчет принимались только внутренние потребности аппарата «удобства контроля и реализации исполнительно-распорядительных функций».

Такая практика стала источником не только дополнительной социальной напряженности, но и политической напряженности в городе. Лавинообразное усложнение административных процедур на протяжении 1998–1999 годов привело к тому, что москвичи стали тратить недопустимо большую часть своего времени на решение бесчисленных административных вопросов, начиная с получения элементарной справки в РЭУ и ДЭЗах и кончая оформлением лицензий на частную практику.

Ярким примером может служить процедура прописки. Для того чтобы зарегистрироваться по новому адресу, например в связи с приобретением нового жилья, москвич должен проделать следующие операции. Во-первых, получить у паспортистки РЭУ по старому месту жительства специальную форму на «выписку», которую он должен подождать несколько дней, так как данные формы выдаются в паспортном столе местного ОВД, куда непосредственно он обратиться не может, потому паспортные столы принимают документы через РЭУ. Во-вторых, с полученной формой он должен обратиться к паспортистке в РЭУ по новому месту жительства, чтобы она подтвердила предварительное согласие на его регистрацию по новому адресу. Там он ждет опять несколько дней, поскольку подтверждение также делается через паспортный стол ОВД. Затем с этой же формой гражданин должен вновь вернуться к паспортистке по старому адресу и теперь уже подать документы на выписку. Получив через несколько дней из того же ОВД паспорт с отметкой о выписке по старому адресу, он опять должен со всем пакетом документов обратиться с просьбой о прописке по новому адресу. Там он, подождав несколько дней, имеет шанс через паспортистку получить паспорт со штампом о регистрации. Эта процедура может существенно удлиниться, если на каждом из этапов будет обнаружено, что в представленном пакете документов какой-либо отсутствует. Так, в частности, на каждом этапе необходимо предоставлять, помимо документов, удостоверяющих право на проживание по новому адресу, выписку из домовой книги по старому адресу, копию финансово-лицевого счета и справку об отсутствии задолженности по уплате коммунальных платежей. Если в процессе участвует несовершеннолетний ребенок, то может потребоваться специальное разрешение органов опеки и попечительства. Если, не дай бог, заявивший о регистрации находится в разводе, то может потребоваться нотариально удостоверенное согласие бывшего супруга (место жительства которого может, например, быть неизвестно). С учетом необходимости иметь под рукой полный пакет этих, а также некоторых других документов, принимая во внимание, что паспортистки РЭУ работают три дня в неделю, что, как правило, очереди столь велики, что успеть попасть на прием в течение одного рабочего дня нереально, – процедура регистрации по новому адресу может длиться месяцами. При этом гражданин, не имеющий регистрации, не может отправить детей в школу, получить медицинскую страховку и в целом решить любую мало-мальски значимую бытовую проблему. Естественно, что «удобрение почвы» в паспортных столах является для москвичей жизненной необходимостью, и никакие меры по борьбе с коррупцией не помогут, если существующий порядок будет сохранен. А он будет сохранен до тех пор, пока в каждом регистрируемом администрация будет видеть квартирного или брачного афериста.

Неоправданная сложность и запутанность бюрократических процедур является хорошей питательной средой для «неискоренимой» московской коррупции.

Единственный разумный выход из сложившейся ситуации – начать учитывать социальный аспект деятельности административных органов. Учет социальных последствий для населения города должен стать обязательным дополнительным критерием при одобрении любой административной процедуры. То есть необходимо, чтобы учитывалось время, которое придется потратить горожанам для решения вопроса, условия, в которых он будет решаться, психологические стрессы, переживаемые при этом, и т. д.

Хрестоматийным примером может служить пресловутая проблема борьбы с коррупцией в ГАИ. Готовность людей платить суммы в два и в три раза большие, чем официальный штраф, непосредственно сотруднику инспекции объясняется тем, что в многомиллионном городе простая бюрократическая процедура оплаты штрафа через Сбербанк и получение документов в ГАИ на следующий день по предъявлении квитанции означает потерю двух рабочих дней, что мало кто может себе позволить. Люди, как правило, с радостью соглашаются заплатить любую сумму на месте, чтобы избежать самого страшного наказания – наказания временем и очередями. На сотрудника ГАИ, согласившегося взять деньги себе в карман, смотрят как на избавителя и спасителя, на того, кто действует по инструкции, – как на воплощение бюрократического зла.

Точно так же дело обстоит с техническим контролем состояния автомобильного транспорта. Сложность, запутанность процедуры получения талона ТО привела к тому, что в Москве возникла целая индустрия, обслуживающая автовладельцев, желающих сохранить свое время. Можно было бы предоставить право проведения техосмотра станциям технического обслуживания, установив для них ответственность за правильность сведений вплоть до лишения лицензии, и проблема перестала бы существовать. Но все эти меры неинтересны административным структурам, так как делают более сложной для них функцию контроля, и поэтому господствующей тенденцией развития административной службы является ужесточение бюрократических тисков, в которые зажата жизнь среднего москвича. Точно так же дело обстоит в Москве с любой регистрацией.

Должен быть достигнут необходимый и достаточный уровень администрирования, где в равной мере учитываются как потребность аппарата управлять процессом и осуществлять контроль, так и потребность населения экономить свое время и силы, затрачиваемые на решение административных вопросов.

Сегодня довольно легко можно выделить наиболее серьезные в социальном смысле «болевые точки» московского администрирования:

а) все виды регистрационных процедур (паспортные службы, регистрационная палата и т. д.);

б) все виды лицензионных процедур (лицензионный комитет, различные департаменты, осуществляющие согласование выдачи разрешений);

в) организация приема граждан в низшем административном звене (РЭУ, ДЭЗы, супрефектуры, органы социальной защиты и пр.);

г) организации «распределения» во всех его формах (жилищные комитеты, Мосгордачтрест и др.).

По всем этим направлениям существующие правила должны быть комплексно и радикально пересмотрены в направлении упрощения всех процедур, уменьшения времени, которое граждане должны проводить в контактах с административными службами.

ШКОЛА ВЫЖИВАНИЯ

Таким образом, под давлением социокультурного фактора с одной стороны и административного пресса – с другой сложилась своеобразная двухуровневая система права постсоветской России. На первом уровне существуют достаточно либеральные и рыночные, но совершенно неконкретные, с огромным количеством пробелов, законы. На втором уровне расплодились драконовские по характеру, лимитирующие все и вся подзаконные акты, издаваемые исполнительными органами власти.

В результате неопределенность закона, наличие на этом уровне многочисленных пробелов и противоречий создают широкие возможности для самых различных толкований, для поворота любого дела в совершенно неожиданном направлении. Жесткость же инструкций, определяющих порядок и процедуры реализации прав, буквально выдавливает субъектов правоотношений искать какой-то неординарный выход из положения.

На границе соприкосновения государства и общества наиболее активные элементы с обеих сторон развивают чрезвычайно бурную деятельность.

Внутри госаппарата в самостоятельного игрока выделяется фигура, которую условно можно обозначить как «Исполнитель». Как правило, это чиновник среднего уровня, не выполняющий чаще всего исполнительно-распорядительных функций. Главное его качество – глубокая интегрированность в систему власти и своеобразный профессионализм, то есть хорошее понимание законов аппаратной работы, механизмов согласования и подписания документов. Непременным условием является личное неформальное знакомство со многими другими чиновниками самых различных уровней. Поэтому редко в качестве Исполнителя выступают молодые сотрудники госучреждений. У них, как правило, не хватает персонального ресурса. Идеальными должностями являются позиции помощника, советника, заместителя.

Внутри общества, соответственно, выделяется фигура, которую условно можно назвать «Представитель». Как правило, это человек, обладающий хорошими способностями коммуникатора, имеющий обширные связи в госаппарате и берущийся оказать помощь в решении проблемы в пользу третьих лиц. Это может быть бывший госслужащий. Его работа будет тем более эффективна, чем адекватнее он представляет работу госаппарата, чем выше его «рейтинг доверия» у действующих аппаратчиков. При этом его изначальная профессия не имеет значения.

Представитель и Исполнитель образуют вместе альянс, который и превращается в реальную движущую силу принятия того или иного решения. Взаимодействуя на постоянной основе, они открывают зеленую улицу определенным бумагам, готовят резолюции и поручения, способствуют ускоренному их рассмотрению и, таким образом, оставаясь в пределах соблюдения действующих законов, обеспечивают нужный результат.

Никакая борьба с этой практикой не будет эффективной до тех пор, пока правовая система России не будет перестроена на радикально иных принципах, чем презумпция виновности гражданина перед государством и перенос на него бремя доказывания своей невиновности. Если исключить связку «Исполнитель – Представитель», то применение права окажется парализованным. Разгосударствление – вот единственно возможный лозунг сегодняшнего дня. Только через разгосударствление лежит путь к правовому государству. От того, как быстро это будет осознано правящей элитой, сегодня во многом зависит будущее России.

Глава 7. Бес права: русское право как ускользающая реальность

Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения.

Н. Е. Салтыков-Щедрин

Русское право редко становится объектом политических исследований. Возможно, политологи рассматривают его как предмет, недостойный их внимания. Возможно, они просто не хотят вторгаться на территорию, прочно оккупированную юристами. Однако и юристы тоже не спешат исследовать русское право не как систему норм, а как социальное явление. К тому же их инструментарий к этому не очень приспособлен: юриспруденция – это преимущественно наука о «должном», а не о «сущем». С должным, как известно, в отличие от сущего, в России никогда проблем не было. А на нет, как известно, и суда нет…

Таким образом, русское право все более и более превращается в терра инкогнита, о которой ходят самые разнообразные слухи, но которую никто толком так и не видел. Мало кто готов не то что объяснить, что происходит с русским правом, но даже просто описать адекватно основные тенденции в его развитии. В то же время вопрос о праве (в негативной интерпретации – о произволе) все более прочно входит в российскую политическую повестку дня. Вокруг практических аспектов применения русского права разворачиваются нешуточные политические баталии, в то время как само это право предстает в глазах исследователей расплывчатым и отнюдь не имеющим первостепенной значимости феноменом.

Роль и значение права как социального регулятора общественной жизни в России традиционно остаются недооцененными и, как следствие этого, недоисследованными.

По умолчанию считается, что русское право, в общем и целом, ничем не отличается по своей природе от европейского права, только плохо работает. В действительности все обстоит наоборот: русское право принципиально отличается от европейского права и по-своему прекрасно работает. Проблема лишь в том, что результаты этой работы не соответствуют общественным ожиданиям, которые как раз весьма близки к европейским образцам.

МНОГОЛИКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ РУССКОГО ПРАВА

Единственное, что легко фиксируется на эмпирическом уровне, – это дуализм русского права.

Даже просто описать состояние права в современной России нелегко. Не в последнюю очередь потому, что его восприятие очень субъективно и зачастую сильно конфликтует с реальностью. А эта реальность весьма противоречива и практически не допускает каких-либо однозначных оценок.

С одной стороны, современная Россия предстает страной, где господствует правовой нигилизм. На первый взгляд вообще кажется, что право играет в практической жизни населения России самую мизерную роль. Еще несколько лет назад гораздо больший интерес, чем право, у исследователей вызывали те неформальные нормы и правила поведения («понятия»), которые зачастую и были реальными регуляторами поведения миллионов россиян. Сегодня уже действенность этих неформальных норм и правил ставится под сомнение, и возникает ощущение, что единственным действующим регулятором в России осталось насилие (этот феномен получил название «беспредел»).

С другой стороны, как это ни парадоксально, Россия предстает страной, в которой непрерывно растет «спрос на право». Этот спрос вытекает прежде всего из потребностей растущего, несмотря на все ограничения, частного рынка. Развитие рыночных отношений имеет неизбежным своим следствием необходимость постоянно «разруливать» тысячи ежедневно возникающих мелких и крупных конфликтов. А это, в свою очередь, подталкивает участников рынка к поиску оптимальных форм разрешения конфликтных ситуаций.

Если первая тенденция в развитии российского права достаточно очевидна и о ней много говорится в прессе и научной литературе, то вторая носит латентный характер и зачастую кажется иллюзорной.

Доминирующее сегодня в медийном пространстве восприятие российских правовых реалий формируется преимущественно как реакция на так называемые «резонансные дела», каждое из которых по отдельности и все они вместе взятые, как правило, являются блестящей иллюстрацией правового произвола.

В то же время «резонансные дела», являясь, безусловно, маркерами ситуации, не могут служить абсолютными и единственными индикаторами, опираясь на которые можно судить о российском праве. Все они, даже такие громкие, как «дело Ходорковского», «дело Магнитского», «дело Евсюкова» и им подобные, являются очень показательными, очень важными, но все-таки частными случаями в океане российской правоприменительной практики. О состоянии «океана» в целом только по этим делам судить нельзя.

Наиболее общим индикатором состояния права в России служит деятельность российских судов. Поэтому некоторое представление о том, что происходит сегодня с русским правом, может дать судебная статистика. При всем несовершенстве этого «инструмента» в русских условиях критическое использование доступных статистических данных позволяет получить любопытные результаты.

Первое, на что приходится обратить внимание, это то, что из года в год все больше людей обращается в России в суд.

Так, если судить по данным, опубликованным на официальном сайте Высшего арбитражного суда РФ, за шесть первых месяцев 2010 года в арбитражных судах России было рассмотрено 621 291 судебное дело, что на 13,2 процента больше, чем было рассмотрено за первые шесть месяцев 2009 года[154].

При этом в 2009 году в арбитражных судах России было рассмотрено около полутора миллионов судебных дел, что почти на целых 45 процентов больше, чем в 2008 году. Нагрузка на одного судью выросла с 51 до 60 дел в месяц в судах первой инстанции, с 31 до 38 дел в месяц в судах апелляционной инстанции и с 23 до 25 дел в месяц в судах кассационной инстанции[155].

Эту же тенденцию можно наблюдать и в судах общей юрисдикции. Количество рассматриваемых ими гражданских дел возрастает ежегодно приблизительно на 20 процентов и в настоящее время составляет около 9 миллионов дел в год[156]. Таким образом, можно предположить, что от 5 до 10 процентов населения России так или иначе сталкиваются с российским правосудием.

Обращает на себя внимание, что опережающими темпами растут именно обращения в суды по спорам граждан и частных организаций друг с другом. Так, по информации, размещенной на том же сайте Высшего арбитражного суда РФ, за те же самые первые шесть месяцев 2010 года, по сравнению с аналогичным периодом 2009 года, количество обращений по гражданским (торговым) спорам увеличилось на 18,6%. В то же время количество обращений по административным спорам увеличилось только на 3,9%. То есть между собой россияне спорят гораздо чаще, чем с государством…[157].

Еще более показательными являются данные статистики о количестве обжалуемых судебных решений. Так, из всех дел, рассмотренных арбитражными судами в первой инстанции, было обжаловано в апелляции только 115 000 дел, или 20% всех принятых судами первой инстанции решений. До кассации дошло 56 000 дел, то есть только около 10% судебных актов первой инстанции.

Анализировать эти данные очень сложно, так как реальность, стоящая за этими цифрами, может быть очень разнообразной. Тем не менее трудно отрицать, что правосудие по тем или иным причинам пользуется у граждан России все возрастающим спросом и более 80% обратившихся в суд лиц отказываются обжаловать постановления судов первой инстанции. При этом россияне охотнее судятся друг с другом, чем с властью.

Эти впечатления частично совпадают с данными социологических исследований, которые резко контрастируют тональностью публикаций о судах в прессе и оценкой многих конкретных судебных решений. Показательны выводы, полученные в рамках масштабного опроса, проведенного фондом «Индем»:

● россияне доверяют судам больше, чем исполнительной и законодательной власти;

● те, кто сталкивался с судом, доверяют ему больше, чем те, кто с ним не сталкивался;

● большинство опрошенных, имевших опыт обращения в суд, подтвердили, что судьи рассматривали их дело непредвзято[158].

Вопреки «общему мнению», судебная статистика и опросы общественного мнения свидетельствуют о том, что русское право скорее живо, чем мертво. Впрочем, данные статистики, как и следовало ожидать, выглядят весьма неоднозначно.

Таким образом, сегодня мы можем наблюдать в развитии российского права не одну, а две равнозначные разнонаправленные тенденции.

С одной стороны, растет востребованность в праве, люди все чаще вынуждены обращаться в суд, особенно по экономическим спорам. В подавляющем большинстве случаев дела в суде разрешаются более или менее в соответствии с законом. И хотя качество судопроизводства и не отвечает современным стандартам правосудия и общественным ожиданиям, но, в общем и целом, является достаточно сносным, что и находит отражение в данных судебной статистики и результатах опросов общественного мнения.

С другой стороны, везде, где власть прямо или косвенно является непосредственным участником правоотношений, растет правовой произвол и правовой нигилизм. Власть, наподобие «черной дыры», искривляет вокруг себя «правовое пространство». А в непосредственной близости от нее «правовая материя» так и вовсе исчезает. Все правовые коллизии, в которых представители власти оказываются одной из сторон, как показывают многочисленные примеры, разрешаются в России исключительно в пользу власти.

СТАГНАЦИЯ РУССКОГО ПРАВА

Картина перестает быть радужной, как только мы из сферы гражданского судопроизводства переместимся в сферу уголовного судопроизводства. Здесь мы увидим совершенно другую статистику, наводящую на иные мысли.

Несмотря на все меры, якобы направленные на обеспечение независимости, объективности и состязательности уголовного судопроизводства в России, суды общей юрисдикции выносят не более одного процента оправдательных приговоров. Вряд ли кто-то сегодня рискнет отнести такой результат исключительно на счет высокой квалификации работы обвинения…

Не менее любопытно, что судами удовлетворяется более 93% ходатайств об арестах. В совокупности с практически пыточными условиями содержания задержанных в следственных изоляторах (что доказано многочисленными международными судебными решениями), такая практика превращает арест в универсальный инструмент давления на подозреваемых и обвиняемых, которые зачастую оказываются в положении заложников.

Эти данные свидетельствуют о деградации судебной системы, которая происходит одновременно в двух сегментах: «внешнем» и «внутреннем». Во внешнем – падает влияние судебной власти сак таковой. Во внутреннем – происходит перерождение судебного процесса, его «опрощение», выхолащиваются институты и правила, которые, собственно, и составляют содержание правосудия.

В России в течение многих лет неуклонно происходит сокращение «пространства правосудия». Это многоуровневый и многовекторный процесс, который затрагивает почти все стороны общественной жизни.

Одновременно российское правосудие теряет свою качественную определенность как особого рода юридическая деятельность, превращаясь в разновидность административной деятельности, осуществляемой государством. А ведь именно возникновение правосудия как особого рода деятельности по «обслуживанию правовых норм», осуществляемой специально подготовленными субъектами, обладающими профессиональным правосознанием, по строго определенным правилам, является, по мнению историков права, краеугольным камнем в основании современных правовых систем.

Эта отчетливо наблюдаемая редукция правосудия находит свое выражение одновременно в избыточном формализме при применении норм материального права и в отказе от исполнения формальных требований при применении норм процессуального права. Итогом этого процесса становится то, что судебные органы все чаще выносят не столько правовые, сколько праваподабные решения.

Не желая загромождать статью многочисленными иллюстрациями того, как уголовное преследование повсеместно становится инструментом решения экономических и политических задач, которые без труда можно найти в Интернете и СМИ, приведу без комментариев лишь опубликованный «Российской газетой» обмен мнениями на выездном совещании Правительства РФ по вопросам транспорта в Астрахани:

«Реконструированный аэропорт с модернизированной взлетно-посадочной полосой в 2,5 километра откроется к 1 октября этого года, когда там установят все оборудование, держал ответ министр транспорта Игорь Левитин.

– Оборудование российское? – неожиданно спросил Владимир Путин, видимо не желая увидеть зарубежные детали на родной авиации.

– Да. Но у нас другие проблемы: 51 процент акций аэропорта в федеральной собственности, а 49 – принадлежат миноритариям, которые никому не понятные.

– Как никому не понятные? Что, нет структур, которые могут разобраться?

– Владимир Владимирович, уже разобрались с миноритарием, он в местах лишения.

– Да ладно! И? Не ждать же нам, когда он из тюрьмы выйдет.

– Мы попросили его продать свою часть – он согласился, – удовлетворенно отметил Александр Жилкин, добавив, что в течение 10-15 дней вопрос перепродажи акций будет решен»[159].

ДВОЙСТВЕННАЯ ПРИРОДА РУССКОГО ПРАВА

Внешний дуализм российского права есть проявление его внутреннего дуализма. В конечном счете, сосуществование двух взаимоисключающих тенденций в развитии современного российского права частично отражает его противоречивую двойственную природу.

Русское право не по эффективности, а по сути своей принципиально отличается от западного права. Как было указано выше, главной отличительной чертой западного права, краеугольным камнем западной правовой системы является формализм. Из формализма западного права вырастает его уникальная универсальная императивность (обязательность), сыгравшая столь важную роль в истории западных обществ.

Русское право, в отличие от права западного, носит условно императивный характер. Оно не то чтобы было совсем необязательным, но его обязательность не является безусловной и зависит от большого числа внешних обстоятельств. Право в России выступает неким ориентиром желательного поведения, указывает направление движения. При этом сохраняется очень большая «вариабельность» моделей этого «желательного поведения». Можно сказать, что русское право имеет «индикативный характер».

Речь идет не об элементарном неисполнении права, а о его системной характеристике, где это самое вечное «как-бы-исполнение» является на самом деле его сквозной, сущностной чертой. Русскому праву свойственна внутренняя противоречивость «полуфабриката». С одной стороны, вроде бы это сложившееся социальное явление, в котором просматриваются вполне определенные характеристики. С другой стороны, все в нем не доведено до «кондиции», его черты диффузны и размыты. Русское право неопределенно и эластично. Это скорее какая-то гуттаперчевая субстанция, чем твердая матрица, как на Западе.

Приписываемая Салтыкову-Щедрину характеристика русского права, вынесенная в эпиграф этой статьи, представляется не столько остроумным наблюдением, сколько весьма глубокой его сущностной характеристикой. Тот, кто попал в Россию первый раз, оказывается вначале шокирован «зарегулированностью» русской жизни, наличием бесчисленных обременительных норм и правил. Одновременно он видит, что все эти бесчисленные нормы и правила повсеместно игнорируются, что жизнь движется по каким-то своим особым законам, а то и вовсе напоминает «бои без правил». Ошибаются и те, кто хочет увидеть в русском праве «кальку» с западного права, и те, кто полагают, что Россия – это правовые джунгли, где можно делать все что угодно. Русское право было и, видимо, надолго останется неким двуликим Янусом, сочетающим в себе крайний формализм с бескрайней гибкостью.

Право в России является действующим, но оно действует с определенными изъятиями. Эти изъятия условно можно разделить на абсолютные и относительные.

Абсолютные изъятия (нарушения) русского права, как правило, политически мотивированы и непосредственно связаны с влиянием власти на осуществление правосудия. Они обусловлены наличием у российской власти специфического «правового иммунитета». Этот иммунитет выводит представителей власти (не всех, а лишь высший ее эшелон) за рамки правового поля. Он создает внутри общества своеобразную «касту неприкасаемых» по-русски. Русское право на практике не признает равенства перед законом и в этом смысле является рудиментом традиционной культуры.

Существуют две основных разновидности политически мотивированных (абсолютных) изъятий из русского права: для тех, кто находится «над правом», и тех, кто оказался «под правом».

К первой категории относятся представители властной элиты, которые не могут на практике быть привлечены к юридической ответственности, вне зависимости от того, какие проступки или преступления они совершили. Эти люди недосягаемы для закона в современной России. К этим лицам бессмысленно предъявлять претензии, требовать исполнения обязательств. В определенных случаях это может даже создавать серьезные риски для тех, кто инициирует подобные процессы.

Сегодня правовым иммунитетом в России обладают представители высшего слоя бюрократии, старшие офицеры ФСБ и ряда других силовых ведомств и приближенные к ним лица. По отношению к этим «субъектам» право начинает действовать только в случке возникновения конфликта «равных». Но, как правило, представители властной элиты предпочитают улаживать свои конфликты неформально путем переговоров, не прибегая к помощи права.

Ко второй категории принадлежат все те, кто по каким-то причинам стал личным врагом для представителей первой категории. Эти лица оказываются в России вне закона в прямом, а не в переносном смысле этого слова. Они не только подвергаются репрессиям со стороны государства, но фактически не могут рассчитывать на защиту со стороны государства при посягательстве на их жизнь и имущества со стороны любых третьих лиц. Поэтому они и их имущество становятся легкой добычей для криминальных структур и коррумпированных «силовиков». Эти люди также становятся «неприкасаемыми», но уже в более традиционном понимании этого слова.

Иногда, в исключительных случаях, лица из первой категории могут перемещаться во вторую категорию. Так зачастую рождаются в России так называемые «резонансные дела», являющиеся камертоном политико-правового произвола.

Однако за пределами этого властного круга право продолжает жить, хотя и весьма специфичной жизнью. Оно действует, как стрелка компаса в зоне сильной магнитной аномалии – то есть с отклонениями, которые, однако, не носят абсолютного характера.

Эти «относительные» изъятия из русского права мотивированы скорее культурно, чем политически. Можно указать на два типичных «отклонения», наиболее часто встречающихся на практике.

Во-первых, правомерное поведение в России должно стимулироваться. Как правило, предписания законов не исполняются автоматически. Заинтересованное лицо, которое хочет получить то, что ему положено по закону, должно для этого приложить недюжинные усилия. Оно вынуждено прибегать к материальному стимулированию, моральному воздействию, использовать личные связи и так далее. Любому законному решению в России необходимо «приделать ноги», так как само по себе оно останется нереализованным.

Во-вторых, право в России есть вопрос «обсуждаемый». При соблюдении наиболее существенных, принципиальных требований закона вполне допустима «погрешность» в деталях, в мелочах. В этом смысле все право в России в той или иной степени носит «договорной характер». Субъекты правоотношений в России постоянно уточняют, корректируют, совершенствуют право, придавая российской правоприменительной практике неподражаемую оригинальность.

Все это вместе приводит к тому, что право в России продолжает оставаться «неотделенным» от экономических, политических и личных отношений, оно как бы растворено в них. Русское право так и не развилось в самостоятельный социальный феномен.

Как это ни парадоксально, но в реальной жизни эта немыслимая гибкость правоприменения является не только злом, но и добром. Она позволяет с легкостью находить выходы из лабиринтов, созданных зарегулированностью и забюрократизированностью российской жизни. Именно поэтому в России не формируется мощное движение в поддержку правового формализма. Значительная часть населения приспособилась к «гибкому» русскому праву, чувствует себя в этой правовой атмосфере совершенно комфортно и не желает менять привычные условия существования.

Проблема, однако, состоит в том, что «абсолютные» и «относительные» нарушения права оказываются внутреннее между собой связанными. «Абсолютный» правовой произвол, в конечном счете, является удаленным, но неизбежным следствием «относительности» российской правовой системы, ее неопределенности и необязательности. Именно невосприимчивость россиян к правовому формализму создает почву для государственного произвола, деформирующего сегодня правовое поле России.

Сегодняшний остро ощущаемый всеми правовой кризис связан прежде всего с тем, что зона «абсолютного», политически мотивированного правового произвола резко расширилась. Круг лиц, де-факто имеющий правовой иммунитет, защищающий их от уголовной, административной и даже гражданско-правовой ответственности, вырос до критически опасных пределов. Соответственно, все большее число лиц становятся бесправными. Это грозит повергнуть жизнь российского общества в хаос.

Такое развитие ситуации входит в острое противоречие с другой правовой тенденцией – растущей потребностью общества в праве, обусловленной развитием экономических отношений. Двум этим тенденциям – к расширению пространства права, обусловленному экономическими факторами, и к его сужению, обусловленному политическими факторами, – все труднее сосуществовать друг с другом. Уже в самом ближайшем будущем одна из тенденций должна будет стать доминирующей. Либо потребности экономического развития заставят власть расчистить площадку для нормального развития русского права, либо сужение правового поля под давлением политических обстоятельств приведет к стагнации, а может, и коллапсу российской экономики.

Но для того чтобы возобладала тенденция к расширению правового пространства, к вытеснению политически мотивированных «отклонений» правоприменительной практики, должна измениться сама природа русского права. Его дуализм должен быть преодолен, право должно стать более формальным, более обязательным. Для всех, а не только для власти…

Это, в свою очередь, может быть только следствием глубочайших подвижек в культуре, в системе базовых этических ценностей, из которых, собственно, и вырастает российское правосознание. «Революции права» должна предшествовать культурная революция и изучение их взаимосвязи и взаимозависимости является одной из актуальнейших задач российской политической науки.

Послесловие для своих

Эта послесловие написано для тех и о тех, благодаря кому эта книга смогла увидеть свет. Таких людей много, все они мне очень дороги и заслуживают того, чтобы в их адрес были сказаны слова благодарности.

Читатель, который имел желание и волю прочесть эту книгу до конца и который забрел-таки в этот затерянный на ее краю текст, может не обременять себя его чтением. Тем не менее я буду рад, если он разделит со мной мою благодарность.

Когда я начинал писать первые страницы этой книги, я даже в самом фантастическом сне не мог представить себе, что заканчивать ее буду, живя в другой стране и не имея возможности вернуться на Родину в обозримой перспективе.

В наш век, когда потоки русских людей вслед за потоками нефти и газа устремляются на Запад и на Восток, я оказался в политической эмиграции помимо своей воли, да, в общем, и без особого повода. Мое участие в качестве защитника в «деле Hermitage», а позднее и в «деле Магнитского» оказалось несовместимым с дальнейшим пребыванием в России.

В отличие от самого Сергея Магнитского, категорически отказавшегося уехать, я принадлежал к тому поколению, которое не испытывало иллюзий по поводу перспектив борьбы с полицейским произволом и беззаконием в России. Слишком свежи были воспоминания о советском прошлом и слишком скоротечным был опыт жизни в свободном (хотя бы внешне) обществе.

Думая о родных и близких, я счел необходимым принять предложение об эмиграции, которая, как война, разделила мою жизнь на «до» и «после», на «там» и «здесь». Хотя где у меня «там», а где – «здесь», я путаю до сих пор, три года спустя после отъезда.

Оказавшись, по меткому выражению Довлатова, русским литератором, отделенным от своего читателя двумя с половиной тысячами километров, я более всего страдаю от того, что лишен возможности непосредственного восприятия русской действительности, которое имеет для русского юриста и философа не меньшее значение, чем для писателя. И если при этом мне удается сохранять живую связь с моей страной и народом, то во многом благодаря людям, которым я хочу посвятить несколько строк.

Я хотел бы начать с моих родителей Любови и Бориса Пастуховых, которые помимо того, что дали мне жизнь, сделали все возможное для того, чтобы я относился к этой жизни как к великому дару и светлому празднику, сохраняя оптимизм и благодарность судьбе на всех изгибах моего жизненного пути.

Эта книга никогда не увидела бы свет, если бы не беззаветная вера и бесконечная любовь моей жены Юлии, которая всегда была первым и самым терпеливым слушателем, а также самым доброжелательным критиком большинства развиваемых мною «теорий». Она проявила недюжинную волю, заставляя меня сделать то, что самому мне казалось невыполнимым, и, разумеется, взвалила на себя весь тяжкий труд, связанный с редактированием.

Я не могу промолчать о еще одном члене моей семьи, моем сыне Борисе, который, появившись на свет в самом начале работы над книгой, за время ее написания вырос надежным помощником и стал вдумчивым собеседником, подсказавшим мне много полезного и давшим немало трезвых оценок фактам и событиям, которые я сам был склонен воспринимать чересчур драматично.

Практически всем, что я смог сделать в моей жизни, я обязан великому русскому врачу Николаю Пивоварову, живущему ныне в Италии, чей талант более тридцати лет позволяет мне наслаждаться красотой этого удивительного мира. За эти годы я узнал Пивоварова не только как выдающегося хирурга, но и как одного из самых оригинальных мыслителей-эволюционистов, чьи рассуждения о природе и обществе достойны самой широкой аудитории. Я не могу не вспомнить здесь и о другом враче – Эре Филимоновне Приставко, которая вместе с Пивоваровым многие годы боролась за мое право на жизнь в самом буквальном понимании этого слова.

У истоков моей научной карьеры стоял замечательный историк и философ Борис Коваль, академик «с человеческим лицом» и выдающаяся личность, который в непростых условиях «тусклых 80-х» и «бурных 90-х» обеспечил мне беспрецедентную творческую свободу, многие годы тщательно оберегал меня от всех превратностей академической жизни и который по сей день остается для меня другом и учителем с большой буквы.

Вот уже более пятнадцати лет Андрей Кончаловский является для меня надежным и мудрым старшим товарищем, а когда необходимо и защитником. Во многих драматических жизненных ситуациях он сумел оказать мне неоценимую помощь своими советами и своим участием в моей судьбе. Он до сих пор неизменно поражает меня своей жаждой жизни, невероятной детской любознательностью и реликтовой универсальной образованностью.

Я без преувеличения могу назвать себя научным «продуктом», произведенным на свет журналом «Полис», где на протяжении двадцати лет неизменно публикуются все мои основные статьи. Именно «Полис» сделал из неизвестного молодого ученого узнаваемого автора. Я должен вспомнить и поблагодарить всех главных редакторов «Полиса», которых считаю настоящими подвижниками русской науки, всех тех, кто в течение этих двадцати лет стояли на капитанском мостике журнала: Игоря Пантина, Татьяну Шмачкову, Лилию Галкину, Михаила Ильина и Сергея Чугрова. Я признателен всему коллективу журнала за то, что его страницы до сих пор остаются для меня открытыми.

Я хочу поблагодарить также редакцию журнала «Сравнительное конституционное обозрение» и ее бессменного руководителя, директора Института права и публичной политики Ольгу Сидорович, которые более пятнадцати лет предоставляют мне возможность публиковать работы по российскому конституционализму и поддерживают многие мои проекты.

Такие же слова признательности я должен произнести в адрес редакции журнала «Общественные науки и современность» и его редактора Натальи Плискевич, которая смогла мотивировать меня на написание нескольких статей, ставших основой для некоторых глав этой книги.

Я должен выразить слова признательности моим британским друзьям, и прежде всего профессору Полу Чейсти, с которым я познакомился в самом начале работы над этой книгой, его коллегам по St. Antony College University of Oxford Маргарет Макдоннел и Алексу Правде, которые открыли для меня двери колледжа в самые, может быть, непростые для меня годы и помогают мне сегодня интегрироваться в британское научное сообщество.

Я не могу не вспомнить здесь о Джефе Глейзнере и Джоне Хемери, которые в течение двадцати последних лет были партнерами во многих моих проектах в Великобритании, олицетворяя для меня британский дух и достоинство. Я также хочу поблагодарить Алену Леденеву, которая гостеприимно открыла для меня двери UCL, где я теперь с радостью встречаюсь со студентами.

И, наконец, я должен сказать о главных «виновниках», моих издателях, без которых мне не о чем было бы сейчас писать и некого было бы благодарить. Дмитрий Ицкович, руководитель проекта «Полит.ру», общественный деятель и просто замечательный человек, делающий в последние годы мою жизнь яркой и насыщенной неожиданными событиями, беспрекословно предоставляющий свои площадки для публикации моих эссе и комментариев, согласился вместе с издательством «О.Г.И.» взвалить на себя бремя публикации моей работы, что и заставило меня, в конце концов, преодолеть природную лень, отложить в сторону другие дела и сделать, наконец, ту книгу, которая сейчас лежит перед вами.

Владимир Пастухов

Декабрь 2011

Об авторе

Владимир Пастухов (р. 1963) – известный исследователь российской политики, публицист и адвокат, доктор политических наук, член редколлегий журналов «Полис» и «Сравнительное конституционное обозрение», постоянный автор «Полит.ру», «Новой газеты», «Аргументов недели» и других изданий. В связи с участием в качестве защитника в деле Hermitage вынужден был покинуть Россию в 2008 году. В настоящее время является сотрудником St Antony’s College University of Oxford.

Книга является итоговой работой, подводящей черту под двадцатью годами изучения автором русской власти и русского права в эпоху посткоммунистического исторического межсезонья.

Примечания

1

Кавелин К. Д. Мысли и заметки по русской истории / Кавелин К. Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С. 229.

2

Кавелин К. Д. Мысли и заметки по русской истории. С. 48.

3

Вот что пишет по этому поводу В. О. Ключевский: «И в XVII веке, как в X, из общества продолжали выделяться люди, у которых сила по жилочкам так живчиком и переливалась… и которые шли гулять в поле, в степь… Быт, подвиги богатырей древности сходны с бытом, подвигами казаков, и народное представление верно отождествляет эти два явления». (Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990. С. 246.)

4

Ключевский В. О. Исторические портреты. С. 330.

5

Вот как пишет об этом С. М. Соловьев: «Мысль была возбуждена религиозными вопросами, люди с возбужденною мыслию просиживали в Москве ночи с учеными киевскими монахами; другие стремились в Киев, в тамошние школы, к тамошним ученым, и, возвратясь в Москву, спорили с своими отцами духовными, доказывая им, что они не так понимают дело… Богословские споры овладевают вниманием общества, в домах и на улицах мужчины и женщины спорят о времени пресуществления, упрекают друг друга в еретичестве» (Соловьев С. М. Россия перед эпохой преобразования // Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 448).

6

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. С. 448.

7

Ключевский В. О. Исторические портреты. С. 108.

8

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. С. 448.

9

Ключевский В. О. Исторические портреты. С. 108.

10

Горлянский В. А., Горлянская М. Н. Единство противоречий и законов общества // Соотношение противоречий и законов общества. Горький, 1981. С. 63.

11

См. подробнее о движении противоположностей: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 46, I. С. 288.

12

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. С. 453.

13

Соловьев С. М. Россия перед эпохой преобразования. С. 328.

14

См.: Маркс К. Капитал. Т. I // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения Т. 23. С. 124.

15

Н. А. Бердяев пишет по этому поводу: «Петр противопоставил друг другу две культуры – традиционную русскую и западноевропейскую, причем они довольно четко разделились по разным уровням общественной иерархии… Понадобились десятилетия, чтобы европейская культура шире распространилась в русском обществе и космополитический облик высших сословий перестал вызывать неприязнь» – (Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 11).

16

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 79.

17

Тимашев Н. С. Роль П. А. Столыпина в русской истории (Предисловие) // Бок М. А. П. А. Столыпин. Воспоминания о моем отце. М., 1992. С. 10.

18

Это, конечно, нелегко, потому что «российский интеллигент» как тип был почитаем подавляющим числом представителей постреволюционных поколений моих соотечественников.

19

Бердяев Н. А. Духи русской революции // Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 55.

20

Муравьев В. Н. Рев племени // Из глубины… С. 196.

21

В Европе элементы Нового времени созрели в недрах средневекового феодализма. В ходе буржуазных революций вполне уже жизнеспособные нации сбрасывали устаревшую оболочку. Россия же вступает в эпоху Нового времени долго и мучительно, прокладывая к нему особенный путь. В ней феодализма, феодальной культуры в европейском понимании не было.

22

Кавелин К. Д. Мысли и заметки по русской истории // Кавелин К. Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989. С. 229.

23

Гегель Г. Философия истории. М., 1993. С. 154.

24

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 436.

25

В «экспериментах» Ивана Грозного мы можем увидеть в зародыше практически все будущие свойства русской власти (разделение власти на «внешнюю» и «внутреннюю», оформление бюрократии в автономный, «правящий» класс и другие). Иван Грозный заложил «теоретические основы» самодержавия, Петр Великий воплотил эту идею на практике.

26

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 436.

27

Россия в очередной раз наглядно продемонстрировала свою способность двигаться вперед, шагая назад. В терминах сегодняшнего дня это можно было бы назвать «архаической модернизацией».

28

Дворянское государство существовало чуть меньше чем сотню лет (от окончания Смутного времени до возникновения Петровской империи), то есть приблизительно столько же, сколько и советская власть три века спустя.

29

Кавелин К. Д. Мысли и заметки по русской истории. С. 229.

30

Дворянство – это предтеча будущей советской номенклатуры. При всем различии между ними, у них есть много общего – и дворянство, и номенклатура были правящим привилегированным сословием.

31

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. С. 346-347.

32

Казалось бы, Россия была обречена. Соединение слабого общества со слабой властью не может преобразоваться во что-то сильное. Оказалось, однако, что может.

33

Лаппо-Данилевский А. С. Идея государства и главнейшие моменты ее развития в России со времени Смуты и до эпохи преобразований // Полис. 1994. № 1. С. 182-183.

34

Тютчев Ф. И. Стихотворения. Письма. М., 1986. С. 320.

35

Ильин И. А. Путь духовного обновления // Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1993. С. 233.

36

Сорокин П. А. Проблема социального равенства // Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 248.

37

Сегодня утверждают, что нужен средний класс, являющийся носителем демократии; я же утверждаю, что средний класс у нас был, он уже начал формироваться, хотя процесс шел особым образом.

38

Независимая газета. 30 апреля 1993 г.

39

Мегаполис-экспресс. 1993. № 11.

40

Независимая газета. 30 апреля 1993 г.

41

Общая газета. 23-30 апреля 1993 г.

42

Московские новости. 21 ноября 1993 г.

43

См. подробнее: Пастухов В. Б. От государственности к государству: коммунистическая стадия восходящего процесса // Полис. 1994. № 5. С. 38-49.

44

Освободившееся пространство стали быстро замещать собой криминальные и полукриминальные структуры.

45

См. подробнее: Пастухов В. Б. Внеочередные задачи антисоветской власти / Пастухов В. Б. Три времени России. Общество и государство в прошлом – настоящем – будущем. М.: Полис-Росспэн, 1994. С. 154-159.

46

Если нет, то оно погружается в смуту и его поглощают соседи.

47

Другим распространенным заблуждением является о русском крестьянине как о свободном землепашце, почти буржуа времен Французской революции, который самостоятельно ведет свое хозяйство. Между тем подавляющая часть русского крестьянства была в плену патриархального (общинного) быта, оставаясь нерасщепленной цивилизацией «неолитической», по выражению Тойнби, массой.

48

Верхом изящества можно считать моду на привлечение в Россию в качестве аудиторов западных консалтинговых компаний, которые занимаются здесь продажей экономических индульгенций.

49

Мигранян А. М. 1987. Взаимоотношения индивида, общества и государства в политической теории марксизма и проблемы демократизации социалистического общества // Вопросы философии. 1987. № 8.

50

В статье Миграняна, как в капле воды, отразились два главных заблуждения российской интеллигенции насчет гражданского общества. Во-первых, гражданское общество понималось как нечто внешнее по отношению к государству. Создавалась иллюзия (сохранившаяся и поныне), что вне государства имеется какое-то гражданское общество, которое к этому государству как-то относится. Во-вторых, о гражданском обществе в России сразу стали говорить как об очень большой абстракции, существующей вне времени и пространства.

51

Джекобс Д. Закат Америки. М., 2006. С 11-19.

52

Средневековье в этом смысле слова больше соответствует тому периоду европейской истории, который принято называть «темными веками». «Когда мрак начинает проясняться,.. – пишут об этом времени Лависс и Рамбо, – общество и государство оказываются преобразованными. Эту-то новую организацию историки и называли феодальным порядком. Она возникла в тот темный период, который следовал за распадом Каролингской монархии, и сложилась медленно, без вмешательства государственной власти, без помощи писаного закона, без какого бы то ни было общего соглашения между частными людьми…» (Лависс Э., Рамбо А. Эпоха крестовых походов. М.; СПб., 2005. С. 7).

53

Это не значит, что в России ничего не происходит. Просто события экономики, политики и культуры не становятся событиями истории. Люди, как всегда, активны, но общество остается неподвижным.

54

Здесь напрашивается аналогия с питательным раствором для взращивания биологических культур. Это неоднородная масса, в которой плавают остатки органики, обломки генетического материала. Если в такой бульон попадают споры новой культуры, то они смогут развиться, используя всю эту органику как строительный материал. (Сами по себе «остаточные материалы» ничего уже породить не могут, поэтому так важно «пересечение культур»).

55

Джекобс Д. Закат Америки. М., 2006. С 12-13.

56

Тихонова Н. Е. «Новые капиталисты»: кто они? // Общественные науки и современность. 2005. № 2. С. 29-39.

57

См. подробнее на эту тему: Пастухов В. Б. От номенклатуры к буржуазии: «новые русские» // Полис. Политические исследования. 1993. № 2; Пастухов В. Б. Лишние люди // Аргументы недели. 29 марта – 4 апреля 2007. № 13(47).

58

Следует помнить, что достаточность ресурса имела тогда и качественно, и количественно относительный характер. Мало у кого были «живые» деньги. Поэтому главным образом ценились возможности овладения теми или иными материальными ресурсами. Не имело значения, за счет чего такие возможности появлялись: за счет использования власти, выгодного стартового социального или профессионального положения, наследства, имени и прочего. Но и деньги, когда они были, считались иначе, чем сейчас. Пятьдесят тысяч долларов в той России 90-х были тем же, что пять миллионов в Нью-Йорке. Тот, кто приватизировал квартиру на Кутузовском проспекте, с самого начала был в другом положении, чем тот, кто получил бесплатно комнату в Перово…

59

Я думаю, что, если бы Б. Н. Ельцин мог просчитать все последствия своего поступка, он бы его не совершил. Но в тот момент, когда к власти в стране пришел человек из среды спецслужб, все оказалось решено. «Корпорация» получила шанс, и она его не упустила. Вряд ли это входило в планы. Скорее всего, считалось, что за десять лет потенциал для регенерации полностью исчерпан. Поэтому в расчет принимались только личные качества кандидата. Его происхождению не уделили должного внимания. Это была счастливая для истории ошибка.

60

Сегодня принято в традиционной для России парадигме хвалить Путина и ругать его окружение. Отдавая должное настырности второго президента России, следует признать, что заслуга восстановления государственности в России принадлежит не столько ему лично, сколько всей корпорации, которую он представлял. Это было сугубо «корпоративное дело».

61

О грядущей «поколенческой революции» предупреждают многие: от Теодора Шанина до Юрия Лужкова. См. подробнее: Шанин Т. История поколений и поколенческая история России. Публичная лекция // www.polit.ru. 22 сентября 2005; Лужков Ю. М. Развитие капитализма в России 100 лет спустя. М., 2005.

62

Пастухов В. Б. Третий срок Путина как альтернатива политическому ханжеству (Реплика политического циника) // Полис. Политические исследования. 2006. № 2; Пастухов В. Б. Темный век (Посткоммунизм как «черная дыра» русской истории) // Полис. 2007. № 3.

63

http://www.svobodanews.ru/content/transcript/1745565.html

64

Совершенно очевидно, что предложение Дмитрию Медведеву занять пост Президента РФ изначально рассматривалось как чисто «политтехнологическое», а не политическое решение. Поэтому никакой политической нагрузки это решение не должно было нести.

Глубоко ошибочно рассматривать Медведева как политического преемника Путина. Преемник может быть только у недействующего политика. Преемник при живом и активно действующем политике – это нонсенс. Он не преемник, а помощник с широкими полномочиями.

Тот, кто может делать политику сам, обычно делает ее сам до тех пор, пока его не вытеснит тот, кто делает ее лучше него. Путина в этом смысле ничто не стесняло и не стесняет до сих пор, кроме формальностей. Именно формальности в тот момент и были решены. Медведев был назначен для «формального замещения должности президента».

Путин нуждался в юридическом преемнике, но не в политическом. Медведеву отводилась роль «трасти», доверительного политического управляющего, человека, который ставит подпись под документами вместо других. Очень, между прочим, важная, ответственная и высокооплачиваемая юридическая работа. Медведев должен был стать номинальным директором ЗАО «Россия».

Вполне возможно, кстати, что широкая вовлеченность российской политической элиты в офшорный бизнес подсказала ей методологию решения возникшей перед Путиным «проблемы 2008». Использование доверительных управляющих экономическими активами так прочно вошло в русскую бизнес-практику, что использование этого механизма для решения политических задач казалось делом совершенно естественным.

Здесь, однако, было одно тонкое различие. Доверительный управляющий экономическими активами связан легальным соглашением, нарушение условий которого чревато юридическими последствиями. Хотя, несмотря на это, случаи «злоупотреблений» номинальными управляющими своими правами встречаются в России и с российскими активами сплошь и рядом.

В случае же с «политическими активами» само такое соглашение является нелегитимным и обречено навсегда остаться «джентльменским соглашением» между лицами, его заключившими. При этом попытка апеллировать к этому соглашению с обеих сторон делает вопрос о легитимности власти в России очень щекотливым.

65

Рогов К. Модель развития: вертикальные грабли. http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/2009/09/23/214509

66

Пастухов В. Б. Темный век (Посткоммунизм как «черная дыра» русской истории) // Полис. Политические исследования. 2007. № 3.

67

Пастухов В. Б. Будущее России вырастает из прошлого // Полис. 1992. № 6.

68

Кончаловский А. С. Либеральные идеи не забьешь гвоздем в голову // Кончаловский А. С., Пастухов В. Б. На трибуне реакционера. М., 2007. С. 16.

69

Горький М. О русском крестьянстве. http://www.intelros.ru/2007/06/21/maksim_gorkijj_o_russkom_krestjanstve.html

70

Пивоваров Ю. С. Истоки и смысл русской революции // Полис. Политические исследования. 2007. № 5.

71

Я хотел подобрать несколько цитат из статьи Юрия Пивоварова для данного текста, но это оказалось очень сложно сделать. Статья представляет собою настолько цельное произведение, что должна быть усвоена целиком.

72

Горький М. О русском крестьянстве, http://www.intelros.ru/2007/06/21/maksim_gorkijj_o_russkom_krestjanstve.html

73

Там же.

74

Каганов Г. Варвар в прихожей. Очерки полугородской культуры // Век XX и мир. 1995. № 1.

75

Самоидентификация российской элиты // Никитский клуб. 2007. http://www.nikitskyclub.ru/article.php?idpublication=4&idissue=36

http://nikitskyclub.ru/wp-content/uploads/2015/04/23.pdf

76

http://www.freedomhouse.org/uploads/special_report/83

77

Бердяев Н. Русская идея. М., 2007. С. 7.

78

http://www.polit.ru/newt/2009/10/11/3333.popup.hrml

79

Мне кажется, что в этом подходе есть элемент демонизации Путина. Либералы приписывает ему сверхъестественные способности. Путин вовсе не демиург «системы», а, скорее, ее главная жертва. Отдельный человек не может создать хаос, но может стать его воплощением. Путин – это воплощение стихии, которая захлестнула Россию.

80

Зорькин В. Д. Повторение пройденного. К шестнадцатилетию российской Конституции // Российская газета. 12 декабря 2009. http://www.rg.ru/2009/12/11/zorkin.html

81

Стенограмма встречи В. В. Путина с участниками благотворительного вечера «Маленький принц», http://archive.premier.gov.ru/visits/ru/10771/events/10795/

82

Пастухов В. Б. Российское демократическое движение: путь к власти // Полис. 1992. № 1-2. С. 16.

83

Кремлевские войны. Аналитический доклад, https://worldview.stratfor.com/article/kremlin-wars-special-series-part-2-combatants

84

Латынина Ю. Сколько ментов убивают в России? http://www.ej.ru/?a=note&id=10184

85

Где учеба и опасна и трудна, https://www.kommersant.ru/doc/268277

86

Приведу несколько цитат из этих статей, которые по прошествии нескольких лет продолжают быть актуальными: «Война, о которой с растерянностью и беспокойством сейчас заговорили слишком многие, – это междоусобица внутри так называемого чекистского сообщества… Страна в начале 90-х годов пережила полномасштабную катастрофу. Известно, что после катастрофы система рано или поздно начинает собираться заново вокруг тех своих частей, которые сумели сохранить определенные системные свойства. Именно в таком смысле „чекизм“ может быть принят к рассмотрению. Рыхлое, неоднородное, внутренне противоречивое и далеко не однозначное сообщество людей, выбравших в советскую эпоху в качестве профессии защиту государственной безопасности, оказалось в социальном плане наиболее консолидированным. Или, если точнее говорить, наименее рыхлым. Для того чтобы оно могло уплотниться, понадобились все катастрофические воздействия. Кто-то быстро отпал, вышел из профессионального сообщества. Кто-то предал. Кто-то стремительно „скурвился“. Но какая-то часть сообщества все-таки выстояла». (Черкесов В. Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев // Коммерсант. 2007. http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=812840 )

87

Судоплатов П. Спецоперации. Падение Берии и мой арест. http://hrono.ru/libris/lib_s/beria.php

88

Так, Хрущев заявил на пленуме: «Ему нужен был пост для того, чтобы взять в руки этот орган бесконтрольный… Потому что имея Особое совещание в своих руках, он на любого человека имел право. Он сам говорил: я могу любого человека заставить, что он скажет, что имеет прямую связь с английским королем или королевой. И он это делал» (Берия Л. 1953. Документы. М., 1999. С. 90).

89

Берия Л. 1953. Документы. М., 1999. С. 92-93.

90

Пайпс Р. Русская революция. Книга первая. М., 2005. С. 11.

91

До этого я придерживался высказанной Юрием Пивоваровым точки зрения, что датой окончания русской революции является 1929 год.

92

Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. М., 1993. С. 163.

93

Многим это покажется странным,, но дистанция между днем вчерашним и днем сегодняшним не так велика, как кажется. В соответствии с поданной в Политбюро ЦК КПСС докладной запиской от 26 марта 1953 года, в лагерях в тот момент содержалось 2 526 402 человека, из которых «государственных преступников», содержавшихся в «особых лагерях МВД», было 221 435 человек. И все это при населении приблизительно в 200 миллионов человек. В современной России в пиковый «докризисный» 2007 год общее количество заключенных составило 890 000 человек при населении около 140 миллионов человек. Да, разница есть, но не такая большая, как хотелось бы.

94

Зорькин В. Д. Повторение пройденного. К шестнадцатилетию российской Конституции // Российская газета. 12 декабря 2009. http://www.rg.ru/2009/12/11/zorkin.html

95

Это замечание, тем не менее, нельзя понимать в том смысле, что ни у Запада, ни у либерального движения вообще не было никакого влияния и никаких исторических заслуг в деле борьбы с коммунизмом. Речь идет о том, что ни то ни другое не были самодостаточными факторами, способными обеспечить результат, если бы система сама не стала разрушаться по совершенно иным причинам.

96

Горбачев М. С. Перестройка: достижения и просчеты // The New York Times. 14 марта 2010. http://rus.ruvr.ru/2010/03/15/5304830.html

https://www.nytimes.com/2010/03/14/opinion/14gorbachev.html

97

В России особенно часто приходится обращать внимание на несовпадение либерализма и демократии. Обычная путаница в этом вопросе приобретает на русской почве особо тяжелую форму. Тысячами нитей демократическая идея связана с либеральной, но тем не менее это не только не одно и то же, но принципиально разные явления – см. подробнее: Шмидт К. Государство и политическая форма. М., 2010. С. 34-35.

98

Пивоваров Ю. Русская политика в ее историческом и культурном отношениях. М., 2006. С. 32-40.

99

Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М., 1994. С. 38-45.

100

Уже вскоре после своего создания СЭБ ФСБ РФ по своей структуре стала напоминать аппарат ЦК КПСС с его отраслевыми отделами, каждый из которых дублировал деятельность того или иного правительственного учреждения. Не важно, как это называется, важно, что у каждого государственного ведомства с этого момента появился «дублер».

101

Реставрированное Путиным государство было по своему характеру репрессивным. Главным инструментом репрессий до сих пор является «генетически модифицированное» уголовное судопроизводство. Кажется, будто в него вживили ДНК «юридического динозавра» – правосудия сталинских времен. Проблема ведь не в том, что к уголовной ответственности может быть привлечен невиновный, а в том, что в рамках существующей системы уголовного судопроизводства у жертвы репрессий нет даже теоретического шанса оправдаться (разве что откупиться). Нарочитая неопределенность, неясность правовых норм, отсутствие внятных критериев легитимности позволяют легко открывать и закрывать уголовные дела против представителей экономической и политической элиты. Благодаря этому уголовное судопроизводство стало сегодня главным регулятором экономической и политической жизни в России, с его помощью происходит перераспределение финансовых и административных ресурсов, разрешаются экономические споры и регулируются инвестиционные потоки.

102

https://worldview.stratfor.com/article/kremlin-wars-special-series-part-3-rise-civiliki

103

В том, что развитие ситуации имело именно такой негативный вектор нет ничего удивительного. Это логика развития любых стихийных процессов. Поразительно то, как быстро, буквально в считанные годы, российское общество и государство проделали эту эволюцию. Мне кажется, что это можно объяснить только глубокой общей нравственной изношенностью российского общества, ослаблением его социального иммунитета.

104

Август 1987 г. – первое собрание «неформалов» в московском доме культуры «Новатор».

105

Мысль о России как о «парной» цивилизации плодотворно развивал Вадим Цымбурский.

106

Гегель Г. Философия истории. СПб., 1993. С. 126.

107

Пример Японии и стран Азиатско-Тихоокеанского региона, где при сохранении культурной самобытности были достигнуты невероятно высокие темпы развития, не доказывает обратного. Во всех случаях этот выдающийся результат был достигнут только после того, как тем или иным образом местной культуре была сделана «западная» прививка.

108

Бердяев Н. А. Судьба России. М., 1990. С. 11.

109

В принципе объяснимо, почему идеи берутся именно на Западе. Можно опять сослаться на Н. А. Бердяева: «Одним из самых печальных фактов нужно признать равнодушие к идеям и идейному творчеству, идейную отсталость широких слоев русской интеллигенции. В этом обнаруживается вялость и инертность мысли, нелюбовь к мысли, неверие в мысль. Моралистический склад русской души порождает подозрительное отношение к мысли. Жизнь идей признается у нас роскошью, и в роскоши этой не видят существенного отношения к жизни».

110

Именно на этом этапе в политическом сознании утверждаются партии – в смысле кланы, разделение властей – в смысле властная вертикаль, демократия – в смысле самодержавие.

111

Это оказалось верным и для всех последующих форм русской идеологии. И коммунизм, и либерализм в России имели серьезный религиозный подтекст. Иррациональное, чувственное в них часто превалировало над рациональным, рассудочным.

112

Либерализм иногда понимают широко – как идеологию, в основании которой лежит признание частной собственности, индивидуальной свободы, гражданского общества и политического государства, то есть всего того, что иначе можно было бы обозначить как конституционализм. Либерализм в таком понимании сопоставим с коммунизмом и фашизмом. Но существует и более узкое понимание либерализма как идейного течения, которое «признает приоритет политики над культурой». Либерализм в этом смысле сравнивается с консерватизмом – течением, которое «признает приоритет культуры над политикой» (Мойнихен Д. П. New Republic. 7 июля 1986 года). В этой статье термин «либерализм», если это не оговорено специально, употребляется в наиболее широком смысле слова.

113

Н. А. Бердяев писал по этому поводу: «Потребность в целостном общественно-философском миросозерцании – основная потребность нашей интеллигенции в годы юности, и властителями ее дум становились лишь те, которые из общей теории выводили санкцию ее освободительных общественных стремлений, ее демократических инстинктов, ее требований справедливости во что бы то ни стало» (Бердяев Н. А. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи. Интеллигенция в России. М., 1991. С. 27-28).

114

«Понятно, – пишет Андрей Синявский, – почему лозунги, написанные на знамени Октябрьской революции, завораживали массы… Ведь это чаще всего великие библейские и евангельские формулы, переведенные на язык самой актуальной революционной современности. Без имени Бога, но от имени человека, поставившего себя на место Бога» (Синявский А. Основы советской цивилизации. М., 2001. С. 10).

115

Обращая внимание на то, какую важную роль в коммунистической идеологии играет «объяснённость» мира, как велика магия объяснения для русского человека, А. Синявский приводит поразительно точную цитату из выступления Юрия Олеши в 1935 году: «Мы, юные поэты, не понимали, как страшен был мир, в котором мы жили. Этот мир не был объясненным миром. Это было до того, как произошло великое объяснение мира. Теперь я живу в объясненном мире. Я понимаю причины. Чувство огромной благодарности, которое можно выразить только в музыке, когда я думаю о тех, кто погиб ради того, чтобы сделать мир объясненным, чтобы объяснить его и перестроить» (Синявский А. Основы советской цивилизации. С. 42).

116

«Итак, рассматривая предмет настоящего очерка, – пишет А. Тойнби, – влияние, которое может иметь на судьбы человечества современное столкновение ислама и Запада, – мы можем не учитывать ни исламского „зелота“, ни исламского „иродианина“, пока те осуществляют свои замыслы с доступным им успехом, ибо их высший успех есть всего лишь достижение уровня материального выживания. Тот редкий из „зелотов“, кто выживет, избегнув уничтожения, становится реликтом цивилизации, угасшим как живая сила; а не столь редкий „иродианин“, избегнувший угнетения, становится лишь имитацией живой цивилизации, с которой он себя отождествляет. Ни тот ни другой не в состоянии внести сколь-либо значимый созидательный вклад в развитие этой цивилизации» (Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории. М., 2002. С. 391).

117

«Моралистический склад русской души порождает подозрительное отношение к мысли, – пишет А. И. Бердяев. – Жизнь идей признается у нас роскошью, и в роскоши этой не видят существенного отношения к жизни. В России с самых противоположных точек зрения проповедуется аскетическое содержание от идейного творчества, от жизни мысли, переходящей пределы утилитарно нужного для целей социальных, моральных или религиозных. Этот аскетизм в отношении к мысли и к идейному творчеству одинаково утверждался у нас и с точки зрения религиозной, и с точки зрения материалистической» (Бердяев А. И. Судьба России. М., 1990. С. 82).

118

В эту эпоху «свободомыслие» многими воспринималось как свобода от мысли.

119

«Иррациональные элементы в рационализации действительности, – замечает М. Вебер, – и стали тем прибежищем, куда была оттеснена неустранимая тяга интеллектуализма к обладанию запредельными ценностями, которая становилась тем сильнее, чем больше мир казался им лишенным этих ценностей» (Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 56).

120

Не в православии, а в марксизме Россия приобрела всемирное величие; именно в советский период, а не в эпоху империи русская цивилизация находится в зените своего социокультурного движения.

121

Если не вдаваться в подробности, то новации в восприятии «картины мира» сводятся к следующему. Вселенная представляет собою бесконечный поток энергии, находящейся в непрерывном движении. Мельчайшими частицами, из которых состоит Вселенная, оказались не «крупицы вещества», а процессы. При таком раскладе главными становятся не объекты, а их взаимодействия, результат которых, как выяснилось, носит вероятностный характер и не зависит ни от места, ни от времени взаимодействия. Он зависит только от величины импульса и, в конечном счете, от общего энергетического баланса Вселенной.

В рамках описывающей состояние Вселенной сегодня теории S-матрицы наука пришла к восприятию мира в виде своеобразной сети взаимоотношений, где все связанно со всем и где Вселенная выступает как единое и органическое целое. В этом «целом» любого рода взаимодействия, в том числе и социальные, подчиняются общим законам. При этом в самой структуре Вселенной обнаружено гораздо большее количество видов энергии, масс, измерений, чем те, со свойствами которых мы знакомы из «практического опыта» и которые, не являясь «материальными», тем не менее оказывают влияние на развитие Вселенной, в частности обусловливая ее все ускоряющееся и неограниченное расширение. (Удалось установить, что всё «материальное» (то есть состоящее из атомов и прочее) во Вселенной составляет всего 4%. При этом 23% занимает «темная материя», о которой нам ничего неизвестно, и 73% – «темная энергия», о которой нам тоже ничего неизвестно. Темную энергию пока рассматривают как «мировую константу», силу, противоположную гравитации, заставляющую Вселенную ускоренно расширяться. (Stein R. A Picture Worth a Thousand Answers // The Washington Post. 12.02.2003.)

Удивительно, что эта картина мира с неимоверной точностью совпадает с представлениями о Вселенной в восточной философии, сформулированными около трех тысяч лет назад, например в китайской «Книге перемен». А описание процессов, проистекавших, по мнению ученых, сразу после Большого взрыва, неизбежно вызывают навязчивую ассоциацию с библейской версией возникновения мира.

Можно только наметить пунктиром некоторые вытекающие отсюда гипотезы.

122

Бердяев А. И. Судьба России. С. 87.

123

Сознание в свете новых знаний о мире видится не столько как свойство «высшей формы движения материи», сколько как свойство Вселенной. В мире, состоящем из универсальных взаимодействий, «объективное» и «субъективное» могут оказаться по одну сторону баррикад. Мысль нематериальна, но она объективна.

Можно предположить, что Вселенной присуще изначально некоторое «смысловое измерение», которое возникло одновременно с известными нам измерениями в момент Большого взрыва. Возможно, существует и определенная энергия, являющаяся воплощением этой «смысловой составляющей» Вселенной.

Если Вселенная изначально «осмысленна», то развитие (эволюция) материи, как части Вселенной, происходит в этом смысловом поле, подчиняется его высшей логике. Сама эволюция оказывается осмысленным процессом. Таким образом, может подтвердиться догадка академика Берга о направленном характере эволюции.

На определенном этапе развития из бездны разнонаправленных взаимодействий возникают стабильные сочетания, «паттерны», называемые нами материей, а затем появляются и особо сложные системы, способные непосредственно взаимодействовать со смысловым полем Вселенной. По сути, человек есть сложнейшее «приемо-передающее устройство», материальное с «субстанциальной точки зрения», имеющее возможность взаимодействовать с нематериальным смысловым полем Вселенной.

Эту функцию способен выполнять только социум, а не отдельный человек. «Смысловое поле» может быть зафиксировано только при помощи языка, когда оно «капсулируется» в слове. Только в процессе общения люди взаимодействуют со смысловым полем и создают культуру как «шлак», как «осмысленную материю».

Взаимодействие смысла и материи носит, таким образом, глобальный характер. Но человек уникален тем, что он делает это непосредственно. О формах косвенного взаимодействия мы мало знаем. Способность человека мыслить обусловлена в этом случае извне, она есть следствие его способности воспринимать смысловую энергию Вселенной, поглощать ее и возвращать, по всей видимости, обратно. Человек существует не в пространственно-временном, а в пространственно-временно-смысловом континууме Вселенной.

При таком подходе в науке находится место и для Бога. В этом случае Бог есть Высший смысл и Высшая гармония Вселенной, которые человек способен воспринять и отразить. Бог объективен, но он нематериален. Человек действительно создан по его подобию, но не физически, а духовно, так как наша духовность есть лишь отражение мирового смысла и мировой гармонии. Возможно, человек действительно бессмертен, в том смысле, что его духовная энергия не исчезает в никуда, не ограничивается «капитализацией» в культуре («социальном шлаке»), но впитывается этим вселенским полем смысла и продолжает существовать там в нематериальном, виртуальном виде.

124

Такой взгляд, на самом деле, гораздо ближе мировоззрению создателей марксизма, которые были очень осторожны, особенно в конце жизни, в постулировании однозначной зависимости исторического процесса от уровня экономического развития.

125

Исторические события, революционным образом меняющие жизнь миллионов людей, не возникают на пустом месте, однако современникам они кажутся именно такими. Конечно, задним числом всегда можно выстроить в единый логический ряд множество внешне случайных фактов и явлений и увидеть, что случившееся было и необходимым, и даже неизбежным результатом усилий нескольких поколений. Но для тех, кто волею случая оказался последним в этой цепочке «творцов истории», события происходят неожиданно. Именно так была воспринята перестройка «поколением XX съезда», которому суждено было стать орудием «исторического провидения», чтобы завершить один из самых драматических циклов российской истории.

126

См. подробнее: Пастухов В. Б. Конец посткоммунизма // Полис. 1997. № 4. С. 38.

127

Ларин Ю. Частный капитал в СССР // Антология экономической классики. Т. II. М., 1993. С. 437-438, 440.

128

См. Подробнее: Пастухов В. Б. От номенклатуры к буржуазии: «новые русские» // Полис. М. 1993. № 2. С. 49-54.

129

Маяковский В. Мое открытие Америки // Маяковский В. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 6. М., 1978. С. 347.

130

См. подробнее: Пастухов В. Б. Российское демократическое движение – путь к власти // Полис. 1992. № 1-2. С. 8-16.

131

См. подробнее: Пастухов В. Б. Конец посткоммунизма // Полис. 1997. № 4. С. 33-43.

132

Понятие «самоуправление» здесь использовано не в узком юридическом смысле как «местное самоуправление», а в политико-философском значении – как система организации государственной власти, находящейся под рациональным контролем обладающих развитым самосознанием и свободно определяющих себя индивидов.

133

Эта по преимуществу либеральная формулировка не отрицает исследований австро-марксистов О. Бауэра и К. Реннера по системе «внетерриториального федерализма» – федерализма на личной основе.

134

Они, по сути, выполняют роль префектов в унитарном государстве с элементами деконцентрации. Аналог – наполеоновская Франция, правда, префекты там были в основном разъездными.

135

В американской конституции права штатов изначально трактовались намного шире, чем права федерального правительства. Стоит ли говорить о том, что оба уровня власти не обладали правом решать вопросы жизни, свободы, собственности граждан?

136

С одной стороны, Конституция РФ основана на принципе признания только суверенитета Российской Федерации. Этот принцип закреплен в части 1 статьи 4 Конституции, в которой говорится, что суверенитет Российской Федерации распространяется на всю ее территорию. Можно согласиться с С. Н. Бабуриным, который отметил, что косвенно это подтверждается частью 1 статьи 65, в которой говорится, что субъекты федерации находятся в Российской Федерации, а не объединяются в Российскую Федерацию.

С другой стороны, в Конституции заложен принцип двойного суверенитета. Часть 4 статьи 11 указывает, что отношения между федерацией и ее органами и между субъектами федерации строятся на основании заключаемых между ними договоров, в том числе, на основании федеративного договора. А это значит, что федерация и ее субъекты выступают во взаимоотношениях друг с другом как равноправные стороны и что субъекты федерации не находятся в ней, как это сказано в части 1 статьи 65, а именно объединяются в федерацию.

Таким образом, вопрос о том, сколько суверенитетов существует в России, остается в Конституции открытым. Конституция только делает вид, что в ней решен вопрос о суверенитете. На самом деле она отсылает всех интересующихся к некоему мифическому федеративному договору и к частным договорам между центральной властью и каждым из ее субъектов, которые заключаются в индивидуальном порядке. А это значит, в свою очередь, что вопрос взаимодействия территорий и центра – это открытый политический вопрос. До того момента, пока он будет оставаться открытым, о новой российской государственности можно говорить только в гипотетическом ключе.

В главном вопросе российская конституция носит «бланкетный» характер и отсылает к тому, чего не существует и что не имеет четких объективных очертаний. Это создает условия, чтобы каждый желающий мог трактовать вопрос по-своему. Наша Конституция не приносит ни пользы, ни вреда. Она просто ничего не дает для решения основного вопроса государственной жизни. Поэтому политическая борьба разворачивается на поле без правил. Именно поэтому Кавказская война является, в конечном счете, прежде всего проявлением конституционного кризиса, а потом уже следствием тяжелого стечения исторических, социально-экономических и политических обстоятельств.

137

Blair T. We must keep bombing to save the refugees // Sunday Telegraph. 4.04.1999. P. 1.

138

Blair T. We must keep bombing to save the refugees // Sunday Telegraph. 4.04.1999. P. 1.

139

Ferguson N. Bleeding hearts… // Financial Times. 3.04.1999. P. 2.

140

Жители Европы и Америки зачастую склонны переоценивать реальные возможности «справедливого подсчета голосов» на выборах. Пока выборы – это довольно грубый политический инструмент, который отражает основные политические тенденции, но не более того. Никогда и нигде победа не определяется тысячью, десятком или даже сотней тысячей голосов. Не существует пока политических технологий, которые позволяли бы считать на самом деле столь скрупулезно. Если разница симпатий существенная и исчисляется миллионами, то можно с уверенностью говорить, что выборы ее отразят. Если предпочтения населения менее ярко выражены и общество расколото приблизительно пополам, то никогда нельзя будет с уверенностью утверждать, что объявленный результат действительно есть победа математического большинства. Технология организации выборов пока не позволяет говорить о победе, достигнутой с перевесом в несколько сотен тысяч голосов, как о достоверном результате, в чью бы сторону ни склонялись весы. И здесь нет разницы между Украиной и США.

141

Застой – это та цена, которую российскому обществу пришлось заплатить за стабилизацию, достигнутую путем переворота. Лишь время покажет, была ли эта цена адекватной полученному результату, или мы «переплатили».

142

Знать только марксизм – плохо. Но если уж суждено было российским политическим советникам вырасти из «марксистской шинели», то лучше знать марксизм хорошо.

143

Многие российские политтехнологи вышли из среды профессиональных методологов всякого рода игр (деловых, деятельностных и прочих).

144

События в Абхазии, по иронии истории совпавшие по времени с украинским кризисом, могут послужить хорошей иллюстрацией типичной эволюции отношений с подобного рода образованиями.

145

Менеджер мафии. М., 2003.

146

Пастухов В. Б. Конституционное оформление новой российской государственности // Пастухов В. Б. Три времени России. Общество и государство в прошлом, настоящем, будущем. М.: Полис – Росспэн, 1994. С. 132-136.

147

См. Пастухов В. Б. Будущее России вырастает из прошлого // Пастухов В. Б. Три времени России…

148

Цымбурский В. Л. «Европа – Россия»: «третья осень» системы цивилизаций // Полис. Политические исследования. 1997. № 2.

149

Пивоваров Ю. С. Истоки и смысл русской революции // Полис. 2007. №5.

150

Суд обеспечивает развитие рынка, гарантируя равенство сторон. Способ, которым этого достигает буржуазный суд (как в свое время и римский суд), – предельная формализация правосудия, сведение всего судебного процесса исключительно к логическому состязанию (то есть формальной процедуре, лишенной всяческого субъективного содержания и допускающей столь же формальную бессодержательную проверку). В этом состоит суть буржуазной юриспруденции, на этом зиждется профессиональное сознание юристов, и это именно то качество, которое утратило российское правосудие.

151

Парадокс состоит в том, что судебная реформа проводилась в обстановке огульной критики советской судебной системы как «недемократичной». При этом незамеченной осталась серьезная эволюция в сторону законности понимания целей и задач суда, которую проделало советское правосудие с 30-х по 80-е годы. Да, безусловно, существовали «политически значимые» сектора, особенно в том, что касалось уголовного судопроизводства, где искажение правовых принципов было очень существенным. Но была и общая тенденция на повышение требовательности к судьям, к их профессиональной подготовке, к их решениям, в конце концов. Когда все это оказалось «смыто» под прикрытием лозунга «демреформ», то итог закономерен: по многим ключевым параметрам российский суд стал хуже, чем раскритикованный советский.

152

Предвижу резонное возражение, что во всем виновата культурная среда, которая определяет как экономику, так и политику. Это и так и не так. Культурная среда действительно задает набор возможностей. Но внутри этого набора возможны варианты. В зависимости от адекватности и эффективности политического строя, внутри заданного культурой пространства возможна реализация очень сильно различающихся между собой экономических стратегий. На единой в культурном отношении «азиатской платформе» выросли как высокоэффективные модернизированные (инновационные) экономики, так и отсталые, застрявшие во времени и пространстве. Нет оснований полагать, что российская культурная парадигма предполагает, как в известном анекдоте про автомат Калашникова, воссоздание каждый раз одной-единственной экономической модели. Роль культуры является определяющей, но не абсолютной.

153

Клямкин И. М., Тимофеев Л. М. Теневая Россия. М., 2000. С. 7-15.

154

Сайт Высшего арбитражного суда РФ: http://www.arbitr.ru/press-centr/news/totals/

155

Там же.

156

Сайт судебного департамента при Верховном суде РФ: http://www.cdep.ru/index.php?id=5

157

Сайт Высшего арбитражного суда РФ: http://www.arbitr.ru/press-centr/news/totals/

158

Интервью Георгия Сатарова радиостанции «Эхо Москвы»: http://www.echo.msk.ru/programs/court/656172-echo/

159

Форпост умеет считать. Владимир Путин проверил, как Астрахань готовится к юбилею // Российская газета. 5 сентября 2008 года, http://www.rg.ru/2008/09/05/forpost.html

Content

Владимир Пастухов
Реставрация вместо реформации. Двадцать лет, которые потрясли Россию

Общественно-политическое издание

Вместо предисловия. Власть и культура: случай России

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ. Очерки русской власти: от «великого раскола» к «великому распаду»

Глава 1. Государство раскольников. Карма русской власти

Глава 2. Россия в поисках «нового времени»: циклы российской власти

Глава 3. Советская реформация: скрытая динамика тоталитаризма

Глава 4. Посткоммунистическая элита: от «буржуазной номенклатуры» к «номенклатурной буржуазии»

Глава 5. Ритмы России. Парадоксы стабильности переходного общества

Глава 6. Шаг назад, два шага вперед. Русское общество и государство в межкультурном пространстве

Глава 7. Темный век. Посткоммунизм как черная дыра русской истории

Глава 8. Политика тандемного периода как «столкновение цивилизаций»

Глава 9. «Чистка МВД» как сублимация политической реформы в России

Глава 10. «Перестройка» – второе издание. Революция и контрреволюция в России

Глава 11. Предчувствие гражданской войны. Взлет и падение «внутреннего государства» в России в эпоху посткоммунизма

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ. Очерки русской идеологии и политики: в зарослях «европеизма»

Глава 1. Российское демократическое движение – путь к власти

Глава 2. Конец посткоммунизма. Перспективы российского реформаторства

Глава 3. Конец русской идеологии. Новый курс или новый путь?

Глава 4. Россия в поисках национальной идеи: русский неомарксизм

Глава 5. Проект «Перестройка»: инсталляция мелкобуржуазной мечты

Глава 6. Власть и общество на поле выборов – русский контекст: игры с нулевой суммой

Глава 7. Федерализм как институализация свободы

Глава 8. Русский федерализм. Политическая и правовая практика

Глава 9. Балканский синдром: история болезни

Глава 10. Новый формат социальной политики России: «Ритуальное самосожжение» или «искусство имитации»?

Глава 11. Украина – не с Россией. Причины и последствия стратегических просчетов российской политики по отношению к Украине

Глава 12. Украинская революция и русская контрреволюция

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ. Очерки русского конституционализма и права: тест на «сжатие»

Глава 1. Россия в XXI веке: цивилизационный выбор и конституционный шанс

Глава 2. Второе дыхание русского конституционализма

Глава 3. Российское правосудие: «отделение от власти»

Глава 4. День окончательной независимости

Глава 5. Правосудие как конституционная фикция. Поможет ли мировой финансовый кризис преодолеть кризис судебной системы России?

Глава 6. Право под административным прессом в постсоветской России

Глава 7. Бес права: русское право как ускользающая реальность

Послесловие для своих

Об авторе

Примечания