Абдуррахман Джами

Золотая цепь. Юсуф и Зулейха. Книга мудрости Искендера

Перевод с таджикского (фарси)

В. Державина и С. Липкина

ДЖАМИ

(1414–1492)

Нурэддин Абдуррахман ибн Ахмед Джами[1], выдающийся таджикско-персидский поэт, родился в 1414 году в Герате.

Герат, один из древнейших городов Хорасана, в те времена был важным культурным центром Средней Азии и играл значительную роль в политической, экономической и культурной жизни всего Ближнего Востока. Здесь и провел Джами свое детство и юношеские годы, здесь он получил первоначальное образование. В Герате он занимался у известных филологов, богословов, суфийских шейхов и ученых. Однако талантливый и пытливый юноша, не довольствуясь приобретенными в Герате знаниями, отправляется в Самарканд и продолжает там свою учебу у крупнейших ученых — Кази-заде Руми, Фазлуллаха Аби-Лейси и других. Благодаря своим исключительным способностям и трудолюбию Джами получил блестящее для того времени образование. Он обладал широкими познаниями в арабском языке, грамматике, философии, законоведении, основах религии, истории ислама, чтении и комментировании корана, в точных науках, математике, астрономии и пр.

По возвращении в родной город Джами хотел поступить на службу к правителям Герата. Однако, столкнувшись с отвратительными явлениями придворной жизни, Джами отказался от служебной карьеры и вступил в суфийско-дервишеский[2] орден Накшбанди, избрав себе духовным руководителем известного гератского суфийского шейха Сададдина Кашгари, последователя Бахаэддина Накшбанда, основателя ордена Накшбанди.

Суфизм — религиозно-пантеистическое учение, возникшее в VIII–IX веках в Аравии и Ираке и направленное против догматов и организационных форм официальной, господствующей религии — ортодоксального ислама. Это пантеистическое учение, начавшее с X–XI века оказывать влияние на литературу, вначале было формой протеста народных масс против феодального гнета, освященного исламом, и таким образом носило относительно прогрессивный характер. Однако впоследствии оно раздробилось на множество толков, значительная часть которых превратилась в орудие одурманивания народных масс. Последователи этих течений проповедовали отречение от мира, умерщвление плоти, непротивление злу и призывали людей бросить мирскую суету, обратить свои взоры к потустороннему миру, советовали обездоленным и несчастным переносить «посланную им свыше» долю с терпением и не жаловаться «на неотразимую волю провидения».

Однако часть суфийских течений носила прогрессивный характер и продолжала оставаться средством для выражения недовольства и протеста народных масс против официальной религии и феодального строя.

Творчество многих выдающихся персидских и таджикских поэтов (Санаи, Аттар, Саади, Руми, Джами и др.) носило суфийскую окраску, и сами они были проповедниками этого учения. Суфизм служил удобной формой, в которую облекались оппозиционные мысли, критика произвола и тирании. Осуждение власть имущих и богатых в их стихах принимало форму пренебрежения мирской суетой.

В творчестве этих суфийских поэтов в известной степени отразились интересы и быт, чаяния и стремления трудящихся масс, подвергавшихся хищнической эксплуатации, жестоким притеснениям и насилию. Но защита интересов трудящегося люда — крестьян, ремесленников и других обездоленных народных масс — в творчестве этих поэтов выражалась в своеобразной и характерной для того времени форме.

Они призывали царей и правителей, ханов и эмиров быть справедливыми и добрыми по отношению к своим подданным, не подвергать насилию и притеснению, грабежу и обидам трудящийся народ.

Если же эти поэты убеждались, что подобные поучения остаются бесплодными и не оказывают никакого воздействия на сильных мира сего, они прибегали к устрашению их всевозможными божескими карами и адскими мучениями, постоянно напоминая правителям, что не нужно забывать о том свете, об огне вечном и возмездии бога; советовали им вести воздержанный аскетический образ жизни, довольствоваться черствым хлебом и не расточать народное добро, не жить в разврате и пустой, бессмысленной роскоши.

Суфизм Бахаэддина Накшбанда вполне умещался в рамках ислама. Главный принцип учения Накшбанда — неуклонное следование заветам пророка Мухаммеда и его сподвижников. В отличие от более ранних течений суфизма учение Накшбанда не требовало «отречения от мира сего», ухода от человеческого общества, уединения, углубления и погружения в себя, фанатизма в «умерщвлении плоти» и пр. Основное требование этого ордена сводилось к следующему: «Уединение в обществе, странствие на родине, внешне — с людьми, внутренно — с богом». Главная задача человека, по учению Накшбанда, заключалась в служении своему ближнему, в постоянной и бескорыстной помощи людям, а не «в уединении при гробнице какого-нибудь святого».

Учение Накшбанда отличалось терпимостью и снисходительностью к людям.

Вступив в этот дервишеский орден, Джами, однако, не следовал слепо всем его предписаниям. Воспитание, характер его подготовки не позволяли ему предаться исключительно практической деятельности. Джами решил заняться философским обоснованием практических основ суфизма толка Накшбанда. Жизнь Джами после вступления в орден Накшбанди, под опеку шейха Сададдина Кашгари, протекала в научной и творческой работе среди книг или же в общении с близкими и друзьями. Книги были постоянными спутниками и любимыми друзьями Джами. Он говорит:

Верней, чем книга, не найти друзей,

В наш век печальный — в сонмище скорбей.

Сто наслаждений есть в общенье с книгой.

Но в ней обиды нет душе твоей.

(Перевод В. Державина)

Или:

В пустыне спутница мечтанья — книга,

Рассвета мудрости сиянье — книга,

Друг бескорыстный, каждое мгновенье

Высокие дарящий откровенья.

(Перевод В. Державина)

Большое место в жизни Джами занимала дружба с его учеником, великим узбекским поэтом Алишером Навои. Эта дружба, вытекавшая из общности их мировоззрения, взглядов и жизненных задач и выражавшаяся в тесном и плодотворном творческом сотрудничестве, отразилась самым благоприятным образом на творчестве как Джами, так и Навои.

Джами оставил после себя богатое литературное наследие — около пятидесяти разнообразных поэтических и прозаических сочинений. Он пробовал свои силы почти во всех жанрах тогдашней литературы. Он оставил после себя три лирических дивана — сборника стихотворений, семь больших эпических поэм, несколько прозаических сочинений, многочисленные работы по истории и литературоведению, трактаты по философии суфизма и пр.

Свои силы на поэтическом поприще Джами начал пробовать, вероятно, еще в юношеские годы в Герате, до отъезда в Самарканд. Однако стихи, относящиеся к этому периоду, до нас не дошли. Самые ранние из дошедших стихов Джами относятся к 40-м годам XV века. Эти стихи главным образом лирического содержания (газели). Эти газели впоследствии вошли в его диваны — сборники лирических стихотворений.

Большинство этих газелей проникнуто гуманистическими идеями и отличается простотой и ясностью образов, естественностью описываемых чувств, убедительностью и оригинальностью сравнений и других изобразительных средств, доступностью языка, словом — глубоким содержанием и изящной формой:

С тобою не встречаться не могу,

Но также и расстаться не могу.

Могу я отказаться от надежд.

От милой отказаться не могу.

Горю в огне сокрытом, но тебе

Я все еще признаться не могу.

«Ты — кипарис», — я молвил, но стыжусь,

В ошибке я сознаться не могу.

Сказал я без тебя: «Что ж, подожду!»

Сказал, но дожидаться не могу.

Сама ты подари мне поцелуй:

Его я домогаться не могу.

Терпению Джами не научу:

За это дело взяться не могу.

(Перевод С. Липкина)

Или:

Не нужен свет луны мне в ночь свиданья:

К чему над днем светильника сиянье?

Зачем ты грабишь бедного страдальца.

Зачем руины обложила данью?

Врача благословляю, что воскликнул:

«Не излечить ожоги расставанья!»

Ты почему моих не терпишь вздохов, —

Ужели есть в жестокой состраданье?

Ты камнем гнета, прахом притесненья

Убила дерзкие мои мечтанья.

Ну, поцелуй меня! Ужель упрямство —

Обычай благородного созданья?

В душе Джами твои пылают губы, —

То красного вина в стекле пыланье!

(Перевод С. Липкина)

Однако венцом творений Джами являются не его газели и не многочисленные сочинения по истории, литературе и философии суфизма, а его поэмы — под общим названием «Хафт оуранг» — «Семь престолов», созданные по образцу знаменитого «Хамсе» — «Пятерицы» — великого азербайджанского поэта Низами и Эмира Хосрова Делийского.

Первая из этих поэм, «Дар праведникам», написана в 1481–1482 годах.

Поэма «Дар праведникам» представляет собой своеобразный сборник дидактических бесед (макале), в которых главное место занимают религиозные вопросы, разрешаемые в духе ортодоксального ислама, а также предписание суфийского учения. Общественно-политическим вопросам в поэме отведено незначительное место.

Второй частью «Семерицы» является поэма «Четки праведников», написанная в 1482–1483 годах.

В этой поэме, посвященной также вопросам суфийского учения и анализу психологического состояния человека, идущему по пути суфизма, Джами едко высмеивает и разоблачает тех бесчисленных шарлатанов, которые, выдавая себя за дервишей-суфиев, обманывали доверчивые народные массы, обирали их и накапливали огромные богатства. Джами резко восстает против людей, видевших в суфизме средство к наживе. Поэт указывает, что у суфиев не может быть личных интересов, истинный, настоящий суфи не должен «быть бременем для других», а обязан «брать их бремя на себя и помогать им по мере сил и возможности».

Третья поэма «Семерицы», «Юсуф и Зулейха», написана в 1483 году.

Эта поэма Джами приобрела широкую известность на Востоке и поныне пользуется огромной популярностью. Положив в основу своей поэмы сюжет популярной на Востоке легенды о любви к Иосифу прекрасной жены египетского вельможи Пентефрия, Джами создал высокохудожественную поэму, в которой, несмотря на его цель — восхваление божественной любви, он дает яркую картину любви земной.

Четвертую часть «Семерицы» составляет поэма «Лейли и Меджнун», которую поэт закончил в 1484 году. Содержание поэмы сильно отличается от одноименной поэмы Низами. Джами усилил бытовой элемент в поэме, но вместе с этим усилил в ней и религиозные настроения.

Пятая часть «Семерицы» — поэма об Александре Македонском. Поэма написана в 1485 году и называется «Хираднамеи Искендери» — «Книга мудрости Искендеровой».

Две другие поэмы, составляющие предпоследнюю и последнюю часть «Семерицы», называются «Силсилат-уз-захаб» — «Золотая цепь» и «Саламан и Абсаль». Поэма «Золотая цепь» делится на три части, первая из которых составлена раньше всех других поэм — около 1472 года. Особый интерес представляет третья часть поэмы. Она посвящена вопросам управления страной и характеристике идеального, образцового, по мнению автора, правителя.

Среди прозаических произведений Джами особое место занимает «Бехаристан» — сборник коротких, большей частью дидактических рассказов и биографий знаменитых поэтов. «Бехаристан» написан в 1487 году. Благодаря простоте и доступности языка, увлекательным забавным бытовым и историческим рассказам, в которых рифмованная проза переплетается с изящными четверостишиями, «Бехаристан» получил широкое распространение на Востоке и переведен на многие восточные и западные языки. Как было сказано, Джами жил и творил в XV веке. Юношеские годы Джами протекали в сравнительно благоприятной обстановке. В период правления Шахруха (1409–1447) на время улеглись феодальные междоусобицы и раздоры, прекратились войны, беспрерывно продолжавшиеся после смерти Тимура (1376–1405).

В этот период создаются некоторые предпосылки для экономического и культурного развития государства тимуридов. Однако после смерти Шахруха опять наступили тяжелые времена. Возобновились феодальные междоусобицы и раздоры, шли беспрерывные войны, тяжелым бременем ложившиеся на плечи трудящихся масс. Распалось обширное государство, созданное грозным Тимуром. Образовалось множество мелких самостоятельных владений, которыми правили царевичи и эмиры, не признававшие верховного правителя. Только после воцарения Хусейна Байкары (1469–1506) наступило сравнительно спокойное время, прекратились междоусобицы и войны.

Однако положение народных масс не намного улучшилось. Феодалы и сам султан, проводившие время в беспрерывных кутежах, попойках и жившие в бессмысленной роскоши, взимали с населения огромные налоги. По всей стране царили жестокий произвол, насилие и грабеж. Особенно невыносимо было положение крестьян. Помимо огромных налогов и поборов, которое выплачивало крестьянство, оно подвергалось открытому грабежу со стороны сборщиков налогов и пр. Жизнь народных масс отравляли также религиозные распри, разжигаемые и раздуваемые духовенством.

Все это обусловило вступление Джами на путь суфизма.

Отказавшись от государственной службы и став суфием, Джами хотел своими мудрыми советами и наставлениями образумить государей. В одном из своих стихотворений Джами говорит:

В моем диване собраны газели

Снедаемых любовною тоскою,

Высокие раздумья, поученья,

Накопленные мудростью людскою.

Но не найдешь в нем поминанья низких

И лести с многословностью пустою.

В нем слово к шахам с пожеланьем блага

Правдолюбивой писано рукою.

Хоть по сто раз прочти в моем диване

Строку его любую за строкою,

Ты не столкнешься, в похвале достойным,

С искательством, с корыстною тщетою,

И ни одной в нем просьбы о подачке

Не высказано льстивою кытою!

Обращаясь к носителям власти, Джами старался учить, наставляя их, воздействовать на тех, от кого, как думал поэт, зависела судьба народа:

Эй, чтящий только перстень свой и трон,

Доколе трон и перстень твой пребудет?

Все истребится — время и земля,

И снова хаос, полный тьмы, пребудет.

Живя, твори добро! Когда уйдешь —

Лишь память добрых дел с тобой пребудет.

(Перевод В. Державина)

Джами сурово осуждал поэтов, которые отдавали свой талант не на служение благородным целям, а на воспевание владык, их войн и пиров:

Он подл и низок в помыслах; но вдруг

В любой стране является, как друг.

Он, как собака с лапой обожженной,

Из двери в дверь несется исступленно.

И если он пронюхает, что близ

Повеселиться люди собрались,

Что жарится кебаб, что все готово:

Вино и струны, музыка и слово, —

Непрошенный, врывается он в дом,

Как муха в чашу с кислым молоком.

Когда же он напьется и нажрется —

Затеет спор, со всеми подерется.

И, с фонарем под глазом, из дверей

Он вылетает, выбитый взашей.

И от него ты не убережешься,

И хитростью любою не спасешься.

От самозванцев, наводнивших свет,

Позорным стало звание «поэт».

Теперь молва «поэтом» кликать стала,

Кого «прохвостом» прежде называла.

«Поэт» хоть слово краткое оно,

Но в нем бесстыдства море вмещено.

Лесть, жадность, грязь, невежество с пороком —

Все в этом «званье», прежде столь высоком.

(Перевод В. Державина)

Джами постоянно советует властелинам и правителям, высокопоставленным особам и богачам, что нужно вести воздержанный образ жизни, не расточать народное добро, ибо за свои дела люди должны держать ответ на том свете. Так, в своей знаменитой касыде «Луджат-ул-асрар» («Море тайн»), написанной в 1475 году, поэт говорит:

Шах — груда рдеющего жара; а кучка подлых приближенных —

То кочерга, что помогает ему сжигать и дом и сад.

Остерегайся, о вельможа, слез угнетенного и стонов,

Гляди, они, — готовы хлынуть, — потопом в облаках висят.

Страшись; созреют стрелы вздохов и над тобой беду посеют,

Их жал железные удары небесный свод изрешетят.

Страшись молитвы угнетенных — ее подкоп тебя достанет,

Хоть в бездне неба, на Сатурне поставишь крепость ты и град.

Величьем внешним обольщенный, владыку ты зовешь горою,

Но ведь и он рукою смерти в пращу, как камень, будет взят.

Отколь Хосров ни возвращался, он отдыхал в своих чертогах,

Где нынче — ни столпов, ни кровель, где лишь развалины лежат.

(Перевод В. Державина)

Но нередко поэт, видя, что его мудрые наставления остаются бесплодными, переходил к открытому обличению тирании и деспотизма сильных мира сего, носителей власти.

Так, в XIII главе первой части «Семерицы» — поэмы «Тухфат-ул-ахрар» мы читаем:

Коль крепок корень гнета твоего,

Грозит насилье миру от него.

Когда хозяин дома в бубен бьет,

Весь дом его под бубен в пляс идет.

Вот целый город разорен вконец,

Чтоб выстроить тебе один дворец.

Ты лучше брось строительство свое

И прекрати грабительство свое.

Ты не боишься целый сад сгубить,

Чтоб яблоко одно лишь надкусить.

Не брал бы ты его! Не миновать

Тебе за весь тот сад ответ держать!

И куры в плов тебе и всякий плод

Насильно взяты из дому сирот.

Твой наглый повар не нарубит дров,

А тащит со спины у стариков.

Твой сокол, волей слуг твоих — воров,

Клюет цыпленка жалких бедняков.

И конь твой ест солому и ячмень

Из торбы нищенской во всякий день.

(Перевод В. Державина)

Таким образом, проповедь аскетизма, отречение от мирской суеты Джами возникала на основе благородного негодования, возмущения пустой роскошью и развратной жизнью тех людей, к которым она была обращена.

Джами не следует смешивать с теми суфиями, которые стремились убедить обездоленных и голодных, что они вечно должны быть голодны и не жаловаться на «неотразимую волю провидения».

Джами постоянно обличал подобных суфийских дервишей и шейхов. «Справедливостью держится государство, не религией. Нечестивый, который стал славен справедливостью, лучше для страны, чем набожный притеснитель».

Джами был большой художник, замечательный мастер слова. Поэтическое слово, поэзию Джами рассматривал как средство, при помощи которого можно высказать разумные, полезные для людей советы и мысли, учить их добру.

Сурово осуждая многих своих современников — гератских поэтов, смотревших на поэзию как на источник дохода, Джами также резко выступал и против тех поэтов, которые в поэзии форму, технику ставили превыше всего и тем самым игнорировали содержание, мысль. Джами, как и его друг и ученик Навои, от поэзии требовал прежде всего содержания, богатого, полезного и веского, ибо изящная форма без содержания — это «узорный шелк на безобразном стане»:

Когда искусством ты украсишь ложь,

Ты высоко его не вознесешь.

Зачем в шелка рядить уродство будешь?

Ты прелести уродству не добудешь,

Урода шелком не украсишь ты,

А шелк утратит прелесть красоты.

(Перевод А. Васильева)

Поэт указывает, что художественную ценность могут представить только те творения, в которых глубокое содержание сочетается с изящной формой:

…если с правдой связаны слова, —

И красота и сила их жива.

Пройдет их слава по путям небесным,

Поэта имя станет всем известным.

А если строки ложью рождены,

Их суть презренна и слова бледны, —

То в бороде застрянут виршеплета

И сверх усов не будет им полета.

(Перевод С. Липкина)

Следует отметить, что творчество Джами не во всех своих частях одинаково ценно. Для нас не может быть приемлемым его миросозерцание, пропитанное мистикой и не выходившее за рамки правоверного ислама, а также его отрицательное отношение к философскому наследию ибн-Сины и Омара Хайяма.

Но лучшие страницы творений Джами вошли в золотой фонд персидской и таджикской классической литературы, и все то лучшее, что было в творчестве Джами, стало достоянием как персидского, так и таджикского народа.

Рустам Алиев, М. Н. Османов

Золотая цепь

Перевод С. Липкина

Тетрадь первая

РАССКАЗ О ПРАЧКЕ И ЦАПЛЕ

Вблизи Багдада, где река струится,

Жила когда-то прачка-мастерица.

Спускалась к Тигру каждый день с бельем:

Она кормилась этим ремеслом.

Когда ей берегом идти случалось,

Большая цапля женщине встречалась.

Ловила цапля червяков речных.

Протягивая клюв, съедала их.

Она, довольствуясь таким уделом,

Все прочее считала вздорным делом.

Однажды в воздухе парил орел:

Он в быстрых крыльях мощь свою обрел.

Он был опасен всей породе птичьей,

Он сделал голубя своей добычей.

Немного съев, другим оставил он

Поживу, ибо щедрым был рожден.

(У щедрого такого нет порядка,

Чтоб сам съедал всю пищу без остатка.)

Простушка-цапля, на орла взглянув,

От восхищенья вытянула клюв.

Сказала: «Я крупней орла, бесспорно,

Мне птицами питаться не зазорно.

Стыжусь отныне жизни я своей.

Доколе буду я ловить червей?

Что мне в червях, коль столько есть добычи,

Летающей и прыгающей дичи?

Теперь иной работою займусь,

Я истинной охотою займусь!

Теперь я щедростью себя прославлю,

Сама поем я и другим оставлю».

И, подражая храбрости орла,

Взлетела горделива и смела.

Внезапно показался из-за тучи

Свирепый, грозный хищник, гриф могучий,

И начал, как орел, кружить над ней:

Грозит ей гибель от его когтей.

Низвергла цаплю горькая судьбина

В расселину, где были грязь и глина.

Завязли крылья в той грязи густой:

Так счастье цапли сделалось бедой.

«Охота без силков! Какое чудо! —

Сказала прачка, — вкусным будет блюдо!»

И унесла и цаплю и белье,

И радостно пошла в свое жилье.

Тут некто удивился: «Что за птица?»

В ответ сказала прачка-мастерица:

«Лететь пыталась цапля, как орел,

Но хвастовству ее конец пришел.

Охотницею стать она пыталась, —

Охотнице, подобной мне, попалась!»

О ЗНАЧЕНИИ ВОСПИТАНИЯ

Погаснет огонек, не став огнем,

Когда не позаботимся о нем.

Рождают искорку железо, камень,

Но трута нет — не разгорится пламень.

Частицу жизни искры обретут,

Когда поддержит их горенье трут.

А если топливо туда подложишь,

Добыть большой огонь тогда ты сможешь.

Увидишь: это пламя таково,

Что трудно будет потушить его.

Так в сердце огонек, мерцая, дремлет.

Но если он всего тебя объемлет,

Но если огонек ты раздувал, —

Он ярко вспыхнет, как бы ни был мал.

О ПЛЕШИВЕНЬКОМ, ВЛЮБЛЕННОМ В РОЗОЧКУ

Плешивенький был в розочку влюблен,

Прелестною шалуньей покорен.

Но та красавцем, ей под стать, пленилась

И с ним однажды днем уединилась.

Влюбленные от посторонних глаз

Закрыли двери, ласками делясь.

Нашел плешивец дом уединенья

И в дверь кольцом ударил без стесненья.

«Кто там? — раздался голос изнутри, —

Зачем стучишь не вовремя? Смотри:

Дверь на замке. Железо бить желаешь?

Железо холодно, а ты пылаешь!

Мы заперлись, от мира вдалеке,

И кудри друга у меня в руке.

Зачем стучишься в дверь, чтоб раскололась?

Меж мной и другом не пройдет и волос!»

Сказал он: «Отопри! Мне довелось

Так облысеть, что нет на мне волос.

Твердишь: и волос не пройдет меж вами?

Но я давно расстался с волосами!»

ОСУЖДЕНИЕ ТЕХ, КТО ВНЕШНЕ ВЫСТАВЛЯЕТ СЕБЯ СУФИЕМ И УКРАШАЕТ СЕБЯ СУФИЙСКИМ НАРЯДОМ

Суфии мерзки. Бойся с ними встречи:

Утрачен ими облик человечий!

Все, что им в руки дашь, они съедят,

Когда хотят вредить, — они вредят.

Их помыслы — о сне, вине и мясе,

Не думают они о смертном часе!

Молитвы их — о яствах, о еде,

Поживы ищут всюду и везде.

Нашли себе жилье без затруднений,

Обитель их ты знаешь: дом радений.

В том доме — доброхотные дары,

Роскошная посуда и ковры,

Горит очаг, над ним котел подвешен,

И запах кухни для ханжей утешен…

Ждут: сельский житель или городской

Придет — и щедрой одарит рукой,

Муку иль мясо принесет им на дом,

За это он воссядет с шейхом рядом…

Шейх развязал мешок своих речей,

Ложь потекла — одна другой глупей.

Не прекращалась речь лжеца пустого,

Покуда пища не была готова…

Ни на кого не смотрит шейх, пока

Не видит приношений простака.

От пищи взгляд становится любовней, —

Не святостью согрет он, а жаровней.

Все догматы суфизма он привел, —

Но вот уже пахучим стал котел.

Шейх замолкает, потирая руки,

К халве и хлебу простирая руки.

Кусочек — в рот, кусочек — про запас,

Кусочек — гостю, что придет сейчас.

Хурму и мясо отобрал руками,

Чтоб лучшими поужинать кусками…

Прочтя молитву, полный свежих сил,

Он к проповеди длинной приступил.

Здесь были объясненья, толкованья,

О кознях сатаны повествованья.

Без отдыха язык его молол.

Потом о шейхах он слова повел:

Был у него премудрый покровитель,

А у того — учителей учитель.

Один — содеял множество чудес,

Другой — постиг все таинства небес…

Так, посвящая день речам туманным,

Свой полдень он растягивал обманом.

Но вот еду приносят повара:

Святому шейху ужинать пора.

Оказывая честь любому блюду,

Он вскоре унести велел посуду.

Болтал, вкушая лучшие куски,

Вкушал, болтая смыслу вопреки.

Когда же наступила тьма ночная,

Вознес молитву, бога поминая.

Пошел он в спальню, помолясь творцу, —

Свирепый волк, зарезавший овцу.

О ТОМ, ЧТО НЕ НАДО ТРАТИТЬ ВРЕМЯ НА ИЗЛИШНИЙ СОН, И О ТОМ, ЧТО НАДО РАНО ВСТАВАТЬ

Сон — это смерть, а жизнь, от века, — бденье,

И жизнь питает к смерти отвращенье.

Бежишь от жала смерти, страждешь ты,

Зачем же брата смерти жаждешь ты?

Сон — это вор, а жизнь подобна саду;

Чтоб вор не вторгся в сад, поставь ограду.

Пословица известна с давних пор:

«Твое добро пусть охраняет вор».

Тот вор и сон между собою схожи

И дело делают одно и то же.

Нужны, чтобы преграды превозмочь,

Две половины жизни: день и ночь.

Кто спит всю ночь, тот познает кручину,

Тот сокращает жизнь наполовину.

Ты хочешь, чтобы день твой стал длинней?

Часть ночи укради, ко дню пришей!

А если будешь поступать иначе,

То дни твои пройдут в тоске и плаче.

Не горевал ты в гордости своей,

Что жизнь уменьшил ты на сто ночей.

Свой путь к заветной цели сокращая,

Подумай, как нужна пора ночная.

Кто ночью путешествие начнет,

Немало встретит на пути невзгод.

Но вот на отдых он верблюда ставит, —

И радости пути ночного славит.

Когда вдали, блистая и горя,

Покажется рассветная заря,

Тогда отраду видишь ты воочью:

Недаром путешествовал ты ночью!

* * *

Дыханьем утра ветерок дохнул,

А ты лежишь, как пьяный, ты заснул.

Рассветный ветерок цветами дышит,

Но крепко спящий ничего не слышит.

Дыханье утра — цель трудов ночных,

Дыханье утра — лекарь для больных.

Но тот, кто спит, не знает этой доли,

Не нужен врач, когда не терпишь боли.

В оковах сна, как пленник, ты лежишь,

Ты в люльке тела, как ребенок, спишь.

Проснись, пока еще ты с жизнью дружен,

Пока предсмертной болью не разбужен!

К чему тебе подушка и кровать?

Кто хочет действовать, не должен спать!

Любимая не спит, а ты, влюбленный,

Приник к подушке головою сонной.

Не спит подруга, а любовный хмель

Тебя свалил на теплую постель.

Те, что достигли истины заветной,

Но меж людьми проходят незаметно,

В хорошем разбираясь и в плохом,

Молчать предпочитают обо всем.

РАССКАЗ О ДЕРЕВЕНСКОМ ПРОСТАКЕ И О ЕГО ОСЛЕ

В деревне жил простак, умом убогий.

У простака был ослик хромоногий.

Такой худой и дряхлый был осел,

Что за два дня версты бы не прошел.

Ему на долю выпал жребий жалкий,

Не отдыхал он от ударов палки.

С трудом добравшись до воды речной,

Вздыхал он, проклиная мир земной.

Хозяин в город с ним пришел в печали

К посредникам: ослов они сбывали.

Один из тех, кто продавал ослов,

Усы разгладил ради красных слов.

Он крикнул громко: «Диво продается!

Кто купит не осла, а иноходца?

То — не осел, то — быстрый, сильный мул,

Стремится в битву, — раздается гул.

Тень от хлыста увидев над собою,

Сорвется с места, полетит стрелою.

Он мчится, словно ветер молодой,

Где грязь и глина, там бежит водой!»

Народ над этой похвалой смеялся,

А наш простак, внимая, изумлялся.

Сказал: «О продавец, чей дивный дар

Привел в восторг ослиный весь базар!

Когда ты истины исполнен строгой,

Когда прямой ты шествуешь дорогой,

То я скажу: заслужена хвала,

Верни назад, не продавай осла!

Давно охочусь за таким добротным,

Могучим, выдающимся животным.

Как странно мне, что ездил я на нем,

Что им и ночью я владел и днем!»

Ему ответил продавец речистый:

«Ума лишился ты, о сердцем чистый!

Но, впрочем, до ума ты не дорос,

А был он, — значит, вор его унес.

Ты много лет ослом владеешь старым,

Зачем же мне с таким поверил жаром?

По глупости поверил ты вранью,

Когда услышал похвалу мою.

Я цену набивал никчемной твари,

И расхвалил осла я на базаре».

ТАЙНА ТОГО, ПОЧЕМУ ПРОДАВЕЦ РАСХВАЛИЛ ОСЛА, РАСКРЫВАЕТСЯ В СЛЕДУЮЩЕЙ ПРИТЧЕ

Взгляни на богача: как жизнь провел он?

И зависти и жадности он полон.

Всю жизнь копил он деньги без стыда.

И щедрости чуждался он всегда.

Все зубы у него скорее вырвешь,

Чем корку хлеба у злодея вырвешь.

Рви пальцы у него, — из кулака

Не выпустит он даже медяка.

Скорее ты сорвешь кусочек кожи

С его ладони, на дирхем похожий,

Чем вырвешь из руки один динар.

Так жаден он, хотя годами стар,

Что, если в жаркий день за стол садится,

Он тень своей руки схватить стремится.

Решил он: деньги тратить — страшный вред,

Сам на себя он наложил запрет.

Так за своим добром следит он, зоркий,

Что нищим не подаст и хлебной корки.

Когда ничтожный, алчный лицемер

Его хвалить бы начал, — например,

Сказал бы так: «О щедрости основа,

В тебе Хатема [3] вижу я второго!

Ты слышишь ста хвалителей слова,

О щедрости твоей гремит молва:

Она — укор хвале былой, лукавой,

Она — Хатему кажется отравой.

Доколе будет славиться Хатем?

В сравнении с тобой он стал ничем!

Теперь Хатема вижу я бессилье,

А ты даруешь нищим изобилье!»

Богач-невежда, эту лесть приняв,

Решил бы, что его хвалитель — прав.

В его мозгу гнездится ворон спеси,

Кладет яйцо обмана, бредней смеси.

В душе растит он дерево тщеты:

Напыщенность — плоды, а спесь — листы.

Хотя бы раз для собственного блага

Подумал бы безмозглый этот скряга,

Что похвалил его бесстыдный лжец,

Что говорил неправду грубый льстец.

В ПОРИЦАНИЕ ЗАВИСТИ И ЗАВИСТНИКОВ

Есть много беспристрастных и прямых,

Преображенных завистью в слепых.

А кто слепым рожден, вдвойне опасен,

Слепой, что полон зависти, ужасен:

От зависти болеет каждый раз,

А зависть для ума — что боль для глаз.

От зависти ослепнуть может разум,

Слепого зависть делает безглазым.

Объят завистник жадности огнем,

Но счастлив тот, кто зависть вызвал в нем.

Не так огонь дрова, пылая, губит,

Как человека зависть злая губит.

Нам столько счастья свет луны принес,

Но лает на луну завистник-пес.

Земля от солнца богатеет, крепнет,

А мышь летучая от солнца слепнет.

Кто хочет брызнуть на луну слюной,

Задуть звезду, что блещет над луной, —

Свое лицо обмочит, если плюнет,

И лопнет он с натуги, если дунет.

ВЛЮБЛЕННЫЙ, ПОСТОЯННО ДУМАЮЩИЙ О ЛЮБИМОЙ

Тот, кто влюблен, в тоске невыразимой

Хотя бы день метался без любимой, —

Тот в мире видит лишь ее одну,

Он счастлив у любимой быть в плену.

Взойдет луна, и в этом лунном круге

Он прелесть узнает своей подруги.

Заметит кипарис или платан, —

Подруги вспоминает стройный стан.

В саду плывет цветов благоуханье, —

Он слышит в нем возлюбленной дыханье.

Он омывает розы кровью слез:

Ее нарядом дышит запах роз.

Он томные глаза припоминает,

Когда к нарциссу голову склоняет.

Когда фиалки видит нежный лик, —

Как милую, ласкает он цветник.

Смеясь, бутонам служит он прилежно,

Он кудри гиацинта гладит нежно:

Смеется, как любимая, бутон,

А гиацинт ее красой смущен.

Куда ни глянет он, во всей вселенной —

Одни подобья прелести нетленной!

Влюбленный жаждет красоты земли,

Он к ней стремится, как Меджнун к Лейли.

НАСТАВЛЕНИЕ

Когда идет из печи дым летучий,

Он говорит: «Я в небе стану тучей».

А если дым останется в дому,

То задыхаться все начнут в дыму.

Беда тому, кто терпит муки жажды:

Вдали от ручейка иссохнет каждый.

Беда той рыбе, что в жару и зной

Вдали осталась от воды морской.

О ТОМ, ЧТО ДРУГ ДОЛЖЕН БЫТЬ ИСКРЕННИМ

Любой из нас друзей искать обязан;

Найдя, он должен быть к друзьям привязан,

Их души омывая от невзгод

Водой даров и облаком щедрот.

Обязан друг страдать от сильной боли,

Увидев пыль у друга на подоле:

Пусть не сидит, не ведая забот,

Пока он пыль с подола не стряхнет.

Твой друг — твои глаза: их свет храни ты,

В ресницы превратись для их защиты.

Когда нагрянет ветер иль гроза,

Храни от бедствий чистые глаза.

Ты друга низостью своей не мучай,

Как в глаз попавший волосок колючий.

Он в глаз попал, и вот беда стряслась,

И терпит боль мучительную глаз.

Ослепнет глаз, коль волосок оставишь,

А вырвешь — му´ку новую прибавишь.

Ты хочешь вырвать, но — не прекословь! —

Назойливо он вырастает вновь.

Не вырвешь, но тогда страдать доколе?

А вырвешь, не избавишься от боли.

Ничтожеств много ходит среди нас,

Сравню их с волоском, попавшим в глаз.

Но берегись, на них смотреть не надо,

От одного ты пострадаешь взгляда.

Коварен их огонь: храни подол,

Чтоб на гумно огонь не перешел.

Их черной низости огонь безумный,

Пылая, пожирает наши гумна.

Они вначале преданы тебе,

Полны заботы о твоей судьбе.

Куда б ни шел ты, хоть навстречу бедам,

Идти готовы за тобою следом.

На них поднимешь руку, разъярен, —

Тебе отвесят с трепетом поклон.

Ударишь камнем, — назовут алмазом,

В корону вставят и воскликнут разом:

«Все, что исходит от подобных рук,

Ей-богу, людям не приносит мук!

Твои удары нас ведут ко благу,

В твоем коварстве черпаем отвагу.

Мы все — твои друзья, свидетель — бог.

Источник нашей дружбы чист, глубок.

Кто золото сомнительным считает,

Тот сразу пробу оселком снимает,

И лишь потом за слиток золотой

Уплачивает полною ценой.

Мир лицемерен: доброты от злобы

Никак не отличишь без этой пробы!»

Так сотни лживых слов наговорят,

А ты, обману сладостному рад,

Поверишь им по простоте душевной

И примешь эту ложь душой безгневной.

Для сказок слух откроешь ты спроста,

Откроешь красноречия уста,

Ты им сердечные доверишь тайны, —

Поймет их собеседник твой случайный.

Бедняк, богач — со всеми ты знаком

И смешан, словно сахар с молоком.

Проходит время, и знакомцы эти

Вокруг тебя плетут густые сети.

Снимал ты пробы, но попал в капкан,

Увидел ты коварство и обман.

Корысть увидел, скрытую доселе,

Когда они достигли низкой цели.

Не сразу раскусил ты их, познав

Их подлые дела, их злобный нрав.

Где царствует корысть, расправив крылья,

Зажата дружба там в тисках бессилья,

Там верности не будет никогда,

Там — разногласье, ненависть, вражда.

Но, помня дружбы чистоту былую,

Ты прячешь в сердце ненависть глухую.

Сжимается душа в тисках разлада,

И не видна страданиям пощада.

Лукавишь ты все чаще, все хитрей,

Стараясь избегать былых друзей!

Но так они коварны, грубы, ловки,

Что забавляют их твои уловки,

И сети крепкие плетут опять,

Чтоб дружбу лицемерно поддержать.

От бессердечных жаждешь избавленья,

Но ты пойми, что нет от них спасенья,

Не вырваться тебе, ты слишком слаб,

Как тот пловец в плену медвежьих лап.

РАССКАЗ О ПЛОВЦЕ И МЕДВЕДЕ

Медведь, не находя еды, постился.

Чтоб рыбы наловить, к реке спустился.

Вдруг что-то стало над водой блестеть,

И лапу к рыбе протянул медведь.

Но, поскользнувшись, он свалился в воду

И шубу вымочил, познав невзгоду.

Немало жадных умерло в пути:

В колодце воду не могли найти.

Желая жить, они к воде стремились,

Увы, на дне колодца очутились…

Река была быстра и широка,

И вот медведя унесла река.

Бил воду лапами, стремясь к спасенью,

Но пользы нет, — поплыл он по теченью…

Как ни хитри, напрасны все труды,

Коль хитрость не спасает от беды!

Медведь, подобно бурдюку из меха,

Лишенному и груза и успеха,

По воле волн кружился по воде,

Не видя избавления нигде.

Пришлось в то время, увлеченным делом,

К реке спуститься двум пловцам умелым.

Увидев: нечто кружится в реке, —

Застыли в изумленье вдалеке.

Что это? Мертвое? Живое тонет?

Чехол или тахту водою гонит?

Один из них на берег сел крутой,

Мгновенно в реку бросился другой.

Доплыл, лесного жителя увидел,

А наш медведь спасителя увидел.

Пловца схватил он, лапами зажал,

А тот, поплыть не в силах, задрожал.

Уже прощался с жизнью, пал он духом,

То на медведе был, а то под брюхом.

Другой пловец, увидев это вдруг,

На берегу воскликнул: «Милый друг!

Коль тяжела, в реке оставь ты шкуру,

Скорей вернись, не то утонешь сдуру!»

«Оставить я не прочь, — ответил тот, —

Я шкуру отпустил, пусть пропадет,

Но шкура-то меня схватила в злости

И лапами мои ломает кости».

Коль не лежит душа к чему-нибудь,

Оставь его и навсегда забудь.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЙ ТЕТРАДИ «ЗОЛОТОЙ ЦЕПИ»

Задумал книгу сердца написать я,

Примусь потом за прежние занятья.

Дела мои — любовь, труды — любовь,

О жизнь моя, твои плоды — любовь!

Я нитью жизни с самого начала

Влеком к любви, любовь душа познала.

Приду к началу нити жизни вновь,

И говорить начну я про любовь.

О, то не просто нить, а цепь златая,

Невеждой будешь, нитью цепь считая!

В моей груди любовь кипит сейчас,

«Меня ты растолкуй!» — ее приказ.

Но тех зловредных я страшусь заране,

Которые не терпят толкований.

Велят не объяснять, не сочинять,

Накладывают на уста печать.

Но если в труд поверю свой высокий,

Сумев истолковать любви уроки,

То книгу новую создам для вас,

Словами разукрашу новый сказ.

Тетрадь вторая

ИЗ «СКАЗА О ЛЮБВИ»

Сказ о любви сегодня обнови!

Скрипит перо, и это песнь любви!

Поет перо, подобное свирели,

И о любви сказанья зазвенели.

С любовью — к правде и добру придем,

Любовь живет во всем, что есть кругом.

И знатный и в безвестности рожденный,

Полны любви и чтут ее законы.

Ей сила притяжения дана,

Соединила тень и свет она.

Любви не сразу слышим повеленье,

Но обоюдно двух сердец стремленье.

Пусть солгала красавица тебе.

Ее дела не нравятся тебе, —

Ты будешь охлажден ее делами,

В твоей душе любви погаснет пламя.

В оковах красоты всегда чиста,

Любовь — раба, царица — красота.

Когда выходит красота-царица,

Любовь упасть к ее ногам стремится.

То — красота, что, как Узра´[4], светла,

Вамика в степь глухую привела.

То — красота, что Кайсом овладела,

Когда наряд Лейли она надела.

Палящий зной сравню я с красотой,

Любовь сравню я с утренней звездой.

А мне, любви постигшему начала,

Идти стезей разумных не пристало.

Там, где любовь являет дивный лик,

Немеет доказательства язык.

РАССКАЗ О ЛЮБВИ ДЕВУШКИ К МОЛОДОМУ НЕГРУ

Сияла дочь в чертогах у царя,

Не дочь, а лучезарная заря.

Из-за ограды выглянув однажды,

Красавица, чью прелесть славил каждый,

Узрела негра на другом конце…

Как родинка на солнечном лице,

Пленительности, молодости полон,

Алифом [5] стройным в душу ей вошел он.

Он лег лицом, что было так черно,

Ей на сердце, как черное пятно.

Зрачком в ее глазу, в миг безрассудный,

Запечатлелся этот образ чудный.

Завидовало солнце ей само,

А негр в ее душе зажег клеймо.

Ну что ж, не удивительное дело,

Что роза в цветнике любви созрела!

Короче: девушка лишилась сна,

Глаза — в слезах, душа любви полна.

Ни слова не промолвит верным слугам,

Не благосклонна к преданным подругам.

Забыла игры, пиршества она,

Пред нею лишь отчаянья стена.

Придворные царевне удивлялись,

Ее страданье объяснить пытались.

Один: «Ей перешел дорогу див

И свел ее с ума, кознелюбив».

Другой: «Как видно, с пери подружилась,

С тех пор покоя, сна она лишилась».

Один: «Волшебники на свете есть,

Что людям не дают ни спать, ни есть».

Другой: «Она была звездой для ока,

Но время сглазило ее жестоко».

А третий молвил: «Это все не так:

Любовь ей принесла тоску и мрак.

Она красавца страстно полюбила,

С могуществом любви в борьбу вступила».

Кормилица у девушки была,

Что колдовские ведала дела.

Теперь дряхла, сурова, но когда-то

Любовным опытом весьма богата.

А так как юность не придет опять,

Она другим старалась помогать.

Она была волшебников сильнее,

Пред нею содрогались чародеи,

Сказителей она склоняла в прах,

Рассказывая о прошедших днях.

Увидев, что красавица — в несчастье,

Она явила ей свое участье.

Присела к ней, сказав: «Мое дитя!

О ком ты грезишь, день и ночь грустя?

Едва явился в мир твой цвет весенний,

Тебя взяла я на свои колени.

Твои уста, что слаще леденцов,

Узнали молоко моих сосцов.

Искусной кистью я, при первом зове,

Шалунье разрисовывала брови.

Пока я в руки не брала сурьму,

Мир не дивился взору твоему.

Твое лицо — полдневное светило —

Твоих волос ночная тьма сокрыла.

Пока я в косы их не заплела,

Не видел мир земной, как ты светла.

Твою постель, подушку, покрывало,

Твой сон я до рассвета охраняла.

Вставала роза с утренней звездой, —

Спешила к розе с розовой водой.

Как я трудилась для моей шалуньи,

Чтоб стало полнолуньем новолунье!

Луна моя, от горя оградись

И в бледный месяц вновь не превратись.

Еще ты в жизни тягот не знавала,

О роза, почему же ты завяла?

Твой стройный стан в опору был мне дан,

Зачем же ты согнула стройный стан?

В твоих глазах покой нашла я сладкий,

Зачем же ныне кудри в беспорядке?

Скажи мне, что с тобою? Ты больна?

Страдаешь ты из-за дурного сна

Иль наяву ты встретила злодея?

Украл он сердце, жертву не жалея!

Сними со рта молчания печать:

Должна я совратителя узнать.

Он — месяц в небесах? Приду с обманом,

Его стащу я хитрости арканом,

А если рыбой в море он плывет, —

Коварством извлеку из бурных вод.

Сам небосвод начнет искать лекарство

От моего обмана и коварства!

Пусть тот, кого ты любишь, — муж святой,

Пусть он — ученый, скромный и простой, —

Я святость прогоню волшебным даром,

Ученость покорится хитрым чарам!»

Красавица, услышав эту речь,

Решила тайну больше не беречь.

Всю правду, стыд забыв, она сказала,

С любви своей снимая покрывало.

Кормилице она открыла вдруг

Причину горьких слез и тяжких мук.

Сказала та: «Улажу это дело,

Чтоб ты не горевала, не скорбела.

С твоим желанным я свяжу тебя

И от бесчестья огражу тебя».

Слова такие молвив на прощанье,

Исполнить поспешила обещанье.

Искала негра, чтоб помочь в беде,

Искала негра всюду и везде,

И вот нашла его приют спокойный,

Увидела побег цветущий, стройный,

Сумела с негром дружбу завязать,

И сблизились они, как сын и мать:

К старухе приходил он ежедневно.

Они вели беседу задушевно,

В рассветный час или в закатный час

Старуха с негра не спускала глаз.

Ее внушенья действовала сила, —

Она однажды негра усыпила.

Таким заснул глубоким, крепким сном,

Что позабыл он о себе самом.

Хоть откуси губу, струею крови

Залей лицо, — не станет морщить брови.

Сто раз ты уколоть его бы мог, —

Он вытянутых не поджал бы ног.

Кормилицей он был слуге поручен,

Тотчас же на´ спину слуге навьючен,

И вот к царевне в дом его несут,

Как мускусом наполненный сосуд.

НЕГР В ДОМЕ ДЕВУШКИ

Начнем опять о девушке сказанье,

В чьем сердце — бесконечное терзанье.

Он спит, но разве может спать она,

Когда ей радость встречи не дана?

Сказала: «Разбуди! Полна я муки,

С меня сотри ты ржавчину разлуки:

Заснувший — мертв; любовную игру

Затею с мертвым, коль сама умру!

Его глаза желанием не дышат

И уши просьб возлюбленной не слышат.

Язык жемчужин-слов не раздает,

Чтоб страсть усилить, не смеется рот.

Земля дивилась мощному цветенью,

Но кипарис упал на землю тенью.

Защиту мне сулила эта сень, —

Увы, сама я превратилась в тень.

Но с тенью не завяжешь связи кровной,

Но с тенью не начнешь игры любовной!»

Тогда заклятия и колдовства

Произнесла кормилица слова.

Что было сном, то превратилось в бденье,

И трезвостью сменилось опьяненье.

Поднялся кипариса вольный ствол, —

Цветник, казалось, в комнате расцвел!

Уста, что радуют сердца, открыл он,

Замок от ценного ларца открыл он,

Обвел он взглядом тех, кто был вокруг, —

Врата блаженства распахнулись вдруг.

Не комната пред ним, — чертоги рая,

Стоят кумиры, прелестью сверкая,

А среди них одна затмила всех,

В ее глазах — отрада, нега, смех,

Затмила всех пленительным обличьем,

Великолепьем, красотой, величьем.

Пред ней стояло множество подруг,

Покорных ей, готовых для услуг.

Она сидела, излучая счастье,

А сердце — у любимого во власти.

И негра обожгла ее краса,

Он то и дело тер свои глаза,

Не понимая, — спит ли, грезит ныне,

Вода пред ним иль марево пустыни…

К нему и утром не пришел покой,

То счастлив был он, то вздыхал с тоской.

Он счастлив был попасть в чертог подобный,

Где, мести не страшась иль стражи злобной,

Он видел то, что скрыто от очей,

О чем еще не слышал слух ничей,

Что не создаст ничье воображенье,

С чем не сравнится ни одно творенье.

Но тосковал, не веря в благодать…

Ему ли этим чудом обладать?

Он полагал: за наслажденьем вскоре

Последует отчаянье и горе.

Увы, пока живем, мы видим здесь

Отчаянья и наслажденья смесь!

Той птице, что с умом живет на свете,

Известно: там, где зерна, там и сети.

Она опаслива, хотя жадна:

Поборет жадность, не возьмет зерна,

Пока другие птицы, споря вздорно,

В беспечности клевать не станут зерна.

Она же прилетит к ним лишь тогда,

Когда увидит: птицам нет вреда.

Но если птиц постигнет доля злая, —

Умчится вдаль, свободной быть желая.

КОРМИЛИЦА ВОЗВРАЩАЕТ НЕГРА ОБРАТНО В ЕГО ЖИЛИЩЕ

Кончалась ночь, и стало рассветать.

Красавец негр свалился на кровать.

Своих смятенных чувств смежил он очи,

Он отдал ум на разграбленье ночи:

Старуха унесла его тотчас

В то место, где заснул он в первый раз.

В беспамятстве он долго находился

И только поздним утром пробудился.

Протер глаза — и смотрит, изумлен:

Исчезло все, что ночью видел он!

Где собеседницы его ночные?

Где радости, что он познал впервые?

Где солнце красоты? О, где оно?

В руках — воспоминание одно!

Хотел он разобраться в этих чарах,

Расспрашивал и молодых и старых,

К заветной цели он искал пути,

Но в мире скорби должен был брести.

В смятенье он услышал просьбу друга —

Назвать причину своего недуга.

Ответил он: «Повергнут я в беду,

Спасения от горя не найду.

Играя мной, красавица нежданно

Меня свела с пути, — мила, желанна…

Не выразят ни разум, ни уста,

Какой хвалы достойна красота.

А спросят: с нею повстречался где ты?

А спросят: имя назови? Приметы?

А спросят: где ее квартал и дом?

Земля какая стала ей гнездом?

Хуллах или Фархар[6] — ее отчизна?

Тибет, страна татар — ее отчизна?

Ее глаза подведены сурьмой,

Или они сотворены сурьмой?

Черны арканы кос ее плетеных, —

Иль то силки для страждущих влюбленных?

Искусственною родинкой мила

Иль красоту сама и создала?

Ее уста — для утоленья жажды

Или, взглянув на них, погибнет каждый?

Когда подобный зададут вопрос

Тому, кто пролил столько горьких слез, —

Я промолчу. Где правды свет? Не знаю.

Два слова я скажу в ответ: „Не знаю“».

Что облик, цвет? Меняются они.

Одно лишь содержание цени!

НЕ ПОРИЦАЙ ВЛЮБЛЕННЫХ

Везде, где есть любви произрастанье,

Там ветви — горе, а плоды — страданье.

Не надо их упреками губить,

Советами жестокими рубить.

Небес приостановится вращенье,

Недвижная земля придет в движенье,

Но я своей возлюбленной не дам

Моей души покинуть чистый храм.

Подруга азбуку любви дала мне,

Узором в сердце высекла на камне.

Я зеркало разбил о камень тот, —

Укоров камнем кто меня побьет?

В ПОХВАЛУ СТИХА

Стих — это птицы разума паренье,

Стих — это гордой вечности творенье.

Суди о том, что´ птица говорит:

В костре горит или в саду парит.

Когда стихи сияют совершенством,

Они дарят читателя блаженством,

Когда в костре тщеславия горят, —

Лишь едким дымом, гарью нас дарят.

В стихах читая просьбы, униженья,

Мы чувствуем и гнет и раздраженье.

Но если с правдой связаны слова, —

И красота и сила их жива.

Пройдет их слава по путям небесным,

Поэта имя станет всем известным.

А если строки ложью рождены,

Их суть презренна и слова бледны, —

То в бороде застрянут виршеплета

И сверх усов не будет им полета.

Стих должен быть прозрачным родником,

Рубинами обильным, — не песком.

Чтоб не скрывал родник своих жемчужин,

Чтоб дивный блеск был сразу обнаружен;

Чтоб не была вода его сходна

С водою грязной, где не видно дна.

Тогда напрасны поиски жемчужин,

Уйди, — такой родник тебе не нужен:

Слова мутны, и непонятна суть,

И узок, темен к содержанью путь.

Лишь после долгих, трудных размышлений

Поймешь ты смысл таких стихотворений.

ПАМЯТИ ВЕЛИКИХ ПОЭТОВ

Увы, трудились бедные поэты,

В чьих одах повелители воспеты.

Себя вписали в летопись времен,

И мир не забывает их имен.

Давно лежат в земле тела поэтов,

Но живы имена, дела поэтов.

Жемчужины низавший мастерски,

Саманов дом[7] прославил Рудаки.

Он спутником народа был родного,

Не мог избрать обычая иного.

Не уставал он жемчуга низать,

Они — четырехсот верблюдов кладь.

Он бренный мир покинул на верблюде,

Наследники его сокровищ — люди.

Живут стихи — и он живет сейчас,

Поэта имя — светоч наших глаз…

Был взыскан Унсури самой природой.

Был редким элементом[8] и породой,

Жемчужиною четырех стихий, —

И слушал целый мир его стихи…

Он мускусом похвал наполнил строки,

Он в книгах воспевал дворец высокий,

Разрушился дворец,  исчез во мгле, —

Остались эти книги на земле…

Жил Хакани, чей гений величавый

Царей Ширвана удостоил славой.

За оды, что превыше всех похвал,

По тысяче динаров получал.

О тех динарах помнят ли народы?

Но светят нам блистательные оды.

Ушел и Саади, но, жизнь творя,

Стихи, в которых славил он царя,

Стократ сильней царя и царских зданий,

А Саади бессмертен в Гулистане…

Сидеть доколе будешь, как слепец?

Встань и глаза открой ты, наконец.

Смотри: дворцы превращены в руины.

Ушли в оковах гнева властелины.

От их дворцов не сыщешь ты следа,

А письмена певцов живут всегда.

Где крыши тех дворцов, где основанья?

Остались лишь певцов повествованья.

Нет памятника на путях земных

Прочней, чем слово прозы или стих.

Любую ржавчину смывает слово,

Любые цепи разбивает слово.

Узлов немало в наших есть делах,

Запутаться ты можешь в тех узлах.

Но слово разума внезапно скажешь —

И трудный узел без труда развяжешь.

Подарок благородным

Перевод С. Липкина

В ПОХВАЛУ СЛОВУ И ПЕРУ

Перо подвластно слову, но оно

Есть тоже слово, словом рождено.

Слова умерших воскрешает слово,

Освобождает тайну от покрова.

У звонкой песни отними слова, —

Без жаркой речи музыка мертва.

Но музыка, слиянная со словом,

Рождает жизнь, дарит восторгом новым.

«Дыханье — признак жизни», — скажешь ты:

Лишь словом эту мысль докажешь ты.

Дыханье — облик, слово — содержанье,

Того, кто любит жизнь, услышь дыханье.

Слова — узлы, их много на земле,

Но вникни, — жемчуг есть в любом узле.

Изменишь букву — слово ты изменишь.

Но и его жемчужину оценишь,

И красота, скрывавшаяся в нем,

В значении откроется ином.

Сердца людей певец влечет словами,

Наполнился небесный свод словами.

Хоть брал я пробу с золота словес,

Мне слова «злато» неизвестен вес.

Наполни чашу золотом небесным,

Другую чашу — жемчугом словесным, —

Взметнется золото до облаков,

Останется на месте жемчуг слов.

Джами, такой жемчужиной владея,

Ты денег не проси у богатея.

Ты к золоту скупца не должен льнуть:

Жемчужиною в раковине будь.

О ДОСТОИНСТВАХ ПОЭТИЧЕСКОЙ РЕЧИ

Мир полон звуками литавров слова.

Невеста-слово — свет всего живого.

Ни в жемчуг, ни в парчу не убрана,

Пленяет и пленяется она.

А если драгоценности наденет,

Красу луны затмит и обесценит.

Наденет ожерелие стихов, —

Сердца похитит сотни шутников,

А на´ ноги наденет рифм запястья, —

Падет пред ней мудрец, дрожа от счастья.

Седых и юных поразит сильней

Двустишьем подрисованных бровей.

Румянцем смысла заалеют щеки —

И расцветут сердца, как сад широкий.

Красавицы не властны надо мной:

Вручил я сердце только ей одной.

Ее пленительное ожерелье

Мне принесло тревогу и веселье.

Ее запястьем скованный певец,

Я вырваться не смею из колец.

Хоть брови не срослись ее сердито,

К спасению дорога мне закрыта.

Я — всюду, где возлюбленной жилье,

Ищу ее, хочу догнать ее.

В иносказанья красоту оправлю,

Всем знатокам любимую представлю.

РАССКАЗ ОБ УРОДЛИВОЙ ЖЕНЩИНЕ И СЛЕПОМ МУЖЧИНЕ

Один слепец женился на уроде,

На бабе грубой, злобной по природе.

Лицо — в рябинах, черных бус черней,

А лоб — в морщинах и щита темней.

Горбата и глуха косая злюка,

Ее беседа — вздор, молчанье — мука.

Сказала раз, чтобы прельстить слепца:

«Жаль, что не видишь моего лица!

Мое лицо — белей слоновой кости,

Луну затмило, бледную от злости.

Завидует нарцисс моим глазам,

Завидует тюльпан моим устам,

А стан мой тонкий так высок и строен,

Что кипарис — и тот обеспокоен!»

Когда слепец услышал этот бред,

Он в ярости сказал жене в ответ:

«Была б красива ты на самом деле,

Твою красу давно бы разглядели.

Хватал бы каждый зрячий твой подол,

Когда б такую красоту нашел.

Светильник оценить сумеет зрячий,

А не слепец, не знающий удачи.

Я слеп, и потому-то хвастовства

Ты развязала вздорные слова.

Пустилась ты на самовосхваленье

Лишь потому, что потерял я зренье».

РАССКАЗ О ВЛЮБЛЕННОМ СТАРЦЕ И МОЛОДОЙ КРАСАВИЦЕ

Осеннее дыханье пронеслось.

Цвет изменился виноградных лоз.

Цветущий сад стал старика бессильней

И зелень желтой сделалась в красильне.

Листы деревьев, как цветы весной,

Зажглись багрянцем или желтизной.

Сидел старик, чей стан согнули годы,

В чьем сердце — храм огня, огня невзгоды.

Сиденье надоело старику,

Решил он погулять по цветнику.

Гулял он долго, в думы погруженный,

Во всем он видел бытия законы.

Его вниманье пава привлекла,

Чьи косы — будто ворона крыла.

Лицо покрыто белою фатою,

Был счастлив жемчуг под ее пятою.

А пальцев кончики? О них скажи:

«Как кровь — багряны, как уста — свежи!»

Изящны пальцы, словно нить кораллов;

Лишь ей дано красу ценить кораллов!

Окрашен каждый ноготь яркой хной,

Он молодою кажется луной!

Старик, ее заметив появленье,

В смятенье пал пред нею на колени.

«О, кто ты? — он воскликнул, потрясен, —

Ты человек? Иль пери? Или сон?

Я знаю: молодость полна гордыни,

Но будь моей, а я — твой раб отныне.

Хотя б на миг останься ты со мной,

Седому старцу принеси покой».

Она ему ответила с улыбкой:

«Ты опоздал! Влюбился ты ошибкой!

Иди, оставь меня ты навсегда

Затем, что голова моя седа.

Свое лицо одела я фатою, —

Сходны седины с белою фатою!»

Узнав о седине ее, старик,

Как волос, встал и отвернулся вмиг.

Сняла тотчас же роза покрывало

И волосы густые показала.

Глядит старик: они чернее мглы,

Чернее черных бус, черней смолы!

Старик взмолился: «О краса вселенной,

Зачем прибегла ты ко лжи презренной?»

Сказала та: «Поймешь теперь вполне,

Что ты мечтать не должен обо мне.

Не обращайся ты ко мне призывно:

То, что противно вам, — и нам противно!»

О ГОРДЫНЕ МОЛОДОСТИ

О гордый, с головою смоляною,

Не издевайся ты над сединою!

Как молоко — седины старика.

Ужель дитя не жаждет молока?

Пусть руки у тебя на сталь похожи,

Пусть тело у тебя — броня из кожи, —

Согнешься, если пожил на земле,

Хотя твой стан подобен был стреле:

Спина, по воле неба, луком станет,

Оно тебя как тетиву натянет.

Но дух и тело ты к труду направь,

Убавь от плоти и к душе прибавь.

Кто сухощав, тому легка дорога.

Жиреет лошадь, — не проскачет много.

Пока ты не согнулся пополам,

Иди, вослед ступая старикам.

Хотя гора богата рудниками, —

Беседует вершиной с облаками.

Ты старости почетной не ищи,

Ты жизни беззаботной не ищи,

Не то, боюсь, к вершине путь забудешь

И в молодости молодым не будешь.

РАССКАЗ О НЕПОСТОЯННОМ ВЛЮБЛЕННОМ

Непостоянный встретил на пути

Луну, которой равной не найти.

Как нимб вокруг луны, фата сияла,

Луну шатром одело покрывало.

Ее запястий пение слилось

С благоуханным мускусом волос.

Воскликнул он: «О мой кумир и счастье!

Остановись, не то сгорю от страсти!

Тобой сражен, спасенье обрету,

Когда твою увижу доброту».

Когда кумир прекрасный, чистый, нежный

Услышал ропот страсти безнадежной,

В котором были стоны и хвала, —

Смеющаяся роза расцвела:

«Вот младшая сестра идет за мною.

Поверь, я волоска ее не стою.

Там, где она, другие — не в цене.

Что я пред ней? И сотни, равных мне?»

Простак, такою речью соблазненный,

Забыл понятий нравственных законы.

В ошибку впав, другой увлекся он,

От прежней верности отрекся он.

Он долго ждал, в смятенье и тревоге, —

Никто не появлялся на дороге.

Тогда свои уста открыл он вновь,

В словах звучали просьбы, лесть, любовь.

Сказала та: «Лгунишка ты ничтожный!

Твоя любовь, твои страданья — ложны.

Один алтарь избрав, ему служи,

Не зная ни двуличия, ни лжи».

Доколе нам страдать от лицемерья?

Джами, к двуличным не питай доверья!

В ПОРИЦАНИЕ ПОЭТУ, КОТОРЫЙ НЕ ЗНАЕТ ЦЕНЫ СВОИМ СЛОВАМ И РАССЫПАЕТ ИХ ПОД НОГИ ГЛУПОМУ БОГАЧУ

О ты, что сердцем чист, умом глубок,

Нанизываешь ожерелья строк!

Раскрой талант, с трудом упорным дружен,

Чтобы росла цена твоих жемчужин.

Сверли слова, исполненный любви,

Жемчужин ценных не продешеви.

Доколе из корысти ткать одежды

Для каждого ничтожества, невежды?

Доколе в щедрых превращать скупцов,

Невеж — в радушных, глупых — в мудрецов?

Сто раз колоть ты можешь руку скряги, —

Не выйдет капля крови или влаги,

А ты твердишь: «То — щедрости река.

То — жемчугом обильная рука!»

Того, кто долго буквы изучает,

Но где алиф, где даль[9] — не различает,

Ты первым просветителем зовешь,

Провидцем и учителем зовешь.

Кто, устрашен мяуканьем кошачьим,

Спасается в мышиной норке с плачем, —

Того зовешь ты тигром или львом,

Нет, более отважным существом!

Где этой лжи нечистые истоки?

Откуда эти гнусные пороки?

Твой грех — корыстью, жадностью рожден.

А кто корысти, жадности лишен?

Корысть, — ее узнаешь по приметам:

Все буквы ненасытны в слове этом!

Как только жадность победит тебя,

И упадешь ты, совесть погубя,

Пожитки понесешь в пещеру боли…

Презренный груз тебе тащить доколе?

Чернильница перед тобой: она,

Как и душа твоя, — тесна, черна.

С тебя пример бумага взять хотела,

Как ты, от жадных мыслей пожелтела.

Перо бессильно, как твои стихи:

Письмо — неверно, в грамоте — грехи.

Бумагу ты сворачиваешь трубкой,

Ты к богачу спешишь с надеждой хрупкой.

Чернила капают, — спешишь к нему,

Свои стихи засунув за чалму.

Не дай нам бог смотреть на богатея

И поджидать его, дышать не смея!

Но вот верхом он скачет из ворот,

А рядом с ним проворный скороход.

Бежишь ты униженно по дороге,

Его хваля, ему целуя ноги.

Ты свиток подаешь ему с мольбой,

То свиток алчности твоей слепой.

Эх, в клочья разорвать бы этот свиток, —

Твоих грехов ужасных преизбыток!

Чтобы не пасть, как ты, — богач берет

С презреньем свиток твой, скача вперед,

А ты бежишь за ним, с мольбой взирая,

Корыстолюбья зубы заостряя.

Хваля его, подумал бы сперва:

Рисунок по воде — твои слова.

Стяжательства покинуть путь пора бы,

От суетности отдохнуть пора бы!

В ПОРИЦАНИЕ ГОРДЕЦАМ

Со всех сторон к тебе летит привет,

Но рта не раскрываешь ты в ответ.

О, почему ты так высокомерен,

Кичлив, заносчив и самоуверен?

Собою полон, полон пустоты,

А думаешь, что всех умнее ты.

Избавь себя от ветра самомненья:

Он тушит свет сердечного горенья.

Есть бедняки, что страждут без конца,

Чисты и благородны их сердца,

Им кажутся игрушками эмиры,

Твои вазиры и твои кумиры.

Но как ты смеешь с видом знатока

Смотреть на них с презреньем, свысока?

Далек от знанья тот, кто зазнается,

Под тяжестью плодов спина согнется.

Пустая ветвь стремится к облакам,

С плодами ветвь склоняется к ногам.

Набитыми карманами не хвастай:

Увы, они пустеют слишком часто.

Мы не находим вежливости в том,

Что, видя кость, виляет пес хвостом.

Усы того, кто жаден — знает всякий, —

В сравненье не идут с хвостом собаки.

Хвалу услышав, не гордись, богач,

А голову ты в свой ларец упрячь.

Слова льстеца на дне ларца найдешь ты.

И до конца слова льстеца поймешь ты.

Ты поразмысли над своей судьбой,

Руководи отныне сам собой.

РАССКАЗ О ГОРОЖАНИНЕ И КРЕСТЬЯНИНЕ

К садам и нивам, скукой в сердце ранен,

Отправился в деревню горожанин.

И, гостю неожиданному рад,

Повел его крестьянин в щедрый сад.

Плоды дерев подобны были чуду, —

Цветенье, изобилие повсюду.

Граната груди девичьи — плоды —

От поцелуя выросли воды,

А лозы винограда на беседках —

Как семьи, полные достоинств редких.

Свисает накшабийский [10] виноград,

Его плоды как яхонты горят.

Вкусней «фахри» не знаю винограда, —

Сердец услада, языка отрада.

Наш горожанин посмотрел вокруг, —

Бык жадности его пришел на луг.

Не отводя от пышных веток взгляда,

Он бросился на них, как волк на стадо.

Срывал он алчно яблоки с ветвей, —

Не пожалел и яблони злодей.

Он раскрывал чудесные гранаты, —

Ломал ларец, рубинами богатый.

Кисть винограда он сорвал с лозы, —

Свалил беседку с бешенством грозы.

Бесчинствовал приезжий горожанин,

С тоскою на него смотрел крестьянин.

«Скажи всю правду, — задал гость вопрос, —

Тебе я огорчение принес?»

Ответил: «Что тебе скажу я ныне,

Тебе, в ком чести, правды нет в помине?

Ты посадил хотя б одно зерно?

Взрастил хотя бы дерево одно?

Хотя б одним ростком украсил поле?

Когда листок болел, — страдал от боли?

Была ль рука с лопатою дружна?

Ты думал о плодах, не зная сна?

Хотя бы ночь не спал из-за полива,

Всю ночь в земле копаясь терпеливо?

Хотя бы раз подумал ты о том,

Что я свой сад взрастил с большим трудом?

Как можешь проявить ко мне сердечность

Ты, чьи плоды, чей урожай — беспечность?

Больному посочувствует больной,

Когда болезнью болен с ним одной».

О ТОМ, КАК АБУ-АЛИ-ИБН-СИНО ЛЕЧИЛ СТРАДАЮЩЕГО МЕЛАНХОЛИЕЙ[11]

Во времена Абу-Али-Сино,

Что врачеваньем славился давно,

Почтенный горожанин ежечасно

От меланхолии страдал ужасно.

Кричал: «От жира лопнуть я готов,

Таких, как я, нет в деревнях коров!

У повара алмазов будет груда,

Коль сварит из меня мясное блюдо!

Скорее обезглавьте вы меня

И повару доставьте вы меня!»

Так он кричал, решив, что он — корова.

И разговора не желал иного.

Никто не мог несчастному помочь, —

Мычал он, как корова, день и ночь:

«Смотрите, становлюсь я все худее,

Друзья, прирежьте вы меня скорее!»

Что делать с ним? Во весь орет он рот,

Ни пищи, ни лекарства не берет.

Врачи, признавшись в собственном бессильи,

Абу-Али-Сино о нем спросили.

«Скажите так, — последовал ответ, —

Жди завтрашнего дня. К тебе чуть свет

Придет мясник, тебя зарежет с честью, —

Обрадуй сердце долгожданной вестью».

Свалилась у больного тяжесть с плеч,

Когда услышал радостную речь.

Абу-Али явился, и сурово

Спросил он у больного: «Где корова?»

Тут растянулся на полу больной,

Сказал: «Корова — я. Кончай со мной».

Связал безумца врач, окинул взглядом,

И нож о нож точа, уселся рядом,

И стал, изображая мясника,

Ощупывать и спину и бока.

«Не буду нынче резать, — молвил слово, —

Пока еще худа, тоща корова.

Пусть постоит в хлеву немного дней,

Без передышки есть давайте ей.

Когда она поправится, жирея,

Корову я прирежу, не жалея».

Развязан меланхолик был тотчас,

И пищи принесли ему запас.

Он получал от пищи наслажденье,

Лекарство принимал без рассужденья.

Толстея, как корова, полный сил,

Свои коровьи бредни он забыл.

Весенний сад

Перевод С. Липкина

1

Перед тобой — весенний сад вселенной,

Где каждый удивителен цветник,

Где несказанной прелестью блистают

И роза и цветущий базилик.

2

Свои творенья должен ты наполнить

Дыханием нетленных образцов,

А если в сердце вспыхнет вдохновенье,

Читай воспоминанья мудрецов.

3

Есть в имени твоем, о чаровница, — поток любви.

Письмо напишешь, — каждая страница — поток любви.

Горим, когда проходим мимо дома, где ты живешь,

А с крыши, из окон твоих струится — поток любви.

4

Не хвастай скромностью: она видна едва,

Как лапок муравья следы в ночную пору.

Пороки гордости не просто одолеть,

Иголкой легче нам сломать большую гору.

5

Все, что я знал, забыл до основанья:

Лишь о тебе мои воспоминанья.

Увы, я поглощен тобой всецело,

И только о тебе — мои познанья.

6

Во-первых, ты прощай своих друзей,

К их недостаткам полон снисхожденья,

А во-вторых, так поступай всегда,

Чтоб не пришлось потом просить прощенья.

7

Тебе из-за подачек ежедневных

Водить с богатым дружбу — не к лицу.

От скряги ты не жди благодеянья,

Как богу, не молись ты гордецу.

8

Ты, лжеученый, ты, чье сердце грязно,

Зачем меня бранил и унижал?

Душа — кинжал, а тело — это ножны.

Работают не ножны, а кинжал.

9

Всех ненавидящий, злонравный человек —

Игрушка только лишь в руках свирепой бури.

Ты стража не зови, чтоб взял его в тюрьму,

Он больше, чем в тюрьме, в своей страдает шкуре.

10

Кто щедрым был, друзьям раздал богатство,

Он золото рассыпал к их ногам,

А все, что накопил проклятый скряга,

В наследство перешло к его врагам.

11

О ты, кто с мудреца готов сорвать одежды!

Не мни, что ты — Рустам: ты — хищный, злобный волк.

А ты, мудрец, не спорь с ничтожеством презренным:

Нарушишь ты свое достоинство и долг.

12

О сердце, мудрую послушай речь,

Ее узнал я от мужей бессмертных:

«Кто меч немилосердья обнажит,

Погибнет от меча немилосердных».

13

«Весь мир, — сказал мудрец, познавший правду мира, —

Народной жизни чистая тетрадь.

Блажен, кто добрые слова, кто добродетель

Сумел в тетради чистой начертать».

14

Богатством не гордись, глупец, беспечно спящий,

Сравнить его хочу я с тучей проходящей.

Когда из тучи той на нас польется жемчуг,

Разумные поймут, что он — не настоящий.

15

О сын мой, тайну от врагов скрывая,

Знай, что и другу доверять нельзя.

Враждою может стать былая дружба,

Врагами могут стать твои друзья.

16

Не пресыщайся ты едою никогда,

Чтоб мудрый врач тебя не порицал с досадой.

Пока не голоден, за стол ты не садись

И долго не сиди: есть досыта не надо.

17

Кто тайну сохранял, тот не изведал горя.

Кто тайну разглашал, тот каялся не раз.

Молчи! Что может быть спокойнее молчанья?

Раскаешься в словах, что ты сказал сейчас.

18

Врагам, соперникам не говори о целях,

О замыслах своих, чтоб не пришла беда.

О том, что ты скрывал, еще поведать можно,

А то, что ты сказал, не скроешь никогда.

19

О тайне, о сокрытой и раскрытой,

Сказал мудрец, чья голова светла:

«Одна лежит, как в ножнах меч; другая —

Из лука выпущенная стрела».

20

Одна из добродетелей — смиренье,

Но благородней — от поста отказ.

Полезней не поститься, чем поститься,

Когда нам вреден пост и губит нас.

21

«Жизнь хороша, когда в твоем жилище

Есть пять вещей, — сказал знаток наук: —

Здоровье, мир, покой, достаток хлеба,

Приятный собеседник — верный друг».

22

Для мудреца то благо и добро,

Что радостно душе, что сердцу мило,

А золото, алмазы, жемчуга

Подобны камню над твоей могилой.

23

Когда твой сан высок, познай науки,

Учись всему, что понял мудрый век.

Не званье возвышает человека,

А званье возвышает человек.

24

Тот счастлив, чьи слова жемчужинам подобны,

Тот счастлив, чья душа — с алмазами ларец.

Сокровища твоей души — ларца живого —

Прекрасны, и беречь обязан их мудрец.

25

Расстанься с ним: не нужен друг, который

С тобой заводит ежедневно ссоры,

Но и враждой себя не оскверни:

Хотя бы призрак мира сохрани.

26

И книга мудрая и речи мудрецов

Тирана могут обратить ко благу.

Исполнены слова такого волшебства,

Что могут милосердным сделать скрягу.

27

Не золотом, не серебром прославлен человек, —

Своим талантом, мастерством прославлен человек.

28

Красивый голос, красота лица

И порознь могут обольстить сердца.

Но если совмещаются они,

То что пред ними знанья мудреца?

29

Ее краса день ото дня пышнее.

К чему спасаться? Гибель мне милее.

Людей упреки для меня — как ветер,

Что раздувает мой огонь сильнее.

30

Блестящим златом богатей свое докажет благородство,

Но славен тот, кто жизнью всей свое покажет благородство.

31

О сердце, если ты затосковало,

Но друг пришел — тоски как не бывало.

В дни горести нам нужен друг хороший,

В дни радости друзей найдем немало.

32

Тому, кто хочет счастья, нужны четыре вещи, —

Они милей отрад, сменяющих мученье:

Вслед за разлукой — встреча; вслед за изменой — верность;

Вслед за войною — мир; за гневом вслед — прощенье.

33

Глупцу легко понять деяния глупца,

Хотя б Абу-Али [12] затмил он, мудреца.

Владеет зрением слепец в своих делах, —

О зрячий, о гордец, не презирай слепца.

34

Не жаль ему отца для блага своего:

Не хочет сын отца, а хочет сын наследства.

Он жаден, этот сын, и в гибели отца

Обогащения он только видит средство.

35

«Что это за стихи?» — ты спросишь и в ответ

Услышишь на земле одно лишь слово: бред!

Бальзамом для больных стихи ты назовешь:

От жара исцелят, вселяя в сердце дрожь.

Из лирики

Перевод С. Липкина

ГАЗЕЛИ

I

С тобою не встречаться не могу,

Но также и расстаться не могу.

Могу я отказаться от надежд,

От милой отказаться не могу.

Горю в огне сокрытом, но тебе

Я все еще признаться не могу.

«Ты — кипарис», — я молвил, но стыжусь,

В ошибке я сознаться не могу.

Сказал я без тебя: «Что ж, подожду!»

Сказал, но дожидаться не могу.

Сама ты подари мне поцелуй:

Его я домогаться не могу.

Терпению Джами не научу:

За это дело взяться не могу.

2

Не нужен свет луны мне в ночь свиданья:

К чему над днем светильника сиянье?

Зачем ты грабишь бедного страдальца,

Зачем руины обложила данью?

Врача благословляю, что воскликнул:

«Не излечить ожоги расставанья!»

Ты почему моих не терпишь вздохов, —

Ужели есть в жестокой состраданье?

Ты камнем гнета, прахом притесненья

Убила дерзкие мои мечтанья.

Ну, поцелуй меня! Ужель упрямство —

Обычай благородного созданья?

В душе Джами твои пылают губы, —

То красного вина в стекле пыланье!

3

Беседовала ты, красавица, с друзьями,

И знаю: обо мне шел разговор меж вами.

О красоте твоей, шумя ветвями, ива

Шепталась поутру с цветущими кустами.

О стройности твоей спросив у кипариса,

Жасмину молвила, что ты нежна чертами.

О гибкости твоей, об аромате платья

Делилась мыслями с пахучими цветами.

Я знаю, что меня пленить она старалась,

Другим хваля тебя горячими речами,

И падали ее слова, как соль на раны

Истерзанной души, тоскующей ночами.

Ты птицам рассказал, Джами, о ранах сердца,

И птицы слушали с раскрытыми глазами.

4

Не я рыдаю и люблю, — мое страданье плачет.

Свеча, увидев боль мою, в своем пыланье плачет.

Рыдает и кувшин с вином, и есть на то причина:

Он в губы красные влюблен; познав желанье, плачет.

Колдунья, мой недуг поняв, не верит в исцеленье,

Иначе почему она при заклинанье плачет?

Весною над жильем Лейли не ливень бурный льется, —

То над Меджнуном небосвод в негодованье плачет.

К обители Ширин текут не струи рек молочных, —

То над Фархадом высь и дол, все мирозданье плачет.

Так ослабел вчера Джами от тяжести разлуки,

Что утонул в потоке слез и о свиданье плачет.

5

О свежем воздухе лугов, садов желанных — вновь мечтаю.

О кипарисе молодом и о тюльпанах — вновь мечтаю.

О ветер, для чего несешь ты мне цветов благоуханье, —

Об одеяниях ее благоуханных — вновь мечтаю.

Я клятву дал: не буду пить. Пришла весна. О кравчий, где ты?

Освободи меня от клятв: о счастье пьяных — вновь мечтаю.

Кто я, чтобы к тебе прийти на пир? Я только издалёка

Смотреть на пир и на гостей, тобою званных, — вновь мечтаю.

Пусть лучше без тебя умру, когда подумаю в смятенье,

Что жить хочу я без тебя: о новых ранах — вновь мечтаю.

Джами, не думай о губах возлюбленной, оставь моленья:

Мол, слово услыхать одно из уст румяных — вновь мечтаю.

6

Свеча, ты собственным огнем озарена.

В том пламени толпа влюбленных сожжена.

От красных губ твоих лекарства я прошу,

Я жажду нектара: душа моя больна

Во сне и наяву я вижу лишь тебя.

Но, видя лишь тебя, с тех пор не знаю сна.

Сияй в своем углу, светильник: в эту ночь

Подруга светит нам, влюбленная луна!

Уста возлюбленной прославлены везде,

Бутонов красота при них омрачена.

Кто думал, что Джами расстанется с вином?

При виде губ твоих не хочет он вина!

7

Приди на свежий луг, приди и оглянись:

Дирхемы лепестков к тебе стремятся вниз.

Когда кругом цветы, когда пьянит вино,

Будь счастлив, жизнь любя, и хмелем насладись.

К чему тебе певцы? Ты слушай соловья.

Но пей вино тайком: вот стража, — берегись!

Смотри: тебе тюльпан свой кубок подает, —

От кубка в день такой, мой друг, не откажись.

Пусть нищая любовь владеет кабаком:

Что перед ней Джамшед? Что перед ней Парвиз?[13]

Пленительно звенит в руках певицы чанг, —

Прекрасной, как Зухре[14], красавицей пленись.

Лавина бренных дел приносит нам печаль,

Ты гордости вино не пей, не захлебнись.

В трудах, в тоске любви есть радость и покой,

Помочь влюбленному, богач, ты не стремись.

Охвачен Хорасан огнем стихов Джами,

Стихи пришли в Ирак, стихи пришли в Тавриз.

НА СМЕРТЬ БРАТА

1

Нас было двое в мире: я и брат мой дорогой.

Поэзия была горда жемчужиной такой.

Наш век еще нам не дарил подобных сыновей,

Постиг он знаний глубину пытливою душой.

Нежноголосым соловьем он был в саду наук,

На небе мудрости он был сверкающей звездой.

Веков минувших ясный свет вожатым был его,

Он солнцем знания пылал высоко над землей.

Его познаний передав ничтожнейшую часть,

Сумел бы книгу я создать о мудрости святой.

Ушел он, не вкусив плода от совершенств своих,

О, горе мне, покинул он вселенной сад густой.

Он чудом был в глазах людей, он мир очаровал

И красноречьем, и умом, и сердца чистотой.

Все то, что создал я стихом, нарисовал пером,

Мы пережили вместе с ним, увидели вдвоем.

2

Тебе из горя и тоски я памятник воздвиг.

В душе, исполненной надежд, теперь страданья крик.

Плененный розой соловей, ты мучился в аду,

Шипами вихрь тебя пронзил, разрушил твой цветник.

Я плакал, создал море слез. Какая польза в нем?

Тебя, жемчужину, ловец на дне морском настиг!

Мой друг любимый, протяни ты руку дружбы мне, —

Работа падает из рук, я головой поник.

Я не приемлю ничего израненной душой,

Одну лишь вечную печаль и муку я постиг.

Надежда сердца моего, навеки ты ушел,

Так для чего же я живу? Где твой прекрасный лик?

Шипами роза иногда колола сердце мне,

Исчезла роза, а шипы терзают каждый миг.

Из мудрых слов, что начертал он мускусным пером,

Воздвигну памятник в душе, тоскующей о нем.

НА СМЕРТЬ СЫНА

1

Какую боль мне причинил вращающийся небосвод!

Уничтожает он меня, он мне пощады не дает.

Велит мне жемчуг лить из глаз, отняв жемчужину мою:

Сафиуддина он унес, он жизнь мою, как нитку, рвет!

Земля жестокая в себе серебряный сокрыла стан,

Никак понять я не могу, что серебро в земле гниет.

Я кровью напитал свои дотоле зоркие глаза,

Я не хочу смотреть на мир, когда он в мире не живет.

Чем я обрадую теперь свой угнетенный, скорбный ум?

Где радость моего ума, где радости моей оплот?

Как знамя, из моей груди растет огонь разлуки с ним,

И чтобы пламя потушить, вздыхаю, горечью томим!

2

Еще глаза мои тобой не насладились в этот год,

Еще не слышал слов твоих — был так внезапен твой уход!

Еще ни одного цветка ты с ветки жизни не сорвал,

Но смертью сорван ты уже, о юный цвет, о свежий плод!

Ни разу ты своей ногой не придавил и муравья,

За что же, слабенький, познал ты столько бедствий и невзгод!

Мой мальчик, голову твою не брил ни разу брадобрей,

Но каждый волосок ее пронзил тебя мечом забот.

Зачем в твои уста судьба так много яду налила,

Когда еще ты не испил и капли из ее щедрот!

Дитя, ни одного куска твой рот еще не поглотил,

Но чтобы поглотить тебя, сама земля разверзла рот.

Еще ни разу не пошли твои ножонки по земле, —

И на руках тебя несут, чтоб ты земли почуял гнет.

Седьмой десяток мне пошел, живу на свете я давно,

Но сердце в первый раз такой ужасной скорбью пронзено.

3

Ты кровью приказал рыдать заплаканным глазам отца,

Ты сердце разорвал мое, — о сердце, о бальзам отца!

Пришла весна, и поднялись цветы и травы из земли.

О, встань, цветок мой, из земли, сочувствуя слезам отца!

В обмен я б отдал жизнь свою, чтоб только сохранить твою,

Когда бы подчинился мир настойчивым словам отца!

Ослеп я, как Якуб. Мой сын! Когда бы ты, второй Юсуф,

Рубашкою вернул бы свет погаснувшим очам отца!

Пусть ворот жизни разорвут, как ворот розы, но шипы

С твоей могилы пусть меня пронзят. Конец мечтам отца!

Во сне увидел я, что ты ушел и мой покой унес.

Вовек не сбыться бы таким тяжелым, черным снам отца!

Кого спросить мне о тебе? С кем разделить печаль дано?

Не знаю, что в душе твоей, — в моей пустынно и темно.

ЧЕТВЕРОСТИШИЯ

1

Сказал однажды Согари[15]: «Я гибну от воров,

Что мысли лучшие крадут из строк моих и слов».

Я много строк его прочел, но мысли не нашел.

Увы, он прав: украден смысл из всех его стихов!

2

Ты не грусти, когда твои достоинства скрывают

И, недостатки увидав, их громко называют.

Иные, видя, что шипы впиваются в мудрейших, —

Как роза расцветают вдруг, как зелень оживают.

3

Можно камень заставить рубинами губ заблистать,

Можно сорной траве благовонье цветов передать,

Можно вырвать из пасти акулы блаженство души,

Все возможно, лишь мне невозможно тобой обладать.

4

Любимая, бремя страданья доколе я буду нести?

Ужели же горы и горя и боли я буду нести?

О, если сердца ты пленяешь, я сдаться готов тебе в плен,

Поверь мне, что бремя по собственной воле я буду нести!

5

Западни загадок хитрых никогда не ставил я,

Не охотился за славой, в мыслях не лукавил я,

Я в стихах своих заставил все незрелое созреть,

И свое оставил имя на страницах бытия.

Юсуф и Зулейха

Главы из поэмы

Перевод С. Липкина

ЗУЛЕЙХА ОТПРАВЛЯЕТСЯ К ЮСУФУ И ОБЪЯСНЯЕТСЯ ЕМУ В ЛЮБВИ

Кормилицы услышав донесенье,

Почувствовала Зулейха волненье.

Из глаз полился жарких слез поток, —

Из миндаля полился чистый сок.

Как кипарис, пред юношей предстала,

И на Юсуфа тень ее упала:

«К твоим ногам склонилась голова:

Пусть будет в ней любовь к тебе жива.

Я вся полна тобой, тебя желая,

И о себе забыв, к тебе пришла я.

Я душу обрела в любви своей,

Связал меня аркан твоих кудрей.

Душа тебе принадлежит всецело,

Из-за тебя мое пылает тело.

Любовь к тебе — как море: я тону,

Я чувствую, что я иду ко дну.

Нашел бы врач, мои вскрывая жилы,

Не кровь, а страсть к тебе, красавец милый!»

Ее услышав, зарыдал Юсуф.

Она спросила, тяжело вздохнув:

«О, ставший счастья моего глазами.

Зачем глаза ты оросил слезами?»

Юсуф, увидев боль ее, тотчас

Из уст рассыпал перлы, как из глаз:

«Разбил я сердце, потому и плачу,

В любви познал я только неудачу.

Я теткой был любим, но кличкой „вор“

Она меня ославила с тех пор.

Я был отцом любим сильней, чем братья,

И должен был их злобу испытать я:

Они меня в Египет увели,

Живу я в муках, от отца вдали.

В моей груди исходит сердце кровью,

Я в ужасе перед твоей любовью».

Сказала Зулейха: «О светоч мой!

Что мне луна? Ты стал моей луной!

Я не скажу: любима я тобою, —

Твоим рабыням стать хочу рабою!

Одно лишь ты рабе своей позволь:

Открыть свою любовь к тебе и боль.

Люблю я так смиренно, терпеливо,

Меня врагом считать несправедливо.

Кто хочет огорчений для себя?

Не ищут же мучений для себя!

Люблю тебя, любовью сражена я, —

И что же, все-таки тебе страшна я?

Подай надежду мне, верни покой,

Хотя б на миг смирись передо мной.

Хотя бы шаг ступи со мной, и всюду

Тебе опорой и защитой буду».

Юсуф ответил ей: «О госпожа!

Вот я стою, как раб тебе служа.

Я — раб, и мой удел — повиновенье,

Прикажешь — я исполню повеленье.

Не требуй, чтоб владыкой стал я впредь:

Раба не заставляй ты покраснеть.

Могу ль с тобой одним смотреть я взглядом

И за столом сидеть с тобою рядом?

Ты мне работу поручить должна, —

Какую дашь, я выполню сполна,

Работой удовольствуюсь любою,

Тебе достойным буду я слугою».

Сказала та: «О свет моей судьбы!

Я пред тобой ничтожнее рабы.

Лишь прикажу наперсницам и слугам, —

Готовы сто рабынь к моим услугам.

Иль хочешь ты, чтоб я их обошла,

Чтоб исполнял ты все мои дела?

Нам ноги для ходьбы нужны бесспорно,

Считать глаза ногами — нам зазорно.

Для ног, а не для глаз — тернистый путь:

Колючки может он в глаза воткнуть!»

Ответствовал Юсуф: «Моей печали

Четой твоя душа и сердце стали.

Не спорит с блеском солнца свет зари, —

И ты мне о любви не говори.

Хочу я только быть твоим слугою,

Не обольщаясь долею другою.

Тот верный друг, кто другу подчинен:

Желанье друга для него — закон».

Юсуф хотел путями убежденья,

Слугой оставшись, избежать сближенья.

В сближенье видел он источник зла:

Спасеньем доля рабская была.

От пламени должна спасаться вата,

Не то погибнет, пламенем объята.

ЗУЛЕЙХА ПОМЕЩАЕТ ЮСУФА В ЧУДЕСНОМ САДУ

Тот, кто украсил сказа дивный сад,

Сказал, что старцев так слова гласят:

У Зулейхи был сад, не сад, а диво:

Пред ним Ирем[16], что пред цветком — крапива!

Он радовал цветами и водой,

Сияли розы нежной красотой.

Ветвями дерева переплетались,

Без всякого смущенья обнимались.

Чинары с кипарисом обнялись,

И, как детей, ласкал их кипарис.

Цветы свой балдахин простерли пышный,

Раскрылся над цветами зонтик вишни,

А мандаринов цвет — желто-багрян,

Плод мандарина — шар, а ветвь — човган[17],

Чудесный сад, не знающий страданья,

У мира отнял шар очарованья.

Хурма свой стан возвысила, и сад

От этого прекрасней стал стократ.

Хурма росла в саду халвой живою,

И наслаждался, кто хотел, халвою.

Инжиров роща, молока полна,

С кормилицей румяною сходна.

И птицы к той кормилице привыкли,

К сосцам инжира клювами приникли.

Проникло солнце в тонкую листву,

Узоры уронило на траву,

В картину превратило сад весенний,

Что позлащен игрою светотени.

Смешался с тенью беглый свет дневной,

Над бубнами цветов струился зной,

И соловьи смотрели изумленно,

Наполнив пеньем купол небосклона.

Под сенью ив, при легком ветерке,

Резвились рыбы в ручейках, в реке.

Ручьи в саду линейками лежали,

Там зелень — письмена, земля — скрижали,

Там в красных розах — красота подруг,

Там в желтых розах — след любовных мук.

В саду, что был веселья звонким садом,

Два водоема простирались рядом.

Их мрамор был белее хрусталя,

Полоской разделяла их земля,

Сходны друг с другом, будто наши очи,

Лишь расстояние меж них короче.

Зазора не было меж гладких плит:

Искусников искусство то пленит!

Решили б мы, взглянув на эти плиты:

Они друг с другом воедино слиты!

Для утешения души больной

Являлась Зулейха в тот рай земной,

К двум водоемам шла дорогой гладкой:

В том — молоко, в другом — напиток сладкий.

Ее служанки, чей удел высок,

Любили молоко и сладкий сок.

Меж водоемами она воздвигла

Трон для Юсуфа: скорбь ее постигла,

Она Юсуфа приняла отказ, —

И в сад его отправила тотчас,

И птица сада пела сладкогласно:

«Чудесен сад, садовница прекрасна!»

Сто девушек, прелестных, как жасмин,

Чьи станы — кипарис, уста — рубин,

Сто девушек — жемчужин украшенье,

Она дала Юсуфу в услуженье,

Сказав: «Позволь к ногам твоим упасть!

Рабынь я отдаю тебе во власть.

Увы, когда меня ты отвергаешь,

Возьми, какую только пожелаешь.

Ты наслаждайся жизнью: краток век,

А молодость — пора сладчайших нег».

Она своих служанок наставляла:

«Красавицы, во что бы то ни стало

Юсуфу подчиняйтесь. Вам велят:

Протянет кубок с ядом — пейте яд,

Потребует: „Отдайте жизнь“ — отдайте,

И вашу смерть почетной вы считайте.

Послушные, покорные, тотчас

Исполните его любой приказ,

Но сообщите мне без промедленья,

Когда захочет с кем-нибудь сближенья».

Казалось, ей терпеть невмоготу, —

Узором лжи украсила мечту:

Из тех рабынь, что на Плеяд похожи,

Захочет взять кого-нибудь на ложе, —

Она ее заменит — и сорвет

С пленительного древа сладкий плод.

Юсуфа усадив на трон вначале

И бросив под ноги цветы печали,

Она рабынь поставила пред ним,

Склониться их заставила пред ним,

Юсуфу душу отдала на милость,

С опустошенным телом удалилась.

НАСТУПАЕТ НОЧЬ. КРАСАВИЦЫ РАБЫНИ ЯВЛЯЮТСЯ К ЮСУФУ

Настала ночь, и черные цветы

Посыпались на землю с высоты,

И небо уподобилось невесте,

Украшенной запястьями созвездий

И прелестью пленявшей неземной,

Красуясь перед зеркалом-луной.

Рабыни, сотворенные для счастья,

Полны лукавства, неги, сладострастья,

Перед Юсуфом выстроились в ряд, —

Прельщают, и чаруют, и манят.

Одна раскрыла сахарные губы:

«Попробуй, милый, сахарные губы!»

Другая: «Где слова я обрету,

Чтобы твою прославить красоту?

Живи в моих глазах, тобой плененных,

Мои глаза — обитель для влюбленных».

Явила третья тонкий стан в шелках,

Чтоб сжал его Юсуф в своих руках:

«Уснешь ли ты, счастливый и спокойный,

Когда ты не обнимешь стан мой стройный!»

Четвертая, завив кольцо кудрей,

Сказала: «Стать хочу петлей твоей!

Открой мне двери, чтобы наслаждаться,

Кольцом за дверью не хочу остаться!»

По локоть засучивши рукава,

Сказала пятая свои слова:

«Красавец мой! Руками я готова

Тебя от глаза оградить дурного,

Позволь, — и шею гордую твою

Я нежными руками обовью».

Тут косами, красой своей блистая,

Свой стан прелестный обвила шестая,

Как бы моля, чтоб стан ее тугой

Юсуф обвил, как поясом, рукой.

Так ждали все, открыв свою влюбленность,

Чтобы Юсуф явил им благосклонность.

Но так как сам Юсуф расцвел, как сад,

То от цветов не жаждал он услад.

Лишь одного хотел он: чтоб рабыни

Ему служили верно, без гордыни.

«Служанки-девушки, — сказал Юсуф, —

Обрадуется мир, на вас взглянув.

И вы и я — мы созданы из глины,

Посеял в нас зерно творец единый.

Не надо вам, познавшим благодать,

Пред каждым голову свою склонять.

Оставьте унижения дорогу,

Идите лишь путем служенья богу».

Вот так Юсуф послушных поучал,

Беспечных, простодушных просвещал.

Из уст рабынь, исполненных почтенья,

Юсуфу раздавались восхваленья…

Проснулась Зулейха, лицом светла,

К возлюбленному радостно пошла.

Увидела: сидит прекраснолицый,

Рабыни вкруг него — как ученицы.

Сказала: «О пленяющий сердца,

Мне приносящий радость без конца!

Мое смятенье ты и упоенье,

Мое волненье и успокоенье!

Из нового источника испив,

По-новому сегодня ты красив.

Скажи, что ночью делал ты? Откуда

Твоей красы невиданное чудо?

Иль нектаром вспоен, живой водой,

Затмил ты всех красавцев красотой?

Иль шепоту внимая дев желанных,

Жасминоликих и серебростанных,

Познал ты новой красоты родник

И совершенства нового достиг?

Как плод среди других плодов счастливых,

Красавец расцветает средь красивых!»

Она сказала много нежных слов,

Но был Юсуф попрежнему суров.

Потуплены глаза, уста закрыты,

Зарделись от смущения ланиты.

Поник он головою от стыда,

Ни слова не сказал он ей тогда.

Когда она увидела такое

Упрямство, равнодушие глухое,

Сгорела в пламени ее душа,

Досадой, безнадежностью дыша.

ЗУЛЕЙХА ПРОСИТ КОРМИЛИЦУ ПОМОЧЬ ЕЙ В ДОСТИЖЕНИИ ЦЕЛИ

Поняв: его суровость беспредельна,

Она, любовью ранена смертельно,

Кормилицу на помощь позвала

И тайную беседу повела.

Сказала: «Ты моей души светило,

А плоть мою ты силой одарила!

Ты плоть мою вскормила молоком,

Вспоила душу блага родником.

Сильна твоей любовью, расцвела я,

От матери такой любви не зная!

О, если б ты, источник доброты,

Мне помогла достичь моей мечты!

Доколе мне терпеть печаль разлуки,

И горе, и неслыханные муки?

Что пользы от того, что мы вдвоем,

Когда мы как чужие с ним живем?

Что сотворится от воды и глины,

Когда душа и тело не едины?»

«О гурия! — сказала та в ответ, —

Красавица, каких не знает свет!

Кто красоты твоей измерит меру?

У мудрых похищаешь ум и веру!

Художник Чина[18], образ твой любя,

Изобразил бы в капище тебя, —

Вдруг стали бы все идолы живыми,

Они б рабами сделались твоими.

Горам открыла б красоту ланит, —

Сгорел бы от любви к тебе гранит.

Когда бы саду стройный стан явила,

Ты б высохшие ветви оживила.

Сметали б лани с твоего пути

Колючки, чтоб в степи могла пройти.

Ты так прекрасна, — почему же ныне

Впадаешь в безнадежность и унынье?

Свой взор стрелою сделай, луком — бровь:

Красавца покорит твоя любовь!

На пиршестве желанья долгожданном

Свяжи его своих волос арканом.

Расставь ему улыбок западни,

Их сладостью красавца ты плени».

А Зулейха: «Что молвить остается?

Мне столько от Юсуфа достается!

Юсуф не хочет на меня глядеть,

Так как же мне Юсуфом овладеть?

О, если бы в зрачок мне превратиться,

В его глазу навеки поселиться!

О, если, на меня взглянув разок,

Он понял бы, как жребий мой жесток!

Хотя бы состраданием, не боле,

Он облегчил мне горечь тяжкой боли!

Не только красотой, что ярче дня.

Он равнодушием казнит меня!»

Ответила кормилица седая:

«О ты, пред кем поблекли девы рая!

Знай: дело я задумала одно, —

Устроит все твои дела оно.

Однако нужно для такого дела,

Чтоб злата, серебра ты не жалела.

Построю дивный, как Ирем, чертог,

И пусть художник, мастер и знаток,

Тебя на всех стенах живописует,

В объятиях Юсуфа нарисует.

Когда тебя, на живопись взглянув,

Найдет в своих объятиях Юсуф,

Он дрогнет и любовью загорится,

И красоте твоей он покорится».

Ее совет приняв, свое добро

Ей Зулейха вручила, — серебро

И золото, чтоб сердце успокоить,

И приказала ей дворец построить.

ХУДОЖНИК ВОЗДВИГАЕТ ДВОРЕЦ С ИЗОБРАЖЕНИЯМИ ЮСУФА И ЗУЛЕЙХИ

Строители дворца передают:

Когда взялась кормилица за труд,

Она к себе потребовала властно

Художника, чье мастерство прекрасно.

Он все основы зодчества постиг,

Он в тайны астрологии проник,

Он изучил законы Птоломея,

Эвклид смущался, спорить с ним не смея.

Когда б на небо он подняться мог,

Сатурна он украсил бы чертог.

Лишь в руки брал резец художник гордый,

И глиной становился камень твердый.

Когда он зданья образ рисовал,

Он тысячу рисунков создавал,

Его перо писало, жизнь рождая,

Как бы живой водою обладая.

Когда б на камне птицу вывел он,

Взлетел бы камень, славой окрылен…

Воздвигнутый руками золотыми,

Дворец блистал стенами золотыми.

Его суфа [19] — рассвета ранний блеск,

Его покои — упований блеск.

В его проходах мрамор тешил взоры,

Слоновой кости на дверях узоры,

Слились в одно семь залов, и сверкал

Престолом бесподобным каждый зал,

Особым камнем каждый облицован,

Особым цветом каждый разрисован,

А зал седьмой, как небосвод седьмой,

Гордился девственною белизной.

На сорока столбах — изображенья

Зверей и птиц, исполненных движенья,

А снизу — лани в мускусный приют

По основаньям золотым бегут.

А на полу — из золота павлины,

Жемчужинами хвост украшен длинный.

Воздвиглось дерево до потолка,

Любого изумляя знатока

Серебряным стволом, и бирюзою

Листвы, и золотых ветвей красою.

А птицы на ветвях сидят, поют,

Рубины — клювы, крылья — изумруд.

Такой листвою весь дворец украшен,

Что не был ей осенний ветер страшен.

Искуснейший художник светлый зал

Портретами влюбленных расписал.

Юсуф и Зулейха сидели рядом,

Обняв друг друга и лаская взглядом.

На той стене — уста у них слились,

На этой — руки их переплелись.

Взглянул бы ты на двух влюбленных счастье,

И сам бы задохнулся ты от страсти!

Как свод небесный, был дворец высок,

Сиял луной и солнцем потолок.

Сказал бы ты, взглянув на эти стены:

Цветник благоухает несравненный!

Напоминала роспись о весне,

Переливались розы на стене.

Склонялись розы в том саду друг к другу,

Казалось: милый обнимал подругу,

Казалось: то блаженства дивный сад,

На ложе сладострастья розы спят.

Короче: был чертог подобен чуду,

В нем образы влюбленных жили всюду.

Куда б ни бросил взоры ты свои,

Ты видел только образы любви.

В Юсуфа Зулейха сильней влюбилась,

Когда краса чертога ей открылась.

При взгляде на кумирню вновь и вновь

В ней вспыхивала жаркая любовь.

На милое изображенье взглянем,

И словом «страсть» себя мы в сердце раним.

Оно в огонь бросает нас опять,

И жжет нас рабства жгучая печать.

ЗУЛЕЙХА ПРИГЛАШАЕТ ЮСУФА ВО ДВОРЕЦ

Когда возвел дворец художник строгий,

Царевна стала украшать чертоги.

Китайскою парчой устлала пол,

Расставила и стулья и престол,

Повесила светильники, и в блеске

Соперничали пышные подвески.

Ковры она развесила, вздохнув:

Все было здесь, — отсутствовал Юсуф!

Вот правда: без любимого страдая,

С презреньем смотришь ты на кущи рая…

Решила так: Юсуфа позовет,

Окажет уваженье и почет,

В покое светлом с ним уединится,

Чтобы его красою насладиться,

Чтобы познал блаженство и Юсуф,

К ее устам живительным прильнув,

Чтобы она вкусила страсти нежной

В извивах мудрости его мятежной.

Стремясь его пленить, его любя,

Она сперва украсила себя.

К чему ей были кольца и запястья?

Но все ж надела их, желая счастья.

Сияла роза девственной красой,

Но стала краше облита росой.

Она была свежа, благоуханна, —

Ей свежести прибавили румяна.

Усьмою[20] брови подвела она,

И радугою сделалась луна.

Блистала, волосы переплетая,

Они дышали мускусом Китая.

Когда в ее глаза вошла сурьма,

Увидел мир, как необъятна тьма.

Юсуфа позвала, сказав: «Любимый!

Меня огонь сжигает негасимый.

Кипит любовной смутою душа,

Горит сухою рутою душа!»

Она стояла перед ним, рыдая,

Чтобы луна явилась молодая,

С вершины счастья возвестив: «Живи,

Развеселись на празднике любви!»

Не знал Юсуф, что во дворце таилось,

Лишь тонко по цветам вода струилась.

Взяла Юсуфа за руку: «О ты,

Светильник зрячих, солнце чистоты!

Как ты красив, пленителен и строен!

Ты всех даров и милостей достоин.

Ты честно служишь мне, — тобой дышу

И гордо цепи верности ношу.

Приди и властвуй надо мной по праву,

Приди, тебе хочу пропеть я славу!»

Сказав свою чарующую речь,

Решила в первый зал его увлечь.

Вошел он, — обольстительная пери

За ним закрыла золотые двери.

Была не в силах Зулейха молчать,

С горящих уст она сняла печать:

«Моей души мечта и наслажденье,

Ты — цель моя, и свет, и сновиденье.

Ума лишилась от любви к тебе,

С бедой сдружилась от любви к тебе.

Глаза тобой насытить не могу я,

Скитаюсь по родной стране тоскуя.

Вот счастье: предо мною ты стоишь.

Вот горе: на меня ты не глядишь.

Ну, повернись ко мне, мой друг суровый,

Одно скажи мне ласковое слово!»

Юсуф сказал, поникнув головой:

«Как я, рабы все шахи пред тобой!

Я скован болью. Сердце мне обрадуй,

Пускай свобода будет мне наградой.

Я твой слуга. Не подобает мне

С тобою вместе быть наедине.

Я — хлопок, ты — пожара полыханье,

Ты — грозный вихрь, я — мускуса дыханье.

Что хлопок перед силой огневой?

Что мускус перед бурей грозовой?»

Она, решив: болтает он впустую,

Ввела Юсуфа в комнату другую.

Закрыла снова двери на замок.

Вздохнул Юсуф: удел его жесток!

И снова Зулейха ему сказала,

Снимая с давней тайны покрывало:

«У ног твоих лежу в тоске немой.

Доколе мне страдать, упрямец мой?

Свои сокровищницы раздала я,

Тебя достойно оценить желая.

Не я ли отдала тебе сама

Богатства веры, сердца и ума?

Ждала я: покорясь моим приказам,

Ты сердце исцелишь мое и разум.

Но мне во всем противоречишь ты,

Меня покорностью не лечишь ты!»

Сказал Юсуф: «С грехом не надо знаться.

Грешить — не означает подчиняться».

Настаивая каждый на своем,

Они вступили в третий зал вдвоем.

И Зулейха закрыла двери снова,

Вновь полилось чарующее слово,

С волнением невольник ей внимал.

Она вела его из зала в зал,

И в каждом речь другую заводила,

И в каждом довод новый приводила.

Не помогли шесть залов до поры,

Но кости сохраняла для игры

И в зал седьмой ввела его поспешно,

Надеясь, что мечта блеснет утешно.

Не бойся безнадежности примет,

Живя во тьме, надейся: будет свет.

Пусть через сто дверей не входит счастье,

Сомненьем сердце не терзай на части,

В сто первую стучись упорно дверь,

Твоя мечта исполнится, поверь!

ЗУЛЕЙХА ПРИВОДИТ ЮСУФА В СЕДЬМОЙ ЗАЛ

В чертоге тайны, из-за покрывала,

Повел мудрец таких речей начало:

Когда они вступили в зал седьмой,

Красавица воскликнула с мольбой:

«Войди в мои глаза, о друг бесценный,

Вступи ты в этот храм благословенный!»

Закрыла двери, — был замок тяжел, —

Юсуфа посадила на престол.

Гаремом светлый храм назвать нам надо,

Сокрытым от завистливого взгляда.

Чужой не смел явиться на порог

И свой проникнуть в этот храм не мог.

Войти не смели в храм обетованный

Ни страж ночной и ни глава охраны.

Стыдливый друг пылает и молчит,

В душе подруги песнь любви звучит.

Пьяна любимым, победив разлуку,

В своей руке Юсуфа держит руку.

Воскликнула: «Мой лик светлее дня,

Взгляни же с милосердьем на меня.

Доколе будешь ты жесток, доколе

Меня заставишь ты страдать от боли?»

Так расписав мучения свои,

Юсуфу говорила о любви,

Но тот стоял, очей не поднимая:

Его любовь страшила роковая.

Он голову склонил, взглянул на пол, —

Свое изображенье там нашел.

Взглянул на ложе, на покров атласный, —

Она и он объяты негой страстной.

Он отвернулся, он решил, что впредь

Не будет в эту сторону смотреть,

Но всюду, всюду взор его невинный

Одни и те же находил картины.

Он для молитвы очи поднял ввысь, —

На потолке она и он слились.

В нем вспыхнул жар, и взоры огневые

На Зулейху он обратил впервые.

Тогда надежды луч в нее проник:

Ей солнца улыбнется дивный лик!

Стенать и плакать начала сначала,

Потоки слез кровавых источала:

«Своей любовью, своенравный друг,

Молю я, исцели ты мой недуг.

Я пить хочу, а ты — вода живая,

Бессмертье — ты, но посмотри: мертва я.

Я без тебя, как тело без души,

Я жажду: напоить меня спеши.

Ты заклеймил меня клеймом неволи,

Не ем, не сплю из-за гнетущей боли.

А ты спокоен, жизнь мою губя.

Я заклинаю господом тебя:

Во имя красоты твоей всевластной.

Во имя чистоты твоей прекрасной.

Во имя света твоего чела, —

Чтоб на него взглянуть, луна взошла, —

Во имя двух бровей, подобных луку,

Во имя стана, что принес мне муку,

Во имя вьющихся твоих кудрей —

Кудрями зааркань меня скорей!

Во имя колдовства очей обманных,

Во имя точки на щеках румяных,

Во имя сладкой, сахара белей,

Улыбки упоительной твоей,

Во имя слез моих, тоски бессонной,

Во имя мук любви неразделенной,

Во имя сердца, что горит в огне,

Во имя равнодушия ко мне,

Во имя вечной власти надо мною —

Приди, приди, я сердце успокою!

Как долго жжет меня любви печать!

Твое дыханье жажду я вдыхать.

Моей тоски займись ты врачеваньем,

Стань сада моего благоуханьем!»

Сказал Юсуф: «Красе твоей хвала!

Всех пери ты красою превзошла,

Но зеркало души моей до срока

Не разбивай, не мучь меня жестоко.

Водой греха не увлажняй меня,

Плотским огнем не зажигай меня!

Молю во имя бога всеблагого,

Во имя матери, отца родного,

Которыми, как нам велит закон,

Я в чистоте зачат и сохранен.

Моя звезда от них взяла сиянье,

И жемчуг мой — их сердца достоянье.

Когда поможешь мне, откроешь дверь,

Из этой клетки выпустишь теперь,

Исполню я твое желанье вскоре,

Добром воздав, твое развею горе.

К чему спешить? Найдешь ты благодать,

Когда ты будешь не спешить, а ждать.

Спешить не надо ради мелкой дичи,

С терпеньем лучшей ты ищи добычи».

Сказала: «Жажда мучает меня,

Я без питья не проживу и дня.

Стремлюсь к тебе, но ставишь ты преграды,

И мига не даешь ты мне отрады».

Сказал: «Два властелина мне страшны:

Мой бог и царь египетской страны.

Когда узнает царь об этой страсти,

То на меня обрушатся напасти».

Сказала: «Не тревожься, мой кумир.

Устрою в честь царя веселый пир.

Я кубок поднесу — он пьяным станет,

До воскресенья мертвых не воспрянет.

Есть у меня несметное добро:

Каменья, золото и серебро.

Я искуплю твой грех, раздам их нищим,

Нас бог простит, и счастье мы отыщем».

«Я не из тех, — Юсуф сказал в ответ, —

Кто ищет счастья ближнему во вред».

Сказала: «Ты противишься сближенью,

Чтоб стала я для стрел тоски мишенью.

Хитришь, лукавишь, хочешь ты уйти,

А ложь у прямодушных не в чести.

Клянусь, кривым путем идти не стану,

Я не склонюсь к лукавству и обману.

Смотри: горю я, как тростник сухой,

А ты смеешься над моей тоской.

Смотри: грозит бедою это пламя, —

Приди, залей водою это пламя!»

Она рыдала, руки протянув,

Попрежнему упорствовал Юсуф.

Воскликнула тогда: «О многословный,

Упрямец, в горести моей виновный!

Ты отдал речь свою, пустой ответ,

На разграбленье войску долгих лет.

Когда мою ты шею не обнимешь, —

Себе на шею кровь мою ты примешь.

Возьму кинжал, как лилии цветок,

И кровью обагрю я свой чертог.

С душой своей разъединю я тело,

Медлительность твоя мне надоела.

Когда Азиз увидит, мой жених,

Что я, мертва, лежу у ног твоих,

В его горячем сердце вспыхнет злоба,

Тебя убьет он, мы погибнем оба,

Мы заключим в могиле наш союз,

И наконец-то я с тобой сольюсь!»

Достала Зулейха, раскинув ложе,

Кинжал, на ивовый листок похожий.

Сжигала душу страстную гроза,

Алкало тело, и в слезах — глаза.

Вскочил Юсуф, увидев слезы страсти,

И руку обхватил ей, как запястье.

«О Зулейха, — воскликнул, — не спеши,

Исполню я мечту твоей души.

Ты страждешь, но страданья удалю я,

Ты жаждешь, — встречей жажду утолю я».

Красавица, владычица сердец,

Услышав речь такую, наконец,

Подумала, что пробило сближенье,

Что ей принес любимый утешенье.

Тогда кинжал отбросила она,

К другим прибегла способам луна:

В его уста впилась она с весельем

И шею обхватила ожерельем,

Душа, где страсти не было границ,

Мишенью стала для его ресниц,

Она его жемчужины хотела

И превратила в раковину тело,

Но в ту мишень Юсуф не стал стрелять,

Он раковины не сломал печать.

Не просверлил жемчужину алмазом:

Его удерживали честь и разум.

Стрелою ринулся к дверям Юсуф,

Он убежал, все двери распахнув.

Она — за ним, терзаясь от потери,

Его настигла у последней двери,

Схватила за рубашку, вся в огне, —

Разорвалась рубашка на спине.

Но вырвался красавец с болью тяжкой,

Он розой был с разорванной рубашкой.

Она, одежды разорвав свои,

Как тень упала наземь в забытьи.

ЮСУФ ПОПАДАЕТ В ТЮРЬМУ

Пером начертан облик сказки ясной:

Когда он вырвался из рук несчастной,

Он жениха ее увидел вдруг:

Азиз пришел в сопровожденье слуг.

Заметил сразу юноши волненье,

Хотел его услышать объясненье.

Страдалец начал вежливую речь,

Не жалуясь, чтоб тайну уберечь.

Он ласково был выслушан владыкой,

И тот повел Юсуфа к луноликой.

Очнувшись и увидев их вдвоем,

Решив: Юсуф поведал обо всем,

Сказала Зулейха: «Властитель правый,

Опора справедливости и славы!

Какой достоин кары тот злодей,

Который оскорбил твоих друзей?»

Азиз — в ответ: «Скажи, краса вселенной,

Кто сей злодей, преступный и презренный?»

А Зулейха: «Вот этот раб, еврей,

Что всем обязан милости твоей.

Спала я в тишине уединенья,

И не было в душе моей смятенья.

А он, как вор, приблизился ко мне,

Охотясь на египетском гумне.

Пока я сплю, задумал он, бесчестный,

Войти в мой сад и плод сорвать прелестный.

Лишь руку протянул ко мне глупец,

Чтобы открыть желания ларец,

Проснулась я, увидела я вора,

Он задрожал от страха и позора.

Из дома побежал, гоним стыдом, —

Навеки он покинул счастья дом.

Я побежала, гневом пламенея,

Ему вослед, я догнала злодея,

Схватила за рубашку и кусок

Оторвала, как розы лепесток.

Достойно недостойного карая,

Скажи, что ждет его тюрьма сырая!»

Был вне себя Азиз от этих слов.

Сказал Юсуфу, гневен и суров:

«Твоя душа бесчестьем осквернилась.

Ты видел от меня добро и милость,

Но ты ответил злом, добро забыл,

Съев соль мою, солонку ты разбил».

Был страшен гнев Азиза, грозен голос,

Юсуф дрожал, сгибаясь, точно волос…

Книга мудрости Искендера

Перевод В. Державина

НАЧАЛО ПОВЕСТВОВАНИЯ

Былых времен историки для нас

Об Искендере начали рассказ:

В тот год, как файлакусова[21] страна

Над миром засияла, как весна,

Венчающий невесту счастья свет

Дал сына шаху на закате лет.

Ты скажешь — это с высоты высот

Звездою новой вспыхнул небосвод.

И поколеньям будущим в пример,

Младенцу дали имя — Искендер.

А на восьмом его году отец

На голову надел ему венец,

Назвал его наследником царей,

Под власть его привел богатырей.

Когда же все вельможи той земли

Присягу Искендеру принесли

Служить ему на всем его веку,

Послал он сына к знаний роднику.

И с просьбой царь пред Арасту[22] предстал,

Чтоб муж премудрый сына воспитал.

Ученому сказал: «Ни мгла, ни тьма

Не скроют солнца твоего ума.

Ты звезды отразил, как океан,

Ты знаньем озарил страну Юнан[23],

Ты, мудрый, как гармонию светил,

Мир меж людьми и строй установил.

И тот путями истины идет,

Кто из ключа твоих познаний пьет.

Когда б не ты — от неразумных дел

И от раздоров мир бы потемнел.

Познанья благо в людях неравно,

Природой все не каждому дано.

Пусть к мудрому несведущий придет,

Чтоб научиться двигать жизнь вперед.

Но если неуч презрит свет наук,

Ему не даст добра небесный круг.

И если царь не будет мудрецом,

Он родину не озарит венцом.

И если царь в невежестве погряз,

Он — горе для народа и для вас…

Возлюбленный — он у меня один,

Моя надежда, Искендер, мой сын.

Чиста его сознания скрижаль,

Достойна начертания скрижаль.

Пусть учится у вас наследник мой

Быть мудрым в управлении страной.

Пусть так он будет вами обучен,

Чтоб государство возвеличил он,

Чтоб в начинаньях добрых был счастлив

И к людям всем, к народу, справедлив,

Чтоб завершил он замыслы отца,

Утешил обездоленных сердца!»

Услышал Арасту наказ царя

И приступил, усердием горя,

К наставничеству, и своим огнем

Зажег светильник в сердце молодом.

Учил его, как надобно уметь

Все трудности в пути преодолеть.

Талант к познаньям — сокровенный пыл

В душе измлада Искендер таил.

Он сверстников своих опередил, —

Такой в нем был запас духовных сил.

Наука Арасту не зря прошла

И пышно в Искендере расцвела.

Покров с лица природы он сорвал,

Строенья мира тайну он узнал.

Ключ знанья он у Эклидуса [24] взял,

Кругов планетных знаки прочитал.

Стал, наконец, он разумом велик,

Шатры деяний светлые воздвиг.

Расцвел и вырос — мощен и высок —

Принес плоды посаженный росток.

Познал законы он небесных сфер,

Лишь истина была ему пример.

Не обольщался внешним видом он,

Лицом к явлений сути обращен.

И возмужав душой, он был готов

Писать на свитке мира и веков.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ОТЕЦ ИСКЕНДЕРА ПРОСИТ АРАСТУ НАПИСАТЬ ДЛЯ СЫНА КНИГУ ЗАВЕТОВ

Сын шаха, завершив ученья круг,

Вооружился мощью всех наук.

Но, вечными заботами горя,

В те дни пришла в упадок мощь царя.

Шестисторонний мир тщеты земной

Всех дел и дум царя нарушил строй.

Услышал он призывный барабан

К отходу в даль потусторонних стран.

Шах Файлакус за Арасту послал,

Приветствовал и мудрому сказал:

«О, верности и мудрости гора!

Я чувствую, мне уходить пора.

Во мне угасла сила бытия,

Мне плоть не подчиняется моя.

Явись ко мне с твоим учеником,

Тебе не прекословящим ни в чем.

Смерть подступает. Конь мой боевой

На поле жизни никнет головой…»

Лишь Арасту об этом услыхал,

Он с Искендером пред царем предстал.

И пали пред царем они, скорбя,

И этим не унизили себя.

Владыка Искендера увидал

И, увидав, душой возликовал.

Созвал он мудрецов своей земли.

Когда же те с поклонами пришли,

Велел, чтоб испытал ученый круг

Наследника в познании наук.

На все вопросы их ответил он,

И круг ученых был им восхищен:

«Шах! Все, что истиной озарено,

Все твоему наследнику дано!

Да, он всего достиг, чего хотел,

Всей мудростью столетней овладел.

Коль кладезь мудрости такой открыт,

Невежество вселенной не грозит».

Когда услышал это Файлакус,

Подвластным странам, — будь то Рум иль Рус[25],

Он имя Искендера объявил,

Венец и жезл царей ему вручил.

Воздавши благодарность мудрецам,

Мудрейшему сказал: «Возьми калам[26],

Для сына книгу мудрости живой

Пиши, учи, как управлять страной.

Чтоб направляла все его дела,

Царю путеводителем была.

И что на месте лучше б он сидел,

Чем приступать к свершенью черных дел».

И внял наказу шаха Арасту,

К каламу обратился и листу.

За труд взялся он, именем творца,

Довел свой труд великий до конца.

Когда ж замкнул он дверь духовных уст,

Возликовал душою Файлакус,

Живых письмен узор увидел он,

Вздохнул — и погрузился в вечный сон.

Когда царя навек затмился взор,

Как кровью горем обагрился двор.

Власть с подчиненьем, с милой жизнью смерть

Безжалостная чередует твердь.

О смерть! Ты то в табут [27] кладешь отца,

Растерзывая сыновей сердца,

То саваном на сыне заменя

Парчу и шелк — идешь, отца казня.

Будь счастлив, смертный! С братом по крови

И с другом лишь в согласии живи.

О дальнем и о близком не жалей.

Нет друга ближе совести твоей.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ИСКЕНДЕР БЛАГОДАРЯ СВОЕЙ СКРОМНОСТИ ВОЗВЫСИЛСЯ НАД ЛЮДЬМИ СВОЕГО ВРЕМЕНИ

Мудрец, кем был прославлен Рум и Рус,

Повествовал, как умер Фалайкус,

Как Искендер вступил на трон отца

И светом жизни озарил сердца.

И приближенным он сказал своим:

«Вот о царе ушедшем мы скорбим!

Поистине он нашим был отцом,

А я, ваш брат, не выше вас ни в чем.

О первенстве средь вас не мыслю я.

Пусть ваша воля будет и моя.

И что вам в мире свет — мне тоже свет,

И что для вас во вред — и мне во вред.

И кто из вас хоть ногу занозит,

Заноза эта грудь мою пронзит.

Так изберите из среды своей

Старейшего, всех лучше и мудрей,

Чтоб он народом правил, как отец,

Чтобы отмыл он ржавчину сердец,

Чтоб он людей, средь бедственных дорог,

От холода и зноя уберег,

Чтоб добродетель в мире уберег,

Примером чести поразил порок!»

Когда же Искендер умолк, кругом

Из всех грудей раздался клич, как гром:

«Ты будешь нам главою и вождем!

Ты выше всех нас сердцем и умом!»

И вновь ему присягу принесли

Богатыри и знатные земли.

Шах Искендер ответил им тогда:

«Владейте жизнью долгие года!

Вы подняли меня, как солнце дня,

Вы в пыль, как тень, не бросили меня.

Клянусь по справедливому пути,

По честному пути всю жизнь идти!

Клянусь сердца печальных исцелить!

Несчастных от несчастий защитить!

Ведь если шах людей потопчет в прах,

Душой он жалкий нищий, а не шах.

Коль сердцем шах изменчив, что ни час,

Какая польза от него для вас?

Для блага подданных я жить клянусь!

На страже прав народа быть клянусь!»

И удивлялись все его словам.

Да будет в них пример иным царям.

КНИГА МУДРОСТИ АРАСТУ

Историк мудрый, вечный правды друг,

Взлелеявший прекрасный сад наук,

О шахе Искендере написал,

О том, как он владыкой мира стал.

О том, как врачевать недуг любой,

Для нас писал он кистью золотой.

Вкруг золотого слова и узор

Из золота, чтоб утешался взор.

Как золотая нить, несет строка

Нанизанные мысли — жемчуга…

От книги им творимой ни на час

Не отрывал мудрец ума и глаз.

Своих предтеч, познав их красоту,

Благодарил вседневно Арасту.

Но в книге той лучился каждый стих

Любовью современников своих.

Внемлите наставлениям того,

Кого на труд подвигло божество:

«О шах! Будь знаньем тайны одарен,

Будь светом доброй воли озарен.

Владык повелевающий язык

Равно, как слух внимающий, велик.

Учись разумно разуму внимать,

А не гадать: принять иль не принять.

Не лилией, а розой горд цветник,

Хоть очень длинен лилии язык.

Будь щедр и милосерд. Могучий свод

Тебя отдарит от своих щедрот.

Ведь если этот мир сравнить с горой,

В нем эхо породит твой шаг любой.

Как ни грохочет эхо громких дел,

У эха и у слова есть предел.

Посаженный росток тогда взойдет,

Когда усерден добрый садовод.

Коль подвигом снискал ты славы плод,

Тебе он радость неба принесет.

Ты никому не можешь быть судьей,

Пока к добру не обращен душой.

И стать проводником не может тот,

Кто сам не ведает, куда идет.

Когда вода горька и солона —

Не может жажду утолить она.

Как можешь ты пороки истребить,

Когда с себя порок не можешь смыть?

Когда в грязи стираешь платье ты,

Не жди от этой стирки чистоты.

Твои слова прекрасны — от души…

Поступки лучше были б хороши.

Достоинству нас не научит тот,

Кто недостойно сам себя ведет.

А польза слов отца для сына где ж?

Сам ест халву, а говорит: „Не ешь!“

В тебе, как в тесте, пекарь твой смешал

И добрых много и дурных начал.

В победе зла — падение твое,

В добре твоем — спасение твое.

Не дай началам добрым пасть в борьбе,

Решенья битвы жезл вручен тебе.

Ум темный светом ясным озари,

Неправды с сердца ржавчину сотри.

В пути коварным мыслям не внимай

И вьюк свой терпеливо подымай.

Ведь иначе трудней и тяжелей

Стать может ноша на спине твоей».

РАССКАЗ О ВЕРБЛЮДЕ И ЛИСЕ

Верблюд, от старости едва живой,

Приплелся как-то раз на водопой.

Над ним кружилось множество ворон,

Глядя, что, мол, вот-вот подохнет он.

Под шкурой дряхлой, на костях его

Ни жира не осталось, ничего

Иль мало так, что, не боясь волков,

Бесстрашно пасся он среди холмов.

Иссохли на спине его горбы,

И плакал он под тяжестью судьбы.

Однажды молвила ему лиса:

«О ты, пустыни гордость и краса!

Отрекшийся от роскоши земной,

Довольный лишь колючкою одной,

Ведь „кораблем пустынь“ тебя зовут

Арабы, Рум и африканский люд!

Так что ж ты ходишь тощий и больной

С облезлой и израненной спиной?

Ты муравья не тронешь, знаю я,

Кто ж раздавил тебя, как муравья?»

Верблюд ей: «Слушай про мою беду:

У изверга я в рабстве, как в аду.

Мое горит и стонет существо,

Лишь вспомню ненавистного его.

Соль на горбах измученных моих

Вывозит он из копей соляных.

Гнуснее боли нет, я говорю,

Когда меня он тянет за ноздрю!

А тяжесть грузов соли так страшна,

Что спину бы сломала у слона.

А если вдруг под ношей я упал,

Он палкой бьет меня, чтоб я вставал.

Увечья причиняет мне и боль

И мне потом на раны сыплет соль.

Когда ж реву я с горя, как труба,

Ни бог меня не слышит, ни судьба».

Лиса сказала: «О тебе скорбя,

Найду я хитрый выход для тебя.

Меж городом и копью соляной

Поток, ты знаешь, льется водяной.

Войдешь в поток — и сразу в воду ляг.

Как соль растает у тебя в тюках,

Ты из воды тогда легко вставай

И весело до города шагай!»

Верблюд сказал: «Ну, друг, благодарю!

Теперь-то я его перехитрю!»

И в тот же день, тяжелый соляной

Свой груз таща, он стал перед рекой.

Но мысль его погонщик разгадал.

И как же он беднягу наказал?

Горбы его от соли облегчил

И соль кошмой и шерстью заменил.

Такой предвидеть гнусности не мог, —

Вошел верблюд в поток и в воду лег.

Но еле встал, не ждал такой беды, —

Груз удесятерился от воды,

Едва-едва он брел под зноем дня,

Лисицу ненавистную кляня:

«Кошма и шерсть — отягчены водой

И тяжелее клади соляной.

Пусть подлая советчица умрет

И род ее проклятый пропадет!

О, только бы мне дотащить кошму,

Я голову до неба подыму!»

* * *

Вина мне, кравчий! Славы, красоты

Лишь те достойны, чьи сердца чисты.

Дай силу мне для покоренья львов

И отведи от западни врагов.

Приди, певец веселый! Чанг[28] настрой

И новую мне громко песню спой!

Мой лев — в вине, на дне златой касы [29],

Лев этот шкуру обдерет с лисы.

РАССКАЗ О ПРАВДОЛЮБЦЕ, КОТОРЫЙ БЛАГОДАРЯ НЕПРАВОТЕ ЛЖЕЦОВ ОБЪЕЗДИЛ МНОГО СТРАН И ДОКАЗАЛ ПРАВОТУ СВОИХ СЛОВ

Какой-то шах в один из мирных дней

Созвал к себе на пир своих друзей.

И попросил по очереди шах

Их рассказать о разных чудесах,

Чем знаменит тот или этот край.

И, как сладкоречивый попугай,

Один сказал: «Пришлось увидеть мне

Чудовище в арабской стороне,

По виду как верблюд с одним горбом

И с крыльями и обросло пером,

Но не летает, ничего на нем

Не возят, а питается огнем.

Как феникс, он, хватая на лету,

Глотает падающую звезду.

Но мигом пламя в глотке птицы той

Становится прохладною водой».

Дослушали рассказчика, потом

Все рассмеялись: «Ты б сидел молчком!

Крылатого верблюда в мире нет.

И птиц таких, — хоть весь объезди свет, —

Огнем питающихся, не найдешь.

Рассказ твой — просто выдумка и ложь!»

Он клялся им. Они смеялись. Он,

Собранье оглядев, был поражен

Тем, что вот тут — вокруг — друзья сидят

И на него с презрением глядят.

Хоть, как свеча, согнулся от стыда,

Он с места взвился пламенем тогда

И прочь ушел, крутясь, как горький дым.

Питаясь сердцем собственным своим,

В Багдад примчался из последних сил

И на базаре страуса купил.

Вернулся он домой лишь через год

И прямо к шаху страуса ведет.

Тем правоту свою он доказал.

И обнял шах его и так сказал:

«Ты прав был, друг мой, что ни говори.

Так из-за туч не видим мы зари!»

Но хоть враждебна искреннему ложь, —

Знаток вещей тончайших, — помни все ж:

Ты тайн своих не выпускай из рук,

Дабы не испытать безмерных мук,

Чтоб доказательства для них найти

И попусту не тратить год пути.

* * *

Дай, виночерпий, чашу мне испить,

Чтоб с сердца все следы тщеславья смыть!

Приди, певец! под рокот струнных струй

Спой мне нева [30], но с правдой согласуй!

Да будет кривде горестный удел,

А правде — счастье в завершенье дел!

КНИГА МУДРОСТИ СОКРАТА

Пусть миру принесут плоды стократ

Богатства духа, что собрал Сократ! [31]

Беспечности и низости далек,

Он был, как светоч, с головы до ног.

Отверг он тлен богатства и тщеты

И пожелал добра и простоты.

И стал его имуществом один

Огромный старый глиняный кувшин,

С отбитым краем, с трещиной у дна,

Негодный для хранения вина.

Когда грозила стужа, снег валил,

Сократ в кувшине ночи проводил.

А утром выходил на солнце он

Погреться, сам, как солнце, обнажен

(И рубища он даже не имел).

Перед кувшином как-то он сидел,

Впивая, как цветок, тепло весны.

А мимо проезжал царь той страны,

Сказал: «Привет тебе и добрый час!

Но что же ты скрываешься от нас?

Ты, всеми уважаемый мудрец,

К нам не зашел ни разу во дворец!»

Сократ ответил: «Стар я, силы нет.

Несу я трудный подвиг много лет».

И царь спросил: «Кто вынудил тебя

Жить так печально, плоть свою губя,

Без передышки тяготы нести?»

Сократ же: «Я хочу приобрести

Богатство, обессмертить жизнь свою.

Я вечности орудие кую!»

«Богатство всей страны — в моих руках.

Всем одарю тебя!» — ответил шах,

Сократ: «О, если б был я убежден,

Что ты так щедро небом награжден,

Я покорился бы своей судьбе,

На службу опоясался б тебе.

Но жизни ты, увы, не можешь дать,

И не хочу свободу я терять.

Ведет к свободе путь суровый мой,

И он преграда меж тобой и мной!»

«Проси, что хочешь, — царь ему сказал, —

Получишь все, чего б ни пожелал!»

Сократ в ответ: «Благодарю за честь,

Одна лишь у меня к вам просьба есть:

Не засти тенью царственной своей

Моей отрады — солнечных лучей!

Они — моя одежда. Мне она

По воле неба вечного дана.

Не откажи мне в просьбе, мудрый шах,

И отойди в сторонку хоть на шаг!»

Тут властелин со своего плеча

Снял плащ. Парча златая — верх плаща,

А снизу — мех китайского песца.

С улыбкой шах на тело мудреца

Накинул драгоценный свой наряд.

Но сбросил на землю его Сократ

И мягко молвил дерзкие слова:

«Поганых шкура не годна для льва,

Носить живому саван не к лицу,

Он подобает только мертвецу.

Когда зима нарушит мой покой,

От бурь меня кувшин спасает мой;

Когда же прояснится небосвод,

Светило мира мне тепло дает!»

Как небо, был Сократ велик душой,

И тверд, и терпелив, как шар земной.

Учеников имел десятки он.

Но был средь них любимейшим — Платон.

Как драгоценный камень, на века

Выгранивал он мысль ученика.

Сказал Платону: «Дух твой, на простор

Из клетки выйдя, крылья распростер.

Так подымайся в высоту высот,

Оставив под ногами небосвод,

Над миром, где невежество и зло

Тяжелой тенью на души легло.

А были бы от зла сердца чисты,

Не знал бы мир ни распри, ни вражды.

Там, где мудрец прямым путем идет,

Невежде перепутье предстает.

Здесь, в грешном мире, где ворот не счесть,

Шесть для людей напастей горьких есть.

И самой черной мукою томим

Тот, кто во всем завидует другим.

Всю жизнь тоской и злобою дыша,

Затянута узлом его душа.

За ним идет имущий власть злодей,

Насильник, ненавидящий людей.

А невозможность совершенья зла

Ему, как мука ада, тяжела.

И третий мученик идет за ним:

Тот, кто стяжанья жаждою томим.

Всю жизнь он лишь добычу сторожит,

И, упустить боясь, над ней дрожит.

Четвертый — скряга. Хоть казна полна,

Не знает он ни радости, ни сна.

Томимый страхом разоренья, он

При жизни на геенну обречен.

Страдалец пятый — жаждущий чинов,

Удел его и жалок и суров.

Мечтой о возвышение он живет,

Возвыситься ж — ума недостает.

Шестой — невежда. Сдержанность других

Он называет малодушьем их,

Не видит он достоинства ни в ком

И покрывает сам себя стыдом.

Один язык у нас, а уха — два,

Чтоб слышать много, но беречь слова.

Не доверяйся алчности своей,

Жить по своим возможностям умей.

Ведь лучше бедным, но свободным быть,

Себе, а не хозяину служить.

Жемчужины познаний собери,

Тропу деяний прямо протори,

И славы мяч у сверстников возьмешь,

И мудрых за собою поведешь.

Как торгаша, гони из сердца ложь,

Правдивым словом опрокинь вельмож.

Путем добра и верности иди,

Лишь с мужественным дружбу заводи.

И знай, порой под маской доброты

Таятся равнодушия черты.

Хотя сандал [32] и не богат теплом,

Есть для сердец горячих польза в нем.

И в щепки разлетаются порой

Сандаловые ветви под грозой.

Чем будет натиск ветровой сильней,

Тем ярче пламя вспыхнет из ветвей.

Три возраста мы числим основных,

Но средний возраст лучше двух иных.

Коль муж и дряхл и борода седа,

Но злоба в нем крепка и молода

И черен сердцем старый человек,

Какая польза, что он прожил век?

Так волк, заматерев и возмужав,

Сильнее выкажет свой волчий нрав.

Беги его! Не знайся с ним ни дня!

Его слова — обман и западня.

Коварству в западню не попадись!

Доверясь волку, жизни не лишись».

РАССКАЗ О ХИТРОЙ ПТИЦЕ И ГЛУПОЙ РЫБЕ

Жила в Омане [33] птица рыболов,

Взимала рыбой дань с морских валов.

Ловитвой в море занималась днем,

Спала же на песке береговом.

И рыбы сами, на крючки когтей,

Завороженные, стремились к ней.

Но старческая немощь подошла,

Охотничьи орудья отняла.

Ослабло зренье, и не стало сил

В когтях и в мышцах облинявших крыл.

По целым дням на берегу она

Сидела, безнадежности полна.

В волнах играли сотни рыбьих стай,

Как на шелках рисует их Китай.

Как будто огнезвездный небосклон

Был в зеркале текучем отражен.

Глядела птица на простор морской,

Как нищий на обильный стол чужой.

Хоть вот он — рядом лакомый кусок.

Но так недосягаемо далек!

И рыбка шаловливая одна

К несчастной птице выплыла со дна.

И так как в безопасности была,

Над птицею глумиться начала:

«Эй, лютый бич сородичей моих!

Ты божья кара племени немых,

От злого клюва, от когтей твоих

Оделись мы в кольчугу волн морских.

Что ж ты сидишь, угрюма и скучна.

Иль уж для дела больше не годна?

Кто силы и когтей тебя лишил,

Густые перья выщипал из крыл?»

А птица ей: «Больна я и стара.

Совсем слаба. Прошла моя пора!

Исчезла хищность прежняя моя,

В делах моих раскаиваюсь я.

Я плачу, сожаления полна,

Что так была преступна и грешна.

От молодой горячности все зло,

Содеянное мной, произошло!

О угрызенья совести! О стыд!

Он рыбьей костью сердце мне язвит.

Теперь я твари не клюю живой!

В слезах, питаясь горькою травой,

Достигла я душевной чистоты.

Теперь-то уж меня не бойся ты!

Я рада, что моя утихла прыть…

Давай по-братски, безмятежно жить,

Чтоб амальгаму злобы с сердца смыть,

Чтоб серебром добра его покрыть.

С открытою душой ко мне приди,

От сердца недоверье отведи.

Вот этой крепко скрученной травой

Ты завяжи мне клюв зловредный мой,

Чтоб в безопасности ты с этих пор

Могла вступать со мною в разговор!»

Доверчивая рыба, в тех словах

Лжи не заметив, позабыла страх,

С жгутом травинок к птице подползла

И прямо в птичье горло путь нашла.

Оборвалось ее житье-бытье,

Как будто вовсе не было ее.

* * *

Из чаши света, кравчий, дай испить,

Чтоб недра мрака ярко озарить!

Чтобы от гневных языков огня

Бежала ложь, как ночь от солнца дня.

Приди, о долгожданный наш певец,

Учитель мудрый раненых сердец!

Рыданьем чанга сладко утиши

Скорбь тайную истерзанной души!

КНИГА МУДРОСТИ ФЕЙСОГРАСА

Дошли преданья древние до нас,

Как милостью небесной Фейсограс

Открыл замок сокровищницы слов,

Осыпал землю ливнем жемчугов:

«О ты, что раковиною морской

Вбираешь рокот глубины мирской,

Прислушивайся к голосу наук

И грубых дел остерегайся, друг!

Будь благороден, добр и справедлив,

И если ты душою прозорлив,

Сердечен — должен сам себя стыдить,

Когда хоть вздумал злое совершить.

А если ты открыл свои уста —

Пусть будет речь разумна, не пуста.

Глубокой мыслью речь вооружи,

К заветам мудрым слух насторожи.

Пред тем, как ночь завесит твой порог,

Пред тем, как, сонный, свалишься ты с ног,

Ты памятью свой разум озари

И день минувший весь пересмотри.

Все ладно ль за день у тебя прошло,

Что сделал за день ты — добро иль зло?

Собой владел ли? Мудр и сдержан был

Иль разума границы преступил?

На золото, как скряга, не молись.

Как язвы, скряжничества устыдись.

Богатством не спасешься от беды.

Из-за довольства иль из-за нужды

В печали жизнь свою не проводи,

Путь между ними средний находи.

Но нет для сердца тяжести лютей,

Чем зависть к доблестям других людей.

И если хочешь ты свой утлый челн

Под этим сводом, что коварства полн,

До пристани надежной довести,

Друзей найти на жизненном пути,

На жизнь людей и на дела сперва

Гляди, — не на красивые слова.

Красно он говорит, — но от него

Что пользы, коль дурны дела его?

Когда поправший правду царь начнет

Все делать, что ему на ум взбредет,

Забыв о людях и о нуждах их,

Он сам разрушит зданье дел своих.

Не мучь безмерно душу каждый час

Исканьем в мире власти и богатств.

Не рвись к тому, что взять не удалось

Иль что само собою не далось.

Нет, отступи и, с силами затем

Собравшись, сразу овладеешь всем!»

КНИГА МУДРОСТИ АСКАЛИНУСА

За добрый жизни дар — благодари,

Зло — истреби и след его сотри.

Но не уйдет от зла во весь свой век

Неблагодарный сердцем человек.

Достойнее ярмо нужды носить,

Чем у бездушных милости просить.

Подобную кристальному ручью

Храни от загрязненья честь свою.

Не сравнивай поток ее живой

С водой болот стоячей и гнилой.

Растленному, хоть он в беде живет,

Спасенья золото не принесет.

Развратному не расточай щедрот,

Не то тебя за сводню он сочтет.

Но лучше сыпать жемчуг в океан,

Чем скряге недостойному в карман.

Заветам мудрых сердце отвори,

Пустых бесцельных слов не говори.

Да не коснется ложь речей твоих,

Да будет правда украшеньем их.

Как ни нарядно ты слова завьешь,

Что пользы в том, когда внутри их ложь!

С прекрасными словами смысл большой

Счастливо сочетай, как плоть с душой.

Как внешность, мир свой внутренний укрась,

Богатый духом — выгляди, как князь.

РАССКАЗ О ЮНОШЕ В ПЫШНОМ ХАЛАТЕ

Жил юноша и знатен и богат.

Надев однажды лучший свой халат,

Он некоего старца посетил,

Седого наблюдателя светил.

Решил хозяин: «Пышный, как павлин,

Ко мне пришел, должно быть, царский сын».

Приветом добрым он почтил его,

На лучшем месте посадил его.

Тут гость замок беседы отомкнул

И струны красноречья натянул.

Тянул со всех концов, и вкривь, и вкось,

Но складно слов связать не удалось.

Груба, нестройна речь его была,

Убого мысль в его русле текла,

Хоть и болтал без умолку язык.

И тут в сердцах сказал ему старик:

«Раз ты такой негодный повар слов

И разговор твой пуст и бестолков,

Скрыть от людей невежество навряд

Тебе поможет пышный твой наряд!

Язык твой бедность мыслей выдает.

Тебе парча с бобрами не идет.

Пусть, как халата твоего узор,

Живым умом твой блещет разговор

Иль царский шелк на рубище сменяй,

Одежду к скудоумью приравняй!»

* * *

О кравчий, жажду сердца утоли,

Единством дух и тело надели!

Чтоб, как в стекле, рубиновым огнем

Блистал мой разум в естестве моем.

Приди, певец веселый, к нам на пир

И принеси в согласных струнах мир.

Да сгладят рознь в деяниях людей

Созвучья песни сладостной твоей!

ЗАВОЕВАНИЕ МИРА ИСКЕНДЕРОМ, ПОСТРОЕНИЕ ГОРОДОВ И УСТАНОВЛЕНИЕ ИМ НОВЫХ ПОРЯДКОВ УПРАВЛЕНИЯ

Вот повесть, как дары творящих сил

Шах Искендер в деяниях раскрыл.

А сам певец достоин был венца, —

Он сев надежды заронил в сердца…

Он поднял знамя правды, как пророк,

Пером из сердца вычеркнул порок.

Он пел о том, как на рассвете дня

На битву Искендер погнал коня.

Повел на запад он громаду сил,

Лицом, как солнце, запад озарил.

Затем мечей блистающих удар

Обрушил он на черный Зангебар[34].

Пыль с зеркала души Египта стер,

Крыло свободы над рабом простер.

И на Дару[35], на сонмы сил его,

Повел войска — и разгромил его.

На нем одежды жизни разорвал,

Свободу угнетенным даровал.

Потом ворвался в северный простор,

На сумрачных горах разбил шатер.

Он земли нанизал, как жемчуга,

От южных пальм по вечные снега.

Стяг водрузил на берегах Аму,

И поклонился весь восток ему.

Он степь Хорезма взглядом озарил,

Мечом ворота Инда отворил.

От Чина[36] и до Рума, по Эпир,

Как циркулем, обвел подлунный мир,

С народов мира снял ярмо Дара,

Принес им светоч правды и добра.

Неправду со скрижалей мира смыл,

Яздана[37] веру в мире утвердил.

В походах строил он за градом град

Прекрасные, как Мерв и как Герат,

Как Самарканд. Потом возведена

Была при нем великая стена,

Чтоб орд Яджуджа[38] бешеный поток

Не затоплял спасенный им восток.

Пройдя всю твердь материковых стран,

Он пред собой увидел океан.

И в брызгах пенных волн, в соленой мгле

Летел он на крылатом корабле.

След корабля его, как письмена,

Запечатлела синяя волна,

Как летопись на свитке голубом…

Чеканить деньги начали при нем:

На золоте и серебре видна

Его печать по наши времена.

Мысль Искендера даже в сталь вошла,

И сталь зеркальный блеск приобрела.

И родилось при нем и в мир пришло

Тончайших ювелиров ремесло.

Во всех главнейших областях земных

Назначил он наместников своих.

И все творенья, коими велик

Персидский был или иной язык,

Он, чтобы целый мир их мог прочесть,

Велел на речь Юнана перевесть.

Ученые, пророки, мудрецы,

Хранители познанья и творцы,

Как солнце, разгоняющее тьму,

Сопутствовали ревностно ему.

В его созвездье были — Булинас[39],

И Хызр [40] бессмертный, и пророк Ильяс [41].

Когда встречал он трудности в пути,

Которых грань не мог он перейти,

Он призывал ученых на совет,

Чтоб на любой вопрос найти ответ.

Был сердцем прозорлив и знаньем он

Превыше всех мудрейших одарен.

Он сам распутывал петли узла,

Что развязать их мудрость не могла.

Душа с познаньем связаны навек.

Познанье сердцем черпай, человек!

Просторы духа мудрости зерном,

Как пажити, засеяны творцом.

Им не опасны ни огонь, ни меч,

И смерть не может жизни их пресечь.

РАССКАЗ О СУДЬБЕ

Жил муж — исполнен правды и добра,

Но, не имев ни горсти серебра,

Удачи стал искать в чужих краях.

Его заметил некий славный шах

И вскоре, восхитясь его умом,

Судьей поставил в городе своем.

Хотя судья был мудр и справедлив,

Но заступил ему дорогу див.

Отверзла ядовитые уста,

Оболгала беднягу клевета.

Шах, лжи поверя, гневом воспылал.

Он дом судьи разграбить приказал,

И денег и добра лишив всего,

Велел отрезать уши у него.

Несчастный, все безвинно потеряв,

Приказ владыки страшный услыхав,

Ответил: «Мне не жаль казны моей,

Но, шах! Прочь руки от моих ушей!

Я их не заработал здесь у вас,

Я их с собою из дому припас.

Все, что я нажил у тебя в стране,

Коль я неправ, возьми, не нужно мне.

Но сам ты справедливым будь судьей,

Оставь мне то, что я привез с собой!»

От мудрой речи шахский гнев остыл,

И странника он с миром отпустил.

И тот, от вражьих пут освобожден,

Остался гол, — таким, как был рожден.

•

Подай мне, кравчий, знойного вина,

Да будет в сердце ложь им спалена!

Пусть разум солнцем душу озарит,

Пусть все, что низко в ней, дотла сгорит!

КНИГА ИСКЕНДЕРА

Измлада Искендер в душе носил

Сокровищницу знаний, тайн и сил.

Алмазы мудрости, как вечный свет,

Открыл он миру, словно сонм планет.

Венчайся же алмазным тем венцом,

Беседовать достойный с мудрецом!

У шаха — Арасту наставник был,

Он шаха щедро знаньем одарил.

Сам Искендер, когда еще был мал,

Главу перед учителем склонял

С почтением. И некто из вельмож

Сказал: «Ему ты почесть воздаешь

Превыше, чем державному отцу.

О князь, тебе ведь это не к лицу!»

Князь молвил: «Он мне правды знанье дал,

Он разум мой и сердце воспитал.

Во мне он с детства заложил черты

Величия, добра и красоты.

Родитель дал мне жизнь на краткий срок,

Наставник же бессмертье мне предрек.

Родитель мой мне дал язык отцов,

Учитель — россыпи алмазных слов.

Отец призвал меня на свет земной,

Учитель мир открыл передо мной».

Раз Искендер день целый не видал

Просящих пред собой. И он сказал:

«Сей день — не в день! ведь я не защитил

Несчастных, — бедняков не одарил.

Я неимущим не дал серебра…

И я не покарал врагов добра!»

Останется для будущих времен

То, что сказал в тот день вельможам он;

Пусть видят мир свой внутренний они

И дети их во все земные дни;

Пусть свой духовный строй узрят навек,

Как лик в зерцале видит человек.

Познанья знак в душе разумных, — он

Сильней телесных ран запечатлен.

Удар меча, коль не смертелен он,

Врачом умелым будет исцелен,

Но знак познанья сердце, как звезда,

С собой сквозь мир уносит навсегда.

В вине раскайся — искупить ее

Поможет пусть раскаянье твое!

Предвестника мучений — бойся мук,

Не простирай за муку мстящих рук.

Живого, друг, не трудно с ног свалить,

Но мертвого нет силы воскресить.

Щедрей вокруг тебя людей дари,

Но их за даренное не кори.

Дари щедрей, но меньше с них бери,

Свой путь великодушьем озари.

Ты помнишь повесть, как погиб Дара,

Лишился трона, славы и добра.

Мечами приближенных поражен,

Пал, благородной кровью обагрен.

Как яблоня в тени, в чертоге нег

Цвела его царевна — Раушенек.

В час смерти чистый перл — дитя свое —

Он Искендеру завещал ее.

Внял Искендер, невесту принял он,

Но сердцем был глубоко омрачен.

И некто вопросил: «Что грустен ты?

Ведь в мире нет подобной красоты.

Твоей женой достойна стать она!»

Ответил шах: «Мне к ней любовь страшна.

Боюсь, что если сильно полюблю,

Я потеряю мощь и власть мою,

Не властен в воле сделаюсь моей,

Такой позор не скроешь от людей.

И скажут правдолюбцы: „Вот — мертвец

Отныне правит им, — ее отец!

Пусть шах страну Дары завоевал,

Но дочери Дары рабом он стал“».

РАССКАЗ О ПАРВИЗЕ И РЫБАКЕ

Парвиз [42] с Ширин, любимою женой,

Сидел, как солнце ясное с луной.

И вот в подарок — дар морских валов —

Принес им рыбу некий рыболов.

Ты в жизни рыбы не видал такой,

То было чудо глубины морской.

Ее перо, как розовый коралл.

Ее покров дирхемами [43] сверкал.

Хоть было вынуто у ней нутро,

Ее наряд горел, как серебро.

Парвиз был этой рыбой восхищен,

И в щедрые ладони хлопнул он.

Явился мигом старый казначей,

Хранитель всех сокровищ и ключей.

Он тысячу дирхемов серебром

Принес и положил перед царем.

И рыбаку их отдал властелин.

Увидев это, молвила Ширин:

«О мудрости и щедрости река!

Такая плата слишком велика.

Теперь кому б ты сколько ни давал,

Все скажут: „Вот каким скупым он стал!

Он тысячу дирхемов заплатил

За рыбину, о нас же позабыл.

Ведь это мелочь, правду говоря,

Перед былою щедростью царя!“»

Парвиз спросил: «Совет ты можешь дать,

Как у бедняги деньги отобрать?»

Сказала: «Ты спроси его: „Отец,

Твоя добыча — самка иль самец?“

Что б ни ответил он, скажи одно:

„Увы, мне это есть запрещено.

Возьми обратно рыбину свою,

А мне отдай обратно дань мою!“»

И был рыбак с деньгами возвращен.

Но смысл вопроса понял сразу он:

«Ни самка, ни самец, — он говорит, —

Моя добыча, а гермафродит».

Не удержался шах, захохотал,

Смеясь, удвоить плату приказал.

Взял кошельки рыбак, благодаря

Такого справедливого царя.

Когда ж он с полу ношу подымал,

Один дирхем из кошелька упал.

Рыбак поспешно ношу с плеч стащил,

Монету поднял и в кошель вложил.

Ширин сказала: «Ну и скряга — а?

Схватился за кусочек серебра!

Мой шах, такую скупость грех прощать.

Все деньги надо у него отнять!»

Шах рыбака велел назад позвать

И стал его за скупость упрекать.

Рыбак сказал: «О шах, мы дорожим

Не серебром, а именем твоим.

Я лишь затем нагнулся за деньгой,

Что обозначена она тобой,

Чтобы зловредный человек какой

На образ твой не наступил ногой».

И подивился шах его уму

И втрое больше денег дал ему.

* * *

О кравчий мой, хранитель чистых вин,

Разбей бокал, давай мне весь кувшин!

ПОХОД ИСКЕНДЕРА НА ЧИН

Шах Искендер — полмира властелин —

Поднялся и повел войска на Чин.

Когда хакан [44] об этом услыхал,

Как бедствию противостать, не знал.

Отправил к Искендеру он посла

С подарками — во избежанье зла;

Запас одежды, снеди и плодов,

Послал ему — рабыню, двух рабов.

Шах Искендер подарки получил

И в изумленье палец прикусил.

Спросил себя: «Неужто, государь,

Так победителей дарили встарь?

Хакан тебя подарком столь скупым

Унизил бы пред воинством твоим.

То не простой подарок. Нет, в нем есть

Сокрытый смысл. Но как его прочесть?»

Шах долго думал и в конце концов

Призвал к себе на помощь мудрецов,

Седых руководителей своих, —

Разгадку тайны он спросил у них.

И самый мудрый отвечал ему:

«Сей дар подобен тайному письму,

В нем сказано: „Будь царь ты иль солдат,

Но есть рабыня для ночных услад

И сильных два раба, чтоб исполнять

Чего б ни захотел ты пожелать,

И есть запас одежд на круглый год,

И всяческая снедь, и сладкий плод, —

Хоть ты б миры миров завоевал,

Клянусь — от жизни больше бы не взял!

О чем тогда еще вам тосковать?

Зачем с соседом мирным воевать?“»

Ответ тот Искендером понят был.

Шах злую волю в сердце преломил.

В дверь мира он к хакану постучал.

«Да будет мир меж нами!» — сам сказал.

Мир в мире — без насилий и обид —

На камне справедливости стоит.

И коль ты хочешь овладеть страной,

То на пути добра и правды стой.

ПИСЬМО ИСКЕНДЕРА АРАСТУ

Шах Арасту посланье написал:

«Учитель мой, меня ты воспитал.

Во мне — скрижаль ученья твоего,

И поднят я величием его.

И без тебя, наставник мой и друг,

Я не пил бы из родника наук.

Пошли мне горсть от той воды живой,

И будет счастлив выученик твой, —

Дай мне заветы, как себя вести

Во всех делах на жизненном пути.

Пусть россыпью алмазною они

Сияют мне во все года и дни!»

И Арасту посланье прочитал

И для царя заветы начертал.

«О свет Юнана, просьбою своей

Ты дал мне мощь для истинных речей.

Что я перед тобой? Но я дышу,

О шах, твоим веленьем и пишу.

Сей мир — седой колдун, коварный змей,

Обманщик проницательных людей.

Нельзя понять — добро он нам сулит

Или бедой внезапною грозит.

К предательству готовый каждый час,

Все отберет в конце концов, что даст.

И все, что он обильно породит,

Он сам потом безумно истребит.

И нет светила у него в дому,

Что не уйдет со временем во тьму.

Чуть он венцами башни завершит,

Их сам землетрясеньем сокрушит.

Короной, счастьем, властью наградит,

Потом повергнет в прах, всего лишит.

Кого ни наградит, тотчас потом,

Как глупое дитя, скорбит о том.

Дешевый камень смертному дает,

Взамен алмазы чистые берет.

Вот он ущерб наносит мудрецу

И столько же взамен дает глупцу.

Он проломает брешь в стене твоей

Для укрепленья вражьих крепостей.

В саду потопчет розу и тюльпан,

Чтоб разрослись колючки и бурьян.

Мир темный смысла здравого лишен,

Добра от зла не отличает он.

Богатства у него не вымоляй,

Любым его дарам не доверяй.

Не будет меж добром и злом черты,

Когда без смысла щедрым будешь ты.

И если даже царство в дар даешь,

Но безрассудно — дар твой стоит грош».

РАССКАЗ ОБ УЧЕНОМ, ПОТЕРПЕВШЕМ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Жил муж — светлосердечен и учен.

В кругу невежд истосковался он.

Чтоб с сердца смыть печаль, однажды в ночь

Собрал пожитки и уехал прочь.

И вытерпел в пути пустыни зной,

И на корабль надежный сел, как Ной.

Но в море дивы [45] разъяренных волн

Корабль разбили, словно утлый челн.

Был вычеркнут из книги жизни он,

Но все же был нечаянно спасен.

С обломками из бездны водяной

Он на берег был выброшен волной.

Там, чтоб себя хоть скудно пропитать,

Он проходящим людям стал гадать.

Он палкой на песке изобразил

Движение планет и строй светил.

Сходиться люди начали к нему,

Дабы узнать — что суждено кому.

Он так был в предсказаниях велик,

Что до султана слух о нем достиг.

Его к себе владыка пригласил,

С собою рядом с честью посадил,

Вернул, как море, от своих щедрот

Все, что утратил тот в пучине вод.

Та милость не тщеславие, — она

Была любовью к людям рождена.

Когда ученый милость увидал,

За милость благодарностью воздал.

Открыл чернила, очинил тростник,

И новый голос в тростнике возник.

Писал он: «Волю к цели устреми,

И все, о шах, от разума возьми.

Соедини в себе познаний круг,

Полезен людям стань, как лучший друг.

Сил не жалей для славных дел мирских,

И, друг, тогда не бойся бурь морских.

Когда гроза корабль твой разобьет

И все добро поглотит бездна вод,

Но продолжаешь ты свой путь, пока

Хотя б за доску держится рука, —

На доброе надейся, коль с тобой

Твой ум и бдительность души живой.

Не опирайся на небытие.

Что пользы в вещи, если нет ее?»

* * *

Дай, кравчий, животворного вина!

Да будет чаша до краев полна!

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ИСКЕНДЕР ДОСТИГ ГОРОДА ЛЮДЕЙ, ЧИСТЫХ НРАВОМ

Мир Искендер решил завоевать,

Чтоб явное и тайное узнать.

Его поход был труден и велик.

И дивного он города достиг.

То город был особенных людей.

Там не было ни шаха, ни князей,

Ни богачей, ни бедных. Все равны,

Как братья, были люди той страны.

Был труд их легок, но всего у них

В достатке было от плодов земных.

Их нравы были чисты. И страна

Не ведала, что в мире есть война.

У каждой их семьи был сад и дом,

Не заперт ни затвором, ни замком.

Построен перед каждым домом был

Подземный склеп для родственных могил.

Был Искендер их жизнью удивлен,

И вот какой вопрос им задал он:

«Все хорошо у вас, но почему

Гробницы вам при жизни? Не пойму!»

Ответили: «Построены они,

Дабы во все свои земные дни

О смерти помнил каждый человек,

Чтоб праведно и честно прожил век.

Врата гробниц — безмолвные уста;

Но мудрым говорит их немота,

Что кратки наши дни, что все умрем,

Что этих уст мы станем языком».

Шах вопросил: «А что ж вы без замков

Живете, дверь открывши для воров?»

Ему сказали: «Нет у нас воров,

Как нет ни богачей, ни бедняков,

У нас все обеспечены равно.

Здесь, если бросишь на землю зерно,

Ты сам-семьсот получишь урожай,

Так щедро небом одарен наш край».

Шах вновь им: «Почему никто из вас

Меча не обнажил в урочный час,

Чтоб власть свою народу объявить,

Чтоб твердый свой закон установить?

Как можно жить без власти? Не пойму!»

И граждане ответили ему:

«Нет беззаконий средь людей страны!

Нам ни тиран, ни деспот не нужны».

Вновь шах спросил их: «Дайте мне ответ!

А почему средь вас богатых нет?»

Сказали шаху: «Нам — сынам добра —

Противна жадность к грудам серебра.

Нет в мире яда — алчности страшней,

И нет порока — скупости гнусней.

Обычаи и нравы эти к нам

Пришли от предков, от отцов к сынам.

Отцами наши взращены сады,

Мы их храним, снимаем их плоды».

Был Искендер всем этим поражен,

И повернул войска обратно он.

И проезжал он мимо мастерской,

Где было видно — трудится портной.

Столь яркий свет лило ее окно,

Что стало у царя в глазах темно.

Какую тот портной одежду шил?

Он жилы сердца резал и кроил,

Сосуды страсти низкой разрывал

И как-то их по-новому сшивал.

Пороки сбросив, словно хлам одежд,

Как нитку, шею скручивал невежд,

Иглы не выпускал из быстрых рук.

Шах Искендер сказал ему: «О друг!

Ты знал, что я гощу у вас в стране.

Что ж ты с народом не пришел ко мне?

Как узел нитки лик свой отвратил,

Иглою быстрой к нам не поспешил?»

Портной сказал: «Я — вольный человек.

Я никому не кланялся вовек.

Моя судьба чужда твоей судьбе,

Из-за чего ж мне кланяться тебе?

Не по сердцу мне трон высокий твой,

Так что ж змеей мне ползать пред тобой?

У нас два шаха здесь делили власть,

Но жизнь их в некий день оборвалась.

С престола в темноту они сошли

И ничего с собой не унесли.

От их порфир, от их шелков цветных

Остались только саваны на них.

Ушли они, когда пробил их час.

Они чужими были здесь у нас,

И потому без почестей их прах

Похоронили далеко в горах.

Сложили прямо наземь, не в гробу.

И я пошел оплакать их судьбу.

Взглянул на тлен, оставшийся от них,

И на разбросанные кости их.

Хотел я их сложить, как надлежит, —

Не понял, что кому принадлежит».

Шах молвил: «Ты познаньем озарен.

Ты мудростью великой одарен,

Коль хочешь — осеню тебя венцом,

Поставлю здесь над городом царем».

Сказал портной: «Благодарю за честь,

Но лучше я останусь тем, что есть!

Зачем мне шить себе наряд царя,

Бессмертья шелк кроить и портить зря

И однодневный шить себе багрец?

Другому нищему отдай венец!»

* * *

О кравчий, на корабль разбитый мой

Внеси корабль бокала золотой!

Чтоб я, средь сонма тонущих пловцов,

Живым достиг желанных берегов.

Певец, по струнам проведи смычком

И пой мне песню сладкую о том,

Как счастлив нищий тот полунагой,

Который царство отпихнул ногой.

МОРСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИСКЕНДЕРА

Весь мир был Искендером покорен.

И подвигом своим гордился он.

И он решил покинуть твердь земли

И войско посадил на корабли.

Хоть жаром битв уста он опалил,

Но жажды новых стран не утолил.

Пред ним лежало море, как земля,

Покорно волны синие стеля.

В морскую даль корабль он направлял,

О гибели в пути не помышлял.

Как на коне могучем по земле,

Он мчался по волнам на корабле

И гору Каф [46] он увидал вдали

У грани неба на краю земли.

Так от алифа он до каф дошел [47],

Как ученик, что азбуку прочел.

Там, ростом с гору, великан стоял,

Рукой за пояс гору обнимал.

И царь спросил у великана: «Эй,

Могучий, как зовется остров сей?

Какую мысль ты в сердце затаил?

Зачем рукою гору обхватил?»

«Зовется этот остров Каф-горой,

Он в равновесье держит шар земной;

Так держится корабль на якорях.

А гору крепко я держу в руках,

Чтоб неподвижною она была,

Чтоб, сдвинувшись, земли не потрясла.

Отсюда реки под землей текут,

Отсюда жилы вдоль по ним идут.

Коль грянет божий гнев на край иной,

Тогда я сильно дергаю рукой

За жилу, что в проклятый край ведет,

И в тот же миг там все во прах падет».

Шах понял, что скрывает высота

Опоры мира вечные врата.

Беседу он с титаном продолжал,

О многом спрашивал. Тот отвечал.

Сложив у рта ладони, шах кричал,

А тот в ответ, как туча, грохотал.

Шах молвил: «О вселенной красота,

Хранящий мира тайные врата!

И ты меня последним не сочти

В пытливости на жизненном пути.

Хотел бы людям мира я принесть

От сокровенных врат бессмертья весть.

Мне дверь сокровищниц приотвори,

Мой путь к заветной цели озари!»

И тот ответил: «Древний сей чертог

Для злых и добрых дел людских широк.

Обозревай течение веков,

Трудись — и встретить время будь готов.

Когда поднимет утро алый стяг

И звездный щит свой бросит черный шах,

Берись за ежедневный труд, пока

Жива твоя десница и крепка.

Благоуханный рай для тех открыт,

Кто добрыми делами знаменит.

Будь мягок с теми, чей удел суров,

Защитой будь гонимых и рабов.

Не делай никого своим рабом,

Всем поровну свети своим лучом.

Душой, как роза нежною, гордись,

Но к старости в ежа не превратись.

И если вспыхнет гнев на дне души,

Его ты милосердьем потуши.

Касается ли то добра и зла,

Обдуманно верши свои дела.

Порою быстроногий скороход

Скорее по дороге упадет.

Порой набор красивых громких слов

Пустым окажется, коль снять покров.

Порою то, что истиной блестит,

Одни ошибки в глубине таит».

ПОЯВЛЕНИЕ ПРЕДВЕСТНИКОВ СМЕРТИ ИСКЕНДЕРА И ЕГО ПИСЬМО МАТЕРИ

Так предводитель слов повествовал

О шахе, что весь мир завоевал.

Об Искендере по кругам светил

Читал он долго, — и определил

Судьбу его, и начертал слова:

«От юношеских лет владыки-льва

И до кончины под мечом царя

Преклонятся все страны и моря.

И будет там, где он увидит смерть,

Земля из стали, золотая твердь.

Ковер железный будет под пятой

И золотой навес над головой».

Когда на берег Искендер ступил,

Он к странам Рума взгляды обратил.

И снова сел в седло — не на престол,

Стремительно, как вихрь, войска повел.

И взял он по дороге много стран,

Как мчащийся в пустыне ураган.

Он так спешил, что на своем пути

На отдых не хотел с седла сойти.

Поник весь мир перед его копьем.

И вот однажды, знойным летним днем,

Вошли его усталые войска

В пределы раскаленного песка.

Пустыня, как железный таз, верней —

Жаровня, красных полная углей,

Как раскаленная сковорода,

Не видевшая влаги никогда,

Их гневно облегла со всех сторон.

Там камень скал от зноя размягчен.

Усеян путь безвестных ездоков

Обломками расплавленных подков.

Когда б над нею феникс пролетел,

Как бабочка, он там бы обгорел.

Коль скряга деньги б там в горсти зажал, —

Как ртуть, он их в руке б не удержал.

Вздыхало войско: «Как перенести

Опасности и тяжести пути?»

Но, подавая мужества пример,

Вел по пустыне войско Искендер.

Делил он муки войска своего.

От зноя кровь вскипела у него.

И кровь коралловая потекла

Из носа шаха на луку седла.

Все средства он пытался применить,

Но все же кровь не мог остановить.

Смерть в корабле его пробила брешь.

Где сила, чтобы ту закрыла брешь?

И тесным стало для царя седло,

Его удушье наземь повлекло.

Один из приближенных подбежал,

На землю шаха осторожно снял,

Железную кольчугу подстелил,

Златым щитом от солнца заслонил.

Так на ковре железном, под щитом

В беспамятстве лежал он. А потом

Открыл глаза свои, очнулся шах,

И голос прозвучал в его ушах:

«Вот это место, как сказал мудрец,

Где ты найдешь грядущий свой конец».

И он писца к себе призвать велел

И матери письмо писать велел.

На пальмовых листах писец писал,

И мускус слов его благоухал:

«Был не один в минувшем царь иль хан,

Завоевавший в мире много стран

И не успевший со стремян на трон

Переступить — и смертью истреблен.

Где их добро, и власть, и царства где?

Пошли на разграбление беде.

Попал в погибельный водоворот

Я — Искендер, и мой настал черед.

Хоть счастьем в мире, где ни побывал,

Победоносно я овладевал,

Но только к дому взоры обратил,

Мне смерти меч дорогу преградил.

Прощай! Прими последний мой привет,

О госпожа, о мать моя, мой свет!

Ты, в ком искал опору Файлакус,

Ты озарила страны Рум и Рус.

И мудрости твоей благодаря

Я овладел короною царя.

Увы! Раздавлен миром, я ушел!

Увы! Мой цвет увял, и рухнул ствол!

Уйду я, вихрем гибели гоним,

Не насладясь присутствием твоим.

Всю жизнь свою в трудах ты провела,

Чтоб легче мне стезя моя была.

Вот дерево садовник посадил,

Он кровью сердца дерево вспоил.

И дерево украсило сады

И принесло желанные плоды.

Но вихрь свирепый дерево сломал,

И оборвал плоды, и разметал.

То дерево загубленное — я,

А тот садовник мудрый — мать моя.

Я гибну не случайно. Небосвод,

Как платье, плоть на время нам дает;

Со дня рожденья был я обречен,

Как всякий смертный, что на свет рожден…

Звериный, человеческий ли плод —

Все, кто входили в Зданье Двух Ворот,

Все умерли с отчаяньем в груди,

Луча надежд не видя впереди.

И в радости еще никто живой

Не расставался со своей душой.

Когда гонец послание примчит

Тебе о том, что миром я убит,

И пред тобою потемнеет свет,

Когда узнаешь ты, что сына нет,

Родная! Мудрости не отвергай,

Кровавых слез из глаз не проливай!

Но отречения поставь печать,

Вступи на путь терпения, о мать!

Как солнце, ты не рви одежд своих.

Не надевай покровов голубых.

И если горе плоть испепелит,

Пусть разум твой пред горем устоит.

Не вырывай волос своих седых,

Не раздирай ногтями щек своих,

От безутешной боли не стенай!

Ведь неизбежно было это, знай!

Над бездной горя поднимись горой.

Но коль не устоять тебе одной,

Ты скорби поминальный стол накрой,

Пир для достойных в честь мою устрой.

Им за столом поклясться предложи,

Сердца такою клятвою свяжи:

„Пусть каждый, кто в темнице бытия

Потерей друга сокрушен, как я,

Пусть к пище скорби рук не устремит,

Пусть выше чистым помыслом летит!

А кто питаться скорбью будет, тот

Ущерба никому не нанесет,

Но лишь душе своей. А что больней

Ущерба жизни собственной своей?“

Но чужд печали истинный мудрец,

Он ведает: всех ждет один конец.

Смерть розни меж людьми не признает,

Рознь в том, что раньше ль, позже ли придет.

Хотя я в жизни обошел весь свет, —

Увы! — я умираю в тридцать лет.

Но если бы я прожил и века,

И каждый день брала моя рука

Все больше новых богатейших стран,

От полюса по южный океан, —

Какая польза в том? Ведь все равно

Жить вечно человеку не дано.

Увы, о прутья клетки бытия

Изранена смертельно плоть моя.

А думалось, что счастье я найду

В саду блаженства, здесь — в земном саду.

Живу надеждой, что близка пора —

В цветник войду из пламени костра,

Что нас соединит небесный рай.

На том письмо кончаю я. Прощай!»

Когда же содержание письма

Исчерпалось, как жизнь его сама,

Он алой кровью сердца своего —

Не киноварью — подписал его.

Как скорби сердца жгучее клеймо,

Печать свою поставил на письмо,

Свой поцелуй на нем запечатлел

И в Рум письмо доставить повелел.

* * *

О виночерпий! С чашею приди,

Гонца с письмом до цели доведи!

Для тех, чьих тонких мыслей ткань чиста,

Открыты наслаждения врата.

Певец! В стенаньях флейты запиши

Глубокий стон израненной души!

ЗАВЕЩАНИЕ ИСКЕНДЕРА

Да будет добродетельный счастлив,

Кто с добрыми и злыми справедлив.

Царь к матери своей послал гонца

Пред наступленьем смертного конца.

В кругу друзей отверз уста свои,

Всех одарил сокровищем любви,

Осыпал близких ливнем жемчугов

И дальних не оставил без даров.

И так он свите плачущей сказал:

«О братья, мой последний час настал.

Когда в табут положите мой прах —

Безмолвный, в погребальных пеленах,

Прорежьте в саване отверстья мне,

Чтоб были кисти рук моих извне,

Дабы услышал каждый из людей

О бедной, скорбной участи моей,

О том, как был я славен и велик, —

Мир покорил, но цели не достиг.

Пошлите весть по странам и краям,

Пошлите весть по землям и морям, —

Что эти руки, бывшие сильней

Всех в мире, властью дивною своей

Срывавшие венцы с голов царей,

Сразившие полки богатырей,

Что эти руки мощные несли

Ключи от всех сокровищниц земли.

Но умер шах. И нет в руках его

Ни власти, ни богатства — ничего.

В путь бесконечный — в океан глухой

Ушел он, ничего не взяв с собой».

Живущий! Близок срок твой впереди.

Смерть скажет: «Все отдай и уходи!»

Ты золотом и перлами богат,

Знай — людям всем они принадлежат!

Отдай народу все, что должен дать,

И оскудения не будешь знать.

* * *

О кравчий, с полным кубком поспеши,

Дай стражам утолить огонь души!

Певец, перебирай лады стихов

В размере добром сокровенных слов!

И пусть твой взор на доброе глядит,

Делами лишь добро руководит.

РАССКАЗ О СМЕРТИ ИСКЕНДЕРА

Закончив завещанье, царь царей

Вернул земле все, что был должен ей.

И крепкой связи лишена земной,

Душа переселилась в мир иной.

Осиротели боевые львы,

Войска его остались без главы.

От синих погребальных покрывал

Простор земли, как небо, синим стал.

Прощаться шли войска за рядом ряд,

Последний скорбный выполнить обряд.

Омыли тело розовой водой,

Покрыли драгоценной пеленой.

Из золота ему сковали гроб, —

Китайскою парчой устлали гроб,

И подняли, как трон, и понесли.

И вслед войска в слезах за ним пошли.

* * *

Чуть на востоке заалел туман,

Загрохотал походный барабан.

И подняли златую колыбель, —

Владыки мира смертную постель, —

На спинах двух верблюдов царский прах

Покоится — на мощных двух горбах.

Огромные верблюды вдаль идут.

На их горбах качается табут…

И день и ночь, не разбивая стан,

Шел по степям огромный караван.

На запад неуклонно путь держа,

В мученьях, из последних сил спеша,

Стоянки сокращая на пути,

От жажды изнывая на пути,

Шли день и ночь они — и донесли

Останки до границ родной земли.

Та весть дошла до Рума, как волна,

И застонала румская страна,

И в знак печали, за Египтом вслед,

Окрасила одежды в синий цвет.

В Искендерии [48] — городе жила

Мать Искендера — разумом светла,

Душой тверда. Но так страшна была

Та весть, что дух могучий потрясла.

Огнем ее дыханье занялось,

В ней сердце черной кровью облилось.

Ей грудь свою хотелось разорвать,

Свою живую душу растерзать.

Казалось ей, что мук не превозмочь,

Хотелось ей, чтоб мир затмила ночь,

Хотелось, в жалобах на небеса,

О камни биться, вырвать волоса.

В лохмотья изорвать шелка одежд,

Не подымать слезой сожженных вежд.

Но внявши Искендерову письму,

Она вернулась к кругу своему —

В орбиту царственных забот и дел,

Все совершила, как ей сын велел.

Послала весть в Египет, в Рум, в Иран,

Людей призвали из полночных стран

Прах Искендера встретить и войска.

И притекли посланцы, как река,

Пришли, душевной горестью горя,

И золотую колыбель царя

В Искендерию на руках внесли

И, как святыню, пышно погребли.

ПИСЬМО АРАСТУ К МАТЕРИ ИСКЕНДЕРА

Когда услышал Арасту, что шах

Свирепым небом превращен во прах,

Открыл он путь участливым словам.

Из ветки амбры вырезал калам

И кровью, а не мускусом чернил

В письме он словом скорби говорил:

«Я должен бы, о мать страны родной,

К тебе прийти с поникшей головой

И на твоем пороге слезы лить,

Печаль твою всемерно утолить.

Но старостью я связан по ногам

И сам, увы, дойти не в силах к вам.

Великий Искендер — питомец мой —

Всей овладел поверхностью земной.

Пусть он ушел, свои пожитки взял,

Но их на троне славы он связал.

Смерть! Он ушел от тысячи смертей,

Но все ж не миновал твоих сетей!

В живом саду листка я не видал,

Который бы пред бурей не дрожал.

О смерть! Кто мертв — того твой меч сразил,

Кто жив — того твой лик оледенил.

Все, что ушло, то скрыто под землей.

Все, что живет, опутано тобой.

Жесток непостижимый небосвод,

Никто от гнева неба не уйдет.

Равно и падишахам и рабам

Единый путь лежит к его сетям,

Но счастлив тот, кто, разумом глубок,

Из смерти ближних извлечет урок.

Наукой жизни избери добро!

Иди путем добра, твори добро!

Дороже золота и серебра

И выше власти — знание добра.

Жизнь человеческая коротка,

Но имя доброе живет века.

Под этим грозным куполом плыви

По вечным звездам правды и любви».

ОТВЕТ МАТЕРИ ИСКЕНДЕРА НА ПИСЬМО АРАСТУ

Мать Искендерова, в своей крови

Таившая живой родник любви,

Утешилась в несчастии своем

Сыновнего наставника письмом.

Открыла сердце золотым словам,

Как бы пила целительный бальзам.

И написала, излучавшим свет,

Каламом амбровым ему ответ:

«Мой сын, до звезд венец поднявший свой,

Все ж был беспомощен перед судьбой.

И если он пред смертью слезы лил,

С лица он пыли гибели не смыл.

Пыль смерти сына, копоти черней,

Осела тяжко на душе моей.

Омыла душу чистая слеза.

Сурьмою чести на мои глаза

Потери копоть черная легла,

Хоть и погибло все, чем я жила.

Как будто рой горящих вражьих стрел

На мирный город сердца налетел.

И для меня померк прекрасный мир.

Я отменила поминальный пир.

Ведь это было бы, учитель мой,

Что жалуется мертвому живой.

И вот ко мне письмо твое пришло

И утешенье сердцу принесло.

Письмо твое… Надеждою оно

И несказанной мудростью полно.

Пред веяньем его исчезла тьма,

Что скрыла звезды моего ума.

И ожил сад терпенья моего

Под животворной влагою его!»

И, светом примиренности полна,

На том письмо закончила она.

И повесть про нее к концу пришла,

От старости царица умерла.

* * *

Приди, о виночерпий, в добрый час,

Пусть ручка чаши руку нам подаст!

И струны арфы неба оборви

Для чанга человеческой любви!

Примечания

1

На русском языке о Джами имеется монография члена-корреспондента АН СССР Е. Э. Бертельса: «Джами. Эпоха, жизнь, творчество». Сталинабад, 1949.

2

Дервиши — мусульмане-аскеты.

3

Хатем Тайский — легендарный богач, прославленный своей щедростью.

4

Узра´ и Вамик, Кайс (Меджнун) и Лейли — герои одноименных восточных поэм.

5

Алиф — первая буква арабского алфавита, изображается в виде прямой вертикальной черты.

6

Хуллах, Фархар — города, славившиеся красотою женщин.

7

Дом Саманов — Саманидская династия персидских шахов.

8

Унсур означает — элемент.

9

Алиф, даль — буквы арабского алфавита.

10

«Накшаби», «фахри» — названия сортов винограда.

11

Абу-Али-ибн-Сино (Авиценна) — великий таджикский врач и философ.

12

Абу-Али — Авиценна.

13

Джамшед, Парвиз — цари Ирана.

14

Зухре — звезда Венера.

15

Согари — малоизвестный стихотворец, современник Джами.

16

Ирем — легендарный сад, земной рай.

17

Човган — клюшка в игре того же названия, напоминающей поло.

18

Чин — Китай.

19

Суфа — возвышение, обычно перед водоемом.

20

Усьма — краска для бровей.

21

Файлакус — Филипп, отец Александра Македонского.

22

Арасту — Аристотель.

23

Юнан — Греция.

24

Эклидус — Эвклид.

25

Рум — Византия, Запад; Рус — Россия.

26

Калам — перо.

27

Табут — погребальные носилки.

28

Чанг — струнный инструмент.

29

Каса — чаша.

30

Нева — мелодия.

31

В данном случае к Сократу Джами относит легенду, существующую у греков относительно Диогена.

32

Сандал — сандаловое дерево. Из сандала изготовляют благовонный фимиам.

33

Оман — страна на Аравийском полуострове.

34

Зангебар — Занзибар, страна негров.

35

Дара — Дарий.

36

Чин — Китай.

37

Яздан — единый бог в религии древнего Ирана; позже этим именем стали звать и аллаха.

38

Яджудж — мифический южный варварский народ.

39

Булинас — Аполлоний Гигудский, философ I века.

40

Хызр — мусульманский легендарный пророк, хранитель «живой воды».

41

Ильяс — библейский Илья.

42

Парвиз — Хосров Парвиз, иранский царь. Легенду о Хосрове и Ширин смотри у Низами «Хосров и Ширин».

43

Дирхем — серебряная монета.

44

Хакан — император Китая.

45

Див — демон, бес.

46

Каф — мифический горный хребет на краю земли.

47

Здесь каф — одна из последних букв алфавита. Алиф — первая буква.

48

Искендерия — Александрия.

Content

Абдуррахман Джами
Золотая цепь. Юсуф и Зулейха. Книга мудрости Искендера

ДЖАМИ (1414–1492)

Золотая цепь

Тетрадь первая

Тетрадь вторая

Подарок благородным

Весенний сад

Из лирики

Юсуф и Зулейха

Книга мудрости Искендера

Примечания