Ходаковский Константин Николаевич

Ходаковский Владимир Николаевич

Русский Исход. Керчь. 1920

Братья Ходаковские Константин Николаевич и Владимир Николаевич

Русский Исход. Керчь. 1920

Предисловие

«Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5:10)

В 1774 году Керчь первой из крымских городов вошла в состав Российской Империи, и уже через 9 лет естественным следствием этого было присоединение всего Крыма. Полтора века спустя, с окончанием гражданской войны на юге России, Керчь стала последним городом, где был спущен русский национальный флаг, вновь ставший здесь государственным лишь в 2014 году с возвращением Крыма в состав Российской державы.

В отличие от других крымских городов Керчь была оставлена белой армией единожды — в ноябре 1920 года, когда отсюда ушли последние корабли Русского Исхода, унося на чужбину тысячи гражданских лиц и участников антибольшевистского сопротивления, отчаянно пытавшихся спасти родину от ужасающих последствий революции.

Как показали дальнейшие события, проведённая Петром Николаевичем Врангелем и командованием флота масштабная морская эвакуация спасла изгнанников от неминуемой гибели в горниле Красного террора, который захлестнул Крым с приходом советской власти.

Русский Исход связывают преимущественно с Севастополем — столицей белого Крыма и главным из пяти портов эвакуации. Но не менее значимые события, которые исследователи часто обходят вниманием, происходили тогда на восточной оконечности полуострова — в Керчи.

Город стал не только последним пунктом эвакуации, но и вторым по масштабности: отсюда отплыло на чужбину около 40 тысяч наших соотечественников. На долю керченской флотилии выпали самые суровые условия морского перехода.

Если корабли из других портов преодолели путь в Константинополь при достаточно благоприятной погоде и без лишних задержек, то судам из Керчи в силу обстоятельств пришлось несколько дней находиться у берегов Крыма для перегрузки топлива и людей и отплыть в условиях шквального норд-оста. Для некоторых переход до Царьграда длился около 10 дней. Всё это дополнялось крайним недостатком воды и съестных припасов. Единственной крупной потерей во время Русского Исхода стал миноносец «Живой» с несколькими сотнями людей на борту, который отчалил в свой последний путь тоже от берегов Керчи.

Работа имеет целью подробно осветить события керченского эпизода эвакуации Русской армии из Крыма в холодные ноябрьские дни 1920 года. Помимо документальных сведений особое внимание уделено воспоминаниям непосредственных участников тех трагических событий. По возможности они приводятся в виде цитат, что позволяет лучше понять атмосферу и чувства изгнанников, до конца прошедших с армией её героический и скорбный путь.

Все даты указаны по новому стилю, а воспоминания цитируются в дореформенной орфографии, которая была родной для авторов мемуаров.

Состояние флота перед эвакуацией

После провала «Московской директивы», отданной Антоном Ивановичем Деникиным, и последующего отступления дезорганизованных Вооружённых сил Юга России (ВСЮР) на Кубань c эвакуацией в Крым, получившей впоследствии название Новороссийской катастрофы, белые армии оказались, по сути, разгромленными. С участием союзного флота в Крым было перевезено около 25 тысяч бойцов Добровольческой армии и 10 тысяч казаков без артиллерии и лошадей. Войска были в полном расстройстве и потеряли доверие к командующим фронтами и армиями, особенно были деморализованы казаки. На корабли в первую очередь принимались добровольческие соединения, а затем — сохранившие воинскую дисциплину казачьи части.

В это время защита полуострова обеспечивалась частями Крымского корпуса численностью около 5 тысяч человек под командованием генерала Якова Александровича Слащёва.

Для противодействия возможному десанту с таманского берега Керченский район оборонялся отрядом в 1,5 тысячи человек, состоящим из Кубанской и Алексеевской сводных бригад и Корниловской юнкерской школы. Остальные части были размещены генералом Деникиным на отдых в районе Севастополя, Симферополя и Евпатории. Общая численность белой армии составляла порядка 35–40 тысяч бойцов при ста орудиях и полутысяче пулемётов[1].

После крупного поражения и сокращения территории, контролируемой антибольшевистским сопротивлением на Юге России, до одного лишь Крыма, А. И. Деникин принял решение уйти в отставку. На военном совете 4 апреля 1920 года старшими начальниками был избран преемник Главнокомандующего — генерал-лейтенант Пётр Николаевич Врангель. Для принятия поста он вернулся из Константинополя, где находился вследствие приказа А. И. Деникина от 21 февраля об увольнении в отставку с настоятельным предложением покинуть Россию.

Генерал-лейтенант А. И. Деникин, 1917 год

Крайне тяжёлое положение армии усугублялось ультимативной нотой британского правительства, требовавшего от прежнего Главнокомандующего ВСЮР прекратить борьбу и начать при английском посредничестве переговоры с советским правительством об амнистии для населения Крыма и войск, — в противном случае англичане отказывались предоставлять дальнейшую помощь. Не допуская возможности переговоров с большевиками, П. Н. Врангель решил всячески затягивать этот вопрос, чтобы использовать время для приведения армии и тыла в относительный порядок и подготовки флота к возможной эвакуации армии и правительственных учреждений из Крыма[2].

За несколько месяцев пребывания генерала Врангеля во главе Правительства Юга России и Русской армии (новое название ВСЮР) была восстановлена боеспособность войск, достигнут ряд серьёзных побед над противником, отвоёвана богатая хлебом Северная Таврия, проводились реформы, включая земельную и местного земского самоуправления, налаживалась разрушенная хозяйственная жизнь и восстанавливалось главенство закона. Вместе с тем не прекращалась работа по обеспечению флота всем необходимым на случай эвакуации.

Состояние флота, от которого зависели снабжение Юга России, торговля, военные операции и наконец грядущая эвакуация, было плачевным. От Черноморского Императорского флота почти ничего не осталось в результате Мировой войны, революционных потрясений, немецкой оккупации и гражданской войны. Многие боевые корабли были затоплены большевиками в июне 1918 года, другие повреждены союзниками в апреле 1919 года, некоторые — просто разграблены, как и Севастопольский портовой завод Морского ведомства и мастерские. Белый военный флот (например, почти весь 2-й Азовский отряд, базировавшийся в Керчи) в значительной степени создавался путём переоборудования и вооружения коммерческих судов, состояние которых было несколько лучше, но и они нуждались в капитальном ремонте.

Члены Правительства Юга России, войсковые атаманы и представители войсковых казачьих правительств Дона, Кубани, Терека и Астрахани. Севастополь, большой дворец, 4 августа 1920 года. Сидят (слева направо): 1) начальник штаба генерал-лейтенант П. Н. Шатилов; 2) и. об. Астраханского атамана Н. В. Ляхов; 3) Терский атаман генерал-лейтенант Г. А. Вдовенко; 4) Донской атаман генерал-лейтенант А. П. Богаевский; 5) Главнокомандующий генерал-лейтенант П. Н. Врангель; 6) и. об. Кубанского атамана В. Н. Иванис; 7) помощник Главнокомандующего А. В. Кривошеин; 8) и. об. председателя Донского правительства М. В. Корженевский. Стоят (слева направо): 1) вр. и. д. управляющего делами Совета при Главнокомандующем А. Г. Сергеенко-Богокутский; 2) начальник политической канцелярии Управления иностранных сношений Б. А. Татищев; 3) вр. и. д. начальника Управления иностранных сношений князь Г. Н. Трубецкой; 6) председатель Астраханского правительства Санджи Баянов; 8) заместитель начальника Морского управления контр-адмирал С. В. Евдокимов; 9) вр. и. д. начальника Военного управления генерал-майор В. П. Никольский; 10) вр. и. д. начальника Управления финансов Б. В. Матусевич; 11) начальник Управления юстиции сенатор Н. Н. Таганцев; 12) и. д. начальника Гражданского управления С. Д. Тверской; 13) начальник Управления торговли и промышленности В. С. Налбандов; 14) государственный контролёр Н. В. Савич; 15) заместитель председателя Кубанского правительства генерал-майор И. А. Захаров; 16) председатель Терского правительства Е. А. Букановский; 17) начальник Управления земледелия и землеустройства сенатор Г. В. Глинка; 18) начальник Управления снабжений генерал-лейтенант П. Э. Вильчевский.

Линкоры «Ростислав», «Синоп», «Воля» и транспорт «Херсон» в Южной бухте Севастополя. Немецкая оккупация, 1918 год

Постоянно ощущалась крайняя нехватка материалов, специалистов и топлива, при этом от флота с каждым днём требовалась всё большая отдача для содействия армии и проведения самостоятельных операций, поэтому осуществлялся преимущественно лишь самый необходимый ремонт. В результате на кораблях постоянно происходили поломки, были случаи, когда агрегаты выходили из строя прямо во время боя и механикам приходилось устранять поломки на виду у противника. Недостаток топлива вынуждал останавливать двигатели на стоянках, отключая отопление и освещение, из-за чего зимой температура в каютах могла доходить до отрицательных значений, причём некоторым кораблям Азовского отряда приходилось зимовать во льдах. Снабжение судовых команд денежным довольствием, обмундированием и провиантом тоже оставляло желать лучшего.

Наблюдался и острый недостаток кадрового флотского офицерства, вызванный их оттоком из-за разрушения флота, тяжёлых условий службы, упадка дисциплины и необходимости борьбы за существование. Поэтому ещё в 1919 году был учреждён Корпус корабельных офицеров, который первоначально комплектовался сверхсрочнослужащими унтер-офицерами флота, а затем также офицерами по адмиралтейству, военного времени и армейскими. Последние не обладали требуемым опытом и подготовкой.

Качество судовых команд было ещё хуже: в отличие от коммерческого флота на военном матросов старого флота осталось крайне мало. Основной состав был представлен солдатами, казаками и новобранцами из числа гимназистов, кадет, студентов, техников и мастеровых, непривычных к морю и тяжёлой физической работе. Командирам приходилось набирать и обучать экипаж самостоятельно, так как специальные школы не могли срочно предоставить необходимые кадры, особенно для обслуживания сложных механизмов боевых судов. Поэтому неудивительно, что бывали несчастные случаи у орудий, порча двигателей или их остановка вследствие проявления морской болезни у членов команды. Слабые здоровьем порой не выдерживали испытаний, заболевая малокровием и даже туберкулёзом[3].

Через созданное Управление морским транспортом командующий флотом непосредственно контролировал движение трёх десятков грузовых и пассажирских пароходов Морского ведомства. Коммерческие же суда, принадлежащие преимущественно Русскому обществу пароходства и торговли, Российскому обществу и Добровольному флоту, подчинялись ему только в оперативном отношении через Тоннаж-бюро, осуществляя грузоперевозки для нужд Правительства Юга России. Компании стремились перевести свою деятельность в Средиземное море с целью более выгодной эксплуатации своих транспортов. Выход любых кораблей за пролив Босфор мог осуществляться не иначе как с разрешения командующего флотом. Значительная доля частных пароходов, как отмечалось, были переоборудованы для несения военной службы, а многие — проданы за границу[4].

В Крыму не было значительных разработанных месторождений угля и нефти, а потому обеспечение топливом и машинным маслом велось путём закупок за границей и в Грузии за счёт валюты или товарообмена на хлеб. И того, и другого недоставало, поэтому уголь и нефть приобретались лишь в самом необходимом количестве и для формирования оперативного запаса, который постоянно расширялся в соответствии с ростом численности людей, подлежащих эвакуации в случае прорыва красных в Крым[5].

2-й отряд военных судов Черноморского флота по состоянию на 8 ноября 1920 года дислоцировался в Керчи и Азовском море в следующем составе:

— база отряда транспорт «Веха»;

— плавучая батарея «Ростислав» (лишённый хода линкор);

— канонерские лодки «Кача», «Страж», «Грозный» и «Урал»;

— вооружённые ледоколы «Всадник» и «Джигит»;

— эскадренные миноносцы «Живой» и «Зоркий»;

— десантные катера «Силач», «Мария», «Меотида», «Пантикапея», «Азовец», «Дмитрий», «Никола Пашич», «Петрель», «Ногайск», «Дружный» и «Очаковский канал»;

— сторожевые катера «CK-11», «CK-12», «CK-13», «CK-14», «CK-15», «CK-16», «CK-17» и «CK-18»;

— тральщики «Альбатрос», «Черногория» и «Чурубаш», катера-тральщики «Стриж» и «Роксана»;

— буксирный катер «Херсонес»;

— транспорт «Водолей»;

— наливная шхуна «Кара-Кермен»;

— брандвахта «Фанагория»;

— плавучий маяк «Тузлинский»;

— болиндеры №№ 442, 443 и 445;

— 2-й гидроавиационный отряд[6].

В течение всего периода борьбы под командованием генерал-лейтенанта Врангеля продолжалось усиление материальной базы для проведения крупной эвакуации в случае прорыва большевиков в Крым и поражения Белого движения на этом театре военных действий.

Три русских гидросамолёта M-9 буксируются в гавань Севастополя, весна 1918 года, во время немецкой оккупации (из собрания библиотеки де Гольера при Южном методистском университете, Техас)

Первый секретный приказ от 17 апреля 1920 года предусматривал эвакуацию в Константинополь 60 тысяч человек, в том числе 12 тысяч из Керчи, с месячным запасом продовольствия и медикаментов. Но уже через месяц, 22 мая, ввиду увеличения численности Русской армии количество подлежащих эвакуации людей было расширено до 98 тысяч. Затем цифры ещё несколько раз корректировались в сторону уменьшения ввиду отсутствия необходимого количества кораблей, топлива и припасов. Была разработана схема взаимодействия с судами торгового флота, которые предполагалось использовать в операции (в итоге было задействовано сорок таких кораблей). 7 ноября, за несколько дней до начала эвакуации, командующий флотом получил последнюю нормировку на 72 тысячи человек, значительно увеличенную, особенно для Керчи (25 тысяч человек). Но на деле из Крыма было вывезено вдвое больше людей, что вызвало большие затруднения при посадке и морском переходе, потребовало огромного напряжения сил флота, которому пришлось для перевозки пассажиров использовать наряду с транспортами и все военные суда[7].

Действия 2-го отряда Черноморского флота накануне эвакуации

После участия в операции по уничтожению морской базы красных в Мариуполе 26 сентября — 4 октября, в ходе которой более сильному флоту противника всё же удалось уйти и скрыться в Таганроге, где он затем был заперт установленным минным заграждением, 2-й отряд продолжал блокировать красных и помогал войскам при отступлении из Таврии в глубь Крыма, оказывая артиллерийскую поддержку на Арабатской стрелке[8].

Некоторую опасность представляла и морская база в Новороссийске, создание которой было начато красным командованием в августе 1920 года. В несколько месяцев она была достаточно сильно укреплена: установлено минное заграждение, развёрнуты полевая артиллерия, торпедные и береговые батареи, рядом оборудована база гидросамолётов. Морские же силы были представлены лишь слабо вооружёнными малыми буксирами и моторными катерами. Эти обстоятельства вынуждали командование белым флотом обеспечивать охрану своим транспортам при движении вдоль берегов, тем более что в октябре в Новороссийск железной дорогой были доставлены дополнительные катера из Западно-Двинской флотилии, а также нашли укрытие две турецкие канонерские лодки и пароход «Шахин», который вскоре был задействован большевиками при попытке десанта в Крым[9].

Император Николай II посещает эсминец «Дерзкий» в Севастополе, май 1916 года

В конце октября 2-й отряд белого флота осуществлял поддержку операции по вывозу зерна из Геническа. Близ города находились канонерские лодки «Грозный», «Урал» и тральщик «Чурубаш», остальные военные суда пребывали в Керчи, производя ремонт и пополняя запасы после длительного боевого похода к Таганрогу. С началом отступления Русской армии из Северной Таврии к крымским перешейкам группировка у Геническа 31 октября была усилена эсминцами «Беспокойный» (с начальником 2-го отряда контр-адмиралом М. А. Беренсом на борту), «Дерзкий», вооружённым ледоколом «Джигит» и транспортом «Водолей».

1 ноября в Геническ ворвались небольшие силы красных, вследствие чего на рейд были отведены нагруженные зерном коммерческие суда. В это время, кроме перечисленных военных кораблей, там находились пароходы «Поти», «Самара», «Мечта», паровые шхуны «Конка», «Пандия» и буксирный катер «Гаусман». Канонерские лодки стали на позицию для поддержки частей на Арабатской стрелке. 2 ноября вокруг города шёл бой, и на следующий день белые оставили Геническ, совершив переход на Арабатскую стрелку. Здесь флот сдерживал артиллерийским огнём наступающие красные части, прежде всего обстреливая батареи и бронепоезда противника[10].

В последних числах октября наступили необычайно сильные морозы, достигавшие -20°. 2 ноября сражения переместились на Чонгарский полуостров — была окончена последняя битва в Северной Таврии с противником, превосходящим по численности в 3–3,5 раза, не считая огромных резервов, которых у белых практически не имелось.

Большевики приурочили своё наступление к третьей годовщине Октябрьской революции в России. Им удалось снова занять территорию, отбитую Русской армией летом, а также захватить большую военную добычу: 5 бронепоездов, 18 орудий, порядка ста вагонов со снарядами, около 10 миллионов патронов, 25 паровозов, продовольствие, интендантское имущество и 33 тысячи тонн зерна на складах Мелитополя и Геническа. Белые войска понесли тяжёлые потери убитыми, пленными и дезертировавшими, впрочем армия была сохранена и отступила в Крым, нанеся противнику ощутимый урон, захватив около 2 тысяч пленных, 31 орудие и значительное число пулемётов[11].

Начальник штаба Русской армии генерал Павел Николаевич Шатилов так объяснял крупные людские потери при отступлении в Крым:

«Перекопские позиции имели колоссальное моральное значение при борьбе впереди нихъ, но съ переходомъ на эти позиции, несмотря на наличие большого количества заблаговременно установленной артиллерии и на оборудована ихъ окопами, проволокой и укрытыми, они едва ли могли нами долго защищаться.

Съ отходомъ изъ Северной Таврии, пехота потеряла большую часть своихъ рядовъ, пополненныхъ красноармейцами и мобилизованными жителями Северной Таврии. Эти последние дрались прекрасно при наступательныхъ операцияхъ, но при отходахъ оставались по ночамъ въ своихъ деревняхъ, мимо которыхъ части проходили. Пехота уменьшилась почти втрое, кавалеры же въ постоянныхъ бояхъ и маневрировали потеряла за последние дни около половины конскаго состава. Переутомлены после безпрерывной 5-месячной борьбы въ Северной Таврии дошло до предала…»[12]

Генерал-лейтенант П. Н. Шатилов

За время пребывания П. Н. Врангеля на посту Главнокомандующего были предприняты серьёзные усилия по укреплению Сивашско-Перекопских позиций на севере Крыма. Одним из первых стало распоряжение о спешном строительстве намеченной ещё при генерале Я. А. Слащёве железнодорожной ветки от станции Джанкой на село Юшунь — за два месяца она была вчерне окончена и введена в действие уже к началу лета. А к 14 сентября железная дорога была продолжена до Армянского Базара (ныне — Армянск) с несколькими тупиковыми ветками для маневрирования бронепоездов. В столь краткий срок была сооружена линия общей протяжённостью около 80 километров, которая впоследствии стала вторым железнодорожным направлением на полуостров со стороны материка[13].

Но ко времени решающих событий в Крыму из-за недостатка рабочих рук и отсутствия лесных материалов не были окончены блиндажи, укрытия и землянки для войск, что в условиях малонаселённой местности, ранних жестоких морозов и ветра, нехватки топлива и зимнего обмундирования создало очень неблагоприятные условия для обороны. Помимо этого, солёный Сиваш сковало льдом, и пришлось оборонять не узкие перешейки, а почти сплошную линию фронта в сто километров, для чего не имелось достаточных резервов. Росло число обмороженных. В это время через Сиам пришла первая партия военной помощи от Франции, включая зимнюю одежду, но воспользоваться ею уже не успели[14].

Генерал от инфантерии А. П. Кутепов, после 1921 года

За оборону Крыма отвечал генерал А. П. Кутепов. Со стороны противника общее руководство принадлежало М. В. Фрунзе. Против 5 дивизий и 4500 всадников Русской армии красные сосредоточили 28 дивизий, 25 тысяч шашек. Имея 5-6-кратный перевес в численности людей и артиллерии, большевики непрерывно штурмовали крымские укрепления и, не считаясь с огромными потерями, бросали в бой всё новые свежие части, поддерживая их ураганным огнём орудий. Спереди и сзади каждого красного полка шли надёжные коммунистические отряды, следившие за выполнением приказов и дезертирством. По некоторым данным, за короткое время наступления на белый Крым боевыми командирами было расстреляно 2300 красноармейцев по обвинению в трусости и шкурничестве (это число может включать и бойцов Повстанческой армии Н. И. Махно)[15]. Согласно оценкам красного командования, общие потери убитыми и ранеными при штурмах перешейков составили более 10 тысяч человек. Значительные потери понесла и Русская армия, включая около 5 тысяч убитыми[16].

А. В. Кривошеин

Председатель Правительства Юга России Александр Васильевич Кривошеин так описывал последние дни обороны Крыма:

«Положение на фронте крайне напряжённое. Армия наша сражается съ прежней доблестью. Но большевики заключили миръ со всеми своими противниками и ценою различныхъ для нихъ уступокъ добились мира съ Польшей, чтобы бросить противъ генерала Врангеля все свои силы. Армия наша, которая численно всегда была гораздо слабее врага, понесла за последнее время огромныя потери въ людяхъ. Въ теченiе несколькихъ дней войсками отбиты 22 атаки; большевистская артиллерия действуетъ съ чрезвычайной, невиданной раньше силой. При этомъ большевики не считаются ни съ какими потерями; очевидцы передаютъ, что идущая въ атаку три-четыре цепи погибаютъ до одного человека, но на смену имъ бросаются всё время свежие силы, тогда какъ наши части изнемогаютъ отъ усталости, истощения и недостатка одежды. Вчера, въ часъ моего отъезда [въ Константинополь], позиции защищались тремя нашими пехотными дивизиями противъ двадцати восьми; кавалерия наша спешена и поставлена въ окопы; почти все начальники дивизий и командиры полковъ выбыли изъ строя. Долго выдерживать такую борьбу непосильно никому»[17].

Началось срочное проведение мероприятий в связи с надвигающейся эвакуацией в Константинополь: Главнокомандующий генерал-лейтенант П. Н. Врангель отдал распоряжение о подготовке судов в Керчи, Феодосии и Ялте, объясняя это якобы намеченным крупным десантом в Одессу для установления связи с действовавшими в том районе русскими частями. Для большей достоверности штабу было приказано дополнительно распускать слухи о готовящемся десанте на Кубань, грузить на суда продовольствие и боезапасы[18]. В Керчи приказ об одесской операции был получен в первых числах ноября и вызвал на флоте противоречивые оценки: одни полагали, что положение Крыма опасное и в этих условиях не следует предпринимать столь крупный манёвр, другие, напротив, восприняли десант вполне оправданным шагом командования для снятия блокады полуострова. Так или иначе, дезинформация о десанте выглядела достаточно правдоподобной — цель была достигнута[19].

В начале октября сильно обострилась болезнь адмирала Михаила Павловича Саблина: рак печени быстро развивался и совершенно лишил командующего флотом дееспособности, он слёг. Пётр Николаевич Врангель характеризовал его как энергичного и знающего человека, который, несмотря на тяжёлые условия, смог привести флот в порядок: команды подтянулись, материальная часть в значительной степени была исправлена, заготовлены неприкосновенные запасы в объёме 8200 тонн угля и 25 тонн масла на случай эвакуации. Флот успешно выполнял ставившиеся перед ним задачи.

Приказом П. Н. Врангеля от 25 октября командующим Черноморским флотом и начальником Морского управления был назначен контр-адмирал Михаил Александрович Кедров. 30 октября М. П. Саблин скончался и 2 ноября был с почестями погребён в нижнем Николаевском храме собора святого Владимира в Севастополе. Тяжёлая задача проведения эвакуации Русской армии и беженцев в Константинополь сразу легла на плечи М. А. Кедрова[20]. Последний осознавал всю трудность положения белого флота, о чём писал в 1933 году в мемуарах:

«Долженъ открыто сказать, что я съ тяжёлымъ сердцемъ выехалъ въ сентябре месяце (ст. ст.) на Югъ России. Я понималъ, конечно, какъ, можетъ быть, не понималъ генералъ Врангель, что флотъ, состоящий изъ неремонтируемыхъ, обобранныхъ до последней медяшки, сначала большевиками, потомъ немцами и, наконецъ, даже союзниками, съ командой изъ необученныхъ слабосильныхъ гимназистовъ и кадетъ, безъ угля и снабжения, что это — не флотъ.

Вступивъ въ командование подъ звуки похороннаго марша, сопровождавшаго въ последний покой моего предшественника, скончавшагося только что адмирала М. П. Саблина… я срочно… занялся ремонтомъ судовъ и заготовкой угля. Проводились въ то же время операции на помощь армии на флангахъ и съ моря и по обеспечентю нашего тыла.

Видно было, что мы съ трудомъ держимся, — наши операции въ Таврии перестали удаваться, войска устали, не было тяжёлой артиллерии, лошадей. Морские мастерские работали на армию, задерживая ремонтъ кораблей, армия была плохо одета, а наступили ранние, но необычайно суровые холода. Сама природа была противъ насъ»[21].

Начиная с 1 ноября все резервы топлива в портах было приказано считать оперативным запасом и расходовать только по согласованию со штабом флота. Спустя несколько дней началась погрузка угля и горючего на готовящиеся к отправке суда. Дополнительно топливо было закуплено за границей, но к началу эвакуации пришли лишь пароходы «Модвиг», «Корвин» и «Арарат»[22].

4 ноября командующий флотом направил директиву начальнику 2-го отряда контр-адмиралу Михаилу Андреевичу Беренсу с предписанием предотвратить возможный десант противника на крымское побережье Азовского моря, а все гражданские суда и ненужные для выполнения задания отправить в Керчь. Кроме того — усилить патрулирование Керчь-Еникальского пролива катерами в ночное время. Следующим распоряжением того же дня с целью экономии топлива было приказано перевести из пролива к Арабатской стрелке плавучую батарею «Ростислав», оставив при ней только вооружённый буксир и один корабль с крупной артиллерией.

Но 5 ноября стал замерзать Генический залив, так что весь лиман покрылся движущимся льдом, и суда начали дрейфовать, рискуя сесть на мель. Контр-адмиралу М. А. Беренсу пришлось действовать по ситуации: «Ростислав» остался охранять пролив у входа в Азовское море, а 7 ноября, когда толщина льда в заливе достигла 3 дюймов, в Керчь отправились все транспорты, а также два миноносца: «Дерзкий» и «Беспокойный». На позиции у Арабатской косы остались канонерские лодки «Грозный» (с начальником отряда), «Страж», «Урал», вооружённый ледокол «Джигит», тральщик «Чурубаш» и паровая шхуна «Пандия» с углём для судов. Эти боевые корабли держали связь с берегом, ночью освещали подступы к позициям на стрелке и обстреливали полевые батареи неприятеля.

8 ноября оба миноносца и транспорты прибыли в Керчь, откуда в тот же день под Геническ вышел ледокол «Всадник». В Керчи вместе с пришедшими кораблями к этому времени оставались: канонерская лодка «Кача», эскадренные миноносцы «Живой» и «Зоркий», база отряда гидрографическое судно «Веха», плавучий маяк «Запасный № 5», паровые шхуны «Астрея», «Павел», «Яков» и мелкие катера. По распоряжению командующего флотом вскоре была разгружена и отправлена в Севастополь наливная шхуна «Кара-Кермен»[23].

Ледокол «Всадник»

Ввиду возникшей угрозы обхода красными Перекопского вала генерал Кутепов отдал 1-му армейскому корпусу приказ оставить позиции в ночь на 9 ноября и отходить на следующую укреплённую линию. Главнокомандующему стало ясно, что предел сопротивляемости войск уже превзойдён и необходимо начинать эвакуацию для спасения армии и населения.

Заготовленный флотом тоннаж был рассчитан на 60 тысяч человек, но прибывший накануне из Константинополя дополнительный запас топлива позволял принять по нормативам до 75 тысяч человек. П. Н. Врангель отдал приказ об использовании всех способных выйти в море судов, задержал иностранные корабли в портах Крыма и приказал срочно вытребовать из Константинополя все возможные русские пароходы[24].

11 ноября Пётр Николаевич Врангель отдал приказ, запрещающий порчу казённого и общественного имущества, так как оно принадлежит русскому народу. Под страхом расстрела запрещался разгром складов, магазинов и так далее. Нести охрану до прихода новой власти было поручено вооружённым рабочим и пленным красноармейцам. Всё оставляемое оружие, военная техника и боезапасы уничтожались или приводились в негодность. Однако некоторые военные склады не взрывались ввиду угрозы для мирных жителей. Армия забрала с собой винтовки и большинство пулемётов, в Феодосии вопреки приказу были погружены и 10 пушек[25].

В 14 часов 11 ноября в Севастополь на борту крейсера «Вальдек-Руссо» в сопровождении миноносца прибыли представители Французской Республики: верховный комиссар на Юге России граф де Мартель и командующий лёгкой эскадрой в Чёрном море контр-адмирал Карл Дюмениль. Последний с большим уважением относился к России и сам был женат на русской. Состоялась первая встреча П. Н. Врангеля с контр-адмиралом, в ходе которой обсуждались условия эвакуации, официально утверждённые 13 ноября: Франция выражала готовность взять армию и беженцев под своё покровительство, оказать возможную помощь в эвакуации; русская боевая эскадра и коммерческий флот выступали залогом оплаты уже произведённых Францией и будущих её расходов по содержанию и устройству беженцев; армия генерала Врангеля намеревалась при содействии Франции продолжить борьбу на западном противобольшевистском фронте или вместе с флотом перейти в распоряжение Международной комиссии по охране проливов[26].

Генерал-лейтенант Врангель и контр-адмирал Дюмениль в Константинополе

Вид с горы Митридат на город и Керченский залив, накануне Первой мировой войны

Подготовка к эвакуации в Керчи

9 ноября, в критической обстановке штурма противником Сивашских позиций, приказом Главнокомандующего коменданту Керчи генералу Дмитрию Михайловичу Зигелю была поручена подготовка к эвакуации в городе: вместе с представителями флота требовалось распределить пристани, наметить пути движения войск, обеспечить прикрытие, охрану города и транспортов, оказать помощь начальнику снабжения в погрузке всего необходимого. После прибытия с войсками командующего 2-й армией генерал-лейтенанта Фёдора Фёдоровича Абрамова вся власть в районе порта должна была перейти к нему[27].

В 11 часов того же дня начальник 2-го отряда получил от командующего флотом оперативный приказ: «Ближайше дни предполагается большая переброска войскъ изъ Керчи до 25 000 человткъ. Срочно дайте уголь на все боевые корабли и транспорты на 500 миль плавания и пять дней стоянки»[28].

Командующий флотом контр-адмирал М. А. Кедров, оставаясь в Севастополе, назначил в другие порты посадки (Евпатория, Ялта, Феодосия и Керчь) старших морских начальников для лучшего управления действиями флота на местах, а также на случай потери связи со штабом. Распоряжение было доставлено в Керчь курьером по железной дороге на следующий день 10 ноября вместе с инструкцией по проведению эвакуации — на должность старшего морского начальника был назначен контр-адмирал М. А. Беренс, командующий базировавшимся в городе 2-м отрядом судов[29].

В инструкции указывалось, что противник стягивает к Перекопским укреплениям до восьми армий, усиливая их всеми доступными отрядами — войска могут не удержать оборонительные линии, а потому необходимо в условиях строгой конфиденциальности подготовить возможную эвакуацию армии из Крыма в Константинополь. Сообщался перечень выделенных для этого судов, запас угля и предполагаемое число эвакуируемых. Приказывалось привести все буксирные средства и транспорты в состояние готовности к переходу и принять меры к самой тщательной экономии топлива ввиду большого расстояния и возможной бури. Проведение операции поручалось старшему морскому начальнику в тесной связи с сухопутным командованием[30].

Тогда же, 10 ноября, в Керчь наконец прибыли из Севастополя задержавшиеся ввиду шторма паровые шхуны «Алки-виадис» и «Феникс», загруженные углём, причём стало ясно, что его недостаточно для совершения намеченного перехода. Нефти для миноносцев тоже было крайне мало.

Погрузка угля на русский боевой корабль, до революции

Командующий Черноморским флотом контр-адмирал Михаил Александрович Кедров телеграфировал начальнику 2-го отряда: «Соберите въ Керчи весь отрядъ, оставивъ временно на флангах два корабля, приготовьтесь принять войска для полной эвакуации Крыма черезъ 72 часа. Маршрутъ будешь дополнительно», а на следующий день приказал отозвать все суда из Азовского моря в Керчь и приступить к выполнению директивы. Вместе с тем был выслан тральщик № 412 с 250 тоннами угля на борту и дано распоряжение: в случае недостатка топлива для осуществления морского перехода выводить корабли на временную стоянку к маяку Кыз-Аул.

В полдень 11 ноября в Керчь на ледоколе «Всадник» из-под Геническа вернулся начальник 2-го отряда судов М. А. Беренс и сразу доложил командующему флотом, что угольный вопрос в порту стоит очень остро и для выполнения новых заданий требуется не 250 тонн угля, а не менее 850 тонн. В результате тральщик № 412 был отозван, а вместо него отправлен пароход «Дыхтау» с 1500 тоннами угля[31].

Служивший во 2-м отряде судов Черноморского флота старший лейтенант Борис Владимирович Карпов вспоминал:

«Числа 25 октября (7 ноября) въ Керчь стали прибывать транспорты для войскъ. На многихъ изъ нихъ не было достаточнаго запаса воды, и ихъ приходилось наливать водой. Это было огромное затруднение, такъ какъ водопроводъ въ порту давалъ всего 20–30 тоннъ, при возникшей потребности въ сотняхъ тоннъ. Кроме того, не было и наливныхъ баржъ. Пошли спешныя приготовлены транспортовъ къ походу. Приказано было взять подъ войска все имевшыеся суда. Вдругъ 28 октября (10 ноября) мы получили известия, что это не десантъ, а эвакуация Крыма и… последний походъ, уже за границу.

Невозможно описать той горечи и силы внезапнаго удара. Ведь накануне ещё мы верили, что сможемъ долго удерживать Перекопские позиции; о нихъ столько говорили, какъ они устроены, какъ сильны, и вотъ… Эвакуация! Но что делать: мы люди маленькие, мы не знаемъ, что делается на фронте, какова политическая обстановка, каковы въ действительности наши положения и возможности. Мы до сего момента всецело верили нашему Главнокомандующему генералу Врангелю и не можемъ сомневаться въ его преданности России и армии. Ему виднее, а если бы мы и не захотели уходить и воспротивились — то ведь сейчасъ насъ никто не послушаетъ. Наше дело теперь, какъ ни горько и тяжело это, — эвакуировать армию и население.

Работая день и ночь надъ организаций погрузки войскъ и части населения, не хотевшаго оставаться, надо было въ какихъ-нибудь три дня успеть погрузить все суда углёмъ, водой и всеми запасами для перехода въ Константинополь и принять меры къ устранению возможной паники при посадке войскъ, помня примеръ Новороссийска. Теперь на насъ лежала тяжёлая ответственность за спасение людей отъ красныхъ палачей»[32].

На подводной лодке «Тюлень» в Бизерте (Тунис), июль 1921 года. Слева направо на переднем плане: флаг-офицер старший лейтенант Г. В. Чехов, вице-адмирал М. А. Кедров, контр-адмирал М. А. Беренс, контр-адмирал А. И. Тихменев

Контрнаступление Русской армии, проведённое утром 10 ноября, позволило овладеть оставленными накануне позициями, но ненадолго: превосходящие силы противника снова оттеснили защитников Крыма. Силы были исчерпаны, и вечером того же дня пали Юшуньские позиции, в обороне которых принимал участие последний резерв, представленный спешенным Донским казачьим корпусом. Началось отступление по намеченным заранее направлениям к портам[33]. С Арабатской стрелки войска направились к Ак-Монайскому перешейку, одновременно были отозваны и прикрывавшие их суда, которые прибыли в Керчь 11 ноября, за исключением вернувшейся раньше паровой шхуны «Пандия»[34].

Желая поддержать наступление на Крым, реввоенсовет Кубанской армии решился предпринять ранее неоднократно откладывавшийся десант из Новороссийска. В ночь на 10 ноября тысяча красноармейцев были погружены на тихоходный турецкий пароход «Шахин», вышедший в море в сопровождении лишь одного военного катера и маленького буксира. Это было крайне рискованное решение ввиду опасности, которую представляли корабли белого флота, патрулирующие побережье и готовые в случае необходимости быстро подойти из Керчи и Феодосии и уничтожить десант до окончания высадки. К счастью для красноармейцев, в результате разыгравшегося шторма затонул буксир, предназначавшийся для высадки войск на берег, и пароход вынужден был вернуться. Только небольшая группа добралась на быстроходном катере до Судакской бухты. Неудачная попытка помешать эвакуации побудила командующего морскими и речными силами Советской Республики бывшего контр-адмирала Александра Васильевича Нёмитца отдать 11 ноября приказ заградить минами южный выход из Керченского пролива, но Новороссийская база не смогла выполнить эту задачу ввиду отсутствия подходящих для операции судов[35].

После прорыва в Крым красные действовали нерешительно, полагая, что Русская армия прижата к морю и будет вынуждена контратаковать: большевики отвели прорвавшиеся части назад к Перекопским позициям и начали скапливать там силы вместо того, чтобы развивать успех. К тому же войска были сильно обескровлены и дезорганизованы после боёв за перешейки — для дальнейшего наступления требовалось подтянуть тылы и наладить снабжение[36].

Отход войск к точкам погрузки в целом проходил в полном порядке и уверенности, что командование всё предусмотрело: части отступали с оружием в руках, согласовывая действия посредством связи друг с другом и штабами. Не было всеобщей растерянности и паники, царившей при эвакуации из Новороссийска в начале 1920 года[37].

По приказанию генерала А. П. Кутепова от 11 ноября 1-й и 3-й пехотные полки Марковской бригады с двумя батареями под командованием подполковника Петра Яковлевича Сагайдачного (800 человек с 8 орудиями и тремя десятками пулемётов) должны были поддерживать порядок на станции Джанкой, обеспечивая нормальный ход отступления на Севастополь и Керчь. Утром 12 ноября по причине несвоевременного получения распоряжения о выступлении в Севастополь бригада вышла из Джанкоя на час с лишним позже. Вскоре вместе со встреченным в пути Гвардейским сапёрным батальоном в 150 штыков при двух орудиях марковцы были вынуждены вступить в неравный трёхчасовой бой с частями 2-й конной армии, который окончился в 18 часов уничтожением и пленением большей части отступающих бойцов. Это было последнее сражение Русской армии в Крыму[38].

Командующий Южным фронтом Михаил Васильевич Фрунзе потребовал по радио от Главнокомандующего Русской армией немедленного прекращения сопротивления и полной сдачи, обещая всем сложившим оружие амнистию и возможность беспрепрепятственного выезда за границу. Ознакомившись с этим требованием, Пётр Николаевич не дал ответа и приказал закрыть все радиостанции, за исключением одной, обслуживаемой офицерами[39].

Крайнее неодобрение непомерной уступчивостью выразил В. И. Ленин и потребовал беспощадно расправиться с противником в случае непринятия условий капитуляции.

13 ноября красное командование издало директиву, предписывающую занять Крым за неделю: Севастополь — не позднее 19 ноября, а Керчь — не позже 22 числа. Ставилась задача стремительно преследовать отступающих, чтобы ни в коем случае не допустить посадки на суда[40].

12 ноября контр-адмирал М. А. Кедров направил командующим войсковыми соединениями срочную телеграмму с просьбой в обязательном порядке выполнить дислокацию, дабы эвакуация не была сорвана, напоминая, что пароходы для погрузки армии ожидают в портах и распределены согласно директивам П. Н. Врангеля: Севастополь — первый и второй армейские корпуса, Ялта — конный корпус, Феодосия — кубанцы, Керчь — донцы и терско-астраханская бригада. В тот же день командующий флотом распорядился, что в случае попыток большевиков обстреливать русские суда корабельная артиллерия должна немедленно открывать ответный огонь по неприятельским батареям, если таковые находятся за пределами городов; в противном случае — действовать только по его личному приказу[41].

В тот же день в Керчи начальник 2-го отряда контр-адмирал М. А. Беренс собрал командиров судов и объявил о начале эвакуации, приказав подготовить в трёхдневный срок суда к длительному походу. Был распределён имеющийся и ожидаемый с приходом «Дыхтау» уголь. Для гарнизона города и населения предназначался транспорт Морского ведомства «Самара», для раненых и больных Военного ведомства — паровые шхуны «Астрея» и «Павел», Морского ведомства — транспорт «Веха», который наряду с большими миноносцами должен был принять и семьи морских офицеров. Остальные суда были предназначены под войска Донского корпуса. В дополнение к уже находившимся в Керчи пароходам из Феодосии 10 ноября пришёл «Екатеринодар», 12 числа — «Харакс» с углём, а 13-го из Севастополя — «Дыхтау»[42].

Когда во время погрузки выяснилось, что имеющихся транспортов недостаточно, а затем подошли ещё и кубанские части, не сумевшие погрузиться в Феодосии, людей пришлось в большом количестве сажать на все военные суда, а также временно — на баржи[43].

Начало эвакуации

12 ноября в Керчи началась погрузка раненых, больных, офицерских семей и гражданских учреждений. Вечером этого дня суда, стоявшие у Широкого мола, убрали сходни и несколько отодвинулись от пристаней для препятствия свободному сообщению с берегом. У транспортов выставили караул.

Ещё до наступления утра 13 ноября командующий флотом запросил, готова ли Керчь принять войска и закончена ли погрузка воды и провизии. Одновременно был получен приказ Главнокомандующего, чтобы все суда при входе в пролив Босфор подняли на фор-стеньгах флаг Франции в знак её покровительства над беженцами, Русской армией и флотом. Первоначально французы настаивали, чтобы входящие в Босфор суда спустили русские флаги, однако адмирал М. А. Кедров ответил, что это недопустимо, так как Андреевский флаг всё ещё признаётся всеми странами, кроме большевистской России, и у русских кораблей достаточно орудий и снарядов, чтобы силой разрешить непредвиденные инциденты.

Погрузка немцев у керченских пристаней, 1918 год

В этот день в Керчь прибыл командующий 2-й армией Ф. Ф. Абрамов — управление эвакуацией в порту полностью перешло в его руки. Комендантом всех городских пристаней и заведующим посадкой был назначен капитан I ранга Владимир Николаевич Потёмкин. Ему подчинялись коменданты отдельных пристаней, караул и военно-полевой суд, составленный из офицеров канонерской лодки «Грозный»[44].

Генерал-лейтенант Ф. Ф. Абрамов

Шла срочная перегрузка угля с прибывшего парохода «Дыхтау» на нуждающиеся в топливе корабли и поставка провизии. Военные суда отошли от берега и стали на рейде по диспозиции, чтобы дать транспортам возможность производить погрузку подходивших частей Донского корпуса. На Широком моле принимали людей пароходы «Поти», «Мечта», «Самара» и «Харакс», а у других пристаней — паровые шхуны. Кроме того, баржи и мелкие суда подвозили войска к стоявшему на рейде из-за своей глубокой осадки транспорту «Екатеринодар»[45]. 13 же ноября через газеты стал известен изданный двумя днями ранее приказ Правителя Юга России и Главнокомандующего Русской армией Петра Николаевича Врангеля[46]:

«Русские люди. Оставшаяся одна въ борьбе съ насильниками, Русская армия ведётъ неравный бой, защищая последний клочокъ русской земли, где существуетъ право и правда.

Въ сознании лежащей на мне ответственности, я обязанъ заблаговременно предвидеть все случайности. По моему приказанию уже приступлено къ эвакуации и посадке на суда въ портахъ Крыма всехъ, кто разделялъ съ армией ея крестный путь, семей военнослужащихъ, чиновъ гражданскаго ведомства, съ ихъ семьями, и отдельныхъ лицъ, которымъ могла бы грозить опасность въ случае прихода врага.

Армия прикроетъ посадку, памятуя, что необходимыя для ея эвакуации суда также стоятъ въ полной готовности въ портахъ, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга передъ армией и населениемъ сделано всё, что въ пределахъ силъ человеческихъ.

Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у насъ нетъ. Нетъ и государственной казны. Откровенно, какъ всегда, предупреждаю всехъ о томъ, что ихъ ожидаетъ.

Да ниспошлётъ Господь всемъ силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье».

С приказом было опубликовано и предупреждение правительства о будущих лишениях:

«Ввиду объявленной эвакуации для желающихъ офицеровъ, другихъ служащихъ и ихъ семействъ, Правительство Юга России считаетъ своимъ долгомъ предупредить всехъ о техъ тяжкихъ испытанияхъ, какiя ожидаютъ призжающихъ изъ пределовъ Россiи. Недостатокъ топлива приведётъ къ большой скученности на пароходахъ, причёмъ неизбежно длительное пребывание на рейде и въ море. Кроме того, совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающихъ, такъ какъ ни одна изъ иностранныхъ державъ не дала своего согласия на принятiе эвакуированныхъ. Правительство Юга России не имеетъ никакихъ средствъ для оказания какой-либо помощи какъ въ пути, такъ и въ дальнейшемъ. Всё заставляетъ правительство советовать всемъ темъ, кому не угрожаетъ непосредственной опасности отъ насилия врага, — остаться въ Крыму»[47].

После ознакомления во флоте с приказом и сообщением, с некоторых судов ушло небольшое число людей, в том числе из Корпуса корабельных офицеров. Это преимущественно были семейные люди, местные уроженцы или мобилизованные Мелитопольского уезда[48].

В армейских частях приказ был понят по-разному. Одни по пути к местам посадки принимали в свои ряды всех желающих эвакуироваться, и отряды порой возрастали вдвое. Другие понимали ограниченность средств флота, поэтому пленным красноармейцам и всем, кому не должна была угрожать опасность расстрела, предлагали остаться: расставаясь с боевыми друзьями, солдаты плакали. Все стойкие части отходили, как правило, в полном составе[49].

13 ноября, когда стало ясно, что белые войска оставляют Крым, Керчь-Еникальская городская дума провела внеочередное собрание в составе 23 гласных, которое открылось в 13:25. Среди прочего обсуждался вопрос эвакуации городского общественного банка, причём председатель думы местный благочинный Владимир Григорьевич Станиславский заявил, что имущество и ценности нельзя вывозить неизвестно куда и на чьё попечение — это лишь уменьшит государственные резервы и усилит народное бедствие. Сам протоиерей Владимир объявил, что остаётся в городе, и просил гласных принять возможные меры к успокоению населения, взволнованного злонамеренными, по его мнению, слухами по поводу грядущих с приходом советской власти опасностей. Дума приняла решение не эвакуировать банк и содействовать прекращению паники среди горожан, а также обратиться к профессиональным союзам за помощью в организации охраны города в переходный период[50].

У входа в Керчь-Еникальский пролив с начала лета 1920 года стоял на якоре линейный корабль «Ростислав», преграждая путь Азовской военной флотилии красных. Ходовые машины не действовали вследствие подрыва англичанами в апреле 1919 года цилиндров высокого давления, но сохранивший артиллерию линкор использовался белым флотом как плавучая батарея.

Посёлок Глейки, мыс Фонарь — вход из Азовского моря в Керчь-Еникальский пролив, весна 1918 года (из собрания библиотеки де Гольера при Южном методистском университете, Техас)

В ноябре, когда положение на фронте ухудшалось с каждым днём, на «Ростислав» приходили неясные сведения о возможном переводе на другое место, а 13 ноября капитан II ранга М. В. Домбровский собрал офицеров в своей каюте и объявил о предстоящей эвакуации, которая стала полной неожиданностью для всех. Затем это известие было донесено и остальным членам экипажа. Согласно приказу Главнокомандующего, каждому предстояло самостоятельно решить, оставаться или уходить с армией в неизвестность. Но из полутора сотен членов команды «Ростислава» остаться предпочли лишь десяток человек старшего возраста, которые не могли бросить свои семьи на произвол судьбы, но и они с усердием принялись готовить корабль к эвакуации.

14 ноября у «Ростислава» ошвартовался вооружённый ледокол «Джигит», на который в течение всей ночи команда дружно, без перерыва перегружала судовое имущество и скудные продовольственные запасы. По окончании этой работы на «Ростиславе» остались только командир М. В. Домбровский, артиллерийский офицер, инженер-механик, три-четыре офицера и 10–15 специалистов для обслуживания механизмов и дежурных 6- и 10-дюймовых орудий. Остальные члены команды под начальством исполнявшего обязанности старшего офицера князя Владимира Владимировича Шаховского перешли на «Джигит», который ушёл в Керчь днём 15 ноября, а несколько ранее ему на смену подплыла канонерская лодка «Страж». Последней было поручено снять людей с «Ростислава» на заключительном этапе эвакуации. Оставшаяся на линкоре часть команды продолжала нести службу, тщательно наблюдая за горизонтом, но ничего подозрительного не происходило. Однако 15 ноября в 22:30 были замечены белый и красный огни, о чём командир «Стража» немедленно доложил начальнику 2-го отряда. Допуская возможность прихода неприятельских судов из Азовского моря, адмирал приказал срочно разводить пары миноносцам «Дерзкий» и «Беспокойный», чтобы выступить с рассветом для поддержки обездвиженного линкора. Но, как вскоре выяснилось, огни, вероятно, принадлежали только дозорному судну красных, проводившему разведку местоположения «Ростислава». Всё время эвакуации вооружёнными катерами велось патрулирование пролива[51].

Вид с горы Митридат на буфет у Графской пристани. На заднем плане — керченская крепость на мысе Ак-Бурун, весна 1918 года, во время немецкой оккупации (из собрания библиотеки де Вольера при Южном методистском университете, Техас)

Линейный корабль «Ростислав» (Мельников Р.М. Эскадренный броненосец «Ростислав». 1893–1920. — СПб., 2006)

14 ноября связь по проводам с Севастополем, как и ожидалось, была утрачена. Контр-адмирал М. А. Кедров, который во время Крымской эвакуации находился рядом с Главнокомандующим П. Н. Врангелем, распорядился по радио, чтобы М. А. Беренс сообщил ему на крейсер «Генерал Корнилов» о ходе эвакуации в Керчи. Но, не получив донесений и не надеясь на надёжность связи, просил контр-адмирала Карла Дюмениля послать в Керчь свой миноносец для информирования по радиосвязи о текущем положении[52].

Погрузка войск в Керчи и выход транспортов в море

На подходе Донских частей к Керчи 14 ноября по полкам был разослан приказ, в котором указывалось, когда, в каком порядке и на какое судно предстоит грузиться, и предписывалось выслать вперед квартирьеров[53].

В течение 14 ноября суда продолжали по очереди подходить за углём к «Дыхтау». В этот день из Керчи в Константинополь самостоятельно ушло моторное судно «Елизавета Валентина де Дио» с 58 людьми на борту. 15 ноября почти все боевые корабли, кроме ледокола «Всадник», на котором был поднят флаг начальника 2-го отряда, и канонерской лодки «Грозный», отошли от берега и стали на позиции в Камыш-Бурунском створе. Канонерская лодка «Урал» была направлена крейсировать по каналу до входа в Азовское море[54].

На рассвете 15 ноября донцы вступали в Керчь. На окраине города их встречали квартирьеры и батальон офицеров Керченского гарнизона, призванный обеспечить порядок в порту. Казакам указывали дорогу к пристани и сообщали правила погрузки. Во избежание скученности и неудобств в городе, войскам было приказано оставить всех лошадей и обозы при въезде в Керчь. Каждому полку разрешалось взять с собой лишь несколько подвод для казённого имущества, запасов продовольствия и тяжёлых вещей. Характер войны в Северной Таврии требовал быстрого маневрирования, а потому пехота преимущественно перемещалась на подводах. Кроме того, все пулемёты возились на тачанках, число которых могло доходить до сотни на полк. Тысячи лошадей и запряжённых повозок остались за городом. Ехавшие в обозе старики, женщины и дети нестройными кучками толпились у войсковых колонн.

Начальник штаба 3-й Донской дивизии генерал-майор Сысой Капитонович Бородин вспоминал:

«Съ восходомъ солнца 2 (15) ноября 1920 года многие улицы и площади города Керчи заполнились всадниками въ чёрныхъ и белыхъ папахахъ, въ защитныхъ англiйскаго образца шинеляхъ, съ пиками и безъ нихъ, съ шашками и винтовками за плечами. Во вьюкахъ всадниковъ видны были чёрныя кожаныя и серыя полотняныя доверху наполненныя перемётныя сумы, и сверху сумъ, подпирая заднюю луку, приторочены были одеяла, попоны, мешки съ продовольствиемъ, полушубки. Всадники колоннами входили въ городъ, останавливались и слезали съ лошадей. Не было среди всадниковъ ни шумнаго разговора, ни смеха, ни безшабашной ругани. Каждый посматривалъ въ сторону моря и сосредоточенно думалъ и ждалъ приказания».

Керченские пристани на Александровской набережной у табачной фабрики Месаксуди, весна 1918 года, во время немецкой оккупации (из собрания библиотеки де Гольера при Южном методистском университете, Техас)

С тяжёлым сердцем и слезами на глазах расставались казаки с боевыми конями: одни из чувства вины старались не смотреть в глаза своим лошадям, другие целовали их в морды и, перекрестившись, уходили к пристани. Животные чувствовали, что хозяева их оставляли, пугливо поводили ушами, сиротливо озирались и жалобно всхрапывали. Бойцы шли к месту погрузки пешком, неся оружие и личное имущество, и почти незамедлительно грузились на баржи, развозившие их к транспортам на рейде, или прямо с пристаней — на более мелкие суда. Неизвестно, как пролегал путь через город к Широкому молу и пристаням, но на некоторых участников этих событий Керчь произвела тягостное впечатление: они вспоминали невзрачный и однообразный вид построек, грязные и неровные улицы[55].

В порту широко разносилась весёлая бодрая музыка маршей, которую играл военный оркестр. Но на неё никто не обращал внимания, и даже обычных казачьих песен не звучало — люди были сосредоточенны и молчаливы. Погрузка проходила в полном порядке, не было криков и пьяной ругани, как в Новороссийске.

Повсюду кем-то были расклеены вырезки из свежего номера местной, уже полубольшевистской, газеты с приказом П. Н. Врангеля и обращением правительства. Казаки шёпотом обсуждали разрешение остаться в Крыму на милость победителей. Но слишком широко были известны ужасы большевистской неволи: «Лучше въ море броситься, чемъ опять къ краснымъ попасть», — говорили многочисленные свидетели унижений и жестокостей, совершаемых над пленёнными в Новороссийске казаками. Все предпочли уйти в изгнание, чем остаться в красном отечестве, за малым исключением из бывших пленных красноармейцев, жителей Крыма, санитаров и врачей. Впрочем, никто не думал, что покинет родину навсегда — царила уверенность, что весной начнётся новый поход против большевиков[56].

В 10 часов утра 15 ноября в Керчь прибыло французское посыльное судно «Туль», чтобы забрать подданных Франции и Греции, и после полудня, исполнив свою миссию, ушло в Чёрное море. Весь день продолжалась погрузка, а транспорты, на которых она была окончена, постепенно оттягивались буксирами на рейд. В этот день стало ясно, что войск будет значительно больше запланированных 25 тысяч человек. Вдобавок было получено распоряжение П. Н. Врангеля принять кубанские части, не сумевшие погрузиться в Феодосии и направленные в Керчь. К вечеру погрузка была приостановлена, и суда на ночь отведены в пролив — на них уже находилась 3-я Донская дивизия, интендантство и тыловые учреждения Донского корпуса, керченский гарнизон, гражданские учреждения и беженцы[57].

Вечером М. А. Беренс донёс командующему флотом:

«Эвакуация должна закончиться завтра ночью. Въ такомъ случае выйду съ разсветомъ 4-го (17-го). Нужно около 100 тысячъ пудовъ угля, такъ какъ у меня угля въ обрезъ, на 500 миль. Уголь всё ещё не погруженъ, буду догружаться у Кызъ-Аула. Миноносцамъ нужно 200 тоннъ нефти. Самая острая нужда въ воде для войскъ, такъ какъ «Водолей» неисправенъ, а мастерские разбежались. Приказалъ взять запасъ забортной воды. Имею много мелкихъ судовъ, требующихъ буксировки. Въ последний моментъ узналъ объ отступлении на Керчь Кубанскихъ дивизий, для которыхъ нуженъ тоннажъ на 3000 [человекъ]»[58].

В трудных условиях керченской эвакуации, когда на суда, казалось, удастся попасть не всем, некоторые донцы не преминули припомнить старые обиды уходившим с ними малочисленным группам бойцов бывших добровольческих частей. Марковской дивизии предназначалось грузиться в Севастополе, но накануне эвакуации она оказалась разбросанной по всем участкам фронта, а потому некоторые её части попали и в другие порты. От станции Владиславовки в Керчь пришла пулемётная команда 1-го полка Марковской дивизии, которая несла охрану города вплоть до начала эвакуации, а затем (15 ноября) получила место в угольном трюме парохода «Дыхтау», на котором разместились донские казаки. Последние препятствовали погрузке марковцев, припоминая им новороссийскую эвакуацию, и пришлось даже грозить оружием, чтобы попасть на корабль[59].

Минный заградитель «Дыхтау» в Сухарной балке в Севастополе (из собрания В. В. Костриченко)

В Керчь пришла и 1-я генерала Маркова батарея, которая накануне вела бои с превосходящими силами противника, отступая в Крым в составе Марковской дивизии.

2 ноября все части Русской Армии оставили Северную Таврию и с потерями отошли на полуостров, утратив значительное военное имущество. На следующий день три марковских полка покинули Геническ и не без затруднений переправились на Арабатскую стрелку через узкий дощатый мост, который пришлось ремонтировать. Для прикрытия отступления дивизии на стрелке был оставлен отряд в составе 1-й батареи, в командование которой вступил штабс-капитан Павел Николаевич Каменский, полсотни всадников Зюнгарского калмыцкого полка Донского корпуса и взвод конных разведчиков штаба Марковской дивизии.

Отряд разместился в урочище Геническая Балка и 4 ноября пулемётным и орудийным огнём отбил разведывательные группы красных. Вечером ушёл конный взвод и прибыл 6-й Донской пластунский полк. Командование отрядом принял генерал-майор Алексей Александрович Курбатов и отвёл его на хорошо оборудованную позицию полустанка Водоснабжение. Правый фланг обеспечивал 2-й отряд Черноморского флота, при поддержке которого 7 ноября были обращены в бегство крупные силы противника. Бой закончился контрнаступлением пластунского полка на урочище Геническая Балка, в результате которого было захвачено около тысячи красноармейцев, вещи и оружие которых сожгли в кострах, а раздетых пленных оставили в ближайших хатах. 12 ноября отряд двинулся к Ак-Монаю, а затем — на оборонительные позиции для прикрытия Керчи: в арьергарде шёл Зюнгарский полк, музыканты-трубачи которого, ранее отбитые у красных под Александровском, разбежались во время перехода[60].

В Керчи один из полковников Донского корпуса отказал присланным квартирьерам в погрузке 1-й генерала Маркова батареи, предложив ей направиться в Севастополь, а на возражение, что батарея прикомандирована к Донскому корпусу согласно приказу и погрузить её — вопрос чести, был дан ответ: «Въ Новороссийске вашему корпусу не было дела до донскихъ казаковъ, а теперь — намъ до васъ». Помогло обращение к коменданту пристаней капитану I ранга В. Н. Потёмкину, который вместе с взводом Марковской батареи оборонял Батайск в феврале 1918 года. «Прошу передать господамъ офицерамъ и солдатами старшей Добровольческой части, что для нея во всехъ случаяхъ место найдётся», — сказал он. 15 ноября батарея в составе 16 офицеров и 55 солдат была погружена на плавучий маяк «Запасный № 5» вместе с командами двух бронепоездов и многими другими чинами с семьями. Лошадей и орудия было приказано оставить, поэтому пушки выкатили на мол к барже, распрягли коней и вывели их за ворота во внутренний двор пристани, сняли сёдла, а с орудий — замки и панорамы, погрузили на судно пулемёты. Трубач объявил сбор, затем орудийная прислуга сбросила все пушки и зарядные ящики с причала в воду. Около 22 часов подошёл миноносец и вытянул маяк на внешний рейд, где он был взят на буксир колёсным пароходом «Веха», который ночью 16 ноября снялся с якоря и вышел из Керченского пролива[61].

Капитан 3-й батареи Марковской артиллерийской бригады Александр Михайлович Леонтьев писал:

«Закончился ещё одинъ героически периодъ Белой борьбы — последний на родной земле… По берегамъ Днепра, на городскихъ и сельскихъ кладбищахъ, поляхъ Северной Таврiи и Крымскихъ перешейкахъ, у Курманъ-Кемельчи оставлены сотни могилъ — немые свидетели доблести и мужества погибшихъ въ неравныхъ бояхъ. Многочисленный врагъ восторжествовалъ, но духа армии не победилъ. Громадное большинство чиновъ строевыхъ частей уходило въ неизвестность съ единственнымъ багажомъ — чувствомъ исполненнаго долга»[62].

Корма парохода «Веха» (Черников И. И. Гибель империи казаков: поражение непобеждённых. — СПб., 2010)

Поручик Сергей Людвигович Туржанский эвакуировался из Керчи в составе 2-го Донского конно-артиллерийского дивизиона. Отступление в Крым донских частей началось во второй половине октября и, по его воспоминаниям, проходило в условиях постоянных столкновений с отрядами красных.

Бой 1-й и 2-й дивизий Донского корпуса с 6-й пехотной дивизией противника, наступавшей на сёла Большая и Малая Белозерки близ Мелитополя, окончился занятием ближайшей деревни Балки, разгромом красных и взятием около двух тысяч пленных. Впрочем, противник выдвинул свежие пешие и конные силы, нависла опасность окружения, поэтому было принято решение отступать в Крым. Очередное сражение произошло в деревне Елизаветовке — наступавшая бригада красных была полностью разбита, причём пленено около тысячи и изрублено порядка трёхсот человек, оказывавших упорное сопротивление. При выходе после ночёвки из немецкой колонии Александерфельд [ныне Верховино] был обращён в бегство вражеский пехотный полк. Затем при селении Сокологорное отброшена красная конная дивизия. Перейдя из Северной Таврии в Крым, конный Донской корпус остановился на четыре дня в деревне Богемке [ныне Лобаново]. Красные в это время уже прорывались через Сиваш, который из-за сильных морозов и западного ветра обмелел и местами замёрз.

После перехода большевиков по льду и взятия Юшуньских позиций Донскому корпусу было приказано начать отступление на восток, о котором Сергей Людвигович оставил воспоминания:

«Идёмъ на погрузку — нашъ корпусъ, говорятъ, въ Керчь. Тревожить мысль, будетъ ли достаточно пароходовъ. Новороссийскъ не забудешь. Ночевали въ татарской деревушке восточнее Симферополя. Забираемъ влево, стремясь обойти противника, задерживаемаго 3-й дивизшй по железной дороге Джанкой — Керчь.

На следующий день — снова 50-вёрстный переходъ. Дорога невозможная, грязь по колено лошади. Получили две пушки изъ Гвардейской батареи и черезъ два перехода бросили. Измученнымъ лошадямъ не подъ силу. Въ татарской деревне около Карасу-Базара остался больной тифомъ ветеринарный врачъ Кржиповъ. Дальше ехать не было силъ.

Прошли ограбленный Карасу-Базаръ, где яблоками кормили лошадей, за неименемъ сена. Снова ночлегъ въ деревне Байбуга [ныше Ближнее], въ 7 вёрстахъ отъ Феодосии. Только стали въ ауле въ 20 вёрстахъ по дороге на Керчь и стали кормить лошадей и готовить какую-нибудь похлёбку для себя, какъ приказъ идти дальше. Противникъ недалеко. Три часа простояли въ немецкой колонии въ 50 вёрстахъ отъ Керчи, покормили соломой лошадей — и дальше въ Керчь. 1 (14) ноября подошли къ Керчи и остановились въ деревушке въ 3-хъ вёрстахъ отъ города. Здесь въ последний разъ переночевали на русской земле, а утромъ погрузились на пароходъ «Поти» и 3 (16) ноября отплыли отъ береговъ Крыма въ полную неизвестности Европу…

Сегодня закончилась наша почти шестимесячная борьба съ большевиками въ Крыму. Шесть месяцевъ наша маленькая группа, не желавшая склонить голову передъ советами, боролась съ противникомъ, во много разъ более сильнымъ, и наконецъ принуждены были сдать Крымъ, когда врагъ перебросилъ противъ насъ свои лучшие силы и массу кавалерии съ Будённымъ и Мироновымъ. Дорого стоили мы краснымъ, и ушли изъ Крыма почти все те, кто не хотелъ сдаваться на милость хама-победителя… Одинъ моментъ мелькнула мысль остаться. Можетъ быть, удалось бы сохранить жизнь. Но тотчасъ же пришла въ голову картина бродяжничества по голодной России, невозможность вернуться домой, на каждомъ углу сытый комиссаръ — и мысль остаться показалась нелепой. Впереди тоже мало радости, но этотъ путь лучше. Буду до конца тянуть лямку белогвардейца.»[63].

Посадка 1-го эшелона кавалерии в Галлиполи на военный транспорт Эльпидифор № 410 при отправке в Сербию, 1921 г. (галлиполийский альбом А. В. Туркула, из собрания Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете)

События эвакуации из Керчи ярко описаны в воспоминаниях начальника военно-судной части штаба Донского корпуса полковника Ивана Михайловича Калинина, возвратившегося в советскую Россию в 1922 году и, несмотря на лояльность советской власти, расстрелянного в 1937 году в должности преподавателя Ленинградского автодорожного института. Ещё в Болгарии И. М. Калинин содействовал репатриации казаков на родину, где многих из них ждала смерть, а уже в Москве в условиях идеологической диктатуры опубликовал три книги своих мемуаров. Автор пересмотрел прежние взгляды и старался оправдаться перед большевиками в продолжительной службе русским контрреволюционным силам, а потому в характерной для подобных изданий иронической манере он осуждает Белое движение, выпячивая и преувеличивая негативные факты. Несмотря на очевидную предвзятость, воспоминания отличаются подробностью изложения и интересны с исторической точки зрения. И. М. Калинин, отступавший со штабом Донского корпуса и тыловыми учреждениями, обстоятельно рассказал о переходе к Керчи, куда группа прибыла ночью 15 ноября, а также о посадке на транспорт:

«Донскому корпусу для погрузки предназначалась Керчь. Намъ, которые только что промаршировали поперёкъ всего Крыма съ востока на западъ, снова предстоялъ такой же путь съ запада на востокъ, и даже более дальний, такъ какъ Керчь находится въ самомъ отдалённомъ, юго-восточномъ углу Крыма.

30 октября (12 ноября) всё ринулось изъ Сарабуза страшнымъ потокомъ. Разумеется, подъ аккомпанементъ пушечной музыки. Мысли притупились. Еле-еле запечатлеваются картины скорбнаго пути. Погромъ въ Карасубазаре [ныне Белогорскъ]. Всё какъ въ тумане. Ясно одно: мы мертвецы, гражданская война кончена.

— Как бы не пали лошади и какъ бы застать въ Керчи хоть одинъ пароходъ! — мелькаетъ въ голове.

— Спешите въ Керчь, — сказалъ утромъ 30-го октября (12-го ноября) генералъ Абрамовъ, проезжая изъ Симферополя въ Джанкой, чтобы оттуда направиться въ Керчь поездомъ. — Если доберётесь въ три дня — ваше счастье, иначе сядете на мель.

Всякий изъ насъ понималъ, что значило «сесть на мель».

…Я со своими двумя подводами отбился отъ «дежурства» на второй же день пути. Генералъ [Николай Ивановичъ] Тараринъ такъ торопился, что прибылъ въ Керчь на сутки раньше меня. Въ Старомъ Крыму мои лошади выбились изъ силъ. Пришлось добывать новыхъ.

— Заморени са кончета… Сега току че отъ Феодосии са заврыштали (Лошади заморены. Сейчасъ только что вернулись изъ Феодосии), — взмолились подводчики-болгары, которыхъ мои писаря словили среди деревни.

— Ладно! До утра дамъ отдыхъ, — согласился я и самъ всю ночь сторожилъ ихъ во дворе. Мои люди отсыпались въ хате.

Чуть разсветъ — снова путь въ гуще какихъ-то неведомыхъ обозовъ. Снова мелькаютъ горки, деревни и всюду телеграфные столбы.

— А ведь эти не спешатъ! — кричитъ съ задней подводы Маркуша [вестовой казакъ Маркъ Пименовъ].

— Кто? Где?

— Вонъ справа, возле дороги.

Взоръ падаетъ на группу какихъ-то милыхъ людей, свернувшихъ съ пути. Они разставили столы, стулья, пьютъ чай изъ самовара. Разнокалиберное общество. Женщины. Мужчины. Точно пикникъ. Едутъ съ прохладцей.

— Что за учреждение?

— Комиссия…

— Военно-судебная?

— Нетъ! По реализации военной добычи.

— Видимъ, видимъ!

Подводы нагружены всякимъ добромъ сверху донизу.

— А это тоже военная добыча? — кричитъ Маркуша, тыча въ подводу съ мягкой мебелью. — У какого неприятеля отбили? У васильевскихъ молоканъ или мелитопольскихъ евреевъ?

Въ Феодосии уже господствовала местная красная власть. Въ этомъ порту грузились кубанцы [Михаила Архиповича] Фостикова, успевший побыть въ Крыму не более двухъ недель. Когда я проезжалъ черезъ портъ, большие толпы злополучныхъ казаковъ бродили по берегу, усеянному осколками взорванныхъ снарядовъ, и со злобой поглядывали на морскую синеву, среди которой чернело нисколько пароходовъ.

— Почему вы не погрузились?

— Та винъ, бисовъ сынъ Хвостикъ, не велелъ. Нема, бачитъ, места. Пулемёты выставилъ.

— Что же вы думаете делать?

— Та въ горы… зелёные примутъ.

Многие изъ этихъ несчастныхъ, брошенныхъ своими, брели по берегу, направляясь пешкомъ въ Керчь. Одинъ подарилъ мне хотя и не ценную, но съ красивой резьбой на меди кавказскую шашку.

— На якой вона мне бисъ… Я воевать больше не пийду. Навоевался.

Въ Керчи этотъ подарокъ у меня украли свои же штабные казаки.

Проехавъ вёрстъ 30 за Феодосию, мои подводы свернули съ тракта на просёлочную дорогу и поехали совсемъ пустыннымъ берегомъ. Возницы-болгары такъ убедительно доказывали своё знакомство со здешними местами, что пришлось согласиться на ихъ предложение пробираться въ Керчь кратчайшимъ путёмъ. Ночью часа четыре отдохнули въ татарской лачуге. Хозяинъ угостилъ насъ сыромъ и призывалъ на наши головы благословение Аллаха, когда мы утромъ, ещё въ абсолютной темноте, направились дальше, не причинивъ ему никакой обиды.

— Недобрый знакъ! — подумалъ я, поглядевъ въ сторону горъ и заметивъ тамъ несколько беззвучныхъ разрывовъ шрапнелей.

Сердце ёкнуло. Неужели не удастся пробраться въ Керчь? Чтобы не навести паники на своихъ подчинённыхъ, я промолчалъ о своихъ зловещихъ наблюденияхъ.

Лошади насилу волочатъ ноги. Мы перерезаемъ напрямикъ какой-то кряжъ. Въ большой деревне Мареовке, населённой болгарами-колонистами, веселье: справляютъ свадьбу. Звенятъ бубенцы, разливается песня, даже палятъ вверхъ для удовольствия и шума. Этимъ людямъ труда, сытымъ и одетымъ, решительно нетъ никакого дела до того, что кучка бездомныхъ и голодныхъ воякъ въ смертной тоске удираетъ черезъ ихъ селение отъ страшнаго врага. Ихъ мало трогаетъ то, что творится у Акъ-Моная и въ Владиславовке, где я заметилъ разрывы снарядовъ, и ужъ наверно они вовсе не думаютъ о той трагедии, которая разыграется сегодня или завтра въ керченскомъ порту. А наивные изъ нашего стана ещё мнили, что мы кого-то отъ кого-то спасаемъ, творимъ великий жертвенный подвигъ…

— Какая-то конница. Неужто красные? Вонъ внизу, по большому тракту, — кричитъ зоркш Маркуша съ задней подводы.

Спускаемся мелкой рысцой по прямоезжей дороге на широкий почтовый путь. День яркий, даже тёплый. У колодца насъ настигаетъ конница. Но это свои: конвой командира Донского корпуса, во главе съ начальникомъ оперативной части полковникомъ Генеральнаго штаба [Петромъ Алексеевичемъ] Ситниковымъ.

— Какъ? Вы ещё не въ Керчи?

— Отсталъ отъ «дежурства» изъ-за лошадей.

— Гоните! Можете ведь опоздать. Сзади уже никого нетъ. Мы последние.

Всё, что уцелело отъ крымской армии, такъ стремительно неслось въ порты, что красные много отстали. Подъехавъ къ Керчи, мы увидели два конныхъ донскихъ полка, которые были выставлены для ночной охраны. Погрузка предполагалась только завтра, такъ какъ неприятель не наседалъ. Въ запруженномъ подводами городе я насилу добрался до генерала Абрамова, остановившагося со штабомъ 2-й армiи въ лучшей гостинице. Но прежде чемъ я попалъ къ нему, на меня набросился очень изысканно одетый генералъ Генеральнаго штаба:

— Где у васъ погоны на пальто? Почему ихъ нетъ? Безобразие… Что вы, большевикъ, что ли? Экая распущенность!

— Они были начерчены химическимъ карандашомъ, но стёрлись въ дороге. Ведь три недели безпрерывнаго бегства…

Генералъ долго не могъ успокоиться и, если бы командующей армией не подоспелъ мне на помощь, то готовъ былъ отправить меня подъ арестъ… Отъ генерала Абрамова я узналъ только то, что «дежурство» уже погрузилось, что завтра будутъ грузиться строевыя части и что на пароходахъ будетъ поднятъ французский флагъ. И больше ничего!

Оперативная часть нашего штаба заняла гарнизонное собрание. Котикъ Д — ий, хозяинъ собрания, готовилъ ужинъ. Онъ тоже остался веренъ себе до конца: его подводы ломились отъ барановъ и всякой живности, которую его сподвижники хватали, где могли, не боясь теперь никакихъ военно-судебныхъ комиссий.

Ночь я проспалъ въ биткомъ набитой зале гарнизоннаго собрания, уместивъ ноги на подоконникъ, а туловище съ головой на ломберный столъ. Наступило утро, серенькое, неприветливое. Солнце пряталось где-то въ толще тяжёлыхъ облаковъ. Начался парадъ, последнiй парадъ на родной территории. Къ гарнизонному собранiю подошёлъ конный полкъ [Г. И.] Чапчикова. Едва на крыльце показалось корпусное начальство, калединовский оркестръ грянулъ маршъ. И, наконецъ, — шествие на пристань. Музыка, наигрывая «Мичмана Джонсона», движется впереди полка, а сзади его — въ первую голову нисколько бочекъ съ виномъ. Погрузка началась скандаломъ.

— Вонъ тыловую сволочь! — оралъ командиръ Платовскаго полка генералъ [АлексЬй Георпевичъ] Рубашкинъ, назначенный комендантомъ парохода «Екатеринодаръ»

Когда же онъ узналъ, что на пароходъ раньше его полка погрузилась ненавистная ему военно-судебная комиссия, пришёлъ въ неистовство:

— Въ нагайки ихъ… Ставь пулемётъ!

На пристань полетели съ бортовъ вещи злосчастныхъ служителей фемиды. Выбравшись съ парохода, жрецы врангелевскаго правосудия не знали, какъ благодарить Бога за то, что хоть остались целыми. Не лучше обстояло дело и въ 3-й Донской дивизии, у генерала [Адри-на Константиновича] Гусельщикова. Когда обнаружилось, что казакамъ не хватаетъ места на пароходе, онъ приказалъ выгнать всехъ бывшихъ красноармейцевъ.

— Долой съ парохода Ваньковъ. На кой намъ чёртъ сдались эти гниды!

— Ваше превосходительство! Вы же насъ въ строй поставили. Мы честно служили. Красные не простятъ намъ измены.

— Не р-разговаривать!.. И подохнете, не жалко!..

— Воевали, такъ мы нужны были, а спасаете шкуры, такъ насъ побоку. Эхъ, вы!.. Раньше насъ сами подохнете.

Каждый своевольничалъ, какъ ему нравилось. О планомерной погрузке не могло быть и речи. Время шло, а отъ безпорядка погрузка замедлялась. Отъ замедления же возникала паника, такъ какъ красные въ любую минуту могли подойти къ городу. Я со своими людьми покорно ждалъ на пристани, думая, что вотъ-вотъ какой-нибудь распорядитель укажетъ, на какой пароходъ мне грузиться. Но проходили часъ, другой, третий. Одинъ изъ моихъ писарей успелъ за это время сбегать въ винный погребъ, который грабили, и принёсъ нисколько бутылокъ «Массандры». Маркуша купилъ у бабы два хлеба, но не на деньги, а въ обменъ на нисколько аршинъ ситца, утащеннаго въ Геническе.

Суда под флагами Турции, союзницы Германии и Австро-Венгрии, у причалов на Таманской площади в Керчи, немецкая оккупация, 1918 год

— А вы ещё бранили тогда меня, что я укралъ! Сидели бы теперь голоднымъ безъ ситца, — укоризненно заметилъ онъ мне.

Старикъ, по доброте своего сердца, не забылъ и подводчиковъ, отрезавъ имъ тоже аршина по три. Болгары раскрыли глаза отъ изумления и разсыпались въ благодарности.

— Если ещё разъ будете въ Крыму, непременно гостите къ намъ, — лепетали они.

Проходитъ ещё часъ. На пристани дымъ коромысломъ. Давка увеличивается. Между людскими толпами уныло бродятъ всеми покинутыя лошади, чувствуя близкую гибель отъ голода и жажды.

— Въ баржу, братва! Её повезутъ къ пароходу, который стоитъ на рейде. Тамъ пересадятъ, — проносится среди окружающей насъ толпы.

Движение последней увлекаетъ и насъ. Въ баржу такъ въ баржу, не всё ли равно? Въ барже — каша. Дно ея покрыто слоемъ мелкаго угля, который местами плаваетъ, такъ какъ изъ пазовъ выступаетъ вода. Чемъ больше набивается народу, темъ больше покрываетъ она дно. Вокругъ меня — незнакомыя лица. Только одинъ свой — инспекторъ артиллерии нашего корпуса почтенный генералъ Александръ Ивановичъ Поляковъ. Изнемогая отъ усталости, онъ разстилаетъ бурку на угольный бугоръ и садится, опустивъ ноги въ воду. Я держусь за его плечи.

Нашъ Ноевъ ковчегъ, набитый только одними нечистыми (такими насъ сделало бегство), начинаетъ двигаться. Со дна не видно, кто буксируетъ насъ. Мы видимъ небо и больше ничего. А «протекция» баржи всё больше и больше даётъ себя знать. Скоро можно стоять только на большихъ кучахъ угля. Низины превращаются въ озёра. Казачня, спасаясь отъ потопа, лезетъ на борты.

— Когда же на пароходъ? Тутъ утонуть можно.

Неслыханная подлость. Наблюдатели сообщаютъ съ бортовъ, что насъ становятъ въ хвост целой цепи такихъ же баржъ, изъ которыхъ первая держится за какой-то пароходъ. Недолгий ноябрьский день кончается. Не кончаются только наши мучения. Бурка генерала Полякова плаваетъ. Ноги подкашиваются, но сесть нельзя. Безъ конца длится эта мучительная ночь на воде — и въ воде. За деревянной стенкой слышны лёгкие всплески волнъ. Мы ещё, видно, не выбрались изъ Керченскаго пролива.

Буксир во время эвакуации из Крыма (предположительно)

Чуть брезжитъ разсветъ. Съ бортовъ несутся нечеловечески вопли.

— Оторвались! Ночью канатъ развязался…

— Ай… ай… пропали… мать честная!

Положеше безвыходное. Лёгкий утренникъ гоняетъ насъ по поверхности пролива. Кто хватится на пароходе объ участи самой дальней баржи — восьмой по счёту? До того ли? Никому не придётъ въ голову въ хаосе этого великаго переселения народовъ разыскивать среди моря двести человекъ, которыхъ унесло волнами.

— Станичники! — Изступлённо кричитъ на борту рябой, вихрастый казакъ. — Да ведь это Таманский берегъ. Тутъ большевики. Ужъ деревья на берегу видать. Ведь смерть приходитъ!

Сначала всё замираетъ. Последние слова звероподобнаго оратора ножомъ режутъ сердце. А утренникъ делаетъ своё дело. Баржа, незаметно ковыляясь, всё ближе и ближе подбирается къ львиной пасти. Потомъ нечеловечески вой оглашаетъ и баржу, и тотъ кусокъ молочно-туманнаго неба, который повисъ надъ нею. Адскую мелодию дополняетъ дребезжанье колокола, въ который неистово дубасятъ на носу. Объятые смертнымъ ужасомъ, двести человекъ голосятъ себе отходную. Надъ нами носится дыхание смерти. Чёрно-угольная смерть — въ грязномъ озере между бортами, голубая смерть — въ грациозныхъ улыбкахъ морской пучины, красная смерть — тамъ на берегу, где подкарауливаютъ насъ те самые, отъ кого мы бежали съ береговъ Крыма.

И вдругъ — якорь спасения! Съ дали, точно съ неба, несётся глухой голосъ:

— Слышимъ, слышимъ. сейчасъ пошлёмъ катеръ, — это говорятъ въ рупоръ съ какого-то судна.

Четыре мучительныхъ часа проходитъ, пока неведомый спаситель отъ словъ переходитъ къ делу. Везутъ… Чувствуется и въ нашемъ угольномъ озере, что снаружи дуетъ холодный ветеръ. Сильная качка — значитъ, мы уже выбрались изъ пролива на просторъ Чёрнаго моря»[64].

Самоходная баржа (болиндер), использовавшаяся красными во время неудачного десанта в Миусском лимане под Таганрогом, 1918 год (из собрания библиотеки де Гольера при Южном методистском университете, Техас)

Одной из наиболее трагичных оказалась судьба особого Донского офицерского полка, состоявшего из шести сотен под командованием полковника Семёна Силовича Афанасьева. Большая их часть погибла во время эвакуации.

При отходе Русской армии из Северной Таврии в Крым четыре сотни этого отряда, нёсшего службу в районе сивашских позиций от Чонгарского моста до села Карпова Балка, были отозваны в Джанкой. Но 11 ноября вместо намеченной отправки в Керчь на гарнизонную службу им было приказано выдвинуться обратно к сивашским позициями ввиду прорыва фронта красными. 1-я сотня под началом войскового старшины Алексея Леонтьевича Филатова отправилась к Карповой Балке и там погибла, а 2-я, 3-я и 4-я сотни шли к Чонгарскому мосту на соединение с 5-й и 6-й сотнями. Примерно на полпути стала очевидна опасность окружения, но попытка связаться с командиром полка, находившимся в Джанкое, не удалась, и продолжилось движение в сторону противника. С наступлением темноты на одном из артиллерийских пунктов в 6–7 километрах от места назначения удалось выяснить, что командир уже отбыл в Керчь и отрядам нужно отступать в том же направлении. Предстояла трудная задача избежать окружения. 5-я и 6-я сотни получили распоряжение присоединиться к ядру отряда, и, как только это произошло, полк на рысях начал отход. Предвидя неблагоприятный ход событий, с самого начала пути рядовые офицеры стремились взять подводы для возможности быстрых манёвров. На рассвете 12 ноября полк находился у Джанкоя, к которому подходила конная лава противника, уйти от которой было бы невозможно, если бы не артиллерийский огонь двух орудий конной группы белых, по счастливой случайности стоявшей в трёх километрах к югу от города. Лава приостановилась, а донцы тем временем пересекли полотно железной дороги и изо всех сил погнали лошадей. Отряд стал напоминать растянувшийся на километры караван, а не воинское формирование: кто-то останавливался по пути, чтобы взять бельё и обмундирование в брошенных вагонах, часть направилась на Феодосию, кто-то отстал в пути из-за переутомления лошадей.

Ещё засветло 14 ноября полк не в полном составе прибыл в Керчь и сразу был размещён в больших трюмах стоявшего в порту парохода «Поти» — все могли вздохнуть свободно. Однако уже в полночь было приказано сойти на берег, оставив при вещах по два человека на взвод: особому офицерскому отряду поручено нести охрану города. Есаул 3-й сотни Иван Никандрович Плахов так описал дальнейшие события:

«Помощникъ командующаго отрядомъ полковникъ Владимиръ Николаевичъ Хопёрский собираетъ командировъ сотенъ и распределяетъ районы города между сотнями. Сотни выступаютъ, чтобы занять указанные имъ районы для охраны. Ночь. Холодъ. Офицеры небольшими группами въ 4–5 человекъ «выбиваютъ дробь» на углахъ пустынныхъ улицъ, ожидая съ нетерпениемъ разсвета. Светаетъ, но распоряжений никакихъ. Промёрзшие, голодные офицеры начинаютъ волноваться. Самотёкомъ, небольшими группами, офицеры начинаютъ стекаться къ пристани. Вскоре подвели старый миноносецъ «Живой», стоявший до того въ порту изъ-за порчи машинъ, нагруженный дровами. Особому офицерскому отряду приказано погрузиться на «Живого». Отрядъ погрузился. Было немного тесновато. Это было 2 (15) ноября 1920 года. День былъ тёплый, солнечный.

3-я сотня расположилась на корме миноносца на дровахъ, не отдавая себе отчёта въ томъ, что при первой же буре все эти дрова съ ихъ пассажирами полетятъ за бортъ. Въ тотъ моментъ действительно никто не предвиделъ той страшной катастрофы, какая поджидала «Живого» и его пассажировъ. Разместившись на «Живомъ» кто какъ могъ, все успокоились. Нервность упала, но сталъ ощущаться голодъ. Но вотъ подходитъ миноносецъ «Дерзкий» и пришвартовывается къ «Живому». Подходятъ къ борту матросы, и завязывается разговоръ. Офицеры просятъ хлеба. Матросы охотно делятся. Къ борту подходитъ полковникъ Поповъ, командиръ 3-й сотни, который устроился на «Дерзкомъ», где одинъ изъ офицеровъ экипажа былъ ему родственникомъ или станичникомъ. 3-я сотня сразу же обратилась къ нему съ просьбой устроить пересадку сотни на «Дерзкаго». Полковникъ Поповъ, переговоривъ съ капитаномъ и получивъ его согласие, передалъ о томъ сотне. Сотня перебралась на «Дерзкаго», а съ ней и несколько человекъ изъ пулемётной команды. «Дерзкий» былъ совершенно пустъ, и 3-я сотня была его первыми пассажирами».

На «Дерзкий» было погружено ещё триста человек из 3-й Донской дивизии генерала А. К. Гусельщикова. 4-я сотня до выхода в море была перегружена на катер «Херсонес», взявший на буксир угольный эсминец «Живой», на котором остались 2-я, 5-я и 6-я сотни, часть пулемётной команды, штаб особого Донского офицерского полка и эскадрон 17-го гусарского Черниговского полка[65].

Эсминец «Дерзкий» в Бизерте, 1924 год

Грозной силой во время гражданской войны были бронепоезда, постоянно участвовавшие в схватках и выполнявшие важнейшие боевые задачи, часто решая исход битвы.

Накануне эвакуации бронепоезда Русской армии вели бои в Северной Таврии, затем — защищали подступы к Крыму благодаря проложенной по распоряжению П. Н. Врангеля железнодорожной ветке на Юшунь и Армянский Базар, а в последние дни прикрывали отступление конных и пеших частей. Из Керчи уходили команды всех трёх поездов 3-го бронепоездного дивизиона.

С 8 ноября лёгкий бронепоезд «Дмитрий Донской» вместе с «Святым Георгием Победоносцем» вели напряжённые бои в районе Юшуни, нанося большие потери прорывавшемуся в Крым противнику. Во время боя 9 ноября было разбито головное орудие «Дмитрия Донского», а около полудня 11 ноября при сдерживании наступления красных со стороны Карповой Балки бронепоезд был вынужден отойти к узловой станции Джанкой, не имея возможности продолжать бой вследствие сильных повреждений бронеплощадок. «Святой Георгий Победоносец» продолжал отбрасывать красные войска, прикрывая отступление Русской армии на этом участке. Поздно вечером в двух километрах от станции Джанкой произошло случайное столкновение составов этих двух бронепоездов, в результате чего с рельс сошёл вагон резерва и три вагона-мастерских. 12 ноября «Дмитрий Донской» был уже в Симферополе, а на следующий день — в Севастополе.

Тяжёлый бронепоезд «Иоанн Калита», офицеры во главе с командиром полковником А. А. Зеленецким (справа), Белгород, август 1919 года

Ночью 11 ноября тяжёлый бронепоезд «Иоанн Калита» прошёл станцию Джанкой и направился к Керчи для прикрытия отхода частей Донского корпуса. Ту же задачу выполнял боевой состав под командованием капитана Делова, состоявший из спешно отремонтированных и вышедших из Феодосии 11 ноября старых бронеплощадок «Дмитрия Донского».

Ещё 6 ноября по приказанию начальника бронепоездных дивизионов лёгкий бронепоезд «Волк», находившийся до этого на ремонте в Джанкое ввиду порчи труб в котле паровоза,

был отправлен на станцию Керчь в распоряжение коменданта крепости. 14 ноября в Керчь прибыл «Иоанн Калита», прикрывавший арьергард Донского корпуса — 2-ю бригаду 3-й дивизии под командованием генерала Александра Петровича Фицхелаурова. В ночь на 15 ноября команда бронепоезда была погружена на плавучий маяк «Запасный № 5», в тот же день в город пришёл «Дмитрий Донской». Взрывать бронепоезда было запрещено, поэтому перед посадкой на суда команды сняли замки с орудий и испортили материальную часть на боевых площадках[66].

В ночь с 15 на 16 ноября в город постоянно приходили новые войска. В 5 часов утра начальник 2-го отряда донёс контр-адмиралу М. А. Кедрову: «Принялъ 25 000, больше не вмещаетъ тоннажъ. Остаются непогруженными около 5000. Нуженъ срочно транспортъ къ Кызъ-Аулу. Керчь продержится, вероятно, до вечера 3-го (16-го) ноября». В ответ ему было сообщено, что около 14 часов в Керчь придёт пароход «Россия» и ледокол «Гайдамак» с начальником штаба флота контр-адмиралом Николаем Николаевичем Машуковым.

Красные у оставленного Русской армией лёгкого бронепоезда «Волк»

До 11 часов в проливе стоял густой туман, но корабли продолжали грузиться и выходить из залива в Камыш-Бурун-ский створ, становясь под прикрытие с востока боевых судов, из которых в гавани оставались только «Всадник» с начальником 2-го отряда судов Черноморского флота М. А. Беренсом и «Грозный» с руководящим эвакуацией в Керчи командующим 2-й армией Ф. Ф. Абрамовым. Последние воинские части грузились уже на баржи, катера и эсминец «Зоркий», а затем подвозились к группировке судов на рейде для перегрузки на военные корабли и уже загруженные транспорты. Последние, приняв до отказа людей, снимались с якорей и отправлялись к Тузлинскому плавучему маяку в южной части пролива. К той же стоянке буксировались последние баржи с людьми[67].

16 ноября были погружены подошедшие строевые части Кубанского корпуса, а также 1-я и 2-я Донские конные дивизии, прикрывавшие отход пехоты и штаб Донского корпуса. На кораблях находилось одних только донских казаков около 22 тысяч человек военных и 6515 донцов-беженцев, которым пришлось сильно потесниться, чтобы принять на борт кубанцев[68]. 1-я Донская казачья дивизия была посажена на большой транспорт «Харакс»[69].

Так же как в Севастополе и Феодосии, по распоряжению командования расквартированное в Керчи Корниловское военное училище (до 11 сентября 1920 года — Пехотная имени генерала Л. Г. Корнилова юнкерская школа) несло охрану порядка в местах посадки. Поэтому патрули юнкеров были посажены на корабли только ярким солнечным днём 16 ноября. Во всё время эвакуации в городе сохранялся полный порядок. Но ситуация была чрезвычайной, и в условиях дефицита товаров, еды, а также суеты сборов перед отплытием в неизвестность некоторые деморализованные солдаты приняли участие в грабежах магазинов в ночь на 15 ноября. По крайней мере, о таком неприглядном факте сообщает корреспондент Григорий Николаевич Раковский в своей публицистической работе «Конец белых», излагая весьма противоречивый в остальном рассказ генерала Николая Петровича Калинина. Так или иначе, это были частности, не служащие характеристикой последних дней белого Крыма, наполненных общим спокойствием и молчаливым сочувствием жителей к армии, выполнившей свой долг и стоящей перед новыми испытаниями. Эксцессов против военных не было[70].

Трансатлантический пароход «Россия» (из собрания А. Девяткина)

Несколько ранее обещанного срока, в 13:15, в город пришли ледокол «Гайдамак» и пустой пароход «Россия». Оба корабля недолго простояли у Широкого мола, забрав всех оставшихся одиночных людей, и снова вышли в пролив. В 14:10 канонерская лодка «Грозный» вышла из порта, генерал Ф. Ф. Абрамов объехал на катере все погруженные пароходы и, отдав распоряжения, приступил к выводу транспортов в Чёрное море к Кыз-Аульскому маяку. В 14:20 последняя гружённая людьми баржа № 56 отчалила от Широкого мола, на котором не оставалось ни одного солдата. Только после этого, в 14:22, вооружённый ледокол «Всадник» под флагом начальника 2-го отряда вышел из Керчи в пролив к ледоколу «Гайдамак» для переговоров с начальником штаба флота Н. Н. Машуковым.

После этого «Гайдамак» отправился к Кыз-Аулу для непосредственного доклада Главнокомандующему, телеграфировав в пути: «Въ Керчи всё идётъ въ исключительномъ порядке. Все войска посажены на корабли и вышли въ Керченский проливъ. Посадка окончена. Въ городе не осталось ни одного солдата, все раненые увезены. Противника нетъ. Угля хватаетъ всему отряду. Въ городе полный порядокъ. Беренсъ — на «Всаднике», а Абрамовъ — на «Грозномъ». Къ 16 часамъ выйду къ «Корнилову «».

А затем последовало второе дополнительное сообщение: «Посадка закончена. Взяты все до последняго солдата. Для доклада Главкому везу генерала Кусонскаго. Иду на соединение»[71].

Ледокол «Гайдамак» (предположительно)

В целом, по сообщению штабс-капитана Владимира Михайловича Кравченко, погрузка в Керчи прошла достаточно гладко, лишь одна баржа перевернулась по вине погруженных. Кроме того, когда отчаливало последнее судно, в Керчь уже вступали части Красной армии и на набережную выехал броневик. Однако он не стал открывать огонь, вероятно опасаясь судовой артиллерии находящегося поблизости ледокола «Всадник» и других кораблей на рейде — враги расстались мирно и торжественно[72].

Впрочем, по свидетельству начальника штаба 3-го кавалерийского корпуса Красной армии Александра Михайловича Хмелькова, якобы некая передовая группа всадников, войдя в город, погрузилась на рыбацкие лодки и направилась к стоящим на рейде судам, обстреливая их из пулемётов и требуя сдачи; но когда был открыт ответный огонь станковых пулемётов и нацелены тяжёлые корабельные орудия, от затеи пришлось отказаться. Судя по тем же воспоминаниям, на мыс южнее Керчи (вероятно, Ак-Бурун) были выведены две полевые батареи с целью воспрепятствовать кораблям на рейде покинуть пролив. При этом автор воспоминаний сообщает: «Однако ночью… скрытно подошли несколько судовъ противника съ потушенными огнями и помогли имъ выйти изъ Керченскаго пролива…»[73] Если это обстоятельство имело место, то, вероятно, речь идёт о транспортных средствах, оторвавшихся от буксиров и не способных двигаться самостоятельно. По крайней мере, по приведённому ранее свидетельству И. М. Калинина, с одной из барж случилось такое происшествие с ночи на утро 17 ноября.

Эту картину могут дополнить донесения красных, согласно которым в подчинении организовавшегося 16 ноября в Керчи революционного комитета состояло около трёхсот человек при одном орудии и нескольких пулемётах. Для поддержки некоего восстания и захвата судов командующий 9-й армии Кавказского фронта приказал начальнику 22-й дивизии при помощи Азовской флотилии произвести срочную переброску войск на Керченский полуостров[74]. Но необходимость в этом манёвре отпала в тот же день ввиду ухода белого флота из пролива. Не был исполнен и приказ, отданный А. В. Нёмитцем 15 ноября начальнику морских сил Чёрного и Азовского морей об оказании помощи Красной армии в занятии Керчи и захвате военных кораблей противника[75].

Линейный корабль «Ростислав» и эскадренный миноносец «Звонкий» (из собрания Ю. Чернова)

Накануне эвакуации в керченской тюрьме находилось немало политических заключённых. В то время настоятелем тюремной Евдокиевской церкви на Карантинной улице был священник Григорий Платонович Безталанный. В 1919–1920 годах по его ходатайствам к градоначальнику Николаю Николаевичу Ходаковскому были отменены некоторые смертные приговоры. Отец Григорий, опасаясь за жизнь заключённых в условиях оставления белыми Крыма и пользуясь растерянностью охранников тюрьмы, содействовал освобождению 350 человек. За это священнику была вскоре выписана благодарность от местного революционного комитета[76].

Очевидно, арестанты были выпущены после совещания 14 ноября представителей городской думы, управы и профессиональных союзов, на котором, помимо избрания исполнительного комитета по организации охраны города и тюрьмы до прихода советской власти, городской управе было поручено ходатайствовать об освобождении политических заключённых[77].

После полудня 16 ноября на канонерской лодке «Страж», стоявшей у «Ростислава», была получена радиотелеграмма начальника 2-го отряда контр-адмирала М. А. Беренса: «Давайте, давайте, давайте!», условно означавшую, что эвакуация в Керчи завершена, «Стражу» приказано уходить, «Ростислав» — затопить. Вывести плавучую батарею в условиях эвакуации было невозможно из-за отсутствия свободных буксиров и по причине недостатка времени: летом имеющий глубокую осадку бывший линкор полтора месяца тащили через весь пролив ко входу в Азовское море с постоянными посадками на мель.

С заходом солнца с обычной церемонией были спущены флаг и гюйс, затем открыты кингстоны и с помощью подрывных патронов пробито днище — офицеры и команда перешли на «Страж». Из-за малой глубины корабль погрузился только до уровня адмиральского балкона, поэтому с орудий предварительно были сняты оптические прицелы и у замков вынуты грибовидные стержни. Пожелавшие остаться в России были посажены в шлюпку, на которой они собирались ночью переправиться на таманский берег[78].

В 15:30, когда все транспорты ушли от Тузлинского к Кыз-Аульскому маяку и уже был потоплен «Ростислав», с якоря начали сниматься стоявшие в проливе военные корабли и отправляться в Чёрное море, замыкал движение ледокол «Всадник» с М. А. Беренсом на борту, вышедший из пролива в 18:30. К 22 часам вся керченская флотилия собралась у Кыз-Аула[79].

Последним заслоном была канонерская лодка «Страж». После потопления «Ростислава» она направилась к проливу и достигла его, когда окончательно стемнело. На крымском и таманском берегах начали загораться костры, возможно служившие какими-то условными знаками. Керчь была погружена в полный мрак. Сложный фарватер тоже не был освещён фонарями, и в это неподходящее время отказала рулевая машина. Тогда командир лодки капитан II ранга Константин Григорьевич Люби, неоднократно проходивший Керчь-Еникальский канал, отправил рулевого к ручному кормовому штурвалу, а сам передавал команды с мостика. Несмотря на значительные сложности и риск сесть на мель, судно благополучно вышло в Чёрное море и ночью подошло к Кыз-Аульскому маяку, где уже находились все плавучие средства, ушедшие и уведённые из Керчи[80].

Мыс Такиль на юго-восточной оконечности Керченского полуострова, виден недействующий маяк. Восточнее мыса Кыз-Аул, 1918 год (из собрания библиотеки де Гольера при Южном методистском университете, Техас)

Об организационных трудностях во время эвакуации командующий флотом М. А. Кедров писал:

«Много было затруднений, часто казавшихся непреодолимыми. Поступаютъ донесения: машины не вертятся, якоря не выбираются; заявлены, что если будетъ посаженъ ещё одинъ человекъ, то пароходъ будетъ сидеть на грунте, отходятъ отъ пристаней съ полу-погруженными трюмами и тому подобное.

Никто не подозреваетъ, что, какъ выяснилось, надо принять не 35 тысячъ, а более 100 тысячъ и, значитъ, грузить суда до отказа. Никто не хочетъ оставаться, несмотря на обращены Главнокомандующего, указывавшаго, что мы идёмъ въ неизвестность. Приходится посылать всюду морскихъ офицеровъ съ диктаторскими полномочиями, угрозами, револьверами и матерными словами, после чего всё приходитъ более или менее въ порядокъ: машины вертятся, суда не садятся на грунтъ и всехъ желающихъ эвакуироваться приглашаютъ на бортъ»[81].

Участник керченской эвакуации старший лейтенант Б. В. Карпов вспоминал:

«Къ счастью, какъ здесь въ Керчи, такъ и во всехъ портахъ Крыма, благодаря энергии и распорядительности всехъ чиновъ флота, начиная съ командующаго флотомъ вице-адмирала Кедрова и его штаба и кончая мичманами — комендантами транспортовъ, эвакуация прошла въ полномъ порядке, и ни одинъ солдатъ или гражданинъ не былъ оставленъ на берегу. Нашъ отрядъ до последняго момента прикрывалъ отходъ изъ Керчи, выставилъ боевыя суда въ Керченскомъ проливе, будучи готовъ вступить въ бой съ неприятелемъ, если бы онъ вздумалъ преследовать транспорты. Но большевики не появились, транспорты снялись съ якоря 3 (16) ноября и вышли въ море. Последнимъ покинулъ рейдъ Керчи начальникъ 2-го отряда судовъ Черноморскаго флота контръ-адмиралъ М. А. Беренсъ.

Теперь флотъ, перегруженный до крайности, порою рискуя перевернуться, увозилъ на своей спине свою армию и гражданское население и спасалъ отъ неминуемой гибели 130 тысячъ человекъ. Это было его последнимъ деломъ до… веримъ, твёрдо уповаемъ… новаго его возрождения въ великой и нащональной России подъ славнымъ Андреевскимъ флагомъ»[82].

В числе покидавших Керчь белых воинов был и поэт Сергей Сергеевич Бехтеев, главными мотивами творчества которого были идеи русской монархии и Белого движения. На борту уходившего в Константинополь парохода «Самара» он написал следующие стихотворения:

Прости

Гремитъ гроза! Ликуетъ Тора!

Всё ближе, ближе красный смерчъ.

Прощай, прекрасный край Боспора,

Прощай, задумчивая Керчь!

Дымятся трубы; винтъ железный

Бросаетъ белый хвостъ назадъ.

Прощай, наперсникъ шумной бездны,

Красавецъ гордый Митридатъ.

Тебя мы съ болью покидаемъ,

Окончивъ долгій, тщетный бой,

И съ тихой скорбью оставляемъ

Последній клокъ земли родной.

Синеетъ даль, клубятся волны,

Туманъ скрываетъ берега;

Сердца и мысли грустью полны,

На радость дерзкаго врага.

Въ глазахъ раскинулся широко

Просторъ безбрежнаго пути,

И шепчемъ мы съ тоской глубокой:

«Отчизна милая, прости!»

Изгнанники

На сердце вновь тоска и горе.

Замолкъ вдали последній бой;

Вокругъ шумитъ седое море

И гонитъ плещущій прибой.

Исполнивъ честно долгъ заветный,

Плывёмъ мы грустно въ край чужой;

На мачте вьётся флагъ трёхцветный —

Последній знакъ земли родной,

Последній символъ прежней славы,

Величья царственной страны,

Эмблема гордая державы,

Погибшей въ омуте войны…

На сердце скорбь, на сердце горе.

А вкругъ, куда ни кинешь взоръ, —

Одно бушующее море

И необъемлемый просторъ[83].

По всей видимости, из Керчи с Русской армией эвакуировался поэт и литературный критик Юрий Константинович Торопьяно. В 1919 году его родители, Константин Васильевич и Софья Андреевна, были убиты революционерами в своём имении в селе Темеш близ Керчи (ныне не существует), после чего летом того же года он вступил в Добровольческую армию, записавшись под псевдонимом Терапиано. В начале 1920 года был освобождён от воинской службы вследствие ранения и проживал в Крыму. В эмиграции в 1953 году он написал следующие строки, посвящённые Русскому Исходу:

Отплывающее корабли,

Уносящееся поезда,

Остающееся вдали.

Покидаемые навсегда!

Знакъ прощанія — белый платокъ,

Замирающій взмахъ руки,

Шумъ колёсъ, последній свистокъ —

Берега уже далеки.

Не видать совсемъ береговъ;

Отрываясь отъ нихъ, посмей

Полюбить — если сможешь — враговъ,

Позабыть — если сможешь — друзей.

Погрузка людей с барж на пароход Морского ведомства «Самара», предположительно при эвакуации из Керчи в 1920 год

Крейсер «Генерал Корнилов» у берегов Керчи и прибытие в Константинополь

Эвакуация Севастополя окончилась. 15 ноября время и обстановка в Ялте позволили Главнокомандующему сойти на берег, а в 2 часа дня крейсер «Генерал Корнилов» вместе с ялтинской группой судов вышел в открытое море в сопровождении французских крейсера «Вальдек-Руссо» и миноносца. В 16 часов корабль Главнокомандующего догнал транспорт «Дон» — Пётр Николаевич перешёл на него и поприветствовал войска, которые ответили ему громким «Ура!». Выслушав доклад генерал-лейтенанта М. А. Фостикова о возникших сложностях при проведении им эвакуации в Феодосии, в 17 часов 30 минут П. Н. Врангель вернулся на крейсер и по радиотелеграфу передал в Керчь приказ генерал-лейтенанту Ф. Ф. Абрамову во что бы то ни стало погрузить кубанцев[84].

Командующий 2-й Кубанской казачьей дивизии генерал-лейтенант Михаил Архипович Фостиков 10 ноября получил приказ отходить на эвакуацию к Феодосии, где для его частей были приготовлены суда «Дон» и «Владимир», а для казённых учреждений и раненых — пароходы «Аскольд», «Пётр Регир» и «Корнилов». 12 ноября в 16:30 М. А. Фостиков прибыл в Феодосию и обнаружил там полное столпотворение: улицы города были запружены брошенными лошадьми, подводами, колясками и тачанками. Командующий застал пароходы «Дон» и «Владимир» уже частично загруженными и сразу распорядился снять всех людей и груз, чтобы осуществить посадку своих частей в должном порядке.

Вечером 12 ноября генерал Фостиков доложил по радио П. Н. Врангелю о катастрофическом положении в порту Количество людей, прибывших в Феодосию, значительно превысило расчётные числа, что вызвало серьёзные трудности в проведении эвакуации. Положение усугубилось отправкой из Феодосии на Керчь двух крупных транспортов: 10 ноября — «Екатеринодар» и 12 числа «Харакс»; последний был загружен углём. В тот же день в Феодосию прибыл из Севастополя вместительный пароход «Дыхтау», который мог несколько поправить ситуацию, но судно невозможно было оставить в городе, так как оно направлялось в Керчь для доставки крайне необходимого там угля.

Генерал Фостиков и старший морской начальник капитан I ранга Иван Константинович Федяевский настаивали, чтобы суда «Харакс» и «Дыхтау» были возвращены в Феодосию, но это было невозможно осуществить ввиду того, что на них уже велась погрузка в Керчи, куда постоянно прибывали новые войска. В ночь на 14 ноября командующий флотом адмирал М. А. Кедров распорядился срочно направлять войска в Керчь, если тоннажа для них в Феодосии окажется недостаточно. В результате к последнему пункту крымской эвакуации отправились 1-я Кубанская дивизия генерала Л. М. Дейнеги и кубанская пехота генерала С. Ф. Цыганка общей численностью 4–4,5 тысячи человек. Не погруженными в Феодосии остались ещё порядка пяти тысяч неорганизованных солдат и офицеров. Танки и тяжёлая артиллерия были сброшены в море.

Вечером 14 ноября в Константинополь отправились загруженные до отказа пароходы «Пётр Регир», «Корнилов» и «Аскольд» с баржей на буксире, а ранним утром следующего дня вышли в море перегруженные в 2–3 раза сверх нормы (некоторые люди на борту не могли даже присесть) крупные транспорты «Дон» с катером «Доброволец» на буксире и «Владимир», буксировавший канонерскую лодку «Кавказ» (последнюю во время перехода пришлось затопить после снятия людей). Всего из Феодосии было вывезено около 30 тысяч человек[85].

Транспорт «Дон» у Лемноса, 1920–1921 гг.

Вечером 15 ноября «Вальдек-Руссо» встретил у берегов Крыма вызванный из Константинополя пароход «Россия», принадлежащий Русскому транспортному и страховому обществу, и телеграфировал об этом командующему флотом М. А. Кедрову. Контр-адмирал ответил в 22 часа: «Прошу пароходъ «Россия» направить срочно въ Керчь. Главнокомандующий приказалъ мне поддержать наши прикрытия на Акъ-Монайскихъ позицияхъ. Поэтому иду въ северную часть феодосийскаго залива въ 12 миляхъ къ востоку отъ г. Феодосии. Въ Керчь съ моимъ начальникомъ штаба пойдетъ ледоколъ «Гайдамакъ»»[86].

Крейсер «Генерал Корнилов» с Главнокомандующим на борту взял курс к Феодосийскому заливу и в 9 часов утра 16 ноября стал на якорь — с корабля едва виднелись очертания города. П. Н. Врангелем была получена радиотелеграмма от генерал-лейтенанта Ф. Ф. Абрамова: «Кубанцы и терцы прибыли въ Керчь, погрузка идетъ успешно». Чуть раньше, в 6 часов, французский крейсер «Вальдек-Руссо» прошёл у берегов Феодосии и направился ко входу в Керченский пролив.

В 10:30 на «Генерале Корнилове» была объявлена тревога и корабль приведён в боевую готовность: в бинокли были замечены группы вооружённых людей на берегу, возможно красных. Около 11 часов П. Н. Врангель о чём-то совещается с поднявшимся на борт командиром французской канонерки. Берег обстреливать не стали — корабль снялся с якоря, и Пётр Николаевич направил его к Керчи, желая лично проконтролировать ход эвакуации. В последнем пункте погрузки шла большая и сложная работа: в сжатые сроки было необходимо вывезти не только Донской корпус, но и оставленные в Феодосии части[87].

В случае крайней необходимости «Генерал Корнилов» мог принять на борт несколько десятков человек. Крейсер предназначался только для Главнокомандующего, его штаба, командующего флотом со штабом и некоторых лиц из центральных управлений, но во время эвакуации выяснилось, что мест на кораблях оказалось недостаточно, тогда на борт флагмана в виде исключения стали приниматься также семьи военных и морских офицеров. К. Тимофеевский свидетельствует, что в последние дни эвакуации (возможно, и у Керчи) люди принимались уже без разбора: «Вот палубы, трюмы, кубрики — всё было переполнено беженцами, вещами. Команда ютилась вперемешку съ частной публикой… Единственное место, не столь загруженное, — это адмиральское помещение на корме, отведённое для Главнокомандующаго»[88].

Крейсер «Генерал Корнилов» в Бизерте

У Кыз-Аульского маяка на юго-восточной оконечности Керченского полуострова группировались все плавучие средства, уходящие и буксируемые из Керчи, там же около пяти часов простоял «Вальдек-Руссо» в ожидании подхода крейсера «Генерал Корнилов». «После недавнихъ жестокихъ морозовъ, вновь наступило тепло, на солнце было жарко. Море, какъ зеркало, отражало прозрачное голубое небо. Стаи белоснежныхъ чаекъ кружились на воздухе. Розовой дымкой окутанъ былъ берегъ» — так П. Н. Врангель описывал погоду у берегов Керчи днём 16 ноября.

Перед уходом «Вальдек-Руссо» в Константинополь состоялось взаимное приветствие союзных крейсеров: французский корабль поднял флаг Главнокомандующего Русской армии и произвёл салют, «Генерал Корнилов» ответил тем же и поднял французский флаг. В последний раз на многие последующие десятилетия в русских водах была отдана честь русскому флагу[89]. Воспоминания об этом событии оставил Пётр Семёнович Бобровский, находившийся на «Вальдек-Руссо»:

«Тутъ мы пережили сильное волнение. Разнёсся слухъ, что французский миноносецъ, пришедший къ Керчи раньше насъ, былъ обстрелянъ съ берега большевиками и что теперь «Вальдекъ-Руссо» будетъ стрелять по городу. Действительно, съ орудий начали снимать чехлы, послышалась команда, боевые башни задвигались. Вся эта суматоха продолжалась довольно долго. А мы стояли и смотрели. Никогда я не чувствовалъ такъ своего безсилия, какъ въ этотъ моментъ. Пароходъ, на которомъ я еду, будетъ обстреливать русские берега! И я долженъ молчать! И я долженъ быть гостемъ техъ, кто обстреливаетъ!

Но судьба не дала намъ пережить такое страшное испытание. «Вальдекъ-Руссо», действительно, далъ 21 выстрелъ, но это были холостые выстрелы — прощальный сигналъ Врангелю на «Генерале Корнилове», который вследъ за нами пришёлъ подъ Керчь и стоялъ недалеко отъ насъ. «Генералъ Корниловъ» намъ отвечалъ. Очевидно, весь этотъ слухъ объ обстрелянной будто бы миноноске былъ кемъ-то пущенной уткой. Толка добиться мы не могли. Французские офицеры хранили молчание, а матросы и сами ничего не знали.

Принявъ несколько десятковъ пассажировъ, мы около 2 часовъ дня 3 (16) ноября снялись съ якоря и пошли снова вдоль крымскихъ береговъ вплоть до Севастополя. Но на этотъ разъ мы шли далеко отъ берега. И я уже не пережилъ чувства близости къ России. Въ Севастополь мы не зашли, а двинулись прямо въ Константинополь.

Я стоялъ на корме и прощался съ родными берегами. Берега подъ Севастополемъ низкие, и скрылись они изъ глазъ довольно скоро. Кругомъ было безбрежное море. Мы окончательно уехали изъ России…»

На крейсере «Вальдек-Руссо» было вывезено около полутысячи русских беженцев[90]. По донесению французской разведки, адмирал Карл Дюмениль принимал участие в проведении эвакуации Севастополя, южного берега Крыма, а затем и Керчи, откуда прибыл 18 ноября на своём крейсере в Константинополь[91].

Французский крейсер «Вальдек-Руссо»

«Генерал Корнилов» остался у входа в Керченский пролив в ожидании ледокола «Гайдамак». Было перехвачено радио из Феодосии с сообщением какого-то комиссара об отсутствии местных сил для насаждения и проведения коммунизма. Получив радиосообщение от контр-адмирала Н. Н. Машукова об успешном окончании посадки, П. Н. Врангель отправил радиотелеграмму председателю Правительства Юга России А. В. Кривошеину в Константинополь для широкого распространения, в которой сообщил, что армия ушла из Крыма, эвакуация проходит блестяще, вывезено около 130 000 человек на более чем ста судах Русского флота.

В 15:40 из Керчи пришёл «Гайдамак» с начальником штаба 2-й армии генералом Павлом Алексеевичем Кусонским, который доложил Главнокомандующему, что погрузка прошла прекрасно благодаря энергии генерала Ф. Ф. Абрамова и неутомимой работе моряков под руководством контр-адмирала М. А. Беренса: забраны все до единого донцы и пришедшие из Феодосии кубанцы, у всех настроение на редкость бодрое, никто не пожелал оставить своего оружия — все готовы продолжить борьбу.

«Огромная тяжесть свалилась съ души. Невольно на несколько мгновений мысль оторвалась отъ горестнаго настоящаго, неизвестнаго будущаго. Господь помогъ исполнить долгъ. Да благословитъ Онъ нашъ путь въ неизвестность…» — оставил в своих записках Пётр Николаевич Врангель.

В 17 часов 20 минут подошёл французский миноносец «Аль-Жерен», перейдя в распоряжение Главнокомандующего П. Н. Врангеля для оказания помощи в случае нужды. Крейсер «Генерал Корнилов» продолжил ждать у Кыз-Аульского маяка подхода всех судов керченской флотилии.

«Темнеетъ. Опускается густой туманъ и, какъ молочной пеленой, окутываетъ всё кругомъ. Въ несколькихъ шагахъ ничего не видно. Раздаются гудки и мерный звонъ колокола. Точно набатъ… Какъ тоскливо, точно похоронный звонъ. Какие-то мрачные мысли лезутъ въ голову. Что впереди? Куда, зачемъ? Действительно чемъ-то погребальнымъ веетъ отъ этого звона и непроницаемой завесы. Какъ-то сыро. Можетъ быть, это действительно хоронятъ Россию? Можетъ быть, никогда и не суждено намъ её увидеть снова? Въ далёке, неведомые, чужие края, неизвестно на какие лишения…» — вспоминал К. Тимофеевский ожидания вечера 16 ноября на борту крейсера «Генерал Корнилов»[92].

На всех русских судах, уходящих из Крыма, было распространено обращение Главнокомандующего: «Русская армия, оставшаяся одинокой въ борьбе съ коммунизмомъ, несмотря на полную поддержку крестьянъ, рабочихъ и городского населения Крыма, вследствии своей малочисленности не въ силахъ отразить нажима во много разъ сильнейшаго противника, перебросившего войска съ польскаго фронта, и я отдалъ приказъ объ оставлены Крыма. Учитывая те трудности и лишения, которыя Русской армии придётся претерпеть на дальнейшемъ горестномъ пути, я разрешилъ желающимъ оставаться въ Крыму, и такихъ почти не оказалось. Все солдаты Русской армии, все чины Русскаго флота, почти все бывшие красноармейцы и масса гражданскаго населения не захотели подчиниться коммунистическому игу, они решили идти на вдвое тяжёлое испытание, твёрдо веря въ конечное торжество своего праваго дела. Сегодня была закончена посадка на суда. Везде она прошла въ образцовомъ порядке. Неизменная твёрдость духа флота и господство на море дали возможность выполнить эту безпримерную въ истории задачу и темъ спасти армию и население отъ мести и надругания. Всего изъ Крыма ушло 120 000 человекъ и свыше 100 судовъ Русскаго флота. Настроение войскъ прекрасное. У всехъ твёрдая вера въ конечную победу надъ коммунизмомъ и въ возрождение нашей Великой Родины. Отдаю армию, флотъ и выехавшее население подъ покровительство Франции, единственной изъ великихъ державъ, сознавшей мировое значение нашей борьбы»[93].

Лично убедившись, что в целом погрузка завершена и все плавучие средства благополучно вышли из Керчь-Еникальского пролива, Пётр Николаевич отдал приказ крейсеру отправляться в Константинополь — ночью 17 ноября в 1:30 «Генерал Корнилов» снялся с якоря и пошёл по направлению к Севастополю. Принято радио на французском с «Вальдек-Руссо»:

«Генералу Врангелю отъ адмирала Дюмениля.

Въ продолжение семи месяцевъ офицеры и солдаты Юга России подъ вашимъ командованиемъ дали блестящий примеръ. Они сражались противъ въ десять разъ сильнейшаго врага, стремясь освободить Россию отъ постыдной тирании. Борьба эта была черезчуръ неравной, и вамъ пришлось покинуть вашу родину, — я знаю, съ какимъ горемъ. Но вы имеете удовлетворение въ сознании образцово проведённой эвакуации, которую французскiй флотъ, вамъ оказавшiй отъ всего сердца содействие, счастливъ видеть столь блестяще законченной. Ваше дело не будетъ безплоднымъ: населенiе Юга России быстро сумеетъ сравнить вашу справедливую и благожелательную власть съ мерзкимъ режимомъ советовъ. Вы темъ самымъ окажете содействие прозрению и возрожденiю вашей страны. Горячо желаю, чтобы это произошло въ скоромъ времени. Адмиралы, офицеры и матросы французскаго флота низко склоняются передъ генераломъ Врангелемъ, отдавая дань его доблести»[94].

Главнокомандующий Русской армией генерал Врангель на Лемносе

К. Тимофеевский сохранил в памяти последние часы пребывания у побережья уже красной России:

«Утромъ 4-го (17-го) ноября яркое солнце въ последний для насъ разъ озарило берега Крыма. Черезъ нисколько часовъ скроется и этотъ последний клочокъ родной земли. Медленно идётъ «Корниловъ», море усеяно барашками, стаи дельфиновъ плескаются, кувыркаются и резвятся у самаго борта, играя на солнце блестящей кожей. Едущие облепили борта и въ последний разъ смотрятъ на берега Крыма, наслаждаясь чудеснымъ видомъ южнаго побережья. Въ одиннадцатомъ часу нагоняетъ французский миноносецъ, отставший почему-то отъ крейсера. На небе ни облачка. Лёгкий ветерокъ. Слегка прохладно. Вотъ виднеется Ялта. Спустя некоторое время различаются вершины Ай-Петри, Байдарские ворота, далеко сзади вершина Могаби. Вечереетъ. У южной оконечности Крыма «Корниловъ» поворачиваетъ и идётъ прямо въ открытое море. Где-то далеко виднеется смутно Балаклавская бухта. Тамъ Севастополь, ещё такъ недавно столица Южной России, оплотъ армии. Какъ-то странно, непривычно и даже жутко подумать, что теперь тамъ льётся невинная кровь, что торжествующее победители «мстятъ» своимъ уже безсильнымъ врагамъ»[95].

«Спустилась ночь. Въ тёмномъ небе ярко блистали звезды, искрилось море. Тускнели и умирали одиночные огни родного берега. Вотъ потухъ последний… Прощай, Родина!» — этими словами закончил свои знаменитые записки П. Н. Врангель[96].

Ещё 16 ноября за особые отличия по службе командующий Черноморским флотом контр-адмирал М. А. Кедров приказом Главнокомандующего был произведён в вице-адмиралы. На следующий день, находясь в море, Михаил Александрович обратился к своим подчинённым:

«Флагманы, командиры, офицеры и матросы Черноморскаго флота. Въ неравной борьбе нашей съ неисчисленными превосходными силами противника Русской армии, истекающей кровью, пришлось оставить Крымъ. На доблестный Черноморский флотъ выпала исключительная по трудности задача, когда безъ иностранной помощи своими средствами и силами, въ весьма краткий срокъ, въ осеннее время нужно было подготовить и эвакуировать изъ Крыма армию и часть населения общей численностью свыше ста тысячъ человекъ. Черноморский флотъ, сильный своимъ духомъ, блестяще справился съ этой задачей. Изъ всехъ портовъ Крыма въ трёхдневный срокъ почти одновременно, по составленному заранее плану, транспорты, перегруженные до крайности, подъ прикрытиемъ военныхъ судовъ вышли въ Константинополь. Одновременно были выведены на буксирахъ все находившиеся въ ремонте большие суда и плавучие средства, имеющие какое-нибудь боевое значение. Противнику оставлены только старые корабли со взорванными ещё въ прошломъ году иностранцами механизмами.

Нашъ Главнокомандующий, желая отметить такую исключительную работу флота, произвёлъ меня, вашего командующаго флотомъ, въ вице-адмиралы. Низко кланяюсь и благодарю васъ за эту честь. Не ко мне, а къ вамъ относится эта награда. Не могу не отметить исключительной работы моего начальника штаба контръ-адмирала Машукова. Не буду говорить объ этой работе его — вы её все видели, оценили и откликнулись, следствиемъ чего явилась ваша доблестная и исключительная по достигнутымъ результатамъ работа»[97].

Сумерки 17 ноября застали крейсер Главнокомандующего «Генерал Корнилов» в открытом море. Спустили русский флаг, люди продолжали смотреть в тёмную даль, которая покрыла крымские берега. К вечеру 18 ноября на горизонте появились маяки Босфора, в половине одиннадцатого ночи крейсер поднял французский флаг в знак перехода под покровительство союзников и стал на якорь в ожидании рассвета. Утром 19 ноября в 9 часов 20 минут крейсер двинулся по проливу в сопровождении подошедшего из Стамбула катера под Андреевским стягом. В 10 часов 15 минут «Генерал Корнилов» бросил якорь на месте международной стоянки в заливе Золотой Рог. Виднелся целый лес высоких корабельных мачт с развевавшимися французскими и русскими флагами — это прибывшие из Крыма суда, целое государство на воде. К крейсеру постоянно подходили катера, у каюты П. Н. Врангеля столпились представители командования, общественные деятели и корреспонденты иностранных газет, желавшие узнать о последних днях Крыма. Главнокомандующий отдал распоряжения о реорганизации армии, расформировании многих правительственных учреждений, распределении войск и беженцев и многие другие — один за другим от пригорода Мода уходили русские корабли[98].

В 18 часов Пётр Николаевич дал представителям прессы подробное интервью о причинах и ходе эвакуации, в котором среди прочего сказал следующее (по записи публициста и издателя Владимира Львовича Бурцева): «После завершения эвакуации въ Севастополе я посетилъ Ялту, Феодоссию и Керчь, где наблюдалъ за погрузкой частей и населены, и уехалъ изъ Керчи только после того, когда убедился, что последний солдатъ былъ погруженъ… Могу сказать съ уверенностью, что, будь достаточное количество судовъ, — съ нами выехало бы всё население Крыма. Все раненые уже размещены въ госпиталяхъ въ Константинополе. Участь гражданскихъ беженцевъ продолжаетъ оставаться ещё нерешённой.»

Крейсер «Кагул», до 1907 года — «Очаков», с 1919 года — «Генерал Корнилов»

Вскоре тот же В. Л. Бурцев, находившийся до революции в крайней оппозиции к царскому правительству и участвовавший в революционном движении, напишет:

«Мы знаемъ, что оставили за собой въ Крыму. Мы знаемъ также, что съ собой принесутъ въ Крымъ большевики. Я пробылъ последние две недели въ Крыму и нашёлъ тамъ полный порядокъ и уверенность въ завтрашнемъ дне. Все знали, что тамъ нетъ чрезвычаекъ. Нетъ всего того кошмарнаго и ужаснаго, что приносятъ своимъ приходомъ большевики. Крымъ оставленъ нами. Въ настоящую минуту мы не получили ещё сведений о томъ, что тамъ делается, съ приходомъ большевиковъ. Но мы хорошо знаемъ, что они делали во всехъ городахъ, когда приходили, — и отсюда делаемъ верный выводъ, что въ данный моментъ во всёмъ Крыму льётся кровь. Везде — торжество негодяевъ, предателей, убийцъ, — всюду грабёжъ, пожарище, и Крымъ стонетъ, вероятно, такъ же, какъ и вся остальная Россия. Только этимъ можно объяснить это массовое бегство жителей изъ Крыма. Большевики повсюду составили о себе прочную славу, и двухъ мнений не существуетъ о нихъ. Мы заранее знаемъ, что они сделаютъ, начиная отъ Перекопа до Севастополя и Ялты: они зальютъ кровью весь Крымъ…»[99]

Морской переход Керченской флотилии

В то время как почти все корабли, вышедшие из других крымских портов, уже находились в Константинополе, а полуостров был занят красными войсками, керченская флотилия лишь готовилась к предстоящему переходу. На стоянке у Кыз-Аульского маяка старший морской начальник контр-адмирал Михаил Андреевич Беренс намеревался закончить перегрузку угля, равномерно распределить людей между кораблями и снять их с барж и мелких судов, перевозка на которых осенью через бурное Чёрное море была слишком опасной. Однако ночью на 17 ноября задул свежий норд-ост, поднявший сильную волну и помешавший осуществить запланированное. Поэтому в 8:35 утра начальник 2-го отряда М. А. Беренс приказал всем судам идти в Феодосийский залив, чтобы скрыться от ветра за мысом Чауда.

Казачьи части на борту эсминца «Гневный». Стрелецкая бухта Севастополя. 15 ноября 1920 года. Снимок сделан с борта посыльного судна «Китобой»

Перемещение флотилии окончилось вечером того же дня, и сразу приступили к перегрузке угля и людей. Ветер крепчал, температура воздуха сильно упала, начались густые испарения от воды, отягощавшие положение эвакуируемых. На запросы командующего флотом контр-адмирал доложил следующее: все корабли стоят на якоре у мыса Чауда, а «Ростислав» оставлен под Керчью и обезврежен; суда чрезвычайно перегружены, брать шхуны и баржи в море невозможно, а большинство судов несамостоятельны и требуют конвоирования, включая миноносцы с недостаточным для перехода запасом нефти, но из-за нехватки угля для стоянки и малых запасов пресной и котельной воды задерживаться на месте в ожидании дополнительных транспортов тоже нельзя. В этих тяжёлых условиях М. А. Беренс не мог поручиться за успех операции и выражал опасения за жизни вывезенных из Керчи людей, запрашивая помощи. Прежде всего, для конвоирования мелких шхун с ранеными он просил выслать «Гайдамак», но последний ушёл с крейсером «Генерал Корнилов» и был уже далеко от русских берегов[100].

Все эвакуированные из Крыма вспоминали тяжёлые обстоятельства морского путешествия, вызванные сильной перегрузкой и достаточно долгим пребыванием на судах. Но несравненно более тяжёлые испытания выпали на долю тех, кто уходил из Керчи. Это был последний пункт эвакуации, так что керченская флотилия в целом могла рассчитывать только на свои силы. Количество прибывших в порт людей оказалось гораздо больше ожидаемого даже без учёта пришедших из Феодосии войск. Половина судов была представлена мелкими паровыми шхунами, рассчитанными на каботажные перевозки близ берега и не оснащённые сколь-нибудь надёжными навигационными приборами. Некоторые корабли были настолько перегружены, что в трюмах, сидя, было трудно вытянуть ноги, а где-то приходилось почти весь переход стоять плечом к плечу. Палубы, шлюпки, крыши кают, мостики едва ли не до капитанских были завалены вещами, на которых сидели люди. При необходимости пробраться от носа до кормы требовалось приложить большие усилия и затратить немало времени, но подчас это было совершенно невозможно. Дополнительные неудобства создавало то, что многие пароходы были попросту не приспособлены для перевозки людей. Например, не имели больших водохранилищ или опреснителей. Пассажиры испытывали нужду в пище и крайний недостаток пресной воды, где-то во время похода была выпита даже вода из недействующих котлов с примесью машинного масла. В тесноте тёмных трюмов или пронизываемые ледяным ветром, брызгами и дождём на палубах, люди страдали от голода и особенно жажды[101].

Так как на миноносцах не было достаточно нефти на путь до Константинополя, то контр-адмирал М. А. Беренс распорядился перекачать топливо с «Дерзкого» на миноносец «Беспокойный», которому этого запаса едва хватало на переход. «Дерзкий» был взят на буксир ледоколом «Джигит», а «Живой» с испорченными ходовыми машинами — катером «Херсонес»[102].

Эсминец «Беспокойный» в Южной бухте Севастополя (из собрания Сергея Игнатьева)

Весь день 18 ноября у мыса Чауда продолжалась догрузка угля и перераспределение людей: со всех барж и одного из плавучих маяков, выведенных из Керчи, пассажиры были переведены преимущественно на миноносцы и канонерские лодки. В 16:25 начальник 2-го отряда дал сигнал к началу отправления кораблей. Первую группу возглавила канонерская лодка «Урал», за которой из-за своих плохих компасов в кильватерной колонне следовали паровые шхуны. Транспорт «Поти» сильно кренился из-за своей конструкции и огромного числа находящихся на его борту людей. Поэтому для усиления устойчивости пришлось 18 и 19 числа загружать в трюмы зерно с одной из брошенных барж — корабль вышел в открытое море позже всех судов с заметной задержкой. Только после этого с якоря снялся ледокол «Всадник», на котором находился старший морской начальник М. А. Беренс.

Ещё накануне, 17 ноября, с крейсера Главнокомандующего «Генерал Корнилов» была послана радиограмма военно-морскому агенту капитану I ранга Олегу Александровичу Щербачёву, исполнявшему должность старшего морского начальника русского флота в Константинополе: «Самымъ срочнымъ образомъ вышлите два большихъ и быстроходных парохода въ Керчь навстречу Беренсу, который идёть съ перегруженными судами. Готовьте продовольствие и воду прибывающимь кораблямь». Но, не получив ответа, командующий флотом вице-адмирал М. А. Кедров на подходе к Босфору в 22 часа 18 ноября повторно приказал немедленно выслать из Константинополя транспорт «Далланд» и участвовавшие в севастопольской эвакуации ледокол «Илья Муромец», спасательный буксир «Черномор», буксир «Голланд» для оказания помощи керченской флотилии в море, что и было исполнено[103].

Вечером 18 ноября и предрассветной ночью 19-го суда керченской флотилии отошли в следующем порядке по направлению к турецкому острову Кефкен на Черноморском побережье (указано примерное количество эвакуируемых в порядке достоверности источников):

17 часов — канонерская лодка «Урал» (900 человек),

«Кача» (521), паровые шхуны: «Феникс» (830), «Павел» (1480), «Астрея» (500), «Пандия» (850 или 510), «Яков» (600 или 385), гидрографическое судно «Веха» (800) с плавучим маяком «Запасный № 5» (552) на буксире, катер «Херсонес» (764) с эскадренным миноносцем «Живой» (250 или 380) на буксире.

18 часов 30 минут — транспорт «Мечта» (5000 или 6000) с катером «Пантикапея» (?) на буксире.

19 часов — пароход «Харакс» (2444) с паровой шхуной «Алкивиадис» (860) на буксире.

20 часов — канонерская лодка «Страж» (400) с тральщиком «Чурубаш» (570) на буксире, транспорт «Самара» (2500) с катером «Азовец» (?) на буксире.

Полночь — эскадренный миноносец «Беспокойный» (545), вооружённый ледокол «Джигит» (900) с эскадренным миноносцем «Дерзкий» (900) и тральщиком «Альбатрос» (?) на буксире.

1 час 15 минут — эскадренный миноносец «Зоркий» (446), пароход «Дыхтау» (3010), транспорт «Екатеринодар» (6542) с катером «Никола Пашич» (?) на буксире, пароход «Россия» (1738).

1 час 25 минут — канонерская лодка «Грозный» (195) с катером «Ногайск» (?) на буксире.

4 часа — транспорт «Поти» (3000 или 3500), вооружённый катер «Петрель» (?).

4 часа 10 минут — вооружённый ледокол «Всадник» (200)[104].

У Чауды удалось завершить необходимую подготовку, и вся керченская флотилия отправилась в Константинополь, бросив за собой неподходящие к переходу плавучие средства. Однако путь предстоял нелёгкий, и не всем суждено было его пройти. Ночью с 19 на 20 ноября сильный осенний ветер перерос в опасный семибалльный норд-остовый шторм. Порывы ветра вздымали громадные волны, которые бросали мелкие суда из стороны в сторону и сильно раскачивал крупные транспорты. Палубы то и дело заливало водой, и было несколько случаев, когда людей смывало за борт. Тросы часто рвались, и не всегда оторвавшиеся суда удавалось снова взять на буксир. Поэтому в море пришлось оставить катера «Ногайск» и «Пантикапея», предварительно сняв с них людей[105].

Согласно некоторым данным, количество судов, пришедших из Керчи в Стамбул, превышало 45, включая мелкие, которые не были учтены в официальных сводках, но могли перевезти по нескольку десятков человек. Например, в весьма неточном донесении красной разведки присутствуют несколько парусно-моторных деревянных судов[106].

Трагично сложилась судьба эскадренного миноносца «Живой», который шёл на буксире «Херсонеса». Находившиеся на последнем чины 4-й сотни особого Донского офицерского полка были свидетелями случившейся драмы. Спустя некоторое время после начала движения в сторону Константинополя при сильном порыве ветра оборвался трос. Тогда на «Живой» была подана якорная цепь, которая вскоре тоже лопнула. Снять людей не удалось. На обоих судах не было радиосвязи, поэтому, использовав все имевшиеся в распоряжении средства, капитан «Херсонеса» передал на «Живой», что вынужден догнать флотилию и сообщить о происшедшем для принятия срочных мер по спасению. Беспомощный из-за порчи машин миноносец был оставлен на милость морской стихии. Оповестить командование удалось, лишь достигнув Царьграда. А высланные немедленно транспорт «Далланд», французские и английские миноносцы и посыльные суда так и не смогли обнаружить «Живого» за несколько дней самых тщательных поисков, которые продолжались по меньшей мере до 27 ноября. По-видимому, судно старой конструкции было повёрнуто поперёк волны и, не выдержав шторма, пошло ко дну. На его борту находились около 250 человек преимущественно донских офицеров, командир лейтенант Евгений Иванович Нифонтов, гардемарин Владимир Сигизмундович Скупенский и пять человек судовой команды (остальные члены экипажа вместе со своим командиром старшим лейтенантом Павлом Антоновичем Эмеретли находились на «Херсоне-се», команда которого решила остаться в Керчи)[107].

Самоходные баржи (болиндеры), брошенные красными после неудачного десанта в Миусском лимане под Таганрогом, 1918 год (из собрания библиотеки де Гольера при Южном методистском университете, Техас)

Эскадренный миноносец «Живой»

Сохранилось письмо, адресованное вдове командира миноносца Е. И. Нифонтова, в котором излагаются многие подробности трагедии на основании рассказа командира буксира «Херсонес» С. А. Милошевича (имеются некоторые расхождения по числу людей и наличию радиосвязи): «… Познакомившись случайно со старшимъ лейтенантомъ Слав. Александровичемъ Милошевичемъ и узнавъ, что онъ 2 месяца какъ приехалъ изъ Бизерты, я спросила его, не знаетъ ли онъ о судьбе миноносца «Живой». Вотъ что я услышала изъ его разсказа.

Онъ капитанъ морской сербской службы, приехавший въ Россию добровольцемъ, где былъ назначенъ командиромъ миноносца «Дерзкий», который заодно вместе ходилъ по Азовскому морю съ «Живымъ». Милошевичъ былъ приятелемъ Вашего мужа, где въ Керчи они немало проводили вместе время, и даже Вашъ мужъ, знающий хорошо немецкий языкъ, училъ его русскому языку.

Незадолго передъ эвакуацией, когда «Живой» стоялъ въ починке, Милошевичъ былъ назначенъ командиромъ буксира «Херсонесъ». Во время эвакуации былъ полученъ приказъ взять миноносецъ «Живой» на буксиръ, посадить 4-й кавалерийский казачiй полкъ и вести въ Константинополь. Я, — говорилъ Милошевичъ, — и все, тамъ бывшие, указали на несообразность приказа Командующаго Флотомъ, такъ какъ «Живой» имеетъ 7 пробоинъ свежезацементированныхъ, но слушать было некому, и «Живой» былъ взятъ на буксиръ «Херсонесомъ» съ 380 людьми на борту.

Когда вышли въ открытое море, поднялся страшный штормъ въ 10 балловъ, канаты оторвались, и «Живой» былъ отброшенъ отъ буксира волнами. «Херсонесъ» всё-таки после долгихъ усилий поймалъ его. Тогда Милошевичъ по радио предложилъ, какъ другу, Вашему мужу перейти къ нему на пароходъ, пока не поздно, но Вашъ мужъ сказалъ, что, какъ командиръ миноносца, онъ оставить своё судно не можетъ. Когда дошли до [крена] подъ 48°, «Живой» оторвался снова. «Херсонесъ» ловилъ его снова 10 часовъ, но штормъ такъ увеличился, что «Живого» всё время уносило дальше и поймать его не было возможности. Выстрелили и по радио взывали о помощи, но она не пришла. Тогда по семафору Вашъ мужъ передалъ, что вода заполняетъ офицерские каюты и на миноносце страшная паника; пускай «Херсонесъ» самъ спасается, идётъ въ Константинополь и приведётъ помощь. «Херсонесъ» пробовалъ ещё разъ поймать «Живого», но тщетны были усилия. Последний разъ семафоромъ Вашъ мужъ передалъ: «Разыщите мою жену и передайте ей моё благословение и сыну».

«Херсонесъ» ушёлъ въ Константинополь. По приходе Милошевичъ всё доложилъ Беренсу, прося прийти на помощь «Живому», но Беренсъ слишкомъ долго собирался, тогда Милошевичъ обратился къ французамъ, которые въ сопровождены двухъ английскихъ миноносцевъ вышли въ море, но нигде следовъ отъ «Живого» не осталось. Были посланы запросы по радио въ Болгарию и на другие берега, но тамъ тоже ихъ не было, а прибить къ советскимъ берегамъ не могло, такъ какъ дулъ нордъ-остъ. Въ Константинополе Васъ Милошевичъ искалъ, но когда поехалъ на «Кронштадтъ», то узналъ, что Вы уехали на Лемносъ. Его судно ушло въ Бизерту, и вотъ теперь, какъ сербский подданный, онъ вернулся сюда…»

Все находившиеся на судне люди считаются погибшими в морской пучине, однако вице-адмирал М. А. Кедров спустя многие годы написал в своих воспоминаниях скупые строки, ставящие под сомнение официальную версию происшедшего: «Безъ вести пропалъ, однако, миноносецъ «Живой», котораго мы потомъ искали по всему Чёрному морю. Какъ потомъ выяснилось, онъ затонулъ недалеко отъ берега и почти все спаслись, но попали къ большевикамъ — по-видимому, была измена среди команды миноносца»[108].

Подобным образом могла сложиться и судьба миноносца «Дерзкий» с тральщиком «Альбатрос». 20 ноября произошёл обрыв троса от буксировавшего ледокола «Джигит», который сам с трудом выдерживал шторм (ходил хорошо он только по зыби). Последний попробовал подойти к «Дерзкому», чтобы подать новый трос, но сделать это не удалось, и пришлось уйти, отставив «Дерзкого» в открытом море. Прицепленный к миноносцу тральщик бился о корму, причиняя обоим судам значительные повреждения, вследствие чего «Альбатрос» пришлось оставить, с большим трудом сняв с него экипаж. Используя остаток нефти, капитан запустил машины и направил эсминец к Синопу, стремясь достигнуть турецких берегов. Через час хода небольшой запас топлива был израсходован, шторм развернул перегруженный людьми корабль поперёк крупных волн и гнал по направлению к минным полям у болгарских берегов. Чтобы замедлить движение, был выброшен плавучий якорь. Судно бросало из стороны в сторону и кренило порой так, что всё валилось с коек, посуда летела со столов, а в кубриках становилось совершенно темно.

Эсминец «Дерзкий» выходит из Северной бухты Севастополя. Первая мировая война

Тральщик «Альбатрос»

Спасло «Дерзкий» два обстоятельства: миноносец был новой конструкции, построенный в 1916 году, к тому же на нём имелось радио, по которому принимались переговоры и непрерывно передавался сигнал бедствия с указанием приблизительного местоположения. Главное командование в ответ послало «Дерзкому» пароход «Илья Муромец», а «Далланд» — для помощи другим встречным судам, которые могли в ней нуждаться. Но именно «Далланду» 21 ноября в 14:40 удалось обнаружить миноносец и выручить его, подав сразу три троса различной толщины. Затем подошёл и «Илья Муромец»[109].

Уже упомянутый плавучий маяк «Запасный № 5» шёл на буксире транспорта «Веха» и, в свою очередь, тянул маленький пароход, машины которого не действовали. Чины 1-й батареи Марковской дивизии и команды бронепоездов несли вахту у штурвала и наблюдали за буксирными тросами, которые в продолжение плавания рвались дважды, вызывая панику среди гражданских лиц. Для оповещения экипажа удаляющегося парохода «Веха» марковцы даже открыли огонь из пулемёта в воздух, а чтобы ободрить пассажиров, запели бравурные песни, но слушателям они показались совершенно неуместными. Ведущие и сами почувствовали, что буксир оторвался, остановили пароход и скрепили трос.

На буксируемом пароходике был значительный запас питьевой воды, но пассажиры — тыловые чины штаба одного из корпусов — наотрез отказались давать её на плавучий маяк даже страдавшим от жажды детям, чем вызвали против себя огромное возмущение. Но вскоре они сами попали в беду: в пути их судно дало течь, и, прежде чем пошло ко дну, 36 находившихся на нём людей были переведены на уже переполненный маяк. Караул 1-й батареи разрешил новым постояльцам брать с собой только ручную кладь, остальному же их огромному багажу было суждено уйти под воду. Владельцы имущества пытались оспорить это законное требование и даже угрожали револьверами, тогда марковцы пустили в ход приклады, и первый же проносимый на борт большой чемодан генерала был брошен обратно[110].

Цитировавшийся ранее полковник И. М. Калинин, который после гражданской войны признал советскую власть, продолжает свой критический рассказ о длительном морском переходе в Царьград после пересадки на транспорт «Мечта» c баржи, оторвавшейся от буксира 16 ноября и подобранной утром 17 ноября, когда вся керченская флотилия уже двигалась по направлению к мысу Чауда: «Не верится, что можемъ пересесть на пароходъ. Изъ ямы виденъ носъ громаднаго океанскаго чудовища. На холодномъ солнышке, на минуту вынырнувшемъ изъ-за тяжёлыхъ тучъ, ярко переливаются золотистые буквы. Ихъ всего пять: «Мечта». Мечта наяву. Такъ оригинально зовётся наша спасительница. Съ парохода спускаютъ верёвочную лестницу.

Перегрузка с корабля перед высадкой на берег острова Лемнос

— Берите только то, что можно прицепить къ плечамъ, — командуютъ сверху.

Люди поочерёдно карабкаются вверхъ. Доходитъ очередь и до меня. Лестница отъ качки баржи колыхается. Вещевая сумка отягощаетъ спину. Но вотъ бортъ парохода. Чьи-то руки подхватываютъ за плечи. Заветный Рубиконъ переступленъ. Подъ ногами палуба, по сторонамъ живые стены. Маркушу, моихъ писарей человеческие волны увлекаютъ въ одну сторону, меня въ другую. Въ одномъ месте удаётся притиснуться къ борту и бросить прощальный взглядъ на баржу, на море, на родину.

Баржа уже предоставлена произволу волнъ. На дне ея плаваютъ мешки и другое имущество, которое не удалось втащить на пароходъ. Среди угольнаго озера на кочке стоялъ баранъ и жалобно поглядывалъ наверхъ, словно отыскивая того, кто похитилъ его изъ стада и обрёкъ на неизбежную гибель отъ голода и жажды въ злополучной барже. Целыя сутки мы плыли съ нимъ вместе, но только теперь я увиделъ впервые этого крымскаго пленника, которому, однако, не удалось уплыть въ эмиграцию.

По инерции, следуя за другими, я спускаюсь на самое дно кормового трюма. Здесь сплошная клоака. Люди буквально ходятъ по людям, навалены въ кучи, какъ товаръ, копошатся, какъ черви на трупе. Неслыханный смрадъ. Картинка, достойная Дантова ада.

…Трудно примкнуться куда-нибудь. Даже постоять не позволяютъ, отовсюду гонятъ. Занято. Въ одной сторонке на мешкахъ съ мукою засела дружная компания человекъ въ 30. Узнаю донцовъ.

— Какая часть?

— Корпусной продовольственный магазинъ.

— Благодетили! Я такой-то. Можно прижаться?

Бригада линейных кораблей и крейсеров на походе, дореволюционная открытка

— Жмитесь. Вы какой станицы? — Этотъ вопросъ неизбежный у донцовъ, когда они знакомятся.

— Вы где грузились? — продолжаю интервью.

— Въ Керчи.

— Какие здесь погружены части? Наши?

— Нашихъ мало, разве отсталые или отбившиеся. Главнымъ же образомъ — керченские учреждения: местное интендантство, пограничная стража, комендатура и всякий тыловой сбродъ.

— А куда везутъ? У васъ на пароходе есть радю. Нетъ ли известий? Мы сутки просидели въ барже, ничего не знаемъ.

— Пока никуда не везутъ. Вся армия погрузилась на суда, но стоитъ у береговъ Крыма. Наша «Мечта» подле Феодоссии. Врангель издалъ приказъ, въ которомъ сообщаетъ, что ни одна страна не соглашается принять насъ. Но онъ ведётъ переговоры.

Переполнение пароходовъ достигало высшей точки. На нашей «Мечте» насчитывалось до 6–7 тысячъ, на «Владимре», говорятъ, — до 12 тысячъ человекъ. Впоследствии, во время стоянки на цареградскомъ рейде, генералъ Абрамовъ, разсматривая съ миноносца, кажется «Жаркий», на которомъ онъ ехалъ, флотилию, определялъ степень нагрузки пароходовъ, судя по тому, заметно ли на палубе движете людей или незаметно. Если глазъ различалъ движущиеся группы, — значитъ, судно ещё не было нагружено до отказа.

Въ большинстве случаевъ ни о какомъ довольствии тысячъ людей на пароходахъ не могло быть и речи. Кто какой имелъ сухарь, тотъ его и грызъ. На «Мечте», на которой я пробылъ около двухъ недель, дело обстояло лучше. Здесь находились довольствующая учреждены вроде керченскаго интендантства, вывезшаго большие запасы продуктовъ. Хотя и съ трудомъ, но удалось организовать ежедневную выдачу небольшихъ порций консервовъ решительно всемъ пассажирамъ. Зато хлеба не хватало, хотя ехали на муке.

Более мучились отъ жажды. Въ воде ощущался страшный недостатокъ, невзирая на работу опреснителей. Въ день выдавали по небольшой кружке на человека… Какъ ни наводили порядокъ юнкера, единственная сколько-нибудь реальная сила въ рукахъ «начальника эшелона» генерала [Николая Алексеевича] Жигулина и его помощника генерала Гембичева, всё равно у крана съ пресной водой происходили бои.

Чтобы получить лишний глотокъ воды, пускались во все тяжкие. Старые полковники униженно упрашивали молокососовъ-юнкеровъ разрешить имъ присосаться хоть на мигъ къ ихъ флягамъ. Юнкера, все вооружённые, на пароходе занимали привилегированное положение, какъ административный персоналъ. Охрана крана возлагалась на нихъ, такъ что сами они набирали воды, сколько хотели. Судовая команда спекулировала водой вовсю. За бутылку этой ценной влаги иные давали матросамъ не только смены белья, но и штаны и френчи.

Неимущее отъ жажды галлюцинировали. Другие сходили съ ума. Особенно туго приходилось темъ, кто награбилъ въ Керчи корзины вина, первый день на пароходе пилъ мёртвую и теперь страдалъ отъ изжоги. 2-я Донская дивизия погрузила 6 бочекъ вина, заявивъ пароходной администрации, не допускавшей погрузки лишняго хламу, что это — запасы воды. Расплата за такое удовольствие была ужасна. На «Екатеринодаре» одинъ казакъ, мучимый изжогой, вдругъ вскочилъ на бортъ, перекрестился, крикнулъ: «братцы, простите меня грешнаго» — и бросился въ воду. Никому и въ голову не пришло спасать его.

— Мы едемъ на муке, — ещё умудрялись разглагольствовать окружавшие меня казаки, — но умираемъ отъ голода; едемъ по воде, но умираемъ отъ жажды.

На нашей «Мечте» были случаи родовъ, были случаи смертей. Мучился въ тифу, который потомъ свёлъ его въ могилу, бывший начальникъ штаба генерала Шкуро генералъ [Антонъ Мейнгардовичъ] Шифнеръ-Маркевичъ; скончалась древняя старушка, жена полковника, а подъ лестницей нашего трюма разрешилась отъ бремени какая-то дама.

…Одинаковыя бедственные условия нивелировали всехъ, показывая, сколь не высока цена внешней человеческой культуры. У всехъ лишь одна забота: какъ бы утолить властныя требования желудка и не позволить паразитамъ заживо съесть своё обросшее грязью тело. Днёмъ, когда черезъ верхний люкъ достигаетъ донизу светъ, сотни жёлтыхъ, измождённыхъ людей сбрасываютъ съ себя своё зловонное тряпьё и ведутъ борьбу съ «вошатвою».

Особенно мучительна и тягостна ночь. Спать по-настоящему почти не удаётся, такъ какъ нельзя ни вытянуть ногъ, ни облокотиться какъ следуетъ. Жмутъ отовсюду живые прессы. Часто въ лицо въезжаетъ чей-нибудь каблукъ. А мы ещё считались счастливцами, такъ какъ притаились въ стороне и имеемъ определённый пунктъ для жительства — мешки. Другие колыхались изъ стороны въ сторону по дну трюма, какъ морские волны. Но и забыться, застыть, онеметь съ поджатыми подъ себя ногами и съ навалившимися на бока соседями тоже не всегда приходилось изъ-за качки. Въ редкую ночь съ палубы не раздавалась команда:

— Пересядь все на левый (или на правый) бортъ!

Тогда въ темноте творился адъ кромешный. Ввергнутые въ эту бездну грешники отводили свою душу въ томъ, что извергали дикие проклятия по адресу «обожаемаго вождя». Палубные пассажиры тоже не благоденствовали. Помимо всехъ прочихъ бедъ у нихъ имелись добавочныя — сильный холодъ по ночамъ и невероятная давка днёмъ, когда трюмные обитатели выползали за водой. На палубе вместе съ людьми везли четырёхъ коровъ, которыхъ время отъ времени тутъ же резали для довольства судовой команды и для группы избранныхъ съ генераломъ Гембичевымъ во главе.

Эта компания, по преимуществу хозяйственная часть штаба 2-й армии, все свои помыслы устремила на то, чтобы обезпечить себя возможно больше валютою въ Константинополе. Они везли множество всякаго добра, кипы мануфактуры и съестныхъ припасовъ, особенно ценныхъ въ турецкой столице. Однако имъ этого показалось мало. Проведавъ о запасахъ керченскаго интендантства, а равно и донского продовольственнаго магазина, генералъ Гембичевъ вступилъ въ сделку съ судовымъ начальствомъ и началъ предъявлять этимъ учреждениямъ безпрерывныя требования о выдаче для «нуждъ судовой команды» (человекъ 20) то 150 пудовъ муки, то 5 мешковъ сахару, то 10 пудовъ сала. Грабёжъ шёлъ явный.

Я и донской контролёръ Абашкинъ, ехавший тутъ же, указалъ начальнику своего продовольственнаго магазина, чиновнику Ламзину, на незаконность такихъ ежеминутныхъ требований. Его миссия въ каютъ-компанию, где обиталъ генералъ Гембичевъ, не имела успеха. Равнымъ образомъ тамъ начихали и на меня съ контролёромъ. Когда же, подстрекаемый нами, начальникъ магазина наотрезъ отказался отъ новой выдачи продуктовъ, съ палубы ему погрозили немедленнымъ преданиемъ военно-полевому суду. Вскоре на наше дно прибыло четыре матроса и начали силою забирать наши мешки.

— Станичники! — крикнулъ несчастный начальникъ магазина сотне 18-го Донского Георгиевскаго полка, находившейся тутъ же въ трюме, — спасите, если хоть не меня, то наше донское имущество.

— Чёртъ съ нимъ! — отвечали казаки. — Всё равно намъ оно не достанется.

Матросы произвели изъятие. Предвидя новые покушения, я далъ советъ начальнику магазина раздать часть продуктовъ всемъ донцамъ, какие только оказались въ трюме, чтобы заинтересовать ихъ въ обороне донского имущества. Всю ответственность за такую меру передъ командиромъ корпуса я взялъ на себя. Въ каютъ-компании, видимо, узнали, что въ трюме приготовились къ гражданской войне, и на время приостановили грабёжъ нашего магазина.

Генералъ Гембичевъ и его кучка благодушествовала, объедаясь разными лакомыми блюдами, которыя имъ готовили изъ награбленныхъ продуктовъ судовые повара. А въ среднемъ трюме въ это время мой Маркуша кое-какъ поддерживалъ корками чёрстваго хлеба существование инспектора донской артиллерии генерала А. И. Полякова, который безпомощно сиделъ на своихъ вещахъ среди группы калмыковъ, насилу отбиваясь отъ одолевшей его армии вшей.

Живописные берега Босфора… Фантастический видъ былой столицы мира… Какое значение имела царственная красота этихъ местъ для людей, измученныхъ бегствомъ и эвакуащей, отверженныхъ отъ родины, окунувшихся въ физическую и моральную грязь?

Крымское духовенство всё время такъ жаждало чуда. Теперь оно воочию увидело его. Даже такие дырявые суда, какъ угольщикъ «Фениксъ», который въ последнее время съ большимъ рискомъ ходилъ даже по Керченской бухте, благополучно добрался до Босфора. На него ещё 2 (15) ноября погрузилось «дежурство» во главе съ генераломъ [Н. И.] Тараринымъ, комендантская сотня штаба корпуса и другие учреждения. Вода тотчасъ же начала заливать его. Съ минуты на минуту ожидали, что онъ затонетъ. Команда въ ужасе сбежала на берегъ, предпочитая отдаться въ руки краснымъ, нежели идти на верную гибель. Только капитанъ и его помощникъ не изменили долгу. Офицеръ комендантской сотни, поручикъ Волковъ, техникъ по профессии, всталъ у машины. Престарелаго генерала Ракова, председателя штабного военно-полевого суда, капитанъ приспособилъ за рулевого. «Перстъ Божий» сказался: «Фениксъ» не затонулъ въ пути, хотя всЬ его пассажиры уже въ Керчи сжились съ мыслью о смерти»[111].

Высадка на Лемносе

Уходивший из Крыма на французском крейсере П. С. Бобровский с горечью вспоминал имевшие место недостатки в организации эвакуации:

«Вообще условия эвакуации до Константинополя были ужасны. Все пароходы были биткомъ набиты, некоторые оказались на полпути безъ воды и безъ угля. Про грязь и говорить нечего. Но что самое худшее — это неодинаковость условия эвакуации. Я не говорю про американские пароходы, на которыхъ беженцы пользовались всеми удобствами и даже комфортомъ, не говорю и про нашъ «Вальдекъ-Руссо», на которомъ мы, по сравнению съ условиями на другихъ судахъ, просто благоденствовали. Это — иностранные пароходы, и пассажиры ихъ — случайные счастливцы, попавшие въ условия, которыхъ, конечно, не могло предоставить правительство Врангеля при эвакуации всемъ беженцамъ. Но, казалось бы, на русскихъ судахъ условия эвакуации должны были быть более или менее одинаковы. Между темъ на однихъ пароходахъ была грязь, давка и голодъ, и лишний багажъ сбрасывали въ море. На другихъ же была и вода, и провиантъ, и разрешали брать съ собой всё, что угодно. Позже, въ Константинополе, я виделъ при погрузке беженскаго багажа качающееся на лебёдке гарнитуры мебели, клетки съ курами, дуговые электрические фонари. Это всё везли запасливые люди въ виде валюты. Но эта «валюта» занимала на иныхъ пароходахъ такъ много места, что многие изъ желающихъ попасть на пароходъ не попадали на него. Если верны сведения константинопольской газеты «Presse du soir» о терроре въ Крыму, то гибель техъ, кто не могъ уехать, целикомъ на совести этихъ не въ меру заботливыхъ о себе господъ»[112].

Упомянутый ранее С. Л. Туржанский из 2-го Донского конно-артиллерийского дивизиона так описывал уход на чужбину:

«Три дня мы были въ открытомъ море. Изрядно насъ трепало. Съ «Поти» 5-й полкъ и 20 человекъ артиллеристовъ съ хорунжими Шкараборовымъ и Золкинымъ перегрузили на маленький пароходъ каботажнаго плавания «Дыхтау», а остальной дивизионъ — на пароходъ «Павелъ». Съ борта «Дыхтау» можно было рукой достать воду. Пароходъ впервые поневоле шёлъ въ Константинополь, и то въ бурю. Набрались мы страху и намучились безъ воды.

Наконецъ, 6-го (19-го) [?] прошли редкие по красоте зелёные склоны Босфора съ безполезными орудиями, спрятанными въ складкахъ горъ, и вошли въ Константинопольский рейдъ. Жизнь кипитъ. На рейде масса судовъ всехъ национальностей. Снуютъ моторныя лодки съ великолепно одетыми и чистенькими англичанами и французами. Невольно сравниваешь свою небритую физиономию и выпачканную въ трюме въ угле одежду, и жаль становится свою голодную и грязную персону. Тутъ же съ борта парохода идётъ обменъ всего того, что въ Крыму стоило громадныхъ денегъ, какъ бельё, обмундирование, револьверы, — на хлебъ. Наганъ идётъ за лиру или 10 фунтовъ хлеба. Рубашка — хлебъ. Хитрые турки живо учли голодъ беженцевъ и понизили цены на платье до невозможности. 7-го (20-го) [?] съ восторгомъ выгрузились на берегъ въ Константинопольскомъ порту…

Многие изъ поневоле оставшихся въ России обрели участь худшую, чемъ наша, и далеко не все вынесутъ её.

Вотъ и сейчасъ, записывая при свете карбиднаго фонаря эти строки, я думаю о своихъ родныхъ, о дорогихъ детишкахъ, и сжимается сердце болью за нихъ. О, если бы не они, мне изгнание не было бы такимъ тяжёлымъ. Везде при энергии можно устроиться, и всюду есть хороша люди. Ихъ, пожалуй, какъ это ни грустно, здесь встретишь чаще, чемъ на Руси, особенно после нашей «безкровной» революции»[113].

Одно за другим суда входили в Константинопольский пролив, спереди на фор-стеньгах, по приказанию П. Н. Врангеля, был поднят французский флаг, а на кормах развевался русский — военно-морской Андреевский или национальный трёхцветный. Франция, спасённая русской кровью во время Великой войны, единственная из великих держав взяла Русскую армию под своё покровительство. Все старались выйти из трюмов наверх, чтобы воочию лицезреть сказочную панораму европейского и азиатского берегов Босфора. Все крыши, мачты и даже ванты были облеплены казаками, которые шумно делились впечатлениями друг с другом. В свою очередь, на набережной Стамбула и балконах домов виднелось множество вышедших посмотреть на невиданную картину жителей, многие из которых приветственно махали изгнанникам платками[114].

С кораблей доносились русские команды, на вечерней и утренней заре звучали слова общей молитвы. Люди приободрялись, когда их суда проходили мимо крейсера «Генерал Корнилов» и на мостик выходил П. Н. Врангель или когда он объезжал корабли на катере под Андреевским флагом. «Могучее русское «ура» несётся по рейду. Люди кричатъ изъ последнихъ силъ, совершенно искренне приветствуя своего Главнокомандующаго, не утратившаго передъ войсками ни обаяния, ни авторитета. Все отлично понимаютъ, что мы за границей и вся надежда только на него. Онъ выведешь ихъ съ честью изъ создавшагося положения», — приводит слова одного из марковцев подполковник Василий Ефимович Павлов[115].

Константинополь, новый мост, начало XX века

Турецкий Стамбул, византийский Константинополь — павший столетиями ранее второй Рим, разделяющий своими проливами Чёрное и Средиземное моря, Европу и Азию, святыня христианского мира и важнейшая цель русской государственной и культурной экспансии… По секретному соглашению 1915 года между странами Антанты Россия должна была получить контроль над Мраморным морем, а её выдающиеся победы над Османской Империей служили тому залогом. Но внутригосударственная измена во время Мировой войны привела совсем к другому итогу. Русский флот всё же достиг Царьграда, но прибыли на нём не победители, а изгнанники. Все завоевания русского народа, достигнутые талантом его военачальников и доблестью солдат в продолжение трёх лет невиданной доселе кровопролитной войны, были с избытком возвращены мусульманской Турции большевистским правительством.

Все находящиеся на кораблях приободрились: казалось, что тяжёлый переход завершился и скоро можно будет сойти на берег. Но контролировавшие Константинополь союзники разрешили покинуть суда только раненым, больным и немногим гражданским лицам (преимущественно женщинам). Из-за большого числа нуждавшихся в медицинской помощи людей береговых госпиталей оказалось недостаточно, и при французской помощи были организованы плавучие госпитали на транспорте «Ялта», пароходах «Румянцев» и «Цесаревич Георгий». Большинству же пришлось ещё долго томиться на кораблях:

«Это было, въ сущности говоря, самое тяжёлое время. Несмотря на прибытие въ портъ, казаки всё ещё страдали отъ жажды, такъ какъ воду подвозили на пароходы въ недостаточномъ количестве, а на некоторые и вовсе не подвозили; продовольствия также выдавали очень мало. Страдания ещё больше усугублялись сознаниемъ безцельности пребывания на судахъ и видомъ близкаго берега. Впрочемъ, «берегъ» самъ подошёлъ къ казакамъ, въ виде безчисленнаго количества лодочниковъ, торговцевъ съестными припасами, которые со всехъ сторонъ облапили суда. На лодкахъ самымъ соблазнительнымъ образомъ были разложены великолепный константинопольски хлебъ, копчёная рыба, фрукты и сладости. Были и спиртные напитки. Ко всему этому потянулись руки изголодавшихся казаковъ, но торговцы сразу же объявили, что они согласны продавать на какие угодно деньги, только не на русские. Конечно, кроме русскихъ, никакихъ денегъ у казаковъ не имелось. Но соблазнъ былъ великъ. И вотъ въ жадные руки торговцевъ посыпались долго хранимые серебряные рубли и золотые монеты, часы, перстни, обручальные кольца, портсигары и даже нательные кресты. Цены при этомъ устанавливались самыя произвольным, въ зависимости отъ жадности торговца и сопротивляемости голоднаго казака. Были случаи, когда за хлебъ отдавалось золотое кольцо или часы. Французы принимали меры къ прекращению этого грабежа и пытались было отгонять лодочниковъ отъ пароходовъ, но это ни къ чему не повело. Точно жадныя акулы, ища добычу, лодочники, отогнанные въ одномъ месте, назойливо подходили къ другому. И много, много казачьяго добра перешло тогда къ нимъ»[116].

Стояние на рейде Моды на пароходе «Херсон» С. С. Бехтеев описал такими проникновенными строками:

Царьградская всенощная

Сила ночь надъ дремлющимъ Стамбуломъ;

Тонули въ мгле уступы дальнихъ горъ;

И волны сини съ спокойнымъ, стройнымъ гуломъ

Гналъ гордо вдаль чарующий Босфоръ.

Горели звездъ червонныя лампады,

Купаясь въ зеркале серебряныхъ зыбей,

И въ дымке высились заснувшие громады,

Съ лесами мачтъ безсчётныхъ кораблей.

Сила ночь надъ куполомъ Софии,

Надъ колыбелью первыхъ христианъ,

Встречая насъ, изгнанниковъ России,

Восточной сказкой гордыхъ мусульман…

Замолкъ вдали последний грохотъ битвы,

И въ тишине надъ плещущей волной

Неслись съ судовъ вечерние молитвы,

И пели мы съ измученной душой.

И слушали насъ древнии твердыни,

Седой Царьградъ и трепетный Босфоръ,

И пелъ въ слезахъ у ногъ своей Святыни

Незримый православный хоръ.

А тамъ, изъ мглы туманнаго простора,

Где надъ мечетью искрилась луна,

Преданья старыя лазурнаго Босфора

Шептала намъ скользящая волна.

И снилось намъ — съ таинственнаго брега,

Изъ зарева огней, изъ мрака дикихъ скалъ,

Державный призракъ вещаго Олега

Надъ нами щитъ победно простиралъ[117].

21 ноября Главнокомандующий генерал-лейтенант барон Пётр Николаевич Врангель издал приказ:

«Тяжёлая обстановка, сложившаяся въ конце октября для Русской армии, вынудила меня решить вопросъ объ эвакуации Крыма, дабы не довести до гибели истекавшие кровью войска въ неравной борьбе съ наседавшимъ врагомъ. Вся тяжесть и ответственность за успехъ предстоявшей работы ложилась на доблестный нашъ флотъ, бокъ о бокъ съ армией разделявший труды и лишения крымскаго периода борьбы съ угнетателями и насильниками Родины.

Трудность задачи, возлагавшейся на флотъ, усугублялась возможностью осенней погоды и темъ обстоятельствомъ, что, несмотря на мои предупреждения о предстоящихъ лишенияхъ и тяжёломъ будущемъ, 120 тысячъ русскихъ людей — воиновъ, рядовыхъ гражданъ, женщинъ и детей — не пожелали подчиниться насилдию и неправде, предпочтя исходъ въ неизвестность. Самоотверженная работа флота обезпечила каждому возможность выполнить принятое имъ решение. Было мобилизовано всё, что не только могло двигаться по морю, но даже лишь держаться на нёмъ. Стройно и въ порядке, прикрываемые боевой частью флота, отрывались одинъ за другимъ отъ Русской Земли перегруженные пароходы и суда, кто самостоятельно, кто на буксире, направляясь къ далёкимъ берегамъ Царьграда.

И вотъ передъ нами невиданное въ истории человечества зрелище: на рейде Босфора сосредоточилось свыше 100 российскихъ вымпеловъ, вывезшихъ многие тысячи россискихъ патриотовъ, коихъ готовилась уже залить красная лавина своимъ смертоноснымъ огнёмъ. Спасены тысячи людей, кои вновь объединены горя-чимъ стремлешемъ выйти на новый смертный бой съ насильниками Земли Русской. Великое дело это выполнено российскимъ флотомъ, подъ доблестнымъ водительствомъ его контръ-адмираломъ Кедровымъ.

Прошу принять Ваше Превосходительство и всехъ чиновъ военнаго флота отъ старшаго до самаго младшаго мою сердечную благодарность за самоотверженную работу, коей ещё разъ поддержана доблесть и слава российскаго Андреевскаго флага. Отъ души благодарю также всехъ служащихъ коммерческаго флота, способствовавшихъ своими трудами и энергией благополучному завершению всей операции по эвакуации армии и населения изъ Крыма»[118].

23 ноября последние вышедшие из Крыма корабли прибыли в Царьград. Малочисленный и изношенный русский Черноморский флот достойно выполнил чрезвычайно трудную задачу. Важную помощь оказало французское командование, поддерживая связь как через радио, так и посредством подчинённых адмиралу Карлу Дюменилю посыльных судов, которые сопровождали транспорты в плавании[119]. Из иностранных судов наибольшую роль в эвакуации сыграли французские пароходы «Сежет», «Сиам» и «Текла-Болен», итальянский транспорт «Корвин», американские пароход «Фараби» и военная яхта «Скорпион», польский транспорт «Полония», английские миноносцы «Серафим» и «Торч», греческие пароходы «Сфинкс» и «Кенкен» — всего этими кораблями было вывезено около 10 тысяч человек. В операции также участвовали и ряд других зарубежных судов, вклад которых был гораздо менее значительным[120].

Генерал П. Н. Врангель обращается к войскам в Константинополе

О численности эвакуированных сообщают данные разведывательного отдела штаба французской Восточно-Средиземноморской эскадры на 20 ноября:

«Къ настоящему времени прибыло 111 500 эвакуированныхъ, изъ которыхъ 25 200 — гражданскихъ лицъ и 86 300 — военнослужащихъ, среди которыхъ 5500 — раненыхъ; ожидается только прибытие изъ Керчи отряда кораблей, которые, какъ говорятъ, должны доставить ещё примерно 40 000 беженцевъ. Согласно заявлению самого Врангеля, это число эвакуируемыхъ будетъ состоять только изъ 40 000 бойцовъ».

Позже П. Н. Врангель указал более точную цифру, которая соответствует и данным французской разведки от 27 ноября (146 тысяч эвакуированных): на 126 судах и ряде мелких транспортных средств было вывезено 145 693 человека, не считая судовых экипажей. Из этого числа военных было 116 758 человек (из них 6628 раненых), а гражданских — 28 935[121]. Состав прибывшего в Царьград русского флота был следующим: 66 вымпелов Черноморской эскадры (18 боевых кораблей, 26 транспортов и 22 мелких судна), 9 торгово-пассажирских пароходов, мелкие суда торгового флота и почти все частновладельческие, способные пересечь море[122].

Никто не мог себе представить, что число желающих покинуть Крым, направляясь в полную неизвестность при тяжёлых условиях эвакуации, вдвое превзойдёт расчётные цифры накануне проведения операции: ещё 9 ноября флот ожидал принять порядка 72 тысяч человек, для которых тоннажа было достаточно. На деле в Константинополь пришлось идти со страшной перегрузкой, особенно в Феодосии и Керчи[123].

Молебен на Митридате

В белых войсках, как и прежде в царской армии, присутствовали священнослужители, которые духовно окормляли войска, служили молебны во время торжеств и перед ответственными военными операциями, воодушевляли своей проповедью солдат на подвиг спасения родины от безбожной власти. Духовная жизнь была настолько естественной для граждан Российской Империи, что в их воспоминаниях церковные службы и обряды обычно упоминаются лишь вскользь. Но, разумеется, уходя на чужбину, русские люди лично или сообща возносили свои молитвы к Богу, испрашивая Его покровительства и помощи. Например, в Севастополе по распоряжению Правителя Юга России Петра Николаевича Врангеля перед самой отправкой на всех судах одновременно служился последний молебен у родных берегов, и только после его окончания корабли снялись с якорей[124].

Молебен на крейсере «Генерал Корнилов» перед уходом эскадры в Бизерту. Константинополь, 1921

Вид с Генуэзского мола на гору Митридат с часовней И. А. Стемпковского на вершине, 1918 год (из собрания библиотеки де Гольера при Южном методистском университете, Техас)

Устное предание сообщает, что и в Керчи военное командование организовало молебен перед эвакуацией. И. А. Кузьмина по воспоминаниям своей бабушки, коренной керчанки Клавдии Трофимовны Пантюшкиной, рассказывала, что в день сдачи Керчи (16 ноября) в женской гимназии, где та училась, были отменены занятия, и воспитанницы поднялись на вершину горы Митридат, там у часовни состоялся торжественный молебен в присутствии войск. Ей запомнился стройный мужчина в белой бурке и белой папахе, которого она приняла за П. Н. Врангеля (по-видимому, это был один из казачьих командиров). По её словам, в эти осенние дни вся Керчь провожала уходившие войска, многие плакали[125].

Эту картину дополняет рассказ Ю. А. Субботина. В 1979 году он, как главный инженер Центра обработки сообщений ТАСС, был командирован в Париж для оснащения средствами международной телекоммуникации нового регионального отделения ТАСС в бывшем здании банка Рокфеллера (проспект Боске, 27). Техническая проблема заключалась в том, что средства связи нужно было разместить в бывших подвальных денежных кладовых, оборудованных как громадный сейф. В процессе работы ему пришлось взаимодействовать со специалистом компании France Telecom, который оказался потомком офицера белой армии. Родившись в Париже, Жан (так запомнил его имя господин Субботин) тем не менее был воспитан в глубоком уважении к русским и хорошо владел русской речью. С малых лет он хранил в памяти рассказ своего отца о самом ярком событии в его жизни — эвакуации из Керчи и прощании с родиной.

Этот офицер служил в 1-й Кубанской дивизии генерала Льва Миновича Дейнеги, которой не удалось погрузиться в Феодосии. Казаки верхом дошли до Керчи и с большим трудом, с несколькими пересадками с корабля на корабль, вышли в море. После первой погрузки, находясь на стоявшем в заливе судне, все смотрели, передавая друг другу бинокли, на вершину горы Митридат, где рядом с часовней просматривалось собрание людей в военной форме; среди прочих выделялась одиноко стоящая на возвышенности («Первое кресло Митридата») фигура высокого человека в бурке, смотревшего в бинокль на залив. Последовали возгласы: «Это Врангель!», «Это Пётръ Николаевичъ!», «Онъ насъ провожаетъ!», «Онъ насъ благословляетъ!», «Онъ уйдётъ последнимъ!» — находившиеся на судне войска отдали честь человеку, принятому ими за Главнокомандующего.

Юрий Анатольевич Субботин, детство и юность которого прошли в Керчи, запомнил относящийся к истории города рассказ, но тогда не придал ему особого значения и не выяснял подробностей[126].

У памятника Исходу Русской армии во время ежегодного крестного хода в Керчи, 16 ноября 2014 года

В марте 2006 года в приморском сквере Керчи был установлен, а 7 мая — освящён поклонный крест в память Исхода Русской армии. Памятник был создан и подарен Севастополю приснопамятным скульптором Вячеславом Михайловичем Клыковым для установки на Графской пристани. Но бывшая столица белого Крыма отказалась принять этот дар, благодаря чему крест был установлен в Керчи — последнем и наиболее сложном пункте Крымской эвакуации.

В воспоминание доблестного подвига защитников отечества и беспримерной в истории морской эвакуации в ноябре 1920 года, а также в дань духовному мужеству русских людей, сумевших преодолеть все невзгоды и лишения, сохранив свою культуру и веру на чужбине, в Керчи с 2002 года ежегодно совершается крестный ход. Начинается он молебном на горе Митридат, подходит к поклонному кресту и заканчивается у набережной возложением на воду венков.

Вечная память белым воинам, сражавшимся за веру и русское отечество.

Примечания

1

Деникинъ А. И. Очерки русской смуты. — Парижъ, 1921. — Т. V. Глава XXIV.

2

Врангель П. Н. Воспоминания: в 2-х частях. 1916–1920. — М.: Центр-полиграф, 2006. С. 385–389.

3

Гутанъ Н. Р. Краткий очеркъ действий флота при эвакуации Крыма въ ноябре 1920 г. и пребывание его на чужбине. — Состояние флота передъ эвакуацией // Морские Записки. — Нью-Йоркъ, 1955. Т. XIII. № 2 и 3. С. 3, 4, 6–8.

4

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 2 и 3. С. 6–8.

5

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 2 и 3. С. 9–10.

6

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 2 и 3. С. 5, 12, 13.

7

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 2 и 3. С. 13–22.

8

Карпов Б. В. Краткий очерк действий белого флота в Азовском море в 1920 году // Флот в Белой борьбе / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2002. С. 164–167.

9

Варнек П. У берегов Кавказа в 1920 году // Флот в Белой борьбе / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2002. С. 212, 213.

10

Гутанъ Н. Р. Краткий очерк действий флота при эвакуацией Крыма въ ноябре 1920 г. и пребывание его на чужбине. — Эвакуация Керчи // Морские Записки. — Нью-Йоркъ, 1956. Т. XIV. № 2 и 3. С. 59–60.

11

Врангель. Указ. соч. С. 646, 648, 650, 651, 653.

12

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. — М.: Вече, 2009. С. 96, 97.

13

Врангель. Указ. соч. С. 417, 499; Кравченко В. М. Дроздовцы от Ясс до Галлиполи: в 2 т. — Мюнхен, 1973–1975. — Т. 2. С. 224.

14

Врангель. Указ. соч. С. 650, 651, 655; Кузнецов. Указ. соч. С. 96; Русская военная эмиграция 20-х — 40-х годов. Документы и материалы: в 5 т. / Сост. Басик И. И. и др. — М.: Гея, 1998–2010. — Т. 1: Так начиналось изгнанье. 1920–1922 гг. Кн. 1: Исход. С. 212.

15

Врангель. Указ. соч. С. 651; Последше дни Крыма (Впечатления, факты и документы). — Константинополь: Тип. «Пресса», 1920. С. 21, 35, 36.

16

Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.): в 4 т. / Сост. Т. Ф. Каряева и др. — М.: Воениздат, 1971–1978. — Т. 3: Апрель 1920 г. — 1922 г. С. 510; Последние дни Крыма… С. 24, 36.

17

Последние дни Крыма. С. 32, 33.

18

Врангель. Указ. соч. С. 651.

19

Карпов. Указ. соч. С. 167.

20

Врангель. Указ. соч. С. 617, 618, 654; Кадесников Н. З. Краткий очерк Белой борьбы под Андреевским флагом на суше, морях, озёрах и реках России в 1917–1922 годах // Флот в Белой борьбе / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2002. С. 62.

21

Кузнецов. Указ. соч. С. 99, 105.

22

Гутанъ Н. Р. Краткий очерк действий флота при эвакуацией Крыма въ ноябре 1920 г. и пребывание его на чужбине. — Эвакуация Керчи // Морские Записки. — Нью-Йоркъ, 1955. Т. XIII. № 4. С. 48.

23

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 60–61.

24

Врангель. Указ. соч. С. 655–657.

25

Последше дни Крыма… С. 26, 34, 37, 38.

26

Врангель. Указ. соч. С. 659–661, 665, 666, Тимооеевский К. На крей-ере «Генералъ Корниловъ» // Архивъ русской революции. Т. 5. 3-е изд. / Гессенъ И. В. — Берлинъ: Слово, 1922. С. 94.

27

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 4. С. 50.

28

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 61–62.

29

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 4. С. 48, 49; Кадесников. Указ. соч. С. 62; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 63.

30

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 4. С. 49, 50.

31

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 62–63.

32

Карпов. Указ. соч. С. 167.

33

Врангель. Указ. соч. С. 659; Русская военная эмиграция. С. 253; Последше дни Крыма. С. 36.

34

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 63.

35

Варнек. Указ. соч. С. 213, 214.

36

Последние дни Крыма. С. 23, 37.

37

Казаки въ Чаталдже и на Лемносе въ 1920–1921 гг. — Белградъ, 1924. С. 9.

38

Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1917–1920 годов: в 2 т. / Сост. В. Е. Павлов. — Париж: Тип. С. Березняка, 1962–1964. — Кн. 2: 1919–1920 гг. С. 350–354; Директивы командования фронтов Красной армии. С. 515.

39

Директивы командования фронтов Красной армии. С. 508; Врангель. Указ. соч. С. 663.

40

Директивы командования фронтов Красной армии. С. 509–511.

41

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 4. С. 54, 55; Кадесников. Указ. соч. С. 62, 63; Врангель. Указ. соч. С. 661.

42

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 63, 64.

43

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 64.

44

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 64, 65; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 4. С. 55; Кузнецов. Указ. соч. С. 107.

45

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 64, 65.

46

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 64.

47

Врангель. Указ. соч. С. 661, 662.

48

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 64.

49

Баумгартенъ В. в., Васнецовъ М. В, Ващенко Е. П. и др. Русские въ Галлиполи. 1920–1921: Сборникъ статей. — Берлинъ, 1923. С. 12.

50

ГАРК. Ф. Р-1024. Оп. 1. Д. 43. Л. 1 (сведения предоставлены старшим научным сотрудником КИКЗ В. Ф. Санжаровцем)

51

Штром А. А. Последние… Линейный корабль «Ростислав» и канонерская лодка «Страж» // Флот в Белой борьбе / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2002. С. 314–316; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 65–67.

52

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 65.

53

Казаки въ Чаталдже… С. 9.

54

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 65, 66; Кузнецов. Указ. соч. С. 413.

55

Казаки въ Чаталдже… С. 9, 10; Ушаков А. И. Крымская эвакуация. 1920 год [Электронный ресурс].

56

Казаки въ Чаталдже… С. 10.

57

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 66; Казаки въ Чаталдже… С. 10; Врангель. Указ. соч. С. 669.

58

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 66.

59

Марковцы в боях и походах за Россию. С. 355, 356, 363.

60

Леонтьев А. М. Марковская артиллерия в осенних боях // Исход Русской Армии генерала Врангеля из Крыма / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2003. С. 179, 183, 184; Балыков С. Воспоминания о Зюнгарском полку // Белая гвардия [альманах] / Публикация В. Ж. Цветкова. — М.: Посев, 2005. № 8: Казачество России в Белом движении. С. 52.

61

Марковцы в боях и походах за Россию. С. 363; Леонтьев. Указ. соч. С. 184; Левитов М. Н. Корниловцы в Галлиполи // Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2003. С. 145.

62

Леонтьев. Указ. соч. С. 184, 185.

63

Туржанский С. Л. Дневник поручика, младшего офицера Семилетовской батареи // Исход Русской Армии генерала Врангеля из Крыма / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2003. С. 395–398.

64

Калинин И. М. Под знаменем Врангеля. Заметки бывшего военного прокурора. — Краснодар: Традиция, 2012. С. 282–291.

65

Плахов И. Н. Донской офицерский полк в Крыму // Исход Русской Армии генерала Врангеля из Крыма / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2003. С. 420–423; Кузнецов. Указ. соч. С. 104.

66

Власов А. А. О бронепоездах Добровольческой армии // Исход Русской Армии генерала Врангеля из Крыма / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2003. С. 465–467, 471–474.

67

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 67.

68

Казаки въ Чаталдже… С. 11, 13.

69

Сагацкий И. И. Лейб-казаки на Лемносе // Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2003. С. 391.

70

Баумгартенъ В. в., Васнецовъ М. В., Ващенко Е. П. и др. Русские въ Галлиполи. 1920–1921: Сборникъ статей. — Берлинъ, 1923. С. 12, 13, 15, 200; Раковский Г. Н. Конецъ белыхъ. Отъ Днепра до Босфора. (Вырождеше, агонш и ликвидащя). — Прага: Воля России, 1921. С. 195.

71

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 67, 68; Плахов. Указ. соч. С. 423.

72

Кравченко В. М. Дроздовцы от Ясс до Галлиполи: в 2 т. — Мюнхен, 1973–1975. — Т. 2. С. 243; Кузнецов. Указ. соч. С. 412.

73

Санжаровец В. Ф. О некоторых вопросах, имеющих отношение к эвакуации войск Русской Армии П. Н. Врангеля из Керчи // Материалы I Международной научно-практической конференции «Военно-исторические чтения» 18–19 февраля 2013 г. — Керчь, 2013. С. 176.

74

Директивы командования фронтов Красной армии. С. 366; Керчь — двадцать шесть веков / Сост. Михайлов Л. А. и др. — Керчь, 2001. С. 177.

75

Керчь — двадцать шесть веков / Сост. Михайлов Л. А. и др. — Керчь, 2001. С. 177.

76

Государственный архив в Республике Крым. Ф. Р-2647. Оп. 4. Д. 10. Л. 113, 114.

77

ГАРК. Ф. Р-1024. Оп. 1. Д. 43. Л. 5 (сведения предоставлены старшим научным сотрудником КИКЗ В. Ф. Санжаровцем).

78

Штром. Указ. соч. С. 316; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 68.

79

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 68.

80

Штром. Указ. соч. С. 316.

81

Кузнецов. Указ. соч. С. 101, 102.

82

Карпов. Указ. соч. С. 168.

83

Бехтеев С. С. Грядущее. Стихотворения / Счастная Г. — СПб., 2004. С. 259, 260.

84

Врангель. Указ. соч. С. 669; Тимовееский. Указ. соч. С. 96.

85

Гутанъ Н. Р. Краткий очерк действий флота при эвакуацией Крыма въ ноябре 1920 г. и пребывание его на чужбине. — Эвакуация Феодоссии // Морские Записки. — Нью-Йоркъ, 1955. Т. XIV. № 1. С. 46–52; Фостиков М. А. Дневник // Дневники казачьих офицеров / Стрелянова П. Н. — 2004. С. 173–177.

86

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 66.

87

Тимовеевский. Указ. соч. С. 96; Врангель. Указ. соч. С. 669; Бобровский П. С. Крымская эвакуация [Электронный ресурс]. — Берлин, 1924.

88

Тимовеевский. Указ. соч. С. 92, 93.

89

Врангель. Указ. соч. С. 670; Тимовеевский. Указ. соч. С. 96.

90

Бобровский П. С. Крымская эвакуация [Электронный ресурс]. — Берлин, 1924.

91

Русская военная эмиграция… С. 253.

92

Тимовееский. Указ. соч. С. 96, 97; Врангель. Указ. соч. С. 670; Гутанъ Н. Р.Краткий очерк действий флота при эвакуацией Крыма въ ноябре 1920 г. и пребывание его на чужбине. — Эвакуация Керчи // Морские Записки. — Нью-Йоркъ, 1956. Т. XIV. № 4. С. 47.

93

Казаки въ Чаталдже. С. 10, 11.

94

Тимовееский. Указ. соч. С. 97; Врангель. Указ. соч. С. 670.

95

Тимовееский. Указ. соч. С. 97, 98.

96

Врангель. Указ. соч. С. 671.

97

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 4. С. 49, 50.

98

Тимовееский. Указ. соч. С. 98–100.

99

Последние дни Крыма. С. 38, 39, 45.

100

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 68, 69.

101

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 70; Кадесников. Указ. соч. С. 64; Казаки въ Чаталдже. С. 11, 12.

102

Плахов. Указ. соч. С. 423; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 71.

103

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 70, 71; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 4, С. 45, 46.

104

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 71, 72; Кузнецов. Указ. соч. С. 411–413; Казаки въ Чаталдже. С. 11; Ушаков А. И. Крымская эвакуация. 1920 год [Электронный ресурс].

105

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 72; Казаки въ Чаталдже. С. 12; Кадесников. Указ. соч. С. 64.

106

Казаки въ Чаталдже. С. 13; Санжаровец. Указ. соч. С. 175.

107

Плахов. Указ. соч. С. 424; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 73; Кадесников. Указ. соч. С. 64; Русская военная эмиграция. С. 255.

108

Кузнецов. Указ. соч. С. 105–107.

109

Плахов. Указ. соч. С. 423–425; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 2 и 3. С. 72, 73.

110

Марковцы в боях и походах за Россию. С. 365, 366; Кузнецов. Указ. соч. С. 411.

111

Калинин. Указ. соч. С. 291–293, 296–302.

112

Бобровский П. С. Крымская эвакуация [Электронный ресурс]. — Берлин, 1924.

113

Туржанский. Указ. соч. С. 398, 402, 403.

114

Казаки въ Чаталдже. С. 12; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 4. С. 45.

115

Даватцъ В. Х, Львовъ Н. Н. Русская армия на чужбине. — Белградъ: Русское Издательство, 1923. С. 14; Марковцы в боях и походах за Россию. С. 367.

116

Казаки въ Чаталдже. С. 13; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 4. С. 51; Русская военная эмиграция. С. 254, 256.

117

Бехтеев С. С. Грядущее. Стихотворения / Сост. Счастная Г. — СПб., 2004. С. 261, 262.

118

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 4. С. 50, 51.

119

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 4. С. 46, 47.

120

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 4. С. 58, 59; Т. XIV. № 1. С. 44, 45, 52; Последние дни Крыма. С. 25.

121

Русская военная эмиграция. С. 253–256; Врангель. Указ. соч. С. 670; Гутанъ. Указ. соч. Т. XIV. № 4. С. 49.

122

Русская армия въ изгнании. 1920–1923 гг. — Нови-Садъ: Тип. М. Г. Ковалёвъ и К, 1924. С. 1.

123

Гутанъ. Указ. соч. Т. XIII. № 4. С. 54; Русская военная эмиграция. С. 208.

124

Сазонов Р. Д. Уход // Исход Русской Армии генерала Врангеля из Крыма / Сост. Волков С. В. — М.: Центрполиграф, 2003. С. 555, 556.

125

Воспоминания И. А. Кузьминой, записанные Александром Вадимовичем Самойловым 8 мая 2003 года.

126

Воспоминания Ю. А. Субботина, записанные 2 февраля 2014 года.

Content

Ходаковский Константин Николаевич и др Русский Исход. Керчь. 1920

Братья Ходаковские Константин Николаевич и Владимир Николаевич Русский Исход. Керчь. 1920

Предисловие

Состояние флота перед эвакуацией

Действия 2-го отряда Черноморского флота накануне эвакуации

Подготовка к эвакуации в Керчи

Начало эвакуации

Погрузка войск в Керчи и выход транспортов в море

Крейсер «Генерал Корнилов» у берегов Керчи и прибытие в Константинополь

Морской переход Керченской флотилии

Молебен на Митридате

Примечания