Кубок

Баллады, сказания, легенды

Составил Иван Халтурин

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»

МОСКВА 1970

Оформление В. Вакидина

К читателям

В этой книге собраны стихотворения разных поэтов — русских и зарубежных, старинных и близких нашему времени.

При всем различии содержания этих стихотворений их объединяет и сближает одна особенность: все они сюжетны, каждое из них представляет собой как бы рассказ о каком-то событии, часто о событии историческом.

С детства, со школьной скамьи, мы начинаем понимать, что стихи, сохраняя всегда свой общий признак — размер, рифму, строфическое построение речи, — различаются между собой особым характером содержания, отношением автора к предмету стиха, формой, которую поэт избирает для воздействия на читателя. В сущности, одна и та же мысль может быть по-разному и различными поэтическими средствами выражена и в лирическом стихотворении и в стихотворении сюжетном, эпическом: так, любовь к родине Лермонтов по-разному высказал и в лирическом стихотворении «Родина» и в балладе «Два великана».

Мы любим слушать торжественные оды на празднествах, а про себя — читать лирические стихи, выражающие сокровенные человеческие чувства и переживания, нас радуют поэтические описания природы и настроения, навеянные ее прекрасными картинами; но, может быть, охотнее всего мы в детстве читаем стихотворные рассказы, в которых происходят какие-то подлинные жизненные события, где действуют настоящие живые герои.

Такие стихи родились давным-давно, много веков назад, впервые появились на свет как устные рассказы и песни, которые пелись народными певцами. На многих языках эти песни-рассказы назывались и называются до сих пор балладами.

Баллады первоначально были такими же созданиями народной поэзии, как народные сказки, но по содержанию они были более реалистическими: в них находили отражение подлинные исторические события, в них рассказывалось о подлинных народных героях.

Так, например, в Англии и Шотландии любимым героем народных баллад был вольный стрелок Робин Гуд, в России — Степан Разин.

Народная поэзия является неиссякаемым источником вдохновения для поэтов всех времен и стран. Она питала творчество шотландского поэта Роберта Бёрнса, немецких поэтов Шиллера и Гёте, польского поэта Адама Мицкевича, у нас — Пушкина, Некрасова и многих других замечательных поэтов.

Героические сказания, летописи народной жизни, исторические предания оживают заново в стихах поэтов, приобретая зачастую более глубокий смысл и новую поэтическую красоту. Так, средневековое предание об искусном пловце Николае из Бари, который «подолгу жил среди рыб», превратилось под пером поэта в замечательную балладу «Кубок». Скупое летописное сказание X века у Пушкина стало великолепной «Песнью о вещем Олеге».

В этом сборнике мы стремились дать молодому читателю лучшие, наиболее интересные для него баллады, исторические сказания, предания, стихотворения, сделавшиеся популярными народными песнями.

Значительная часть стихотворений, помещенных в сборнике, говорит о прошлом русского народа. Это — «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», это — стихотворные рассказы о героях и защитниках народных. Предстают здесь перед нами и былинные богатыри Илья Муромец и Садко, и старинные русские воители князь Олег и Евпатий Коловрат, и царь Петр Первый, и народные вожаки — новгородец Вадим и волжский богатырь Степан Разин. В некоторых балладах, в таких, например, как «Светлана» Жуковского или «Утопленник» Пушкина, нашли отражение старинные народные поверья.

Но содержанием баллад не всегда является прошлое, иногда в них рассказывается и о современности. Русский революционный поэт-демократ Некрасов избирал героями баллад своих современников — русского крестьянина, огородника, извозчика.

Наш сборник стремится дать представление о развитии русской баллады, о ее разнообразии и поэтических особенностях.

Читатель найдет здесь также и баллады иностранных поэтов. Но мы взяли только те баллады, которые были переведены замечательными русскими поэтами, и в их переводах стали достоянием русской поэзии. «Кубок» Жуковского, «Будрыс и его сыновья» Пушкина, «Воздушный корабль» Лермонтова, «Гренадеры» Михайлова, «Старый капрал» Курочкина вошли в русскую поэзию наравне с оригинальными произведениями этих поэтов.

Баллады интересны для нас не только рассказом об исторических событиях, не только народными преданиями, раскрывающими национальный характер народа, — в них поэты выражали свою любовь к родине, к своему народу, восхищение его героической доблестью, борьбой за свободу и справедливость, стремлением к добру и человечностью. Все эти качества бессмертны в народе, и чувства эти волнуют каждого из нас.

Иван Халтурин

В. А. Жуковский

КУБОК

Из Шиллера

«Кто, рыцарь ли знатный иль латник[1] простой,

В ту бездну прыгнет с вышины?

Бросаю мой кубок туда золотой.

Кто сыщет во тьме глубины

Мой кубок и с ним возвратится безвредно,

Тому он и будет наградой победной».

Так царь возгласил, и с высокой скалы,

Висевшей над бездной морской,

В пучину бездонной, зияющей мглы

Он бросил свой кубок златой.

«Кто, смелый, на подвиг опасный решится?

Кто сыщет мой кубок и с ним возвратится?»

Но рыцарь и латник недвижно стоят;

Молчанье — на вызов ответ;

В молчанье на грозное море глядят;

За кубком отважного нет.

И в третий раз царь возгласил громогласно:

«Отыщется ль смелый на подвиг опасный?»

И все безответны… вдруг паж молодой

Смиренно и дерзко вперед;

Он снял епанчу[2], и снял пояс он свой;

Их молча на землю кладет…

И дамы и рыцари мыслят, безгласны:

Ах! юноша, кто ты? Куда ты, прекрасный?

И он подступает к наклону скалы,

И взор устремил в глубину…

Из чрева пучины бежали валы,

Шумя и гремя, в вышину;

И волны спирались, и пена кипела:

Как будто гроза, наступая, ревела.

И воет, и свищет, и бьет, и шипит,

Как влага, мешаясь с огнем,

Волна за волною; и к небу летит

Дымящимся пена столбом;

Пучина бунтует, пучина клокочет…

Не море ль из моря извергнуться хочет?

И вдруг, успокоясъ, волненье легло;

И грозно из пены седой

Разинулось черною щелью жерло;

И воды обратно толпой

Помчались во глубь истощенного чрева;

И глубь застонала от грома и рева.

И он, упредя разъяренный прилив,

Спасителя-бога призвал…

И дрогнули зрители, все возопив, —

Уж юноша в бездне пропал.

И бездна таинственно зев свой закрыла:

Его не спасет никакая уж сила.

Над бездной утихло… в ней глухо шумит…

И каждый, очей отвести

Не смея от бездны, печально твердит:

«Красавец отважный, прости!»

Все тише и тише на дне ее воет…

И сердце у всех ожиданием ноет.

«Хоть брось ты туда свой венец золотой,

Сказав: кто венец возвратит,

Тот с ним и престол мой разделит со мной!

Меня твой престол не прельстит.

Того, что скрывает та бездна немая,

Ничья здесь душа не расскажет живая.

Немало судов, закруженных волной,

Глотала ее глубина:

Все мелкой назад вылетали щепой

С ее неприступного дна…»

Но слышится снова в пучине глубокой

Как будто роптанье грозы недалекой.

И воет, и свищет, и бьет, и шипит,

Как влага, мешаясь с огнем,

Волна за волною; и к небу летит

Дымящимся пена столбом…

И брызнул поток с оглушительным ревом,

Извергнутый бездны зияющим зевом.

Вдруг… что-то сквозь пену седой глубины

Мелькнуло живой белизной…

Мелькнула рука и плечо из волны…

И борется, спорит с волной…

И видят — весь берег потрясся от клича —

Он левою правит, а в правой добыча.

И долго дышал он, и тяжко дышал,

И божий приветствовал свет…

И каждый с весельем: «Он жив! — повторял.

Чудеснее подвига нет!

Из темного гроба, из пропасти влажной

Спас душу живую красавец отважный».

Он на берег вышел; он встречен толпой;

К царевым ногам он упал;

И кубок у ног положил золотой;

И дочери царь приказал:

Дать юноше кубок с струей винограда;

И в сладость была для него та награда.

«Да здравствует царь! Кто живет на земле,

Тот жизнью земной веселись!

Но страшно в подземной таинственной мгле.

И смертный пред богом смирись:

И мыслью своей не желай дерзновенно

Знать тайны, им мудро от нас сокровенной.

Стрелою стремглав полетел я туда…

И вдруг мне навстречу поток;

Из трещины камня лилася вода;

И вихорь ужасный повлек

Меня в глубину с непонятною силой…

И страшно меня там кружило и било.

Но богу молитву тогда я принес,

И он мне спасителем был:

Торчащий из мглы я увидел утес

И крепко его обхватил;

Висел там и кубок на ветви коралла:

В бездонное влага его не умчала.

И смутно все было внизу подо мной

В пурпуровом сумраке там;

Всё спало для слуха в той бездне глухой;

Но виделось страшно очам,

Как двигались в ней безобразные груды,

Морской глубины несказанные чуды.

Я видел, как в черной пучине кипят,

В громадный свиваяся клуб:

И млат водяной, и уродливый скат,

И ужас морей однозуб;

И смертью грозил мне, зубами сверкая,

Мокой [3] ненасытный, гиена морская.

И был я один с неизбежной судьбой,

От взора людей далеко;

Один меж чудовищ с любящей душой,

Во чреве земли, глубоко

Под звуком живым человечьего слова,

Меж страшных жильцов подземелья немова.

И я содрогался… вдруг слышу: ползет

Стоногое грозно из мглы,

И хочет схватить, и разинулся рот…

Я в ужасе прочь от скалы!..

То было спасеньем: я схвачен приливом

И выброшен вверх водомета порывом».

Чудесен рассказ показался царю:

«Мой кубок возьми золотой;

Но с ним я и перстень тебе подарю,

В котором алмаз дорогой,

Когда ты на подвиг отважишься снова

И тайны все дна перескажешь морскова».

То слыша, царевна с волненьем в груди,

Краснея, царю говорит:

«Довольно, родитель, его пощади!

Подобное кто совершит?

И если уж должно быть опыту снова,

То рыцаря вышли, не пажа младова».

Но царь, не внимая, свой кубок златой

В пучину швырнул с высоты:

«И будешь здесь рыцарь любимейший мой,

Когда с ним воротишься, ты;

И дочь моя, ныне твоя предо мною

Заступница, будет твоею женою».

В нем жизнью небесной душа зажжена;

Отважность сверкнула в очах;

Он видит: краснеет, бледнеет она;

Он видит: в ней жалость и страх…

Тогда, неописанной радостью полный,

На жизнь и погибель он кинулся в волны…

Утихнула бездна… и снова шумит…

И пеною снова полна…

И с трепетом в бездну царевна глядит…

И бьет за волною волна…

Приходит, уходит волна быстротечно —

А юноши нет и не будет уж вечно.

ПЕРЧАТКА

Повесть

Из Шиллера

Перед своим зверинцем,

С баронами, с наследным принцем,

Король Франциск сидел;

С высокого балкона он глядел

На поприще, сраженья ожидая;

За королем, обворожая

Цветущей прелестию взгляд,

Придворных дам являлся пышный ряд.

Король дал знак рукою —

Со стуком растворилась дверь,

И грозный зверь

С огромной головою,

Косматый лев

Выходит;

Кругом глаза угрюмо водит;

И вот, все оглядев,

Наморщил лоб с осанкой горделивой,

Пошевелил густою гривой,

И потянулся, и зевнул,

И лег. Король опять рукой махнул —

Затвор железной двери грянул,

И смелый тигр из-за решетки прянул;

Но видит льва, робеет и ревет,

Себя хвостом по ребрам бьет,

И крадется, косяся взглядом,

И лижет морду языком,

И, обошедши льва кругом,

Рычит и с ним ложится рядом.

И в третий раз король махнул рукой —

Два барса дружною четой

В один прыжок над тигром очутились;

Но он удар им тяжкой лапой дал,

А лев с рыканьем встал…

Они смирились,

Оскалив зубы, отошли,

И зарычали, и легли.

И гости ждут, чтоб битва началася.

Вдруг женская с балкона сорвалася

Перчатка… все глядят за ней…

Она упала меж зверей.

Тогда на рыцаря Делоржа с лицемерной

И колкою улыбкою глядит

Его красавица и говорит:

«Когда меня, мой рыцарь верным,

Ты любишь так, как говоришь,

Ты мне перчатку возвратишь».

Делорж, не отвечав ни слова,

К зверям идет.

Перчатку смело он берет

И возвращается к собранью снова.

У рыцарей и дам при дерзости такой

От страха сердце помутилось;

А витязь молодой,

Как будто ничего с ним не случилось,

Спокойно всходит на балкон;

Рукоплесканьем встречен он;

Его приветствуют красавицыны взгляды…

Но, холодно приняв привет ее очей,

В лицо перчатку ей

Он бросил и сказал: «Не требую награды».

РОЛАНД ОРУЖЕНОСЕЦ

Из Уланда

Раз Карл Великий пировал[4];

Чертог[5] богато был украшен;

Кругом ходил златой бокал;

Огромный стол трещал от брашен[6];

Гремел певцов избранных хор;

Шумел веселый разговор;

И гости вдоволь пили, ели,

И лица их от вин горели.

Великий Карл сказал гостям:

«Свершить нам должно подвиг трудный.

Прилично ль веселиться нам,

Когда еще Артусов чудный

Не завоеван талисман?

Его укравший великан

Живет в Арденском лесе темном;

Он на щите его огромном».

Отважный Оливьер, Гварин,

Силач Гемон, Наим Баварский,

Агландский граф Милон, Мерлин,

Такой услыша вызов царский,

Из-за стола тотчас встают,

Мечи тяжелые берут;

Сверкают их стальные брони;

Их боевые пляшут кони.

Тут сын Милонов молодой,

Роланд, сказал: «Возьми, родитель,

Меня с собой; я буду твой

Оруженосец и служитель.

Ваш подвиг не по летам мне,

Но ты позволь, чтоб на коне

Я вез, простым твоим слугою,

Копье и щит твой за тобою».

В Арденский лес одним путем

Шесть бодрых витязей пустились,

В средину въехали, потом

Друг с другом братски разлучились.

Младой Роланд с копьем, щитом

Смиренно едет за отцом;

Едва от радости он дышит;

Бодрит коня; конь ржет и пышет.

И рыщут по лесу они

Три целых дня, три целых ночи;

Устали сами; их кони

Совсем уж выбились из мочи;

А великана всё им нет.

Вот на четвертый день, в обед,

Под дубом сенисто-широким

Милон забылся сном глубоким.

Роланд не спит. Вдруг видит он:

В лесной дали, сквозь сумрак сеней,

Блеснуло; и со всех сторон

Вскочило множество оленей,

Живым испуганных лучом;

И там, как туча, со щитом,

Блистающим от талисмана,

Валит громада великана.

Роланд глядит на пришлеца

И мыслит: «Что же ты за диво?

Будить мне для тебя отца

Не к месту было бы учтиво;

Здесь за него, пока он спит,

Его копье, и добрый щит,

И острый меч, и конь задорный,

И сын Роланд, слуга проворный».

И вот он на бедро свое

Повесил меч отцов тяжелый;

Взял длинное его копье

И за плеча рукою смелой

Его закинул крепкий щит;

И вот он на коне сидит;

И потихоньку удалился —

Дабы отец не пробудился.

Его увидя, сморщил нос

С презреньем великан спесивый.

«Откуда ты, молокосос?

Не по тебе твой конь ретивый;

Смотри, тебя длинней твой меч;

Твой щит с твоих ребячьих плеч,

Тебя переломив, свалится;

Твое копье лишь мне годится».

«Дерзка твоя, как слышу, речь;

Посмотрим, таково ли дело?

Тяжел мой щит для детских плеч —

Зато за ним стою я смело;

Пусть неуч я — мой конь учен;

Пускай я слаб — мой меч силен;

Отведай нас; уж мы друг другу

Окажем в честь тебе услугу».

Дубину великан взмахнул,

Чтоб вдребезги разбить нахала,

Но конь Роландов отпрыгнул;

Дубина мимо просвистала.

Роланд пустил в него копьем;

Оно осталось с острием,

Погнутым силой талисмана,

В щите пронзенном великана.

Роланд отцовский меч большой

Схватил обеими руками;

Спешит схватить противник свой;

Но крепко стиснут он ножнами;

Еще меча он не извлек,

Как руку левую отсек

Ему наш витязь; кровь струею;

Прочь отлетел и щит с рукою.

Завыл от боли великан,

Кипучей кровию облитый;

Утратив чудный талисман,

Он вдруг остался без защиты;

Вслед за щитом он побежал;

Но по ногам вдогонку дал

Ему Роланд удар проворный —

Он покатился глыбой черной.

Роланд, подняв отцовский меч,

Одним ударом исполину

Отрушил голову от плеч;

Свистя, кровь хлынула в долину.

Щит великанов взяв потом,

Он талисман, блиставший в нем

(Осьмое чудо красотою),

Искусной выломал рукою.

И в платье скрыл он взятый клад;

Потом струей ручья лесного

С лица и с рук, с коня и с лат

Смыл кровь и прах и, севши снова

На доброго коня, шажком

Отправился своим путем

В то место, где отец остался;

Отец еще не просыпался.

С ним рядом лег Роланд и в сон

Глубокий скоро погрузился

И спал, покуда сам Милон

Под сумерки не пробудился.

«Скорей, мой сын Роланд, вставай;

Подай мой шлем, мой меч подай;

Уж вечер; всюду мгла тумана;

Опять не встретим великана».

Вот ездит он в лесу густом

И великана ищет снова;

Роланд за ним с копьем, щитом —

Но о случившемся ни слова.

И вот они в долине той,

Где жаркий совершился бой;

Там виден был поток кровавый;

В крови валялся труп безглавый.

Роланд глядит; своим глазам

Не верит он: что за причина?

Одно лишь туловище там;

Но где же голова, дубина?

Где панцирь, меч, рука и щит?

Один ободранный лежит

Обрубок мертвеца нагого;

Следов не видно остального.

Труп осмотрев, Милон сказал:

«Что за уродливая груда!

Еще ни разу не видал

На свете я такого чуда:

Чей это труп?.. Вопрос смешной!

Да это великан; другой

Успел дать хищнику управу;

Я проспал честь мою и славу».

Великий Карл глядел в окно

И думал: «Страшно мне по чести;

Где рыцари мои? Давно

Пора б от них иметь нам вести.

Но что?.. Не герцог ли Гемон

Там едет?.. Так, и держит он

Свое копье перед собою

С отрубленною головою».

Гемон, с нахмуренным лицом

Приближась, голову немую

Стряхнул с копья перед крыльцом

И Карлу так сказал: «Плохую

Добычу я завоевал;

Я этот клад в лесу достал,

Где трое суток я скитался:

Мне враг без головы попался».

Приехал за Гемоном вслед

Тюрпин, усталый, бледный, тощий.

«Со мною талисмана нет:

Но вот вам дорогие мощи».

Добычу снял Тюрпин с седла:

То великанова была

Рука, обвитая тряпицей,

С его огромной рукавицей.

Сердит и сумрачен, Наим

Приехал по следам Тюрпина,

И великанова за ним

Висела на седле дубина.

«Кому достался талисман,

Не знаю я; но великан

Меня оставил в час кончины

Наследником своей дубины».

Шел рыцарь Оливьер пешком,

Задумчивый и утомленный;

Конь, великановым мечом

И панцирем обремененный,

Едва копыта подымал.

«Все это с мертвеца я снял;

Мне от победы мало чести;

О талисмане ж нет и вести».

Вдали является Гварин

С щитом огромным великана,

И все кричат: «Вот паладин[7],

Завоеватель талисмана!»

Гварин, подъехав, говорит:

«В лесу нашел я этот щит;

Но обманулся я в надежде:

Был талисман украден прежде».

Вот наконец и граф Милон.

Печален, во вражде с собою,

К дворцу тихонько едет он

С потупленною головою.

Роланд смиренно за отцом

С его копьем, с его щитом,

И светятся, как звезды ночи,

Под шлемом удалые очи.

И вот они уж у крыльца,

На коем Карл и паладины

Их ждут; тогда на щит отца

Роланд, сорвав с его средины

Златую бляху, утвердил

Свой талисман и щит открыл…

И луч блеснул с него чудесный,

Как с черной тучи день небесный.

И грянуло со всех сторон

Шумящее рукоплесканье;

И Карл сказал: «Ты, граф Милон,

Исполнил наше упованье;

Ты возвратил нам талисман;

Тобой наказан великан;

За славный подвиг в награжденье

Прими от нас благоволенье».

Милон, слова услыша те,

Глаза на сына обращает…

И что же? Перед ним в щите,

Как солнце, талисман сияет.

«Где это взял ты, молодец?»

Роланд в ответ: «Прости, отец;

Тебя будить я побоялся

И с великаном сам подрался».

МЩЕНИЕ

Из Уланда

Изменой слуга паладина убил:

Убийце завиден сан рыцаря был.

Свершилось убийство ночною порой —

И труп поглощен был глубокой рекой.

И шпоры и латы убийца надел

И в них на коня паладинова сел.

И мост на коне проскакать он спешит,

Но конь поднялся на дыбы и храпит.

Он шпоры вонзает в крутые бока:

Конь бешеный сбросил в реку седока.

Он выплыть из всех напрягается сил,

Но панцирь тяжелый его утопил.

СУД БОЖИЙ НАД ЕПИСКОПОМ

Из Саути

Были и лето и осень дождливы[8];

Были потоплены пажити, нивы;

Хлеб на полях не созрел и пропал;

Сделался голод; народ умирал.

Но у епископа милостью неба

Полны амбары огромные хлеба;

Жито сберег прошлогоднее он:

Был осторожен епископ Гаттон.

Рвутся толпой и голодный и нищий

В двери епископа, требуя пищи;

Скуп и жесток был епископ Гаттон;

Общей бедою не тронулся он.

Слушать их вопли ему надоело;

Вот он решился на страшное дело:

Бедных из ближних и дальних сторон,

Слышно, скликает епископ Гаттон.

«Дожили мы до нежданного чуда:

Вынул епископ добро из-под спуда;

Бедных к себе на пирушку зовет», —

Так говорил изумленный народ.

К сроку собралися званые гости,

Бледные, чахлые, кожа да кости;

Старый, огромный сарай отворен:

В нем угостит их епископ Гаттон.

Вот уж столпились под кровлей сарая

Все пришлецы из окружного края…

Как же их принял епископ Гаттон?

Был им сарай и с гостями сожжен.

Глядя епископ на пепел пожарный,

Думает: «Будут мне все благодарны;

Разом избавил я шуткой моей

Край наш голодный от жадных мышей».

В замок епископ к себе возвратился,

Ужинать сел, пировал, веселился,

Спал, как невинный, и снов не видал…

Правда! но боле с тех пор он не спал.

Утром он входит в покой, где висели

Предков портреты, и видит, что съели

Мыши его живописный портрет,

Так, что холстины и признака нет.

Он обомлел; он от страха чуть дышит…

Вдруг он чудесную ведомость слышит:

«Наша округа мышами полна,

В житницах съеден весь хлеб до зерна».

Вот и другое в ушах загремело:

«Бог на тебя за вчерашнее дело!

Крепкий твой замок, епископ Гаттон,

Мыши со всех осаждают сторон».

Ход был до Рейна от замка подземный;

В страхе епископ дорогою темной

К берегу выйти из замка спешит:

«В Реинской башне спасусь», — говорит.

Башня из реинских вод подымалась;

Издали острым утесом казалась,

Грозно из пены торчащим, она;

Стены кругом ограждала волна.

В легкую лодку епископ садится;

К башне причалил, дверь запер и мчится

Вверх по гранитным крутым ступеням;

В страхе один затворился он там.

Стены из стали казалися слиты,

Были решетками окна забиты,

Ставни чугунные, каменный свод,

Дверью железною запертый вход.

Узник не знает, куда приютиться;

На пол, зажмурив глаза, он ложится…

Вдруг он испуган стенаньем глухим:

Вспыхнули ярко два глаза над ним.

Смотрит он… кошка сидит и мяучит;

Голос тот грешника давит и мучит;

Мечется кошка; невесело ей:

Чует она приближенье мышей.

Пал на колени епископ и криком

Бога зовет в исступлении диком.

Воет преступник… а мыши плывут…

Ближе и ближе… доплыли… ползут.

Вот уж ему в расстоянии близком

Слышно, как лезут с роптаньем и писком;

Слышно, как стену их лапки скребут;

Слышно, как камень их зубы грызут.

Вдруг ворвались неизбежные звери;

Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,

Спереди, сзади, с боков, с высоты…

Что тут, епископ, почувствовал ты?

Зубы об камни они навострили,

Грешнику в кости их жадно впустили,

Весь по суставам раздернут был он…

Так был наказан епископ Гаттон.

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ

Из Гёте

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

— Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?

— Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул;

Он в темной короне, с густой бородой.

— О нет, то белеет туман над водой.

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;

Веселого много в моей стороне:

Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

— Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит.

— О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы.

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

— Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из темных ветвей.

— О нет, все спокойно в ночной глубине:

То ветлы седые стоят в стороне.

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой».

— Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать.

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал.

СВЕТЛАНА

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали;

Снег пололи; под окном

Слушали; кормили

Счетным курицу зерном;

Ярый воск топили;

В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,

Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат

И над чашей пели в лад

Песенки подблюдны[9].

Тускло светится луна

В сумраке тумана —

Молчалива и грустна

Милая Светлана.

«Что, подруженька, с тобой?

Вымолви словечко;

Слушай песни круговой;

Вынь себе колечко.

Пой, красавица: „Кузнец,

Скуй мне злат и нов венец,

Скуй кольцо златое;

Мне венчаться тем венцом,

Обручаться тем кольцом

При святом налое“».

«Как могу, подружки, петь?

Милый друг далеко;

Мне судьбина умереть

В грусти одинокой.

Год промчался — вести нет;

Он ко мне не пишет;

Ах! а им лишь красен свет,

Им лишь сердце дышит…

Иль не вспомнишь обо мне?

Где, в какой ты стороне?

Где твоя обитель?

Я молюсь и слезы лью!

Утоли печаль мою,

Ангел-утешитель».

Вот в светлице стол накрыт

Белой пеленою;

И на том столе стоит

Зеркало с свечою;

Два прибора на столе.

«Загадай, Светлана;

В чистом зеркала стекле

В полночь без обмана

Ты узнаешь жребий свой;

Стукнет в двери милый твой

Легкою рукою;

Упадет с дверей запор;

Сядет он за твой прибор

Ужинать с тобою».

Вот красавица одна;

К зеркалу садится;

С тайной робостью она

В зеркало глядится;

Темно в зеркале; кругом

Мертвое молчанье;

Свечка трепетным огнем

Чуть лиет сиянье…

Робость в ней волнует грудь,

Страшно ей назад взглянуть,

Страх туманит очи…

С треском пыхнул огонек,

Крикнул жалобно сверчок,

Вестник полуночи.

Подпершися локотком,

Чуть Светлана дышит…

Вот… легохонько замком

Кто-то стукнул, слышит;

Робко в зеркало глядит:

За ее плечами

Кто-то, чудилось, блестит

Яркими глазами…

Занялся от страха дух…

Вдруг в ее влетает слух

Тихий, легкий шепот:

«Я с тобой, моя краса;

Укротились небеса;

Твой услышан ропот!»

Оглянулась… милый к ней

Простирает руки,

«Радость, свет моих очей,

Нет для нас разлуки.

Едем! Поп уж в церкви ждет

С дьяконом, дьячками;

Хор венчальну песнь поет;

Храм блестит свечами».

Был в ответ умильный взор;

Идут на широкий двор,

В ворота тесовы;

У ворот их санки ждут;

С нетерпенья кони рвут

Повода шелковы.

Сели… кони с места враз;

Пышут дым ноздрями;

От копыт их поднялась

Вьюга над санями.

Скачут… пусто все вокруг,

Степь в очах Светланы;

На луне туманный круг;

Чуть блестят поляны.

Сердце вещее дрожит;

Робко дева говорит:

«Что ты смолкнул, милый?»

Ни полслова ей в ответ;

Он глядит на лунный свет,

Бледен и унылый.

Кони мчатся по буграм;

Топчут снег глубокий…

Вот в сторонке божий храм

Виден одинокий;

Двери вихорь отворил;

Тьма людей во храме;

Яркий свет паникадил

Тускнет в фимиаме;

На средине черный гроб;

И гласит протяжно поп:

«Буди взят могилой!»

Пуще девица дрожит;

Кони мимо; друг молчит,

Бледен и унылый.

Вдруг метелица кругом;

Снег валит клоками

Черный вран, свистя крылом,

Вьется над санями;

Ворон каркает: печаль!

Кони торопливы

Чутко смотрят в темну даль,

Подымая гривы;

Брезжит в поле огонек;

Виден мирный уголок,

Хижинка под снегом.

Кони борзые быстрей,

Снег взрывая, прямо к ней

Мчатся дружным бегом.

Вот примчалися… и вмиг

Из очей пропали:

Кони, сани и жених

Будто не бывали.

Одинокая, впотьмах,

Брошена от друга

В страшных девица местах;

Вкруг метель и вьюга.

Возвратиться — следу нет…

Виден ей в избушке свет:

Вот перекрестилась;

В дверь с молитвою стучит…

Дверь шатнулася… скрыпит…

Тихо растворилась.

Что ж?.. В избушке гроб; накрыт

Белою запоной[10];

Спасов лик в ногах стоит;

Свечка пред иконой…

Ах! Светлана, что с тобой?

В чью зашла обитель?

Страшен хижины пустой

Безответный житель.

Входит с трепетом, в слезах;

Пред иконой пала в прах,

Спасу помолилась;

И с крестом своим в руке,

Под святыми в уголке

Робко притаилась.

Всё утихло… вьюги нет…

Слабо свечка тлится,

То прольет дрожащий свет,

То опять затмится…

Всё в глубоком, мертвом сне,

Страшное молчанье…

Чу, Светлана!.. в тишине

Легкое журчанье…

Вот глядит: к ней в уголок

Белоснежный голубок

С светлыми глазами,

Тихо вея, прилетел,

К ней на перси тихо сел,

Обнял их крылами.

Смолкло все опять кругом…

Вот Светлане мнится,

Что под белым полотном

Мертвый шевелится…

Сорвался покров; мертвец

(Лик мрачнее ночи)

Виден весь — на лбу венец,

Затворены очи.

Вдруг… в устах сомкнутых стон;

Силится раздвинуть он

Руки охладелы…

Что же девица?.. Дрожит…

Гибель близко… но не спит

Голубочек белый.

Встрепенулся, развернул

Легкие он крилы;

К мертвецу на грудь вспорхнул…

Всей лишенный силы,

Простонав, заскрежетал

Страшно он зубами

И на деву засверкал

Грозными очами…

Снова бледность на устах;

В закатившихся глазах

Смерть изобразилась…

Глядь, Светлана… о творец!

Милый друг ее — мертвец!

Ах!.. и пробудилась.

Где ж?.. У зеркала, одна

Посреди светлицы;

В тонкий занавес окна

Светит луч денницы;

Шумным бьет крылом петух,

День встречая пеньем;

Всё блестит… Светланин дух

Смутен сновиденьем.

«Ах! ужасный, грозный сон!

Не добро вещает он —

Горькую судьбину;

Тайный мрак грядущих дней,

Что сулишь душе моей,

Радость иль кручину?»

Села (тяжко ноет грудь)

Под окном Светлана;

Из окна широкий путь

Виден сквозь тумана;

Снег на солнышке блестит,

Пар алеет тонкий…

Чу!.. в дали пустой гремит

Колокольчик звонкий;

На дороге снежный прах;

Мчат, как будто на крылах,

Санки кони рьяны;

Ближе; вот уж у ворот;

Статный гость к крыльцу идет…

Кто?.. Жених Светланы.

Что же твой, Светлана, сон,

Прорицатель муки?

Друг с тобой; все тот же он

В опыте разлуки;

Та ж любовь в его очах,

Те ж приятны взоры;

Те ж на сладостных устах

Милы разговоры.

Отворяйся ж, божий храм;

Вы летите к небесам,

Верные обеты;

Собирайтесь стар и млад,

Сдвинув звонки чаши, в лад

Пойте: многи леты!

* * *

Улыбнись, моя краса,

На мою балладу;

В ней большие чудеса,

Очень мало складу.

Взором счастливый твоим,

Не хочу и славы;

Слава — нас учили — дым;

Свет — судья лукавый.

Вот баллады толк моей:

«Лучший друг нам в жизни сей

Вера в провиденье.

Благ зиждителя закон:

Здесь несчастье — лживый сон;

Счастье — пробужденье».

О! не знай сих страшных снов

Ты, моя Светлана…

Будь, создатель, ей покров!

Ни печали рана,

Ни минутной грусти тень

К ней да не коснется;

В ней душа — как ясный день;

Ах! да пронесется

Мимо — бедствия рука;

Как приятный ручейка

Блеск на лоне луга,

Будь вся жизнь ее светла,

Будь веселость, как была,

Дней ее подруга.

НОЧНОЙ СМОТР

Из Цедлица

В двенадцать часов по ночам[11]

Из гроба встает барабанщик;

И ходит он взад и вперед,

И бьет он проворно тревогу.

И в темных гробах барабан

Могучую будит пехоту:

Встают молодцы-егеря,

Встают старики гренадеры,

Встают из-под русских снегов,

С роскошных полей италийских,

Встают с африканских степей,

С горячих песков Палестины.

В двенадцать часов по ночам

Выходит трубач из могилы;

И скачет он взад и вперед,

И громко трубит он тревогу.

И в темных могилах труба

Могучую конницу будит:

Седые гусары встают,

Встают усачи-кирасиры;

И с севера, с юга летят,

С востока и с запада мчатся

На легких воздушных конях

Один за другим эскадроны.

В двенадцать часов по ночам

Из гроба встает полководец;

На нем сверх мундира сюртук;

Он с маленькой шляпой и шпагой;

На старом коне боевом

Он медленно едет по фрунту;

И маршалы едут за ним,

И едут за ним адъютанты;

И армия честь отдает.

Становится он перед нею;

И с музыкой мимо его

Проходят полки за полками.

И всех генералов своих

Потом он в кружок собирает,

И ближнему на ухо сам

Он шепчет пароль свой и лозунг;

И армии всей отдают

Они тот пароль и тот лозунг:

И Франция — тот их пароль,

Тот лозунг — Святая Елена.

Так к старым солдатам своим

На смотр генеральный из гроба

В двенадцать часов по ночам

Встает император усопший.

К. Н. Батюшков

ПЛЕННЫЙ

В местах, где Рона протекает[12]

По бархатным лугам,

Где мирт душистый расцветает,

Склонясь к ее водам,

Где на горах роскошно зреет

Янтарный виноград,

Златый лимон на солнце рдеет

И яворы шумят, —

В часы вечерния прохлады

Любуяся рекой,

Стоял, склоня на Рону взгляды

С глубокою тоской,

Добыча брани, русский пленный,

Придонских честь сынов,

С полей победы похищенный

Один — толпой врагов.

«Шуми, — он пел, — волнами, Рона,

И жатвы орошай,

Но плеском волн — родного Дона

Мне шум напоминай!

Я в праздности теряю время;

Душою в людстве сир;

Мне жизнь — не жизнь, без славы — бремя.

И пуст прекрасный мир!

Весна вокруг живит природу,

Яснеет солнца свет,

Все славит счастье и свободу,

Но мне свободы нет!

Шуми, шуми волнами, Рона,

И мне воспоминай

На берегах родного Дона

Отчизны милый край!

Здесь прелесть — сельские девицы!

Их взор огнем горит

И сквозь потупленны ресницы

Мне радости сулит.

Какие радости в чужбине?

Они в родных краях;

Они цветут в моей пустыне,

И в дебрях, и в снегах.

Отдайте ж мне мою свободу!

Отдайте край отцов,

Отчизны вьюги, непогоду,

На родине мой кров,

Покрытый в зиму ярким снегом!

Ах! дайте мне коня!

Туда помчит он быстрым бегом

И день и ночь меня!

На родину, в сей терем древний,

Где ждет меня краса

И под окном, в часы вечерни,

Глядит на небеса,

О друге тайно помышляет…

Иль робкою рукой

Коня ретивого ласкает,

Тебя, соратник мой!

Шуми, шуми волнами, Рона,

И жатвы орошай;

Но плеском волн родного Дона

Мне шум напоминай!

О ветры, с полночи летите

От родины моей;

Вы, звезды севера, горите

Изгнаннику светлей!»

Так пел наш пленник одинокий

В виду лионских стен,

Где юноше судьбой жестокой

Назначен долгий плен.

Он пел — у ног сверкала Рона,

В ней месяц трепетал,

И на златых верхах Лиона

Луч солнца догорал.

ПЕСНЬ ГАРАЛЬДА СМЕЛОГО

Мы, други, летали по бурным морям

От родины милой летали далеко!

На суше, на море мы бились жестоко;

И море и суша покорствуют нам!

О други! как сердце у смелых кипело,

Когда мы, содвинув стеной корабли,

Как птицы неслися станицей веселой

Вкруг пажитей тучных Сиканской земли!..[13]

А дева русская Гаральда презирает.

О други! я младость не праздно провел!

С сынами Дронтгейма[14] вы помните сечу?

Как вихорь, пред вами я мчался навстречу

Под камни и тучи свистящие стрел.

Напрасно сдвигались народы; мечами

Напрасно о наши стучали щиты;

Как бледные класы под ливнем, упали

И всадник и пеший… владыка, и ты!..

А дева русская Гаральда презирает.

Нас было лишь трое на легком челне;

А море вздымалось, я помню, горами;

Ночь черная в полдень нависла с громами,

И Гела[15] зияла в соленой волне.

Но волны напрасно, яряся, хлестали:

Я черпал их шлемом, работал веслом;

С Гаральдом, о други, вы страха не знали,

И в мирную пристань влетели с челном!

А дева русская Гаральда презирает.

Вы, други, видали меня на коне?

Вы зрели, как рушил секирой твердыни,

Летая на бурном питомце пустыни

Сквозь пепел и вьюгу в пожарном огне?

Железом я ноги мои окрыляя,

И лань упреждаю по звонкому льду;

Я, хладную влагу рукой рассекая,

Как лебедь отважный, по морю иду…

А дева русская Гаральда презирает.

Я в мирных родился полночи снегах,

Но рано отбросил доспехи ловитвы —

Лук грозный и лыжи — и в шумные битвы

Вас, други, с собою умчал на судах.

Не тщетно за славой летали далеко

От милой отчизны по диким морям;

Не тщетно мы бились мечами жестоко:

И море и суша покорствуют нам!

А дева русская Гаральда презирает.

И. И. Козлов

ПЛАЧ ЯРОСЛАВНЫ

То не кукушка в роще темной[16]

Кукует рано на заре —

В Путивле плачет Ярославна

Одна, на городской стене:

«Я покину бор сосновый,

Вдоль Дуная полечу,

И в Каяль-реке бобровый

Я рукав мой обмочу;

Я домчусь к родному стану,

Где кипел кровавый бой.

Князю я обмою рану

На груди его младой».

В Путивле плачет Ярославна,

Зарей, на городской стене:

«Ветер, ветер, о могучий,

Буйный ветер! что шумишь?

Что ты в небе черны тучи

И вздымаешь и клубишь?

Что ты легкими крылами

Возмутил поток реки,

Вея ханскими стрелами

На родимые полки?»

В Путивле плачет Ярославна,

Зарей, на городской стене:

«В облаках ли тесно веять

С гор крутых чужой земли,

Если хочешь ты лелеять

В синем море корабли?

Что же страхом ты усеял

Нашу долю? для чего

По ковыль-траве развеял

Радость сердца моего?»

В Путивле плачет Ярославна,

Зарей, на городской стене:

«Днепр мой славный! ты волнами

Скалы половцев пробил;

Святослав с богатырями

По тебе свой бег стремил, —

Не волнуй же, Днепр широкий,

Быстрый ток студеных вод,

Ими князь мой черноокий

В Русь святую поплывет».

В Путивле плачет Ярославна,

Зарей, на городской стене:

«О река! отдай мне друга —

На волнах его лелей,

Чтобы грустная подруга

Обняла его скорей;

Чтоб я боле не видала

Вещих ужасов во сне,

Чтоб я слез к нему не слала

Синим морем на заре».

В Путивле плачет Ярославна,

Зарей, на городской стене:

«Солнце, солнце, ты сияешь

Всем прекрасно и светло!

В знойном поле что сжигаешь

Войско друга моего?

Жажда луки с тетивами

Иссушила в их руках,

И печаль колчан с стрелами

Заложила на плечах».

И тихо в терем Ярославна

Уходит с городской стены.

НА ПОГРЕБЕНИЕ АНГЛИЙСКОГО ГЕНЕРАЛА СИРА ДЖОНА МУРА

Из Чарльза Вольфа

Не бил барабан перед смутным полком[17],

Когда мы вождя хоронили,

И труп не с ружейным прощальным огнем

Мы в недра земли опустили.

И бедная почесть к ночи отдана;

Штыками могилу копали;

Нам тускло светила в тумане луна,

И факелы дымно сверкали.

На нем не усопших покров гробовой,

Лежит не в дощатой неволе —

Обернут в широкий свой плащ боевой,

Уснул он, как ратники в поле.

Недолго, но жарко молилась творцу

Дружина его удалая

И молча смотрела в лицо мертвецу,

О завтрашнем дне помышляя.

Быть может, наутро внезапно явясь,

Враг дерзкий, надменности полный,

Тебя не уважит, товарищ, а нас

Умчат невозвратные волны.

О нет, не коснется в таинственном сне

До храброго дума печали!

Твой одр одинокий в чужой стороне

Родимые руки постлали.

Еще не свершен был обряд роковой,

И час наступил разлученья;

И с валу ударил перун вестовой,

И нам он не вестник сраженья.

Прости же, товарищ! Здесь нет ничего

На память могилы кровавой;

И мы оставляем тебя одного

С твоею бессмертною славой.

БЕВЕРЛЕЙ

Шотландская баллада из Вальтера Скотта

(Вольное подражание)

С младым Беверлеем кто равен красой?..[18]

Стрелою несется с ним конь вороной,

Он скачет бесстрашно, он скачет один,

С ним только меч острый — надежда дружин;

В любви всех вернее, а в битвах смелей,

Меж витязей славен младый Беверлей.

В лесу нет преграды, утес невысок,

Бушует ли буря — он вплавь чрез поток;

Но в Нетерби витязь на горе скакал:

Невеста склонилась — жених опоздал!

Соперник бездушный с Матильдой твоей

Идет уж венчаться, младый Беверлей!

Он в замке, он видит: пирует семья,

Шумят, веселятся родные, друзья;

Жених торопливый, бледнея, молчит.

За меч ухватяся, отец говорит:

«У нас ты на свадьбе как друг иль злодей?

На брань иль на танцы, младый Беверлей?»

«От вас мне награда в любви не дана;

Любовь рекой льется, кипит, как волна;

Мила мне Матильда, — но с вами равно

Готов я на танцы, готов на вино;

Есть много пригожих; невесту нежней,

Быть может, достанет младый Беверлей».

Бокал с поцелуем у девы он взял,

Вино выпил разом — и бросил бокал.

Невеста вздохнула, огонь на щеках,

Улыбки искала, а слезы в очах;

И мать хоть сердилась, — взяв руку у ней,

Ведет ее в танцы младый Беверлей.

И все любовались прелестной четой,

Его ловким станом, ее красотой;

Родные же смотрят с досадой на них, —

С пером своей шляпы играет жених;

И шепчут подруги: «О, если бы ей

Прекрасный был мужем младый Беверлей!»

Он жмет ее руку, он что-то сказал, —

И вдруг оба вышли, а конь поджидал.

Проворно он с нею вскочил на коня:

«Теперь не догонят злодеи меня!

Матильда, друг милый, навек ты моей!» —

И вихрем помчался младый Беверлей.

В погоню гналися по рвам, по холмам

И Мюсгрев, и Форстер, и Фенвик, и Грамм;

Скакали, искали вблизи и вдали —

Пропадшей невесты нигде не нашли.

В любви всех вернее, а в битвах смелей —

Таков был отважный младый Беверлей!

А. С. Пушкин

ПЕСНЬ О ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ

Как ныне сбирается вещий Олег[19]

Отмстить неразумным хозарам[20],

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам;

С дружиной своей, в цареградской броне,

Князь по полю едет на верном коне.

Из темного леса навстречу ему

Идет вдохновенный кудесник[21],

Покорный Перуну[22] старик одному,

Заветов грядущего вестник,

В мольбах и гаданьях проведший весь век.

И к мудрому старцу подъехал Олег.

«Скажи мне, кудесник, любимец богов,

Что сбудется в жизни со мною?

И скоро ль, на радость соседей-врагов,

Могильной засыплюсь землею?

Открой мне всю правду, не бойся меня:

В награду любого возьмешь ты коня».

«Волхвы не боятся могучих владык,

А княжеский дар им не нужен;

Правдив и свободен их вещий язык

И с волей небесною дружен.

Грядущие годы таятся во мгле;

Но вижу твой жребий на светлом челе.

Запомни же ныне ты слово мое:

Воителю слава — отрада;

Победой прославлено имя твое;

Твой щит на вратах Цареграда[23];

И волны и суша покорны тебе;

Завидует недруг столь дивной судьбе.

И синего моря обманчивый вал

В часы роковой непогоды,

И пращ, и стрела, и лукавый кинжал

Щадят победителя годы…

Под грозной броней ты не ведаешь ран;

Незримый хранитель могущему дан.

Твой конь не боится опасных трудов;

Он, чуя господскую волю,

То смирный стоит под стрелами врагов,

То мчится по бранному полю.

И холод и сеча ему ничего.

Но примешь ты смерть от коня своего».

Олег усмехнулся; однако чело

И взор омрачилися думой.

В молчанье, рукой опершись на седло,

С коня он слезает, угрюмый;

И верного друга прощальной рукой

И гладит и треплет по шее крутой.

«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга,

Расстаться настало нам время:

Теперь отдыхай! уж не ступит нога

В твое позлащенное стремя.

Прощай, утешайся, да помни меня.

Вы, отроки-други, возьмите коня!

Покройте попоной, мохнатым ковром,

В мой луг под уздцы отведите;

Купайте; кормите отборным зерном;

Водой ключевою поите».

И отроки тотчас с конем отошли,

А князю другого коня подвели.

Пирует с дружиною вещий Олег

При звоне веселом стакана.

И кудри их белы, как утренний снег

Над славной главою кургана…

Они поминают минувшие дни

И битвы, где вместе рубились они.

«А где мой товарищ? — промолвил Олег, —

Скажите, где конь мой ретивый?

Здоров ли? Всё так же ль лего´к его бег?

Всё тот же ль он бурный, игривый?»

И внемлет ответу: на холме крутом

Давно уж почил непробудным он сном.

Могучий Олег головою поник

И думает: «Что же гаданье?

Кудесник, ты лживый, безумный старик!

Презреть бы твое предсказанье!

Мой конь и доныне носил бы меня».

И хочет увидеть он кости коня.

Вот едет могучий Олег со двора,

С ним Игорь и старые гости,

И видят: на холме, у брега Днепра,

Лежат благородные кости;

Их моют дожди, засыпает их пыль,

И ветер волнует над ними ковыль.

Князь тихо на череп коня наступил

И молвил: «Спи, друг одинокий!

Твой старый хозяин тебя пережил:

На тризне[24], уже недалекой,

Не ты под секирой ковыль обагришь

И жаркою кровью мой прах напоишь!

Так вот где таилась погибель моя!

Мне смертию кость угрожала!»

Из мертвой главы гробовая змея

Шипя между тем выползала;

Как черная лента, вкруг ног обвилась,

И вскрикнул внезапно ужаленный князь.

Ковши круговые, запенясь, шипят

На тризне плачевной Олега;

Князь Игорь и Ольга на холме сидят;

Дружина пирует у брега;

Бойцы поминают минувшие дни

И битвы, где вместе рубились они.

* * *

Всем красны боярские конюшни:

Чистотой, прислугой и конями;

Всем довольны добрые кони:

Кормом, стойлами и надзором.

Сбруя блещет на стойках дубовых,

В стойлах лоснятся борзые кони.

Лишь одним конюшни непригожи —

Домовой повадился в конюшни.

По ночам ходит он в конюшни,

Чистит, холит коней боярских,

Заплетает гриву им в косички,

Туго хвост завязывает в узел.

Как невзлюбит он вороного.

На вечерней заре с водопою

Обойду я боярские конюшни

И зайду в стойло к вороному —

Конь стоит исправен и смирен.

А поутру отопрешь конюшню,

Конь не тих, весь в мыле, жаром пышет,

С морды каплет кровавая пена.

Во всю ночь домовой на нем ездил

По горам, по лесам, по болотам,

С полуночи до белого света —

До заката месяца……

Ах ты, старый конюх неразумный,

Разгадаешь ли, старый, загадку?

Полюбил красну девку младой конюх,

Младой конюх, разгульный парень —

Он конюшню ночью отпирает,

Потихонько вороного седлает,

Полегонько выводит за ворота,

На коня на борзого садится,

К красной девке в гости скачет.

ПЕСНИ О СТЕНЬКЕ РАЗИНЕ

1

Как по Волге реке, по широкой[25]

Выплывала востроносая лодка,

Как на лодке гребцы удалые,

Казаки, ребята молодые.

На корме сидит сам хозяин,

Сам хозяин, грозен Стенька Разин,

Перед ним красная девица,

Полоненная персидская царевна.

Не глядит Стенька Разин на царевну,

А глядит на матушку на Волгу.

Как промолвил грозен Стенька Разин:

«Ой ты гой еси, Волга, мать родная!

С глупых лет меня ты воспоила,

В долгу ночь баюкала, качала,

В волновую погоду выносила.

За меня ли молодца не дремала,

Казаков моих добром наделила.

Что ничем еще тебя мы не дарили».

Как вскочил тут грозен Стенька Разин,

Подхватил персидскую царевну,

В волны бросил красную девицу,

Волге-матушке ею поклонился.

2

Ходил Стенька Разин

В Астрахань город

Торговать товаром.

Стал воевода

Требовать подарков.

Поднес Стенька Разин

Камки хрущатые,

Камки хрущатые —

Парчи золотые.

Стал воевода

Требовать шубы.

Шуба дорогая:

Полы-то новы,

Одна боброва,

Другая соболья.

Ему Стенька Разин

Не отдает шубы.

«Отдай, Стенька Разин,

Отдай с плеча шубу.

Отдашь, так спасибо;

Не отдашь — повешу.

Что во чистом поле,

На зеленом дубе

Да в собачьей шубе».

Стал Стенька Разин

Думати думу:

«Добро, воевода.

Возьми себе шубу.

Возьми себе шубу,

Да не было б шуму».

3

Что не конский топ, не людская молвь,

Не труба трубача с поля слышится.

А погодушка свищет, гудит,

Свищет, гудит, заливается.

Зазывает меня, Стеньку Разина,

Погулять по морю по синему.

«Молодец удалой, ты разбойник лихой,

Ты разбойник лихой, ты разгульный буян,

Ты садись на ладьи свои скорые,

Распусти паруса полотняные,

Побеги по морю по синему.

Пригоню тебе три кораблика:

На первом корабле красно золото,

На втором корабле чисто серебро,

На третьем корабле душа-девица».

ЖЕНИХ

Три дня купеческая дочь

Наташа пропадала;

Она на двор на третью ночь

Без памяти вбежала.

С вопросами отец и мать

К Наташе стали приступать.

Наташа их не слышит,

Дрожит и еле дышит.

Тужила мать, тужил отец,

И долго приступали

И отступились наконец,

А тайны не узнали.

Наташа стала, как была,

Опять румяна, весела,

Опять пошла с сестрами

Сидеть за воротами.

Раз у тесовых у ворот,

С подружками своими,

Сидела девица — и вот

Промчалась перед ними

Лихая тройка с молодцом.

Конями, крытыми ковром,

В санях он стоя правит

И гонит всех, и давит.

Он, поравнявшись, поглядел,

Наташа поглядела,

Он вихрем мимо пролетел,

Наташа помертвела.

Стремглав домой она бежит.

«Он! он! узнала! — говорит, —

Он, точно он! держите,

Друзья мои, спасите!»

Печально слушает семья,

Качая головою;

Отец ей: «Милая моя,

Откройся предо мною.

Обидел кто тебя, скажи,

Хоть только след нам укажи».

Наташа плачет снова

И более ни слова.

Наутро сваха к ним на двор

Нежданная приходит.

Наташу хвалит, разговор

С отцом ее заводит:

«У вас товар, у нас купец;

Собою парень молодец,

И статный, и проворный,

Не вздорный, не зазорный.

Богат, умен, ни перед кем

Не кланяется в пояс,

А как боярин между тем

Живет, не беспокоясь;

А подарит невесте вдруг

И лисью шубу, и жемчуг,

И перстни золотые,

И платья парчевые.

Катаясь, видел он вчера

Ее за воротами;

Не по рукам ли, да с двора,

Да в церковь с образами?»

Она сидит за пирогом

Да речь ведет обиняком,

А бедная невеста

Себе не видит места,

«Согласен, — говорит отец; —

Ступай благополучно,

Моя Наташа, под венец:

Одной в светелке скучно.

Не век девицей вековать,

Не всё касатке распевать,

Пора гнездо устроить,

Чтоб детушек покоить».

Наташа к стенке уперлась

И слово молвить хочет —

Вдруг зарыдала, затряслась,

И плачет, и хохочет.

В смятенье сваха к ней бежит,

Водой студеною поит

И льет остаток чаши

На голову Наташи.

Крушится, охает семья.

Опомнилась Наташа

И говорит: «Послушна я,

Святая воля ваша.

Зовите жениха на пир,

Пеките хлебы на весь мир,

На славу мед варите,

Да суд на пир зовите».

«Изволь, Наташа, ангел мой!

Готов тебе в забаву

Я жизнь отдать!» — И пир горой;

Пекут, варят на славу.

Вот гости честные нашли,

За стол невесту повели;

Поют подружки, плачут,

А вот и сани скачут.

Вот и жених — и все за стол,

Звенят, гремят стаканы,

Заздравный ковш кругом пошел;

Всё шумно, гости пьяны.

Жених

«А что же, милые друзья,

Невеста красная моя

Не пьет, не ест, не служит:

О чем невеста тужит?»

Невеста жениху в ответ:

«Откроюсь наудачу.

Душе моей покоя нет,

И день и ночь я плачу:

Недобрый сон меня крушит».

Отец ей: «Что ж твой сон гласит?

Скажи нам, что такое,

Дитя мое родное?»

«Мне снилось, — говорит она, —

Зашла я в лес дремучий,

И было поздно; чуть луна

Светила из-за тучи;

С тропинки сбилась я: в глуши

Не слышно было ни души,

И сосны лишь да ели

Вершинами шумели.

И вдруг, как будто наяву,

Изба передо мною.

Я к ней, стучу — молчат. Зову —

Ответа нет; с мольбою

Дверь отворила я. Вхожу —

В избе свеча горит; гляжу —

Везде сребро да злато,

Все светло и богато».

Жених

«А чем же худ, скажи, твой сон?

Знать жить тебе богато».

«Постой, сударь, не кончен он.

На серебро, на злато,

На сукна, коврики, парчу,

На новгородскую камчу

Я молча любовалась

И диву дивовалась.

Вдруг слышу крик и конский топ…

Подъехали к крылечку.

Я поскорее дверью хлоп

И спряталась за печку.

Вот слышу много голосов…

Взошли двенадцать молодцов,

И с ними голубица,

Красавица девица.

Взошли толпой, не поклонясь,

Икон не замечая;

За стол садятся не молясь

И шапок не снимая.

На первом месте брат большой,

По праву руку брат меньшой,

По леву голубица,

Красавица девица.

Крик, хохот, песни, шум и звон,

Разгульное похмелье…»

Жених

«А чем же худ, скажи, твой сон?

Вещает он веселье».

Невеста

«Постой, сударь, не кончен он.

Идет похмелье, гром и звон,

Пир весело бушует,

Лишь девица горюет.

Сидит, молчит, ни ест, ни пьет

И током слезы точит,

А старший брат свой нож берет,

Присвистывая точит;

Глядит на девицу-красу

И вдруг хватает за косу,

Злодей девицу губит,

Ей праву руку рубит».

«Ну, это, — говорит жених, —

Прямая небылица!

Но не тужи, твой сон не лих,

Поверь, душа-девица».

Она глядит ему в лицо.

«А это с чьей руки кольцо?» —

Вдруг молвила невеста,

И все привстали с места.

Кольцо катится и звенит,

Жених дрожит бледнея;

Смутились гости. — Суд гласит:

«Держи, вязать злодея!»

Злодей окован, обличен,

И скоро смертию казнен.

Прославилась Наташа!

И вся тут песня наша.

УТОПЛЕННИК

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца:

«Тятя! тятя! Наши сети

Притащили мертвеца». —

«Врите, врите, бесенята, —

Заворчал на них отец; —

Ох, уж эти мне робята!

Будет вам ужо мертвец!

Суд наедет, отвечай-ка;

С ним я ввек не разберусь;

Делать нечего; хозяйка,

Дай кафтан: уж поплетусь…

Где ж мертвец?» — «Вон, тятя, э-вот!»

В самом деле, при реке,

Где разостлан мокрый невод,

Мертвый виден на песке.

Безобразно труп ужасный

Посинел и весь распух.

Горемыка ли несчастный

Погубил свой грешный дух,

Рыболов ли взят волнами,

Али хмельный молодец,

Аль ограбленный ворами

Недогадливый купец:

Мужику какое дело?

Озираясь, он спешит;

Он потопленное тело

В воду за ноги тащит,

И от берега крутого

Оттолкнул его веслом,

И мертвец вниз поплыл снова

За могилой и крестом.

Долго мертвый меж волнами

Плыл, качаясь, как живой;

Проводив его глазами,

Наш мужик пошел домой.

«Вы, щенки! за мной ступайте!

— Будет вам по калачу,

Да смотрите ж, не болтайте,

А не то поколочу».

В ночь погода зашумела,

Взволновалася река,

Уж лучина догорела

В дымной хате мужика,

Дети спят, хозяйка дремлет,

На полатях муж лежит,

Буря воет; вдруг он внемлет:

Кто-то там в окно стучит.

«Кто там?» — «Эй, впусти, хозяин!»

«Ну, какая там беда?

Что ты ночью бродишь, Каин?

Черт занес тебя сюда;

Где возиться мне с тобою?

Дома тесно и темно».

И ленивою рукою

Подымает он окно.

Из-за туч луна катится —

Что же? голый перед ним:

С бороды вода струится,

Взор открыт и недвижим,

Всё в нем страшно онемело,

Опустились руки вниз,

И в распухнувшее тело

Раки черные впились.

И мужик окно захлопнул:

Гостя голого узнав,

Так и обмер: «Чтоб ты лопнул!» —

Прошептал он, задрожав.

Страшно мысли в нем мешались,

Трясся ночь он напролет,

И до утра всё стучались

Под окном и у ворот.

Есть в народе слух ужасный:

Говорят, что каждый год

С той поры мужик несчастный

В день урочный гостя ждет;

Уж с утра погода злится,

Ночью буря настает,

И утопленник стучится

Под окном и у ворот.

ВУРДАЛАК

Из «Песен западных славян»

Трусоват был Ваня бедный:

Раз он позднею порой,

Весь в поту, от страха бледный,

Чрез кладбище шел домой.

Бедный Ваня еле дышит,

Спотыкаясь, чуть бредет

По могилам; вдруг он слышит, —

Кто-то кость, ворча, грызет.

Ваня стал; — шагнуть не может.

Боже! думает бедняк,

Это, верно, кости гложет

Красногубый вурдалак[26].

Горе! малый я не сильный;

Съест упырь меня совсем,

Если сам земли могильной

Я с молитвою не съем[27].

Что же? вместо вурдалака —

(Вы представьте Вани злость!)

В темноте пред ним собака

На могиле гложет кость.

КОНЬ

Из «Песен западных славян»

«Что ты ржешь, мой конь ретивый,

Что ты шею опустил,

Не потряхиваешь гривой,

Не грызешь своих удил?

Али я тебя не холю?

Али ешь овса не вволю?

Али сбруя не красна?

Аль поводья не шелковы,

Не серебряны подковы,

Не злачены стремена?»

Отвечает конь печальный:

«Оттого я присмирел,

Что я слышу топот дальний,

Трубный звук и пенье стрел;

Оттого я ржу, что в поле,

Уж не долго мне гулять,

Проживать в красне и в холе,

Светлой сбруей щеголять;

Что уж скоро враг суровый

Сбрую всю мою возьмет

И серебряны подковы

С легких ног моих сдерет;

Оттого мой дух и ноет,

Что наместо чепрака

Кожей он твоей покроет

Мне вспотевшие бока».

БОНАПАРТ И ЧЕРНОГОРЦЫ

Из «Песен западных славян»

«Черногорцы? что такое? —

Бонапарте вопросил. —

Правда ль: это племя злое,

Не боится наших сил?

Так раскаятся ж нахалы:

Объявить их старшинам,

Чтобы ружья и кинжалы

Все несли к моим ногам».

Вот он шлет на нас пехоту

С сотней пушек и мортир,

И своих мамлюков роту,

И косматых кирасир.

Нам сдаваться нет охоты, —

Черногорцы таковы!

Для коней и для пехоты

Камни есть у нас и рвы…

Мы засели в наши норы

И гостей незваных ждем, —

Вот они вступили в горы,

Истребляя всё кругом.

………………………

……………………….

Идут тесно под скалами.

Вдруг смятение!.. Глядят:

У себя над головами

Красных шапок видят ряд.

«Стой! пали! Пусть каждый сбросит

Черногорца одного.

Здесь пощады враг не просит:

Не щадите ж никого!»

Ружья грянули, — упали

Шапки красные с шестов:

Мы под ними ниц лежали,

Притаясь между кустов.

Дружным залпом отвечали

Мы французам. — «Это что? —

Удивясь, они сказали, —

Эхо, что ли?» Нет, не то!

Их полковник повалился,

С ним сто двадцать человек.

Весь отряд его смутился,

Кто, как мог, пустился в бег.

И французы ненавидят

С той поры наш вольный край

И краснеют, коль завидят

Шапку нашу невзначай.

БУДРЫС И ЕГО СЫНОВЬЯ

Из Мицкевича

Три у Будрыса сына, как и он, три литвина.

Он пришел толковать с молодцами.

«Дети! седла чините, лошадей проводите,

Да точите мечи с бердышами.

Справедлива весть эта: на три стороны света

Три замышлены в Вильне похода.

Паз идет на поляков, а Ольгерд на пруссаков,

А на русских Кестут-воевода.

Люди вы молодые, силачи удалые

(Да хранят вас литовские боги!),

Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу;

Трое вас, вот и три вам дороги.

Будет всем по награде: пусть один в Новеграде

Поживится от русских добычей.

Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах;

Домы полны; богат их обычай.

А другой от пруссаков, от проклятых крыжаков,

Может много достать дорогого:

Денег с целого света, сукон яркого цвета,

Янтаря — что песку там морского.

Третий с Пазом на ляха пусть ударит без страха:

В Польше мало богатства и блеску,

Сабель взять там не худо; но уж верно оттуда

Привезет он мне на дом невестку.

Нет на свете царицы краше польской девицы.

Весела — что котенок у печки —

И, как роза, румяна, а бела, что сметана;

Очи светятся будто две свечки!

Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже

И оттуда привез себе жёнку;

Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю

Про нее, как гляжу в ту сторонку».

Сыновья с ним простились и в дорогу пустились.

Ждет-пождет их старик домовитый.

Дни за днями проводит, ни один не приходит.

Будрыс думал: уж видно, убиты!

Снег на землю валится, сын дорогою мчится,

И под буркою ноша большая.

«Чем тебя наделили? что там? Ге! не рубли ли?» —

«Нет, отец мой; полячка младая».

Снег пушистый валится; всадник с ношею мчится,

Черной буркой ее покрывая.

«Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?» —

«Нет, отец мой; полячка младая».

Снег на землю валится, третий с ношею мчится.

Черной буркой ее прикрывает.

Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не хочет,

А гостей на три свадьбы сзывает.

ВОЕВОДА

Из Мицкевича

Поздно ночью из похода

Воротился воевода.

Он слугам велит молчать;

В спальню кинулся к постеле;

Дернул полог… В самом деле!

Никого; пуста кровать.

И, мрачнее черной ночи,

Он потупил грозны очи,

Стал крутить свой сивый ус…

Рукава назад закинул,

Вышел вон, замок задвинул;

«Гей, ты, — кликнул, — чертов кус!

А зачем нет у забора

Ни собаки, ни затвора?

Я вас, хамы! — Дай ружье;

Приготовь мешок, веревку

Да сними с гвоздя винтовку.

Ну, за мною!.. я ж ее!»

Пан и хлопец под забором

Тихим крадутся дозором,

Входят в сад — и сквозь ветвей,

На скамейке у фонтана,

В белом платье, видят, панна

И мужчина перед ней.

Говорит он: «Всё пропало,

Чем лишь только я, бывало,

Наслаждался, что любил:

Белой груди воздыханье,

Нежной ручки пожиманье,

Воевода всё купил.

Сколько лет тобой страдал я,

Сколько лет тебя искал я!

От меня ты отперлась.

Не искал он, не страдал он;

Серебром лишь побряцал он,

И ему ты отдалась.

Я скакал во мраке ночи

Милой панны видеть очи,

Руку нежную пожать;

Пожелать для новоселья

Много лет ей и веселья

И потом навек бежать».

Панна плачет и тоскует,

Он колени ей целует,

А сквозь ветви те глядят,

Ружья наземь опустили,

По патрону откусили,

Вбили шомполом заряд.

Подступили осторожно.

«Пан мой, целить мне не можно, —

Бедный хлопец прошептал: —

Ветер, что ли, плачут очи,

Дрожь берет; в руках нет мочи,

Порох в полку не попал».

«Тише ты, гайдучье племя!

Будешь плакать, дай мне время!

Сыпь на полку… Наводи…

Цель ей в лоб. Левее… выше.

С паном справлюсь сам. Потише;

Прежде я; ты погоди».

Выстрел по саду раздался.

Хлопец пана не дождался;

Воевода закричал,

Воевода пошатнулся…

Хлопец, видно, промахнулся:

Прямо в лоб ему попал.

* * *

Кто при звездах и при луне

Так поздно едет на коне?

Чей это конь неутомимый

Бежит в степи необозримой?

Казак на север держит путь,

Казак не хочет отдохнуть

Ни в чистом поле, ни в дубраве,

Ни при опасной переправе.

Как сткло, булат его блестит.

Мешок за пазухой звенит,

Не спотыкаясь, конь ретивый

Бежит, размахивая гривой.

Червонцы нужны для гонца,

Булат потеха молодца,

Ретивый конь потеха тоже —

Но шапка для него дороже.

За шапку он оставить рад

Коня, червонцы и булат,

Но выдаст шапку только с бою,

И то лишь с буйной головою.

Зачем он шапкой дорожит?

Затем, что в ней донос зашит,

Донос на гетмана злодея

Царю Петру от Кочубея.

Из поэмы «Полтава»

ДЕЛИБАШ

Перестрелка за холмами[28];

Смотрит лагерь их и наш;

На холме пред казаками

Вьется красный делибаш [29],

Делибаш! не суйся к лаве[30],

Пожалей свое житье;

Вмиг аминь лихой забаве:

Попадешься на копье.

Эй, казак! не рвися к бою:

Делибаш на всем скаку

Срежет саблею кривою

С плеч удалую башку.

Мчатся, сшиблись в общем крике…

Посмотрите! каковы?..

Делибаш уже на пике.

А казак без головы.

* * *

Ворон к ворону летит,

Ворон ворону кричит:

Ворон! где б нам отобедать?

Как бы нам о том проведать?

Ворон ворону в ответ:

Знаю, будет нам обед;

В чистом поле под ракитой

Богатырь лежит убитый.

Кем убит и отчего,

Знает сокол лишь его,

Да кобылка вороная,

Да хозяйка молодая.

Сокол в рощу улетел,

На кобылку недруг сел,

А хозяйка ждет мило´го

Не убитого, живого.

АНЧАР[31]

В пустыне чахлой и скупой,

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит, один во всей вселенной.

Природа жаждущих степей

Его в день гнева породила

И зелень мертвую ветвей

И корни ядом напоила.

Яд каплет сквозь его кору,

К полудню растопясь от зною,

И застывает ввечеру

Густой, прозрачною смолою.

К нему и птица не летит

И тигр нейдет: лишь вихорь черный

На древо смерти набежит —

И мчится прочь уже тлетворный.

И если туча оросит,

Блуждая, лист его дремучий,

С его ветвей, уж ядовит,

Стекает дождь в песок горючий.

Но человека человек

Послал к анчару властным взглядом,

И тот послушно в путь потек

И к утру возвратился с ядом.

Принес он смертную смолу

Да ветвь с увядшими листами,

И пот по бледному челу

Струился хладными ручьями;

Принес — и ослабел и лег

Под сводом шалаша на лыки,

И умер бедный раб у ног

Непобедимого владыки.

А князь тем ядом напитал

Свои послушливые стрелы

И с ними гибель разослал

К соседям в чуждые пределы.

К. Ф. Рылеев

ИВАН СУСАНИН

«Куда ты ведешь нас?.. Не видно ни зги! —

Сусанину с сердцем вскричали враги: —

Мы вязнем и тонем в сугробинах снега;

Нам, знать, не добраться с тобой до ночлега.

Ты сбился, брат, верно, нарочно с пути;

Но тем Михаила тебе не спасти!

Пусть мы заблудились, пусть вьюга бушует,

Но смерти от ляхов ваш царь не минует!..

Веди ж нас — так будет тебе за труды;

Иль бойся: недолго у нас до беды!

Заставил всю ночь нас пробиться с метелью…

Но что там чернеет в долине за елью?»

«Деревня! — сарматам в ответ мужичок: —

Вот гумна, заборы, а вот и мосток.

За мною! в ворота! — избушечка эта

Во всякое время для гостя нагрета.

Войдите, не бойтесь!» — «Ну, то-то, москаль!..

Какая же, братцы, чертовская даль!

Такой я проклятой не видывал ночи,

Слепились от снегу соколии очи…

Жупан мой — хоть выжми, нет нитки сухой! —

Вошед, проворчал так сармат молодой. —

Вина нам, хозяин! мы смокли, иззябли!

Скорей!.. не заставь нас приняться за сабли!»

Вот скатерть простая на стол постлана;

Поставлено пиво и кружка вина,

И русская каша и щи пред гостями,

И хлеб перед каждым большими ломтями.

В окончины ветер, бушуя, стучит;

Уныло и с треском лучина горит.

Давно уж за полночь!.. Сном крепким объяты,

Лежат беззаботно по лавкам сарматы.

Все в дымной избушке вкушают покой;

Один, настороже, Сусанин седой

Вполголоса молит в углу у иконы

Царю молодому святой обороны!..

Вдруг кто-то к воротам подъехал верхом.

Сусанин поднялся и к двери тайком…

«Ты ль это, родимый?.. А я за тобою!

Куда ты уходишь ненастной порою?

За полночь… а ветер еще не затих;

Наводишь тоску лишь на сердце родных!»

«Приводит сам бог тебя к этому дому,

Мой сын, поспешай же к царю молодому;

Скажи Михаилу, чтоб скрылся скорей;

Что гордые ляхи, по злобе своей,

Его потаенно убить замышляют

И новой бедою Москве угрожают!

Скажи, что Сусанин спасает царя,

Любовью к отчизне и вере горя.

Скажи, что спасенье в одном лишь побеге

И что уж убийцы со мной на ночлеге». —

«Но что ты затеял? подумай, родной!

Убьют тебя ляхи… Что будет со мной?

И с юной сестрою и с матерью хилой?» —

«Творец защитит вас святой своей силой.

Не даст он погибнуть, родимые, вам:

Покров и помощник он всем сиротам.

Прощай же, о сын мой, нам дорого время;

И помни: я гибну за русское племя!»

Рыдая, на лошадь Сусанин младой

Вскочил и помчался свистящей стрелой.

Луна между тем совершила полкруга;

Свист ветра умолкнул, утихнула вьюга.

На небе восточном зарделась заря;

Проснулись сарматы — злодеи царя.

«Сусанин! — вскричали. — Что молишься богу?

Теперь уж не время — пора нам в дорогу!»

Оставив деревню шумящей толпой,

В лес темный вступают окольной тропой.

Сусанин ведет их… Вот утро настало,

И солнце сквозь ветви в лесу засияло:

То скроется быстро, то ярко блеснет,

То тускло засветит, то вновь пропадет.

Стоят не шелохнясь и дуб и береза;

Лишь снег под ногами скрипит от мороза,

Лишь временно ворон, вспорхнув, прошумит,

И дятел дуплистую иву долбит.

Друг за другом идут в молчанье сарматы;

Все дале и дале седой их вожатый.

Уж солнце высоко сияет с небес:

Все глуше и диче становится лес!

И вдруг пропадает тропинка пред ними;

И сосны, и ели ветвями густыми,

Склонившись угрюмо до самой земли,

Дебристую стену из сучьев сплели.

Вотще настороже тревожное ухо:

Всё в том захолустье и мертво и глухо…

«Куда ты завел нас?» — лях старый вскричал.

«Туда, куда нужно! — Сусанин сказал. —

Убейте! замучьте! — моя здесь могила!

Но знайте и рвитесь: я спас Михаила!

Предателя, мнили, во мне вы нашли:

Их нет и не будет на русской земли!

В ней каждый отчизну с младенчества любит.

И душу изменой свою не погубит».

«Злодей! — закричали враги, закипев: —

Умрешь под мечами!» — «Не страшен ваш гнев!

Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,

И радостно гибнет за правое дело!

Ни казни, ни смерти и я не боюсь:

Не дрогнув, умру за царя и за Русь!»

«Умри же! — сарматы герою вскричали,

И сабли над старцем, свистя, засверкали. —

Погибни, предатель! Конец твой настал!» —

И твердый Сусанин весь в язвах упал!

Снег чистый чистейшая кровь обагрила:

Она для России спасла Михаила!

М. Ю. Лермонтов

ДВА ВЕЛИКАНА

В шапке золота литого [32]

Старый русский великан

Поджидал к себе другого

Из далеких чуждых стран.

За горами, за долами

Уж гремел об нем рассказ,

И помериться главами

Захотелось им хоть раз.

И пришел с грозой военной

Трехнедельный удалец, —

И рукою дерзновенной

Хвать за вражеский венец.

Но улыбкой роковою

Русский витязь отвечал:

Посмотрел — тряхнул главою…

Ахнул дерзкий — и упал!

Но упал он в дальнем море,

На неведомый гранит[33],

Там, где буря на просторе

Над пучиною шумит.

БОРОДИНО

«Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые?

Да, говорят, еще какие!

Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина!»

— Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри — не вы!

Плохая им досталась доля:

Не многие вернулись с поля…

Не будь на то господня воля,

Не отдали б Москвы!

Мы долго молча отступали,

Досадно было, боя ждали,

Ворчали старики:

«Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют, что ли, командиры

Чужие изорвать мундиры

О русские штыки?»

И вот нашли большое поле:

Есть разгуляться где на воле!

Построили редут.

У наших ушки на макушке!

Чуть утро осветило пушки

И леса синие верхушки —

Французы тут как тут.

Забил заряд я в пушку туго

И думал: угощу я друга!

Постой-ка, брат, мусью!

Что тут хитрить, пожалуй к бою;

Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За родину свою!

Два дня мы были в перестрелке.

Что толку в этакой безделке?

Мы ждали третий день.

Повсюду стали слышны речи:

«Пора добраться до картечи!»

И вот на поле грозной сечи

Ночная пала тень.

Прилег вздремнуть я у лафета,

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:

Кто кивер чистил весь избитый,

Кто штык точил, ворча сердито,

Кусая длинный ус.

И только небо засветилось,

Все шумно вдруг зашевелилось,

Сверкнул за строем строй.

Полковник наш рожден был хватом:

Слуга царю, отец солдатам…

Да, жаль его: сражен булатом,

Он спит в земле сырой.

И молвил он, сверкнув очами:

«Ребята! не Москва ль за нами?

Умремте ж под Москвой,

Как наши братья умирали!»

И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали

Мы в Бородинский бой.

Ну ж был денек! Сквозь дым летучий

Французы двинулись, как тучи,

И всё на наш редут.

Уланы с пестрыми значками,

Драгуны с конскими хвостами,

Все промелькнули перед нами,

Все побывали тут.

Вам не видать таких сражений!..

Носились знамена, как тени,

В дыму огонь блестел,

Звучал булат, картечь визжала,

Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел.

Изведал враг в тот день немало,

Что значит русский бой удалый,

Наш рукопашный бой!..

Земля тряслась — как наши груди,

Смешались в кучу кони, люди,

И залпы тысячи орудий

Слились в протяжный вой…

Вот смерклось. Были все готовы

Заутра бой затеять новый

И до конца стоять…

Вот затрещали барабаны —

И отступили басурманы.

Тогда считать мы стали раны,

Товарищей считать.

Да, были люди в наше время,

Могучее, лихое племя:

Богатыри — не вы.

Плохая им досталась доля:

Не многие вернулись с поля.

Когда б на то не божья воля,

Не отдали б Москвы!

ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЛЬ

(Из Зейдлица)

По синим волнам океана[34],

Лишь звезды блеснут в небесах,

Корабль одинокий несется,

Несется на всех парусах.

Не гнутся высокие мачты,

На них флюгера не шумят,

И молча в открытые люки

Чугунные пушки глядят.

Не слышно на нем капитана,

Не видно матросов на нем;

Но скалы и тайные мели,

И бури ему нипочем.

Есть остров на том океане —

Пустынный и мрачный гранит;

На острове том есть могила,

А в ней император зарыт.

Зарыт он без почестей бранных

Врагами в сыпучий песок,

Лежит на нем камень тяжелый,

Чтоб встать он из гроба не мог.

И в час его грустной кончины,

В полночь, как свершается год,

К высокому берегу тихо

Воздушный корабль пристает.

Из гроба тогда император,

Очнувшись, является вдруг;

На нем треугольная шляпа

И серый походный сюртук.

Скрестивши могучие руки,

Главу опустивши на грудь,

Идет и к рулю он садится

И быстро пускается в путь.

Несется он к Франции милой,

Где славу оставил и трон,

Оставил наследника-сына

И старую гвардию он.

И только что землю родную

Завидит во мраке ночном,

Опять его сердце трепещет

И очи пылают огнем.

На берег большими шагами

Он смело и прямо идет,

Соратников громко он кличет

И маршалов грозно зовет.

Но спят усачи-гренадеры —

В равнине, где Эльба шумит,

Под снегом холодной России,

Под знойным песком пирамид.

И маршалы зова не слышат:

Иные погибли в бою,

Другие ему изменили

И продали шпагу свою.

И, топнув о землю ногою,

Сердито он взад и вперед

По тихому берегу ходит,

И снова он громко зовет:

Зовет он любезного сына,

Опору в превратной судьбе;

Ему обещает полмира,

А Францию только себе.

Но в цвете надежды и силы

Угас его царственный сын,

И долго, его поджидая,

Стоит император один —

Стоит он и тяжко вздыхает,

Пока озарится восток,

И капают горькие слезы

Из глаз на холодный песок,

Потом на корабль свой волшебный,

Главу опустивши на грудь,

Идет и, махнувши рукою,

В обратный пускается путь.

ТРОСТНИК

Сидел рыбак веселый

На берегу реки,

И перед ним по ветру

Качались тростники.

Сухой тростник он срезал

И скважины проткнул;

Один конец зажал он,

В другой конец подул.

И, будто оживленный,

Тростник заговорил —

То голос человека

И голос ветра был.

И пел тростник печально:

«Оставь, оставь меня;

Рыбак, рыбак прекрасный,

Терзаешь ты меня!

И я была девицей,

Красавица была,

У мачехи в темнице

Я некогда цвела.

И много слез горючих

Невинно я лила;

И раннюю могилу

Безбожно я звала.

И был сынок любимец

У мачехи моей,

Обманывал красавиц,

Пугал честных людей.

И раз пошли под вечер

Мы на берег крутой

Смотреть на сини волны,

На запад золотой.

Моей любви просил он, —

Любить я не могла,

И деньги мне дарил он, —

Я денег не брала;

Несчастную сгубил он,

Ударив в грудь ножом,

И здесь мой труп зарыл он

На берегу крутом;

И над моей могилой

Взошел тростник большой,

И в нем живут печали

Души моей младой,

Рыбак, рыбак прекрасный,

Оставь же свой тростник.

Ты мне помочь не в силах,

А плакать не привык».

МОРСКАЯ ЦАРЕВНА

В море царевич купает коня;

Слышит: «Царевич! взгляни на меня!»

Фыркает конь и ушами прядет,

Брызжет, и плещет, и дале плывет.

Слышит царевич: «Я царская дочь!

Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Вот показалась рука из воды,

Ловит за кисти шелковой узды.

Вышла младая потом голова,

В косу вплелася морская трава.

Синие очи любовью горят;

Брызги на шее, как жемчуг, дрожат.

Мыслит царевич: «Добро же! постой!»

За косу ловко схватил он рукой.

Держит, рука боевая сильна:

Плачет, и молит, и бьется она.

К берегу витязь отважно плывет;

Выплыл: товарищей громко зовет:

«Эй вы! сходитесь, лихие друзья!

Гляньте, как бьется добыча моя…

Что ж вы стоите смущенной толпой?

Али красы не видали такой?»

Вот оглянулся царевич назад:

Ахнул! померк торжествующий взгляд.

Видит, лежит на песке золотом

Чудо морское с зеленым хвостом;

Хвост чешуею змеиной покрыт,

Весь замирая, свиваясь, дрожит;

Пена струями сбегает с чела,

Очи одела смертельная мгла.

Бледные руки хватают песок;

Шепчут уста непонятный упрек…

Едет царевич задумчиво прочь.

Будет он помнить про царскую дочь!

ТРИ ПАЛЬМЫ

(Восточное сказание)

В песчаных степях аравийской земли

Три гордые пальмы высоко росли.

Родник между ними из почвы бесплодной,

Журча, пробивался волною холодной,

Хранимый, под сенью зеленых листов,

От знойных лучей и летучих песков.

И многие годы неслышно прошли;

Но странник усталый из чуждой земли

Пылающей грудью ко влаге студеной

Еще не склонялся под кущей зеленой,

И стали уж сохнуть от знойных лучей

Роскошные листья и звучный ручей.

И стали три пальмы на бога роптать:

«На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?

Без пользы в пустыне росли и цвели мы,

Колеблемы вихрем и зноем палимы,

Ничей благосклонный не радуя взор?..

Не прав твой, о небо, святой приговор!»

И только замолкли — в дали голубой

Столбом уж крутился песок золотой,

Звонков раздавались нестройные звуки,

Пестрели коврами покрытые вьюки,

И шел, колыхаясь, как в море челнок,

Верблюд за верблюдом, взрывая песок.

Мотаясь, висели меж твердых горбов

Узорные полы походных шатров;

Их смуглые ручки порой подымали,

И черные очи оттуда сверкали…

И, стан худощавый к луке наклоня,

Араб горячил вороного коня.

И конь на дыбы подымался порой,

И прыгал, как барс, пораженный стрелой;

И белой одежды красивые складки

По плечам фариса[35] вились в беспорядке;

И, с криком и свистом несясь по песку,

Бросал и ловил он копье на скаку.

Вот к пальмам подходит, шумя, караван:

В тени их веселый раскинулся стан.

Кувшины звуча налилися водою,

И, гордо кивая махровой главою,

Приветствуют пальмы нежданных гостей,

И щедро поит их студеный ручей.

Но только что сумрак на землю упал,

По корням упругим топор застучал,

И пали без жизни питомцы столетий!

Одежду их сорвали малые дети,

Изрублены были тела их потом,

И медленно жгли их до утра огнем.

Когда же на запад умчался туман,

Урочный свой путь совершал караван;

И следом печальным на почве бесплодной

Виднелся лишь пепел седой и холодный;

И солнце остатки сухие дожгло,

А ветром их в степи потом разнесло.

И ныне все дико и пусто кругом —

Не шепчутся листья с гремучим ключом:

Напрасно пророка о тени он просит —

Его лишь песок раскаленный заносит

Да коршун хохлатый, степной нелюдим,

Добычу терзает и щиплет над ним.

ДАРЫ ТЕРЕКА

Терек воет, дик и злобен,

Меж утесистых громад,

Буре плач его подобен,

Слезы брызгами летят.

Но, по степи разбегаясь,

Он лукавый принял вид

И, приветливо ласкаясь,

Морю Каспию журчит:

«Расступись, о старец море,

Дай приют моей волне!

Погулял я на просторе,

Отдохнуть пора бы мне.

Я родился у Казбека,

Вскормлен грудью облаков,

С чуждой властью человека

Вечно спорить был готов.

Я, сынам твоим в забаву,

Разорил родной Дарьял

И валунов им, на славу,

Стадо целое пригнал».

Но, склонясь на мягкий берег,

Каспий стихнул, будто спит,

И опять, ласкаясь, Терек

Старцу на ухо журчит:

«Я привез тебе гостинец!

То гостинец не простой:

С поля битвы кабардинец,

Кабардинец удалой.

Он в кольчуге драгоценной,

В налокотниках стальных:

Из Корана стих священный

Писан золотом на них.

Он угрюмо сдвинул брови,

И усов его края

Обагрила знойной крови

Благородная струя;

Взор, открытый, безответный,

Полон старою враждой;

По затылку чуб заветный

Вьется черною космой».

Но, склонясь на мягкий берег,

Каспий дремлет и молчит;

И, волнуясь, буйный Терек

Старцу снова говорит:

«Слушай, дядя: дар бесценный!

Что другие все дары?

Но его от всей вселенной

Я таил до сей поры.

Я примчу к тебе с волнами

Труп казачки молодой,

С темно-бледными плечами,

С светло-русою косой.

Грустен лик ее туманный,

Взор так тихо, сладко спит,

А на грудь из малой раны

Струйка алая бежит.

По красотке-молодице

Не тоскует над рекой

Лишь один во всей станице

Казачина гребенской.

Оседлал он вороного

И в горах, в ночном бою,

На кинжал чеченца злого

Сложит голову свою».

Замолчал поток сердитый,

И над ним, как снег бела,

Голова с косой размытой,

Колыхаяся, всплыла.

И старик во блеске власти

Встал, могучий, как гроза,

И оделись влагой страсти

Темно-синие глаза.

Он взыграл, веселья полный, —

И в объятия свои

Набегающие волны

Принял с ропотом любви.

БЕГЛЕЦ

(Горская легенда)

Гарун бежал быстрее лани,

Быстрей, чем заяц от орла;

Бежал он в страхе с поля брани,

Где кровь черкесская текла;

Отец и два родные брата

За честь и вольность там легли,

И под пятой у супостата

Лежат их головы в пыли.

Их кровь течет и просит мщенья,

Гарун забыл свой долг и стыд;

Он растерял в пылу сраженья

Винтовку, шашку — и бежит!

И скрылся день; клубясь туманы

Одели темные поляны

Широкой белой пеленой;

Пахнуло холодом с востока,

И над пустынею пророка

Встал тихо месяц золотой!..

Усталый, жаждою томимый,

С лица стирая кровь и пот,

Гарун меж скал аул родимый

При лунном свете узнает;

Подкрался он, никем незримый…

Кругом молчанье и покой,

С кровавой битвы невредимый

Лишь он один пришел домой.

И к сакле он спешит знакомой,

Там блещет свет, хозяин дома;

Скрепясь душой как только мог,

Гарун ступил через порог;

Селима звал он прежде другом,

Селим пришельца не узнал;

На ложе, мучимый недугом, —

Один, — он молча умирал…

«Велик аллах, от злой отравы

Он светлым ангелам своим

Велел беречь тебя для славы!»

«Что нового?» — спросил Селим,

Подняв слабеющие вежды,

И взор блеснул огнем надежды!..

И он привстал, и кровь бойца

Вновь разыгралась в час конца.

«Два дня мы билися в теснине;

Отец мой пал, и братья с ним;

И скрылся я один в пустыне,

Как зверь, преследуем, гоним,

С окровавленными ногами

От острых камней и кустов,

Я шел безвестными тропами

По следу вепрей и волков;

Черкесы гибнут — враг повсюду…

Прими меня, мой старый друг;

И вот пророк! твоих услуг

Я до могилы не забуду!..»

И умирающий в ответ:

«Ступай — достоин ты презренья.

Ни крова, ни благословленья

Здесь у меня для труса нет!..»

Стыда и тайной муки полный,

Без гнева вытерпев упрек,

Ступил опять Гарун безмолвный

За неприветливый порог.

И, саклю новую минуя,

На миг остановился он,

И прежних дней летучий сон

Вдруг обдал жаром поцелуя

Его холодное чело;

И стало сладко и светло

Его душе; во мраке ночи,

Казалось, пламенные очи

Блеснули ласково пред ним;

И он подумал: я любим;

Она лишь мной живет и дышит…

И хочет он взойти — и слышит,

И слышит песню старины…

И стал Гарун бледней луны:

Месяц плывет

Тих и спокоен,

А юноша-воин

На битву идет.

Ружье заряжает джигит,

А дева ему говорит:

Мой милый, смелее

Вверяйся ты року,

Молися востоку,

Будь верен пророку,

Будь славе вернее,

Своим изменивший

Изменой кровавой,

Врага не сразивши,

Погибнет без славы,

Дожди его ран не обмоют,

И звери костей не зароют.

Месяц плывет

И тих и спокоен,

А юноша-воин

На битву идет.

Главой поникнув, с быстротою

Гарун свой продолжает путь,

И крупная слеза порою

С ресницы падает на грудь…

Но вот от бури наклоненный

Пред ним родной белеет дом;

Надеждой снова ободренный,

Гарун стучится под окном.

Там, верно, теплые молитвы

Восходят к небу за него;

Старуха мать ждет сына с битвы,

Но ждет его не одного!..

«Мать, отвори! я странник бедный,

Я твой Гарун! твой младший сын;

Сквозь пули русские безвредно

Пришел к тебе!»

— «Один?»

— «Один!»

— «А где отец и братья?» —

— «Пали!

Пророк их смерть благословил,

И ангелы их души взяли».

— «Ты отомстил?»

— «Не отомстил…

Но я стрелой пустился в горы,

Оставил меч в чужом краю,

Чтобы твои утешить взоры

И утереть слезу твою…» —

«Молчи, молчи! гяур[36] лукавый,

Ты умереть не мог со славой,

Так удались, живи один.

Твоим стыдом, беглец свободы,

Не омрачу я стары годы,

Ты раб и трус — и мне не сын!..»

Умолкло слово отверженья,

И все кругом объято сном.

Проклятья, стоны и моленья

Звучали долго под окном;

И наконец удар кинжала

Пресек несчастного позор…

И мать поутру увидала…

И хладно отвернула взор.

И труп, от праведных изгнанный,

Никто к кладбищу не отнес,

И кровь с его глубокой раны

Лизал, рыча, домашний пес;

Ребята малые ругались

Над хладным телом мертвеца,

В преданьях вольности остались

Позор и гибель беглеца.

Душа его от глаз пророка

Со страхом удалилась прочь;

И тень его в горах востока

Поныне бродит в темну ночь,

И под окном поутру рано

Он в сакли просится, стуча,

Но, внемля громкий стих Корана,

Бежит опять под сень тумана,

Как прежде бегал от меча.

СПОР

Как-то раз перед толпою

Соплеменных гор

У Казбека с Шат-горою [37]

Был великий спор.

«Берегись! — сказал Казбеку

Седовласый Шат, —

Покорился человеку

Ты недаром, брат!

Он настроит дымных келий

По уступам гор;

В глубине твоих ущелий

Загремит топор;

И железная лопата

В каменную грудь,

Добывая медь и злато,

Врежет страшный путь.

Уж проходят караваны

Через те скалы,

Где носились лишь туманы

Да цари-орлы.

Люди хитры! Хоть и труден

Первый был скачок,

Берегися! многолюден

И могуч Восток!» —

«Не боюся я Востока! —

Отвечал Казбек, —

Род людской там спит глубоко

Уж девятый век.

Посмотри: в тени чинары

Пену сладких вин

На узорные шальвары[38]

Сонный льет грузин;

И, склонясь в дыму кальяна[39]

На цветной диван,

У жемчужного фонтана

Дремлет Тегеран.

Вот у ног Ерусалима,

Богом сожжена,

Безглагольна, недвижима

Мертвая страна;

Дальше, вечно чуждый тени,

Моет желтый Нил

Раскаленные ступени

Царственных могил.

Бедуин[40] забыл наезды

Для цветных шатров

И поет, считая звезды,

Про дела отцов.

Все, что здесь доступно оку,

Спит, покой ценя…

Нет! не дряхлому Востоку

Покорить меня!»

«Не хвались, еще заране! —

Молвил старый Шат, —

Вот на севере в тумане

Что-то видно, брат!»

Тайно был Казбек огромный

Вестью той смущен;

И, смутясь, на север темный

Взоры кинул он;

И туда в недоуменье

Смотрит, полный дум:

Видит странное движенье,

Слышит звон и шум.

От Урала до Дуная,

До большой реки,

Колыхаясь и сверкая,

Движутся полки;

Веют белые султаны[41],

Как степной ковыль;

Мчатся пестрые уланы,

Подымая пыль;

Боевые батальоны

Тесно в ряд идут,

Впереди несут знамены,

В барабаны бьют;

Батареи медным строем

Скачут и гремят,

И, дымясь, как перед боем,

Фитили горят.

И испытанный трудами

Бури боевой,

Их ведет, грозя очами,

Генерал седой.

Идут все полки могучи,

Шумны, как поток,

Страшно-медленны, как тучи,

Прямо на восток.

И, томим зловещей думой,

Полный черных снов,

Стал считать Казбек угрюмый —

И не счел врагов.

Грустным взором он окинул

Племя гор своих,

Шапку[42] на брови надвинул —

И навек затих.

А. Н. Майков

КТО ОН?

Лесом частым и дремучим[43],

По тропинкам и по мхам,

Ехал всадник, пробираясь

К светлым невским берегам.

Только вот — рыбачья хата;

У реки старик стоял,

Челн осматривал дырявый,

И бранился, и вздыхал.

Всадник подле — он не смотрит.

Всадник молвил: «Здравствуй, дед!» —

А старик в сердцах чуть глянул

На приветствие в ответ.

Все ворчал себе он под нос:

«Поздоровится тут, жди!

Времена уж не такие…

Жди да у моря сиди.

Вам ведь все ничто, боярам,

А челнок для рыбака

То ж, что бабе веретена

Али конь для седока.

Шведы ль, наши ль шли тут утром,

Кто их знает — ото всех

Нынче пахнет табачищем…

Ходит в мире, ходит грех!

Чуть кого вдали завидишь —

Смотришь, в лес бы… Ведь грешно!..

Лодка, вишь, им помешала

И давай рубить ей дно…

Да, уж стала здесь сторонка

За теперешним царем!..

Из-под Пскова ведь на лето

Промышлять сюда идем».

Всадник прочь с коня и молча

За работу принялся;

Живо дело закипело

И поспело в полчаса.

Сам топор вот так и ходит,

Так и тычет долото —

И челнок на славу вышел,

А ведь был что решето.

«Ну, старик, теперь готово,

Хоть на Ладогу ступай,

Да закинуть сеть на счастье

На Петрово попытай».

«На Петрово! эко слово

Молвил! — думает рыбак. —

С топором гляди как ловок…

А по речи… Как же так?..»

И развел старик руками,

Шапку снял и смотрит в лес,

Смотрит долго в ту сторонку,

Где чудесный гость исчез.

ЕМШАН

Степной травы пучок сухой[44],

Он и сухой благоухает!

И разом степи надо мной

Все обаянье воскрешает…

Когда в степях, за станом стан,

Бродили орды кочевые,

Был хан Отрок и хан Сырчан,

Два брата, батыри[45] лихие.

И раз у них шел пир горой —

Велик полон был взят из Руси!

Певец им славу пел, рекой

Лился кумыс[46] во всем улусе[47].

Вдруг шум и крик, и стук мечей,

И кровь, и смерть, и нет пощады! —

Все врозь бежит, что лебедей

Ловцами спугнутое стадо.

То с русской силой Мономах

Всесокрушающий явился —

Сырчан в донских залег мелях,

Отрок в горах кавказских скрылся!

И шли года… Гулял в степях

Лишь буйный ветер на просторе…

Но вот скончался Мономах,

И по Руси — туга[48] и горе.

Зовет к себе певца Сырчан

И к брату шлет его с наказом:

«Он там богат, он царь тех стран,

Владыка надо всем Кавказом —

Скажи ему, чтоб бросил все,

Что умер враг, что спали цепи,

Чтоб шел в наследие свое,

В благоухающие степи!

Ему ты песен наших спой, —

Когда ж на песнь не отзовется,

Свяжи в пучок емшан степной

И дай ему — и он вернется».

Отро´к сидит в златом шатре,

Вкруг — рой абхазянок прекрасных;

На золоте и серебре

Князей он чествует подвластных.

Введен певец. Он говорит,

Чтоб в степи шел Отро´к без страха,

Что путь на Русь кругом открыт,

Что нет уж больше Мономаха!

Отро´к молчит, на братнин зов

Одной усмешкой отвечает —

И пир идет, и хор рабов

Его что солнце величает.

Встает певец, и песни он

Поет о былях половецких,

Про славу дедовских времен

И их набегов молодецких, —

Отро´к угрюмый принял вид

И, на певца не глядя, знаком,

Чтоб увели его, велит

Своим послушливым кунакам[49].

И взял пучок травы степной

Тогда певец и подал хану,

И смотрит хан — и, сам не свой,

Как бы почуя в сердце рану,

За грудь схватился… Все глядят —

Он, грозный хан, что ж это значит?

Он, пред которым все дрожат, —

Пучок травы целуя, плачет!

И вдруг, взмахнувши кулаком,

«Не царь я больше вам отныне! —

Воскликнул. — Смерть в краю родном

Милей, чем слава на чужбине!»

Наутро, чуть осел туман

И озлатились гор вершины,

В горах идет уж караван —

Отро´к с немногою дружиной.

Минуя гору за горой,

Все ждет он — скоро ль степь родная,

И вдаль глядит, травы степной

Пучок из рук не выпуская.

ПРИГОВОР

(Легенда о Констанцском соборе)

На соборе, на Констанцском

Богословы заседали;

Осудив Иоганна Гуса[50],

Казнь ему изобретали.

В длинной речи доктор черный,

Перебрав все истязанья,

Предлагал ему соборно

Присудить колесованье,

Сердце, зла источник, кинуть

На съеденье псам поганым,

А язык, как зла орудье,

Дать склевать нечистым вранам;

Самый труп предать сожженью,

Наперед прокляв трикраты,

И на все четыре ветра

Бросить прах его проклятый…

Так, по пунктам, на цитатах,

На соборных уложеньях,

Приговор свой доктор черный

Строил в твердых заключеньях;

И, дивясь, как все он взвесил

В беспристрастном приговоре,

Восклицали: «Bene, bene!» [51]

Люди, опытные в споре;

Каждый чувствовал, что смута

Многих лет к концу приходит

И что доктор из сомнений

Их, как из лесу, выводит…

И не чаяли, что тут же

Ждет еще их испытанье…

И соблазн великий вышел!

Так гласит повествованье:

Был при кесаре в тот вечер

Пажик розовый, кудрявый;

В речи доктора немного

Он нашел себе забавы;

Он глядел, как мрак густеет

По готическим карнизам;

Как скользят лучи заката

Вкруг по мантиям и ризам;

Как рисуются на мраке,

Красным светом облитые,

Ус задорный, череп голый,

Лица добрые и злые…

Вдруг в открытое окошко

Он взглянул: и — оживился;

За пажом невольно кесарь

Поглядел, развеселился —

За владыкой — ряд за рядом,

Словно нива от дыханья

Ветерка, оборотилось

Тихо к саду все собранье:

Грозный сонм князей имперских,

Из Сорбонны [52] депутаты, —

Трирский, Люттихский епископ,

Кардиналы и прелаты [53] —

Оглянулся даже папа! —

И суровый лик дотоле

Мягкой, старческой улыбкой

Озарился поневоле;

Сам оратор, доктор черный,

Начал путаться, сбиваться,

Вдруг умолкнул и в окошко

Стал глядеть и — улыбаться!

И чего ж они так смотрят?

Что могло привлечь их взоры?

Разве небо голубое?

Или розовые горы?

Но — они таят дыханье

И, отдавшись сладким грезам,

Точно следуют душою

За искусным виртуозом…

Дело в том, что в это время

Вдруг запел в кусту сирени

Соловей пред темным замком,

Вечер празднуя весенний;

Он запел — и каждый вспомнил

Соловья такого ж точно,

Кто в Неаполе, кто в Праге,

Кто над Рейном, в час урочный,

Кто — таинственную маску,

Блеск луны и блеск залива,

Кто — трактиров швабских Гебу[54],

Разливательницу пива…

Словом — всем пришли на память

Золотые сердца годы,

Золотые грезы счастья,

Золотые дни свободы…

И — история не знает,

Сколько длилося молчанье

И в каких странах витали

Души черного собранья…

Был в собранье этом старец:

Из пустыни вызван папой,

И почтен за строгость жизни

Кардинальской, красной шляпой, —

Вспомнил он, как там, в пустыне,

Мир природы, птичек пенье

Укрепляли в сердце силу

Примиренья и прощенья;

И как шепот раздается

По пустой, огромной зале,

Так в душе его два слова:

«Жалко Гуса» прозвучали;

Машинально, безотчетно

Поднялся он — и, объятья

Всем присущим открывая,

Со слезами молвил: «Братья!»

Но, как будто перепуган

Звуком собственного слова,

Костылем ударил об пол

И упал на место снова;

«Пробудитесь! — возопил он,

Бледный, ужасом объятый. —

Дьявол, дьявол обошел нас!

Это глас его, проклятый!..

Каюсь вам, отцы святые!

Льстивой песнью обаянный,

Позабыл я пребыванье

На молитве неустанной —

И вошел в меня нечистый!

К вам простер мои объятья,

Из меня хотел воскликнуть:

„Гус невинен“. — Горе, братья!..»

Ужаснулося собранье,

Встало с мест своих, и хором

«Да воскреснет бог» запело

Духовенство всем собором, —

И, очистив дух от беса

Покаяньем и проклятьем,

Все упали на колени

Пред серебряным распятьем, —

И, восстав, Иоганна Гуса,

Церкви божьей во спасенье,

В назиданье христианам,

Осудили — на сожженье…

Так святая ревность к вере

Победила ковы ада!

От соборного проклятья

Дьявол вылетел из сада,

И над озером Констанцским,

В виде огненного змея,

Пролетел он над землею,

В лютой злобе искры сея.

Это видели: три стража,

Две монахини-старушки

И один констанцский ратман[55],

Возвращавшийся с пирушки.

МЕНЕСТРЕЛЬ

(Провансальский романс)

Жил-был менестрель[56] в Провансальской земле,

В почете он жил при самом короле…

«Молчите, проклятые струны!»

Король был неровня другим королям,

Свой род возводил он к бессмертным богам…

«Молчите, проклятые струны!»

И дочь он, красавицу Берту, имел…

Смотрел лишь на Берту певец, когда пел…

«Молчите, проклятые струны!»

Когда же он пел, то дрожала она —

То вспыхнет огнем, то как мрамор бледна…

«Молчите, проклятые струны!»

И сам император посватался к ней…

Глядит менестрель все угрюмей и злей…

«Молчите, проклятые струны!»

Дан знак менестрелю: когда будет бал,

Чтоб в темной аллее у грота он ждал…

«Молчите, проклятые струны!»

Что было, чью руку лобзал он в слезах,

И чей поцелуй у него на устах…

«Молчите, проклятые струны!»

Что кесаря значит внезапный отъезд;

Чей в склепе фамильном стоит новый крест —

«Молчите, проклятые струны!»

Из казней какую король изобрел,

О чем с палачом долго речи он вел —

«Молчите, проклятые струны!»

Погиб менестрель, бедный вешний цветок!

Король даже лютню разбил сам и сжег…

«Молчите, проклятые струны!»

И лютню он сжег — но не греза, не сон,

Везде его лютни преследует звон…

«Молчите, проклятые струны!»

Он слышит: незримые струны звучат,

И страшные, ясно слова говорят…

«Молчите, проклятые струны!»

Не ест он, не пьет он и ночи не спит,

Молчит — лишь порой, как безумный, кричит:

«Молчите, проклятые струны!»

А. К. Толстой

ВАСИЛИЙ ШИБАНОВ

Князь Курбский от царского гнева бежал,

С ним Васька Шибанов, стремянный[57].

Дороден [58] был князь. Конь измученный пал.

Как быть среди ночи туманной?

Но рабскую верность Шибанов храня,

Свого отдает воеводе коня:

«Скачи, князь, до вражьего стану,

Авось я пешой не отстану».

И князь доскакал. Под литовским шатром

Опальный[59] сидит воевода,

Стоят в изумленье литовцы кругом,

Без шапок толпятся у входа,

Всяк русскому витязю честь воздает;

Недаром дивится литовский народ,

И ходят их головы кругом:

«Князь Курбский нам сделался другом».

Но князя не радует новая честь,

Исполнен он желчи и злобы;

Готовится Курбский царю перечесть

Души оскорбленной зазнобы:

«Что долго в себе я таю и ношу,

То все я пространно к царю напишу,

Скажу напрямик, без изгиба,

За все его ласки спасибо».

И пишет боярин всю ночь напролет,

Перо его местию дышит,

Прочтет, улыбнется, и снова прочтет,

И снова без отдыха пишет,

И злыми словами язвит он царя,

И вот уж, когда занялася заря,

Поспело ему на отраду

Послание, полное яду.

Но кто ж дерзновенные князя слова

Отвезть Иоанну возьмется?

Кому не люба на плечах голова,

Чье сердце в груди не сожмется?

Невольно сомненья на князя нашли…

Вдруг входит Шибанов в поту и в пыли:

«Князь, служба моя не нужна ли?

Вишь, наши меня не догнали!»

И в радости князь посылает раба,

Торопит его в нетерпенье:

«Ты телом здоров, и душа не слаба,

А вот и рубли в награждение!»

Шибанов в ответ господину: «Добро!

Тебе здесь нужнее твое серебро,

А я передам и за муки

Письмо твое в царские руки».

Звон медный несется, гудит над Москвой;

Царь, в смирной одежде, трезвонит:

Зовет ли обратно он прежний покой

Иль совесть навеки хоронит?

Но часто и мерно он в колокол бьет,

И звону внимает московский народ

И молится, полный боязни,

Чтоб день миновался без казни.

В ответ властелину гудят терема,

Звонит с ним и Вяземский лютый,

Звонит всей опрични кромешная тьма,

И Васька Грязной, и Малюта,

И тут же, гордяся своею красой,

С девичьей улыбкой, с змеиной душой,

Любимец звонит Иоаннов,

Отверженный богом Басманов.

Царь кончил; на жезл опираясь, идет,

И с ним всех окольных собранье.

Вдруг едет гонец, раздвигает народ,

Над шапкою держит посланье.

И спрянул с коня он поспешно долой,

К царю Иоанну подходит пешой

И молвит ему, не бледнея:

«От Курбского князя Андрея!»

И очи царя загорелися вдруг:

«Ко мне? От злодея лихова?

Читайте же, дьяки, читайте мне вслух

Посланье от слова до слова!

Подай сюда грамоту, дерзкий гонец!»

И в ногу Шибанова острый конец

Жезла своего он вонзает,

Налег на костыль — и внимает:

«Царю, прославляему древле от всех,

Но тонущу в сквернах обильных!

Ответствуй, безумный, каких ради грех

Побил еси добрых и сильных?

Ответствуй, не ими ль, средь тяжкой войны,

Без счета твердыни врагов сражены?

Не их ли ты мужеством славен?

И кто им бысть верностью равен?

Безумный! Иль мнишись бессмертнее нас,

В небытную ересь прельщенный?

Внимай же! Приидет возмездия час, Писанием нам предреченный,

И аз[60], иже кровь в непрестанных боях

За тя, аки[61] воду, лиях и лиях,

С тобой пред судьею предстану!» —

Так Курбский писал к Иоанну.

Шибанов молчал. Из пронзенной ноги

Кровь алым струилася током,

И царь на спокойное око слуги

Взирал испытующим оком.

Стоял неподвижно опричников ряд;

Был мрачен владыки загадочный взгляд,

Как будто исполнен печали;

И все в ожиданье молчали.

И молвил так царь: «Да, боярин твой прав,

И нет уж мне жизни отрадной,

Кровь добрых и сильных ногами поправ,

Я пес недостойный и смрадный!

Гонец, ты не раб, но товарищ и друг,

И много, знать, верных у Курбского слуг,

Что выдал тебя за бесценок!

Ступай же с Малютой в застенок!»

Пытают и мучат гонца палачи,

Друг к другу приходят на смену:

«Товарищей Курбского ты уличи,

Открой их собачью измену!»

И царь вопрошает: «Ну что же гонец?

Назвал ли он вора друзей наконец?» —

«Царь, слово его все едино:

Он славит свого господина!»

День меркнет, приходит ночная пора,

Скрыпят у застенка ворота,

Заплечные входят опять мастера,

Опять зачалася работа.

«Ну что же, назвал ли злодеев гонец?» —

«Царь, близок ему уж приходит конец,

Но слово его все едино,

Он славит свого господина:

„О князь, ты, который предать меня мог

За сладостный миг укоризны,

О князь, я молю, да простит тебе бог

Измену твою пред отчизной!

Услышь меня, боже, в предсмертный мой час,

Язык мой немеет и взор мой угас,

Но в сердце любовь и прощенье,

Помилуй мои прегрешенья!..

Услышь меня, боже, в предсмертный мой час,

Прости моего господина!

Язык мой немеет и взор мой угас,

Но слово мое все едино:

За грозного, боже, царя я молюсь,

За нашу святую, великую Русь,

И твердо жду смерти желанной!“»

Так умер Шибанов, стремянный.

ИЛЬЯ МУРОМЕЦ

Под броней, с простым набором,

Хлеба кус жуя,

В жаркий полдень едет бором

Дедушка Илья.

Едет бором, только слышно,

Как бряцает бронь,

Топчет папоротник пышный

Богатырский конь.

И ворчит Илья сердито:

«Ну, Владимир, что ж?

Посмотрю я, без Ильи-то

Как ты проживешь?

Двор мне, княже, твой не диво!

Не пиров держусь!

Я мужик неприхотливый,

Был бы хлеба кус!

Но обнес меня ты чарой

В очередь мою —

Так шагай же, мой чубарый,

Уноси Илью!

Правду молвить, для княжого

Не гожусь двора!

Погулять по свету снова

Без того пора!

Не терплю богатых сеней,

Мраморных тех плит;

От царьградских от курений

Голова болит!

Душно в Киеве, что в скрине[62],

Только киснет кровь!

Государыне-пустыне

Поклонюся вновь!

Вновь изведаю я, старый,

Волюшку мою —

Ну же, ну, шагай, чубарый,

Уноси Илью».

И старик лицом суровым

Просветлел опять,

Понутру ему здоровым

Воздухом дышать;

Снова веет воли дикой

На него простор,

И смолой и земляникой

Пахнет темный бор.

САДКО

1

Сидит у царя водяного Садко

И с думою смотрит печальной,

Как моря пучина над ним высоко

Синеет сквозь терем хрустальный.

2

Там ходят как тени над ним корабли,

Товарищи там его ищут,

Там берег остался цветущей земли,

Там птицы порхают и свищут;

3

А здесь на него любопытно глядит

Белуга, глазами моргая,

Иль мелкими искрами мимо бежит

Снятков серебристая стая;

4

Куда он ни взглянет, все синяя гладь,

Все воду лишь видит да воду,

И песни устал он на гуслях играть

Царю водяному в угоду.

5

А царь, улыбаясь, ему говорит:

«Садко, мое милое чадо,

Поведай, зачем так печален твой вид?

Скажи мне, чего тебе надо?

6

Кутья ли с шафраном [63] моя не вкусна?

Блины с инбирем не жирны ли?

Аль в чем неприветна царица-жена?

Аль дочери чем досадили?

7

Смотри, как алмазы здесь ярко горят,

Как много здесь яхонтов алых!

Сокровищ ты столько нашел бы навряд

В хваленых софийских подвалах!»[64]

8

«Ты, гой еси, царь-государь, водяной,

Морское пресветлое чудо!

Я много доволен твоею женой.

И мне от царевен не худо;

9

Вкусны и кутья и блины с ннбирем,

Одно, государь, мне обидно:

Куда ни посмотришь, все мокро кругом,

Сухого местечка не видно!

10

Что пользы мне в том, что сокровищ полны

Подводные эти хоромы?

Увидеть бы мне хотя б зелень сосны!

Прилечь хоть на ворох соломы!

11

Богатством своим ты меня не держи;

Все роскоши эти и неги

Я б отдал за крик перепелки во ржи,

За скрып новгородской телеги!

12

Давно так не видно мне божьего дня,

Мне запаху здесь только тина;

Хоть дегтем повеяло б раз на меня,

Хоть дымом курного овина!

13

Когда же я вспомню, что этой порой

Весна на земле расцветает,

И сам уж не знаю, что станет со мной:

За сердце вот так и хватает!

14

Теперь у нас пляски в лесу в молодом,

Забыты и стужа и слякоть, —

Когда я подумаю только о том,

От грусти мне хочется плакать!

15

Теперь, чай, и птица и всякая зверь

У нас на земле веселится;

Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь

Синеет в лесу медуница!

16

Во свежем, в зеленом, в лесу молодом

Березой душистою пахнет —

И сердце во мне, лишь помыслю о том,

С тоски изнывает и чахнет!»

17

«Садко, мое чадо, городишь ты вздор,

Земля нестерпима от зною!

Я в этом сошлюся на целый мой двор,

Всегда он согласен со мною!

18

Мой терем есть моря великого пуп;

Твой жеребий, стало быть, светел;

А ты непонятлив, несведущ и глуп,

Я это давно уж заметил!

19

Ты в думе пригоден моей заседать,

Твою возвеличу я долю

И сан водяного советника дать

Тебе непременно изволю!»

20

«Ты, гой еси, царь-государь водяной,

Премного тебе я обязан,

Но почести я недостоин морской,

Уж очень к земле я привязан;

21

Бывало, не все там норовилось мне,

Не по´ сердцу было иное;

С тех пор же, как я очутился на дне,

Мне все стало мило земное;

22

Припомнился пес мне, и грязен и хил,

В репьях и сору извалялся;

На пир я в ту пору на званый спешил,

А он мне под ноги попался;

23

Брюзгливо взглянув, я его отогнал,

Ногой оттолкнул его гордо, —

Вот этого пса я б теперь целовал

И в темя, и в очи, и в морду!»

24

«Садко, мое чадо, на кую ты стать

О псе вспоминаешь сегодня?

Зачем тебе грязного пса целовать?

На то мои дочки пригодней!

25

Воистину, чем бы ты им не жених?

Я вижу, хоть в ус и не дую,

Пошла за тебя бы любая из них,

Бери ж себе в жены любую!»

26

«Ты, гой еси, царь-государь водяной,

Морское пресветлое чудо!

Боюся, от брака с такою женой

Не вышло б душе моей худо!

27

Не спорю, они у тебя хороши,

И цвет их очей изумрудный,

Но только колючи они, как ерши,

Нам было б сожительство трудно!

28

Я тем не порочу твоих дочерей,

Но я бы, не то что любую,

А всех бы сейчас променял бы, ей-ей,

На первую девку рябую!»

29

«Садко, мое чадо, уж очень ты груб,

Не нравится речь мне такая;

Когда бы твою не ценил я игру б,

Ногой тебе дал бы пинка я!

30

Но печени как-то сегодня свежо,

Веселье в утробе я чую;

О свадьбе твоей потолкуем ужо,

Теперь же сыграй плясовую!»

31

Ударил Садко по струнам трепака,

Сам к черту шлет царскую ласку,

А царь, ухмыляясь, уперся в бока,

Готовится, дрыгая, в пляску;

32

Сперва лишь на месте поводит усом,

Щетинистой бровью кивает,

Но вот запыхтел и надулся, как сом,

Все боле его разбирает;

33

Похаживать начал, плечьми шевеля,

Подпрыгивать мимо царицы,

Да вдруг как пойдет выводить вензеля,

Так все затряслись половицы.

34

«Ну, — мыслит Садко, — я тебя заморю!»

С досады быстрей он играет,

Но как ни частит, водяному царю

Все более сил прибывает:

35

Пустился навыверт пятами месить,

Закидывать ногу за ногу;

Откуда взялася, подумаешь, прыть?

Глядеть индо страшно, ей-богу!

36

Бояре в испуге ползут окарачь,

Царица присела аж на´ пол,

Пищат-ин царевны, а царь себе вскачь

Знай чешет ногами оба´-пол.

37

То, выпятя грудь, на придворных он прет,

То, скорчившись, пятится боком,

Ломает коленца и взад и вперед,

Валяет загребом и скоком;

38

И все веселей и привольней ему,

Коленца выходят всё круче —

Темнее становится всё в терему,

Над морем сбираются тучи…

39

Но шибче играет Садко, осерча,

Сжав зубы и брови нахмуря,

Он злится, он дергает струны сплеча —

Вверху подымается буря…

40

Вот дальними грянул раскатами гром,

Сверкнуло в пучинном просторе,

И огненным светом зардела кругом

Глубокая прозелень моря.

41

Вот крики послышались там высоко;

То гибнут пловцы с кораблями —

Отчаянней бьет пятернями Садко,

Царь бешеней месит ногами;

42

Вприсядку понес его черт ходуном,

Он фыркает, пышет и дует,

Гремит плясовая, колеблется дом,

И море ревет и бушует…

43

И вот пузыри от подстенья пошли,

Садко уже видит сквозь стены:

Разбитые ко дну летят корабли,

Крутяся средь ила и пены;

44

Он видит: моряк не один потонул,

В нем сердце исполнилось жали,

Он сильною хваткой за струны рванул —

И, лопнув, они завизжали.

45

Споткнувшись, на месте стал царь водяной,

Ногою подъятой болтая:

«Никак, подшутил ты, Садко, надо мной?

Противна мне шутка такая!

46

Не впору, невежа, ты струны порвал,

Как раз когда я расплясался!

Такого колена никто не видал,

Какое я дать собирался!

47

Зачем здоровее ты струн не припас?

Как буду теперь без музыки?

Аль ты, неумытый, плясать всухопляс

Велишь мне, царю и владыке?»

48

И плёсом чешуйным в потылицу царь

Хватил его, ярости полный,

И вот завертелся Садко, как кубарь,

И вверх понесли его волны…

49

Сидит в Новеграде Садко, невредим,

С ним вящие все уличане;

На скатерти браной шипит перед ним

Вино в венецейском [65] стакане.

50

Степенный посадник [66], и тысяцкий [67] тут,

И старых посадников двое,

И с ними кончанские старосты пьют

Здоровье Садку круговое.

51

«Поведай, Садко, уходил ты куда?

На чудскую Емь [68] аль на Балты?

Где бросил свои расшивные суда?

И без вести где пропадал ты?»

52

Поет и на гуслях играет Садко,

Поет про царя водяного:

Как было там жить у него нелегко,

И как уж он пляшет здорово;

53

Поет про поход без утайки про свой,

Какая чему была чередь, —

Качают в сомнении все головой,

Не могут рассказу поверить.

ПЕСНЯ О ГАРАЛЬДЕ И ЯРОСЛАВНЕ

1

Гаральд в боевое садится седло[69],

Покинул он Киев державный,

Вздыхает дорогою он тяжело:

«Звезда ты моя, Ярославна!

2

Надежд навсегда миновала пора!

Твой слышал, княжна, приговор я!

Узнают же вес моего топора

От края до края поморья!»

3

И Русь оставляет Гаральд за собой,

Плывет он размыкивать горе

Туда, где арабы с норманнами бой

Ведут на земле и на море.

4

В Мессине он им показал свой напор,

Он рубит их в битве неравной

И громко взывает, подъемля топор:

«Звезда ты моя, Ярославна!»

5

Дает себя знать он и грекам в бою,

И Генуи выходцам вольным,

Он на´ море бьется, ладья о ладью,

Но мысль его в Киеве стольном.

6

Летает он по морю сизым орлом,

Он чайкою в бурях пирует,

Трещат корабли под его топором,

По Киеву сердце тоскует.

7

Веселая то для дружины пора!

Гаральдовой славе нет равной!

Но в мысли спокойные воды Днепра,

Но в сердце княжна Ярославна.

8

Нет, видно, ему не забыть уж о ней,

Не вымучить счастья иного —

И круто он бег повернул кораблей

И к северу гонит их снова.

9

Он на´ берег вышел, он сел на коня,

Он в зелени едет дубравной —

«Полюбишь ли, девица, ныне меня,

Звезда ты моя, Ярославна?»

10

И в Киев он стольный въезжает, крестясь;

Там, гостя радушно встречая,

Выходит из терема ласковый князь

А с ним и княжна молодая!

11

«Здорово, Гаральд! Расскажи, из какой

На Русь воротился ты дали?

Замешкался долго в земле ты чужой,

Давно мы тебя не видали!»

12

«Я, княже, уехал, любви не стяжав,

Уехал безвестный и бедный,

Но ныне к тебе, государь Ярослав,

Вернулся я в славе победной!

13

Я город Мессину в разор разорил,

Разграбил поморье Царьграда,

Ладьи жемчугом по края нагрузил,

А тканей и мерить не надо!

14

Ко древним Афинам, как ворон, молва

Неслась пред ладьями моими,

На мраморной лапе пирейского льва

Мечом я насек мое имя!

15

Прибрежья, где черный мой стяг прошумел,

Сикилия, Понт и Эллада[70],

Вовек не забудут Гаральдовых дел,

Набегов Гаральда Гардрада!

16

Как вихорь обмел я окрайны морей,

Нигде моей славе нет равной!

Согласна ли ныне назваться моей,

Звезда ты моя, Ярославна?»

17

В Норвегии праздник веселый идет:

Весною, при плеске народа,

В ту пору, как алый шиповник цветет,

Вернулся Гаральд из похода.

18

Цветами его корабли обвиты,

От сеч отдыхают варяги,

Червленые[71] берег покрыли щиты

И с черными вранами[72] стяги[73].

19

В ладьях отовсюду к шатрам парчевым

Причалили вещие скальды[74]

И славят на арфах один за другим

Возврат удалого Гаральда.

20

А сам он у моря, с веселым лицом,

В хламиде и в светлой короне,

Норвежским избранный от всех королем,

Сидит на возвышенном троне.

21

Отборных и гридней и отроков рой

Властителю служит уставно[75];

В царьградском наряде, в короне златой,

С ним рядом сидит Ярославна.

22

И, к ней обращаясь, Гаральд говорит

С любовью в сияющем взоре:

«Все, что пред тобою цветет и блестит —

И берег и синее море,

23

Цветами убранные те корабли,

И грозные замков твердыни,

И людные веси[76] норвежской земли,

И все, чем владею я ныне,

24

И слава, добытая в долгой борьбе,

И самый венец мой державный,

И все, чем я бранной обязан судьбе, —

Все то я добыл лишь на вено[77] тебе,

Звезда ты моя, Ярославна!»

ГАКОН СЛЕПОЙ

1

«В деснице жива еще прежняя мочь,

И крепки по-прежнему плечи,

Но очи одела мне вечная ночь —

Кто хочет мне, други, рубиться помочь?

Вы слышите крики далече?

Схватите ж скорей за поводья коня,

Помчите меня

В кипение сечи!»

2

И отроки с двух его взяли сторон,

И, полный безумного гнева,

Слепой между ними помчался Гакон

И врезался в сечу, и ей опьянен,

Он рубит средь гула и рева,

И валит ряды, как в лесу бурелом,

Крестит топором

И вправо и влево.

3

Но гуще и гуще все свалка кипит,

Враги не жалеют урона,

Отрезан Гакон и от русских отбит,

И, видя то, князь Ярослав говорит:

«Нужна свояку оборона!

Вишь, вражья его как осыпала рать!

Пора выручать

Слепого Гакона!»

4

И с новой напер на врагов он толпой,

Просек через свалку дорогу,

Но вот на него налетает слепой,

Топор свой подъявши. «Да стой же ты, стой!

Никак, ошалел он, ей-богу!

Ведь был ты без нас бы иссечен и стерт,

Что ж рубишь ты, черт,

Свою же подмогу?»

5

Но тот расходился, не внемлет словам,

Удар за ударом он садит,

Молотит по русским щитам и броням,

Дробит и сечет шишаки пополам,

Никто с разъяренным не сладит.

Насилу опомнился старый боец,

Утих наконец

И бороду гладит.

6

Дружина вздохнула, врагов разогнав:

Побито, посечено вволю;

Лежат перемешаны прав и неправ,

И смотрит с печалию князь Ярослав

На злую товарищей долю,

И едет он шагом, сняв острый шелом,

С Гаконом вдвоем,

По бранному полю.

КАНУТ

1

Две вести ко князю Кануту пришли[78].

Одну, при богатом помине,

Шлет сват его Магнус; из Русской земли

Другая пришла от княгини.

2

С певцом своим Магнус словесную весть

Без грамоты шлет харатейной[79].

Он просит Канута, в услугу и в честь,

Приехать на съезд на семейный;

3

Княгиня ж ко грамоте тайной печать

Под многим привесила страхом

И вслух ее строки Канут прочитать

Велит двум досужим монахам.

4

Читают монахи: «Супруг мой и князь!

Привиделось мне сновиденье:

Поехал в Роскильду, в багрец[80] нарядясь,

На Магнуса ты приглашенье;

5

Багрец твой стал кровью в его терему —

Супруг мой, молю тебя слезно,

Не верь его дружбе, не езди к нему,

Любимый, желанный, болезный!»

6

Монахи с испугу речей не найдут:

«Святые угодники с нами!»

Взглянул на их бледные лица Канут,

Пожал, усмехаясь, плечами:

7

«Я Магнуса знаю, правдив он и прям,

Дружил с ним по нынешний день я —

Ужель ему веры теперь я не дам

Княгинина ради виденья!»

8

И берегом в путь выезжает морским

Канут, без щита и без брони;

Три отрока едут поодаль за ним,

Их весело топают кони.

9

Певец, что посылан его пригласить,

С ним едет по берегу рядом;

Тяжелую тайну клялся он хранить,

С опущенным едет он взглядом.

10

Дыханием теплым у моря весна

Чуть гривы коней их шевелит,

На мокрый песок набегает волна

И пену им под ноги стелет.

11

Но вот догоняет их отрок один,

С Канутом, сняв шлык[81], поравнялся:

«Уж нам не вернуться ли, князь-господин?

Твой конь на ходу расковался!»

12

«Пускай расковался! — смеется Канут, —

Мягка нам сегодня дорога,

В Роскильде коня кузнецы подкуют,

У свата, я чаю, их много!»

13

К болоту тропа, загибаясь, ведет,

Над ним, куда око ни глянет,

Вечерний туман свои нити прядет

И сизые полосы тянет.

14

От отроков вновь отделился один,

Равняет коня с господином:

«За этим туманищем, князь-господин,

Не видно твоей головы нам!»

15

«Пускай вам не видно моей головы —

Я, благо, живу без изъяна!

Опять меня целым увидите вы,

Как выедем мы из тумана!»

16

Въезжают они во трепещущий бор,

Весь полный весеннего крика;

Гремит соловьиный в шиповнике хор,

Звездится в траве земляника;

17

Черемухи ветви душистые гнут,

Все дикие яблони в цвете;

Их запах вдыхаючи, мыслит Канут:

«Жить любо на божием свете!»

18

Украдкой певец на него посмотрел,

И жалость его охватила:

Так весел Канут, так доверчив и смел,

Кипит в нем так молодо сила;

19

Ужели сегодня во гроб ему лечь,

Погибнуть в подводе жестоком?

И хочется князя ему остеречь,

Спасти околичным намеком.

20

Былину старинную он затянул;

В зеленом, пустынном просторе

С припевом дубравный сливается гул:

«Ой море, ой синее море!

21

К царевичу славному теща и тесть

Коварной исполнены злости;

Изменой хотят они зятя известь,

Зовут его ласково в гости.

22

Но морю, что, мир обтекая, шумит,

Известно о их заговоре;

Не езди, царевич, оно говорит,

Ой море, ой синее море!

23

На верную смерть ты пускаешься в путь.

Твой тесть погубить тебя хочет.

Тот меч, что он завтра вонзит тебе в грудь,

Сегодня уж он его точит!

24

Страшению моря царевич не внял,

Не внял, на великое горе,

Спускает ладью он на пенистый вал —

Ой море, ой синее море!

25

Плывет он на верную гибель свою,

Беды над собою не чает,

И скорбно его расписную ладью

И нехотя море качает…»

26

Певец в ожидании песню прервал,

Украдкой глядит на Канута;

Беспечно тот едет себе вперевал,

Рвет ветки с черемухи гнутой;

27

Значение песни ему невдомек,

Он весел, как был и с почину,

И, видя, как он от догадки далек,

Певец продолжает былину:

28

«В ладье не вернулся царевич домой,

Наследную вотчину вскоре

Сватья разделили его меж собой —

Ой море, ой синее море!

29

У берега холм погребальный стоит,

Никем не почтён, не сторожен;

В холме том убитый царевич лежит,

В ладью расписную положен;

30

Лежит с погруженным он в сердце мечом,

Не в бармах, не в царском уборе,

И тризну свершает лишь море по нем —

Ой море, ой синее море!»

31

Вновь очи певец на Канута поднял:

Тот свежими клена листами

Гремучую сбрую коня разубрал,

Утыкал очёлок цветами;

32

Глядит он на мошек толкущийся рой

В лучах золотого захода

И мыслит, воздушной их тешась игрой:

«Нам ясная завтра погода!»

33

Былины значенье ему невдогад,

Он едет с весельем во взоре

И сам напевает товарищу в лад:

«Ой море, ой синее море!»

34

Его не спасти! Ему смерть суждена!

Влечет его темная сила!

Дыханьем своим молодая весна,

Знать, разум его опьянила!

35

Певец замолчал. Что свершится, о том

Ясней намекнуть он не смеет.

Поют соловьи, заливаясь, кругом,

Шиповник пахучий алеет;

36

Не чует погибели близкой Канут,

Он едет к беде неминучей,

Кругом соловьи, заливаясь, поют,

Шиповник алеет пахучий…

ЭДВАРД

(Народная шотландская баллада)

1

«Чьей кровию меч ты свой так обагрил,

Эдвард, Эдвард?

Чьей кровию меч ты свой так обагрил?

Зачем ты глядишь так сурово?» —

«То сокола я, рассердяся, убил,

Мать моя, мать,

То сокола я, рассердяся, убил,

И негде добыть мне другого!»

2

«У сокола кровь так красна не бежит,

Эдвард, Эдвард!

У сокола кровь так красна не бежит,

Твой меч окровавлен краснее!» —

«Мой конь красно-бурый был мною убит,

Мать моя, мать,

Мой конь красно-бурый был мною убит,

Тоскую по добром коне я!»

3

«Конь стар у тебя, эта кровь не его,

Эдвард, Эдвард!

Конь стар у тебя, эта кровь не его,

Не то в твоем сумрачном взоре!» —

«Отца я сейчас заколол моего,

Мать моя, мать!

Отца я сейчас заколол моего,

И лютое жжет меня горе!»

4

«А грех чем тяжелый искупишь ты свой,

Эдвард, Эдвард?

А грех чем тяжелый искупишь ты свой?

Чем сымешь ты с совести ношу?» —

«Я сяду в ладью непогодой морской,

Мать моя, мать!

Я сяду в ладью непогодой морской

И ветру все парусы брошу!»

5

«А с башней что будет и с домом твоим,

Эдвард, Эдвард?

А с башней что будет и с домом твоим,

Ладья когда в море отчалит?» —

«Пусть ветер и буря гуляют по ним,

Мать моя, мать!

Пусть ветер и буря гуляют по ним,

Доколе их в прах не повалят!»

6

«Что ж будет с твоими с детьми и с женой,

Эдвард, Эдвард?

Что ж будет с твоими с детьми и с женой

В их горькой, беспомощной доле?» —

«Пусть по миру ходят за хлебом с сумой,

Мать моя, мать!

Пусть по миру ходят за хлебом с сумой,

Я с ними не свижуся боле!»

7

«А матери что ты оставишь своей,

Эдвард, Эдвард?

А матери что ты оставишь своей,

Тебя что у груди качала?» —

«Проклятье тебе до скончания дней,

Мать моя, мать!

Проклятье тебе до скончания дней,

Тебе, что мне грех нашептала!»

М. И. Михайлов

ВАДИМ

I

Темной ночью в двор Вадима[82]

Вече тайное сходилось.

Тут голов не много было,

Да зато голов всё вольных.

Да, голов не много было,

Но за каждой головою

Рать сомкнулась и пошла бы

Все равно в огонь и в воду.

«Запирай, Вадим, ворота,

Запирай избу и сени!

Говори! Мы за советом», —

Говорили новгородцы.

И сказал, тряхнув кудрями,

Им Вадим: «Один лишь только

У меня совет. Другого

Я не знаю. Каждый слушай!

Завтра к ночи наточите

Вы ножи свои острее,

Завтра к ночи соберите

Каждый верную дружину.

Завтра ночью с вражьей силой

Нам сходиться на расправу.

Если головы мы сложим,

Так за волю и за славу.

Завтра к ночи в княжий терем

Все на пир они сберутся.

Вся родня сберется княжья;

Вся их чадь и вся дружина.

Все на пир они сберутся,

Станут пить и есть беспечно;

А напьются, наедятся —

Станут хвастаться наверно.

Многим хвастаться им можно,

Как из жалких проходимцев

Стали вдруг они князьями

Над народом смелым, вольным.

Кто то видел? кто то слышал?

Чтоб в семье на ссору звали

Рассудить чужих, соседей!

Иль наскучила нам воля?

А заморские бродяги

Рады — тотчас прикатили,

Навели с собою рати,

Словно вороны на падаль.

Не было у нас наряду!

Заведут наряд тюремный.

Видите теперь и сами,

Есть ли где наряд без воли?

Пировать недаром будут:

Княжья сволочь разбирает

Наши волости родные

По рукам своим голодным.

По селеньям нашим рыщут,

Словно зверь какой, варяги:

Грабят, дани собирают,

Наших дочерей позорят.

Грабежу их и насилью

Нет суда и нет расправы.

Не от княжьих рук дождаться, —

На расправу встанем сами!

Как расхвастаются очень

На пиру своем варяги,

Тут-то пир другой с врагами

Заварим мы, новгородцы!

Тут-то мы князьям покажем,

Что не все у нас холопы

И что вольные остались

В Новегороде граждане.

Их дубовые столы мы

Опрокинем; вместо меда

Обольем их черной кровью

Все их скатерти цветные.

Завтра ночью пир нам будет!

А не сломим эту силу,

Сами ляжем головами,

Но на воле, — не рабами.

Пусть погибнем, — наше дело

Не умрет… и рано ль, поздно

Отзовется; восстановим

Новгородскую свободу!»

II

Но коварная измена

В терем княжеский прокралась,

И уже к двору Вадима

Собиралась вражья сила.

У ворот и у заборов,

У плетней и у калиток,

Утаясь во мраке ночи,

Соглядатаи засели.

И как вече расходилось,

Безоружно, потаенно,

В груди всех гостей Вадима

Нож варяжский очутился.

Что борьбы, сопротивленья

Было, скрыла ночь во мраке;

Под ее ж туманом Волхов

Нес волнами десять трупов.

И поутру двор Вадима

Пуст стоял и заперт. К ночи

В княжьем тереме варяги

Пировали и хвалились.

Но лилось не много меду,

Похвальба была скромнее,

И порою шепот страха

Пробегал по всей палате.

Старый княжеский приспешник

Говорил: «С таким народом

Справиться не скоро можно,

Нам не жить здесь безопасно.

Ночью тайной и изменой

Все они побиты нами;

Нынче пали — завтра станут

Помыкать, владеть князьями».

ИВАН ПОДКОВА

(Из Тараса Шевченко)

I

Было время — по Украйне

Пушки грохотали.

Было время — запорожцы

Жили-пировали.

Пировали, добывали

Славы, вольной воли.

Все то минуло — остались

Лишь могилы в поле,

Те высокие могилы,

Где лежит зарыто

Тело белое казачье,

Саваном пови´то.

И чернеют те могилы,

Словно горы в поле,

И лишь с ветром перелетным

Шепчутся про волю.

Славу дедовскую ветер

По полю разносит…

Внук услышит — песню сложит

И с той песней косит.

Было время — на Украйне

В пляску шло и горе:

Как вина да меду вдоволь —

По колено море!

Да, жилось когда-то славно!

И теперь вспомянешь —

Как-то легче станет сердцу,

Веселее взглянешь.

II

Встала туча над Лиманом[83],

Солнце заслоняет;

Лютым зверем сине море

Стонет, завывает.

Днепр надулся. «Что ж, ребята,

Время мы теряем?

В лодки! Море расходилось…

То-то погуляем!»

Высыпают запорожцы.

Вот Лиман покрыли

Их ладьи. «Играй же, море!»

Волны заходили…

За волнами, за горами

Берега´ пропали.

Сердце ноет, казаки же

Веселее стали.

Плещут веслы, песня льется,

Чайка вкруг порхает…

Атаман в передней лодке

Путь-дорогу знает.

Сам все ходит вдоль по лодке,

Трубку сжал зубами;

Взглянет вправо, взглянет влево —

Где б сойтись с врагами?

Закрутил он ус свой черный,

Вскинул чуб косматый,

Поднял шапку — лодки стали…

«Сгинь ты, враг проклятый!

Поплывемте не к Синопу[84],

Братцы-атаманы,

А в Царьград поедем — в гости

К самому султану!»

— Ладно, батька! — загремело.

«Ну, спасибо, братцы!»

И накрылся.

Вновь горами

Волны громоздятся…

И опять он вдоль по лодке

Ходит, не садится;

Только молча, исподлобья

На волну косится.

ГРЕНАДЕРЫ

(Из Гейне)

Во Францию два гренадера

Из русского плена брели,

И оба душой приуныли,

Дойдя до Немецкой Земли.

Придется им — слышат — увидеть

В позоре родную страну…

И храброе войско разбито,

И сам император в плену!

Печальные слушая вести,

Один из них вымолвил: «Брат!

Болит мое скорбное сердце,

И старые раны горят!»

Другой отвечает: «Товарищ!

И мне умереть бы пора;

Но дома жена, малолетки:

У них ни кола ни двора.

Да что мне? просить христа-ради

Пущу и детей и жену…

Иная на сердце забота:

В плену император! в плену!

Исполни завет мой: коль здесь я

Окончу солдатские дни,

Возьми мое тело, товарищ,

Во Францию! там схорони!

Ты орден на ленточке красной

Положишь на сердце мое,

И шпагой меня опояшешь,

И в руки мне вложишь ружье.

И смирно и чутко я буду

Лежать, как на страже, в гробу…

Заслышу я конское ржанье,

И пушечный гром, и трубу.

То Он над могилою едет!

Знамена победно шумят…

Тут выйдет к тебе, император,

Из гроба твой верный солдат!»

ГОНЕЦ

(Из Гейне)

Вставай, слуга! коня седлай!

Чрез рощи и поля

Скачи скорее ко дворцу

Дункана-короля!

Зайди в конюшню там и жди!

И если кто войдет,

Спроси: которую Дункан

Дочь замуж отдает?

Коль чернобровую — лети

Во весь опор назад!

Коль ту, что с русою косой, —

Спешить не надо, брат.

Тогда ступай на рынок ты:

Купи веревку там!

Вернися шагом — и молчи:

Я угадаю сам.

СОН НЕВОЛЬНИКА

Перевод из Генри Лонгфелло

Истомленный, на рисовой ниве он спал[85].

Грудь открытую жег ему зной;

Серп остался в руке, — и в горячем песке

Он курчавой тонул головой.

Под туманом и тенью глубокого сна

Снова видел он край свой родной.

Тихо царственный Нигер катился пред ним,

Уходя в безграничный простор.

Он царем был опять, и на пальмах родных

Отдыхал средь полей его взор.

И, звеня и гремя, опускалися в дол

Караваны с сияющих гор.

И опять черноокой царице своей

С нежной лаской глядел он в глаза,

И детей обнимал, — и опять услыхал

И родных и друзей голоса.

Тихо дрогнули сонные веки его,

И с лица покатилась слеза.

И на борзом коне вдоль реки он скакал

По знакомым, родным берегам…

В серебре повода, — золотая узда…

Громкий топот звучал по полям

Средь глухой тишины, — и стучали ножны

Длинной сабли коню по бокам.

Впереди, словно красный кровавый платок,

Яркокрылый фламинго летел;

Вслед за ним он до ночи скакал по лугам,

Где кругом тамаринд зеленел.

Показалися хижины кафров, — и вот

Океан перед ним засинел.

Ночью слышал он рев и рыкание льва

И гиены пронзительный вой;

Слышал он, как в пустынной реке бегемот

Мял тростник своей тяжкой стопой…

И над сонным пронесся торжественный гул,

Словно радостный клик боевой.

Мириадой немолчных своих языков

О свободе гласили леса;

Кличем воли в дыханье пустыни неслись

И земли и небес голоса…

И улыбка и трепет прошли по лицу,

И смежилися крепче глаза.

Он не чувствовал зноя; не слышал, как бич

Провизжал у него над спиной…

Царство сна озарила сиянием смерть,

И на ниве остался — немой

И безжизненный труп: перетертая цепь,

Сокрушенная вольной душой.

НЕГРЫ И КУКЛЫ

(Из песен Беранже)

В продажу негров через море

Вез португальский капитан.

Они, как мухи, гибли с горя.

Ах, черт возьми! Какой изъян!

«Что, — говорит он им, — грустите?

Не стыдно ль? Полно хмурить лбы!

Идите, кукол посмотрите;

Рассейтесь, милые рабы».

Чтоб черный люд не так крушился,

Театр воздвигли подвижной, —

И вмиг Полишинель[86] явился.

Для негров этот нов герой;

В нем все им странно показалось.

Но — точно — меньше хмурят лбы,

К слезам улыбка примешалась.

Рассейтесь, милые рабы.

Пока Полишинель храбрился,

Явился страж городовой.

Тот палкой хвать — и страж свалился.

Пример расправы недурной!

Смех вырвался из каждой груди;

Забыты цепи, гнет судьбы:

Своим бедам неверны люди.

Рассейтесь, милые рабы.

Тут черт на сцену выступает,

Всем мил своею чернотой.

Буяна в лапы он хватает…

К веселью повод им другой!

Да, черным кончена расправа;

Он стал решителем борьбы.

В оковах бедным снится слава.

Рассейтесь, милые рабы.

Весь путь в Америку, где ждали

Их бедствия еще грозней,

На кукол глядя, забывали

Рабы об участи своей. —

И нам, когда цари боятся,

Чтоб мы не прокляли судьбы,

Давать игрушек не скупятся:

Рассейтесь, милые рабы.

БЕЛОЕ ПОКРЫВАЛО

(Из Морица Гартмана)

I

Позорной казни обреченный,

Лежит в цепях венгерский граф,

Своей отчизне угнетенной

Хотел помочь он: гордый нрав

В нем возмущался; меж рабами

Себя он чувствовал рабом —

И взят в борьбе с могучим злом,

И к петле присужден врагами.

Едва двадцатая весна

Настала для него — и надо

Покинуть мир! Не смерть страшна:

Больному сердцу в ней отрада!

Ужасно в петле роковой

Средь людной площади качаться…

Вороны жадные слетятся,

И над опальной головой

Голодный рой их станет драться.

Но граф в тюрьме, в углу сыром,

Заснул спокойным, детским сном.

Поутру, грустно мать лаская,

Он говорил: «Прощай, родная!

Я у тебя дитя одно;

А мне так скоро суждено

Расстаться с жизнью молодою!

Погибнет без следа со мною

И имя честное мое,

Ах, пожалей дитя свое.

Я в вихре битв не знал боязни,

Я не дрожал в дыму, в огне;

Но завтра, при позорной казни

Дрожать как лист придется мне».

Мать говорила, утешая:

«Не бойся, не дрожи, родной!

Я во дворец пойду, рыдая:

Слезами, воплем и мольбой

Я сердце разбужу на троне…

И поутру, как поведут

Тебя на площадь, стану тут,

У места казни, на балконе.

Коль в черном платье буду я,

Знай — неизбежна смерть твоя…

Не правда ль, сын мой! шагом смелым

Пойдешь навстречу ты судьбе?

Ведь кровь венгерская в тебе!

Но если в покрывале белом

Меня увидишь над толпой,

Знай — вымолила я слезами

Пощаду жизни молодой.

Пусть будешь схвачен палачами —

Не бойся, не дрожи, родной!»

И графу тихо, мирно спится,

И до утра он будет спать…

Ему все на балконе мать

Под белым покрывалом снится.

II

Гудит набат; бежит народ…

И тихо улицей идет,

Угрюмой стражей окруженный,

На площадь граф приговоренный.

Все окна настежь. Сколько глаз

Его слезами провожает,

И сколько женских рук бросает

Ему цветы в последний раз!

Граф ничего не замечает:

Вперед, на площадь, он глядит.

Там на балконе мать стоит —

Спокойна, в покрывале белом.

И заиграло сердце в нем!

И к месту казни шагом смелым

Пошел он… с радостным лицом

Вступил на помост с палачом…

И ясен к петле поднимался…

И в самой петле — улыбался!

Зачем же в белом мать была?..

О, ложь святая!.. Так могла

Солгать лишь мать, полна боязнью,

Чтоб сын не дрогнул перед казнью!

ДЖОН ЯЧМЕННОЕ ЗЕРНО

(Из Бернса)

Когда-то сильных три царя

Царили заодно —

И порешили: сгинь ты, Джон

Ячменное Зерно!

Могилу вырыли сохой,

И был засыпан он

Сырой землею, и цари

Решили: сгинул Джон!

Пришла весна, тепла, ясна,

Снега с полей сошли.

Вдруг Джон Ячменное Зерно

Выходит из земли.

И стал он полон, бодр и свеж

С приходом летних дней;

Вся в острых иглах голова —

И тронуть не посмей!

Но осень темная идет…

И начал Джон хиреть

И головой поник — совсем

Собрался умереть.

Слабей, желтее с каждым днем,

Все ниже гнется он…

И поднялись его враги…

«Теперь-то наш ты, Джон!»

Они пришли к нему с косой,

Снесли беднягу с ног

И привязали на возу,

Чтоб двинуться не мог.

На землю бросивши потом,

Жестоко стали бить;

Взметнули кверху высоко —

Хотели закружить.

Тут в яму он попал с водой

И угодил на дно…

«Попробуй, выплыви-ка, Джон

Ячменное Зерно!»

Нет, мало! взяли из воды

И, на пол положа,

Возили так, что в нем едва

Держалася душа.

В жестоком пламени сожгли

И мозг его костей;

А сердце мельник раздавил

Меж двух своих камней.

Кровь сердца Джонова враги,

Пируя, стали пить,

И с кружки начало в сердцах

Ключом веселье бить.

Ах, Джон Ячменное Зерно!

Ты чудо-молодец!

Погиб ты сам, но кровь твоя —

Услада для сердец.

Как раз заснет змея-печаль,

Все будет трын-трава…

Отрет слезу свою бедняк,

Пойдет плясать вдова.

Гласите ж хором: «Пусть вовек

Не сохнет в кружках дно

И век поит нас кровью Джон

Ячменное Зерно!»

ВИЛЛИ И МАРГАРИТА

(Шотландская баллада)

Вилли в конюшне у стойла стоит,

Гладит коня своего.

На руку белую вдруг полилась

Из носу кровь у него.

«Матушка, корму коню положи!

Ужинать конюху дай!

Еду сейчас к Маргарите: поспеть

Засветло надо. Прощай!» —

«Вилли, останься! не езди, родной!

Ветер студеный шумит;

Смеркнется скоро, а ночи темны…

Путь через речку лежит». —

«Пусть не бывало темнее ночей,

Ветра сильней, холодней —

Еду сейчас к Маргарите: поспеть

Засветло надо мне к ней». —

«Вилли, не езди! Поедешь — добра

Ты и не жди! Прокляну!

Клейд и широк и глубок — и пойдешь

Ты, словно камень, ко дну».

Он оседлал вороного коня,

Сел на него — и погнал.

Клейд еще был далеко, а в полях

Ветер и выл и стонал.

Вилли в долину съезжает с холма:

Вся потемнела река;

Зверем ревет она, бешено бьет

Темной волной в берега.

Сердцем он пылок, отважен душой:

Клейду ль его испугать?

Только звучит все в ушах у него,

Словно клянет его мать.

Вплавь на коне переправился он,

Как ни бурлила река.

К милой поспел он уж в темной ночи…

Спят все; нигде огонька.

Долго вкруг дома ходил он; стучал

Долго у двери кольцом…

Дверь на замке, и все окна темны —

Словно как вымер весь дом.

«Ах, отвори, Маргарита моя!

Ах, отвори поскорей!

Мерзнет вода у меня в сапогах;

Весь я продрог до костей». —

«Как тебе, Вилли, я дверь отворю?

Матушка спать улеглась.

Петли скрипят, половицы скрипят…

Встану — проснется как раз». —

«Если к себе ты не пустишь меня,

К Вилли не будешь добра,

Ты мне хоть угол какой укажи,

Где б отдохнуть до утра». —

«Вилли, нельзя тебе здесь ночевать:

Поздно приехал ко мне.

Были три горницы в доме пустых;

Заняты нынче оне:

Хлебом одна, и соломой одна,

В третьей приезжие спят —

Три молодца разудалых: они

Завтра весь день прогостят». —

«Бог же с тобой, Маргарита! прощай!

Вижу — ты хочешь мне зла.

Видно, недаром, как ехал к тебе,

Мать меня грозно кляла».

Сел он, погнал вороного коня;

Сердце в нем ныло тоской.

По полю ветер и выл и стонал,

Небо темнело грозой.

Вилли в долину съезжает с холма;

Вся почернела река;

Зверем ревет она, бешено бьет

Черной волной в берега.

С берега в воду спустил он коня;

Сам же дрожит весь как лист.

Ветер, кидаясь по бурным волнам,

Вырвал из рук его хлыст.

Вилли поймать его хочет: к воде

Он наклонился с седла.

Буря, кидаясь по темным волнам,

Шляпу с него сорвала.

Вилли поймать ее хочет: к воде

Он наклонился с седла.

Буря, кидаясь по черным волнам,

Вилли с коня сорвала.

С берега брат ему старший кричит:

«Очень же, малый, ты прост!

Плавать не можешь, так знал бы держал

Крепче коня — хоть за хвост!» —

«Плавай, не плавай — беды не избыть!

Что мне держаться коня?

Мать, провожая, на смерть обрекла

Грозным проклятьем меня!»

Молвил — и камнем он в воду пошел

И не поднялся со дна.

Временем тем Маргарита его

Вдруг пробудилась от сна.

«Матушка, встань! разгадай мне мой сон!

Снилась мне бурная ночь…

Снилось мне: милый стучал у дверей;

Ты прогнала его прочь». —

«Спи, Маргарита, родное дитя!

Спи, не страшись ничего!

Милый твой был, и тебя он будил;

Я не впустила его».

Тихо с постели тут дочь поднялась,

К двери идет и дрожит…

Из дому вышла — кричит и зовет…

Ветер все пуще шумит.

К клейдским волнам прибежала она,

В воду ступила ногой…

«Господи боже мой! Грозен ты, Клейд:

Видно, не быть мне живой!»

Дальше ступила — по белую грудь

В бурные волны ушла.

«Глубже пойду я, грозы не боюсь —

Только бы Вилли нашла!»

Глубже ступила… Уж ветер волной

Ей через плечи плескал;

Вдруг обо что-то запнулась она:

Тут ее Вилли лежал.

«Вилли, мой друг! недобра к тебе мать;

Мать и ко мне недобра…

Вместе мы ляжем и вместе уснем,

Словно как брат и сестра!»

В. С. Курочкин

СТАРЫЙ КАПРАЛ

Перевод из Беранже

В ногу, ребята, идите[87].

Полно, не вешать ружья!

Трубка со мной… проводите

В отпуск бессрочный меня

Я был отцом вам, ребята…

Вся в сединах голова…

Вот она — служба солдата!..

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Да, я прибил офицера!

Молод еще оскорблять

Старых солдат. Для примера

Должно меня расстрелять.

Выпил я… Кровь заиграла…

Дерзкие слышу слова —

Тень императора встала…

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Честною кровью солдата

Орден не выслужить вам.

Я поплатился когда-то,

Задали мы королям.

Эх! наша слава пропала…

Подвигов наших молва

Сказкой казарменной стала…

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Ты, землячок, поскорее

К нашим стадам воротись;

Нивы у нас зеленее,

Легче дышать… поклонись

Храмам селенья родного…

Боже! Старуха жива!..

Не говори ей ни слова…

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Кто там так громко рыдает?

А! я ее узнаю…

Русский поход вспоминает…

Да, отогрел всю семью…

Снежной, тяжелой дорогой

Нес ее сына… Вдова

Вымолит мир мне у бога…

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

Трубка, никак, догорела?

Нет, затянусь еще раз.

Близко, ребята. За дело!

Прочь! не завязывать глаз.

Целься вернее! Не гнуться!

Слушать команды слова!

Дай бог домой вам вернуться.

В ногу, ребята! Раз! Два!

Грудью подайся!

Не хнычь, равняйся!..

Раз! Два! Раз! Два!

А. Н. Плещеев

БЛЕНГЕЙМСКИЙ БОЙ

(Из Саути)

Прохладный вечер наступил,

Сменив палящий зной.

У входа в хижину свою

Сидел старик седой;

Играла внучка перед ним

С братишкой маленьким своим.

И что-то круглое в траве

Бросали всё они.

Вдруг мальчик к деду подбежал

И говорит: «Взгляни,

Что это мы на берегу

Нашли: понять я не могу».

Находку внучка взяв, старик

Со вздохом отвечал:

«Ах, это череп! Кто его

Носил — со славой пал.

Когда-то был здесь жаркий бой,

И не один погиб герой.

В саду костей и черепов

Не сосчитаешь, друг!

И в поле тоже: сколько раз

Их задевал мой плуг.

Здесь реки крови протекли,

И храбрых тысячи легли».

— Ах, расскажи нам, расскажи

Про эти времена! —

Воскликнул внук: — Из-за чего

Была тогда война? —

Затихли дети, не дохнут:

Чудес они от деда ждут.

«Из-за чего была война,

Спросил ты, мой дружок;

Добиться этого и сам

Я с малых лет не мог.

Но говорили мне, что свет

Таких не видывал побед.

В Бленгейме [88] жили мы с отцом…

Пальба весь день была…

Упала бомба в домик наш,

И он сгорел дотла.

С женой, с детьми отец бежал:

Он бесприютным нищим стал.

Все истребил огонь: и рожь

Не дождалась жнеца.

Больных старух, грудных детей

Погибло без конца.

Как быть! На то война: и нет,

Увы! без этого побед!

Мне не забыть тот миг, когда

На поле битвы я

Взглянул впервые. Горы тел

Лежали там, гния.

Ужасный вид! Но что ж? Иной

Побед нельзя купить ценой.

В честь победивших пили все:

Хвала гремела им».

— Как! — внучка деда прервала, —

Разбойникам таким? —

«Молчи! Гордиться вся страна

Победой славною должна.

Да, принц Евгений[89] и Мальброг[90]

Тот выиграли бой».

Тут мальчик перебил: — А прок

От этого какой? —

«Молчи, несносный дуралей!

Мир не видал побед славней».

Н. А. Некрасов

МОРОЗ-ВОЕВОДА

Не ветер бушует над бором,

Не с гор побежали ручьи —

Мороз-воевода дозором

Обходит владенья свои.

Глядит — хорошо ли метели

Лесные тропы занесли,

И нет ли где трещины, щели,

И нет ли где голой земли?

Пушисты ли сосен вершины,

Красив ли узор на дубах?

И крепко ли скованы льдины

В великих и малых водах?

Идет — по деревьям шагает,

Трещит по замерзлой воде,

И яркое солнце играет

В косматой его бороде.

Забравшись на сосну большую,

По веточкам палицей бьет

И сам про себя удалую,

Хвастливую песню поет:

«Метели, снега и туманы

Покорны морозу всегда.

Пойду на моря-окияны —

Построю дворцы изо льда.

Задумаю — реки большие

Надолго упрячу под гнет,

Построю мосты ледяные,

Каких не построит народ.

Где быстрые, шумные воды

Недавно свободно текли —

Сегодня прошли пешеходы,

Обозы с товаром прошли.

На горе недоброму вору,

На страх седоку и коню,

Люблю я в вечернюю пору

Затеять в лесу трескотню.

Богат я, казны не считаю,

А все не скудеет добро;

Я царство мое убираю

В алмазы, жемчуг, серебро».

ГЕНЕРАЛ ТОПТЫГИН

Дело под вечер, зимой,

И морозец знатный.

По дороге столбовой

Едет парень молодой,

Ямщичок обратный;

Не спешит, трусит слегка;

Лошади не слабы,

Да дорога не гладка —

Рытвины, ухабы.

Нагоняет ямщичок

Вожака с медведем:

«Посади нас, паренек,

Веселей доедем!»

— Что ты? с мишкой? — «Ничего!

Он у нас смиренный,

Лишний шкалик за него

Поднесу, почтенный!»

— Ну, садитесь! — Посадил

Бородач медведя,

Сел и сам — и потрусил

Полегоньку Федя…

Видит Трифон кабачок,

Приглашает Федю.

«Подожди ты нас часок!» —

Говорит медведю.

И пошли. Медведь смирён,

Видно, стар годами,

Только лапу лижет он

Да звенит цепями…

Час проходит; нет ребят,

То-то выпьют лихо!

Но привычные стоят

Лошаденки тихо.

Свечерело. Дрожь в конях,

Стужа злее на ночь;

Заворочался в санях

Михайло Иваныч,

Кони дернули; стряслась

Тут беда большая —

Рявкнул мишка! — понеслась

Тройка, как шальная!

Колокольчик услыхал,

Выбежал Федюха,

Да напрасно — не догнал!

Экая поруха!

Быстро, бешено неслась

Тройка — и не диво:

На ухабе всякий раз

Зверь рычал ретиво;

Только стон кругом стоял:

«Очищай дорогу!

Сам Топтыгин генерал

Едет на берлогу!»

Вздрогнет встречный мужичок,

Жутко станет бабе,

Как мохнатый седочок

Рявкнет на ухабе.

А коням подавно страх —

Не передохнули!

Верст пятнадцать на весь мах

Бедные отдули!

Прямо к станции летит

Тройка удалая.

Проезжающий сидит,

Головой мотая;

Ладит вывернуть кольцо.

Вот и стала тройка;

Сам смотритель на крыльцо

Выбегает бойко.

Видит, ноги в сапогах

И медвежья шуба,

Не заметил впопыхах,

Что с железом губа,

Не подумал: где ямщик

От коней гуляет?

Видит — барин-материк,

«Генерал», — смекает.

Поспешил фуражку снять:

«Здравия желаю!

Что угодно приказать,

Водки или чаю?..»

Хочет барину помочь

Юркий старичишка;

Тут во всю медвежью мочь

Заревел наш мишка!

И смотритель отскочил:

«Господи помилуй!

Сорок лет я прослужил

Верой, правдой, силой;

Много видел на тракту

Генералов строгих,

Нет ребра, зубов во рту

Не хватает многих,

А такого не видал,

Господи Исусе!

Небывалый генерал,

Видно, в новом вкусе!..»

Прибежали ямщики,

Подивились тоже;

Видят — дело не с руки,

Что-то тут негоже!

Собрался честной народ,

Все село в тревоге:

«Генерал в санях ревет,

Как медведь в берлоге!»

Трус бежит, а кто смелей,

Те — потехе ради[91],

Жмутся около саней,

А смотритель сзади.

Струсил, издали кричит:

«В избу не хотите ль?»

Мишка вновь как зарычит…

Убежал смотритель!

Оробел и убежал

И со всею свитой…

Два часа в санях лежал

Генерал сердитый.

Прибежали той порой

Ямщик и вожатый;

Вразумил народ честной

Трифон бородатый

И Топтыгина прогнал

Из саней дубиной…

А смотритель обругал

Ямщика скотиной…

ОГОРОДНИК

Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,

Не лежал я во рву в непроглядную ночь, —

Я свой век загубил за девицу-красу,

За девицу-красу, за дворянскую дочь.

Я в немецком саду работал по весне.

Вот однажды сгребаю сучки да пою;

Глядь, хозяйская дочка стоит в стороне,

Смотрит в оба да слушает песню мою.

По торговым селам, по большим городам

Я недаром живал, огородник лихой,

Раскрасавиц девиц насмотрелся я там,

А такой не видал, да и нету другой.

Черноброва, статна, словно сахар бела!..

Стало жутко, я песни своей не допел.

А она — ничего, постояла, прошла,

Оглянулась: за ней, как шальной, я глядел.

Я слыхал на селе от своих молодиц,

Что и сам я пригож, не уродом рожден, —

Словно сокол гляжу, круглолиц, белолиц,

У меня ль, молодца, кудри — чесаный лен…

Разыгралась душа на часок, на другой…

Да как глянул я вдруг на хоромы ее —

Посвистал и махнул молодецкой рукой,

Да скорей за мужицкое дело свое!

А частенько она приходила с тех пор

Погулять, посмотреть на работу мою,

И смеялась со мной и вела разговор:

Отчего приуныл? что давно не пою?

Я кудрями тряхну, ничего не скажу,

Только буйную голову свешу на грудь…

«Дай-ка яблоньку я за тебя посажу,

Ты устал, — чай, пора уж тебе отдохнуть».

— Ну, пожалуй, изволь, госпожа, поучись,

Пособи мужику, поработай часок, —

Да как заступ брала у меня, смеючись,

Увидала на правой руке перстенек:

Очи стали темней непогодного для,

На губах, на щеках разыгралася кровь.

— Что с тобой, госпожа? Отчего на меня

Неприветно глядишь, хмуришь черную бровь?

«От кого у тебя перстенек золотой?»

— Скоро старость придет, коли будешь все знать. —

«Дай-ка я погляжу, несговорный какой!» —

И за палец меня белой рученькой хвать!

Потемнело в глазах, душу кинуло в дрожь,

Я давал — не давал золотой перстенек…

Я вдруг вспомнил опять, что и сам я пригож,

Да не знаю уж как — в щеку девицу чмок!..

Много с ней скоротал невозвратных ночей

Огородник лихой… В ясны очи глядел,

Расплетал, заплетал русу косыньку ей,

Целовал-миловал, песни волжские пел.

Мигом лето прошло, ночи стали свежей,

А под утро мороз под ногами хрустит,

Вот однажды, как я крался в горенку к ней,

Кто-то цап за плечо: «Держи вора!» — кричит.

Со стыдом молодца на допрос привели,

Я стоял да молчал, говорить не хотел…

И красу с головы острой бритвой снесли[92],

И железный убор на ногах зазвенел.

Постегали плетьми и уводят дружка

От родной стороны и от лапушки прочь

На печаль и страду!.. Знать, любить не рука

Мужику-вахлаку да дворянскую дочь!

ИЗВОЗЧИК

1

Парень был Ванюха ражий,

Рослый человек, —

Не поддайся силе вражей,

Жил бы долгий век.

Полусонный по природе,

Знай зевал в кулак,

И прозвание в народе

Получил: вахлак!

Правда, с ним случилось диво,

Как в Грязной[93] стоял:

Ел он мало и лениво,

По ночам не спал…

Все глядит, бывало, в оба

В супротивный дом —

Там жила его зазноба,

Кралечка лицом.

Под ворота словно птичка

Вылетит с гнезда,

Белоручка, белоличка…

Жаль одно: горда!

Прокатив ее, учтиво

Он ей раз сказал:

— Вишь ты больно тороплива, —

И за ручку взял…

Рассердилась: «Не позволю!

Полно — не замай!

Прежде выкупись на волю,

Да потом хватай!»

Поглядел за нею Ваня,

Головой тряхнул:

— Не про нас ты, — молвил, — Таня, —

И рукой махнул…

Скоро лето наступило,

С барыней своей

Таня в Тулу укатила.

Ванька стал умней:

Он по прежнему порядку

Полюбил чаек,

Наблюдал свою лошадку,

Добывал оброк,

Пил умеренно горилку,

Знал копейке вес,

Да какую же проделку

Сочинил с ним бес!..

2

Раз купец ему попался

Из родимых мест;

Ванька с ним с утра катался

До вечерних звезд.

А потом наелся плотно,

Обрядил коня

И улегся беззаботно

До другого дня…

Спит и слышит стук в ворота.

Чу! шумят, встают…

Не пожар ли? вот забота!

Чу! к нему идут.

Он вскочил, как заяц сгонный,

Видит: с фонарем

Перед ним хозяин сонный

С седоком — купцом.

«Санки где твои, детина?

Покажи ступай!» —

Говорит ему купчина —

И ведет в сарай…

Помутился ум у Вани,

Он, как лист, дрожал…

Поглядел купчина в сани…

И, крестясь, сказал:

«Слава богу! слава богу!

Цел мешок-то мой!

Не взыщите за тревогу —

Капитал большой,

Понимаете, с походом

Будет тысяч пять…»

И купец перед народом

Деньги стал считать…

И пока рубли звенели,

Поднялся весь дом —

Ваньки сонные глядели,

Оступя кругом.

«Цело все! — сказал купчина,

Парня подозвал —

Вот на чай тебе полтина!

Благо ты не знал:

Серебро-то не бумажки,

Нет приметы, брат;

Мне ходить бы без рубашки,

Ты бы стал богат.

Да господь-то справедливый

Попугал шутя…» —

И ушел купец счастливый,

Под мешком кряхтя…

Над разиней поглумились

И опять легли,

А как утром пробудились

И в сарай пришли,

Глядь — и обмерли с испугу…

Ни гугу — молчат;

Показали вверх друг другу

И пошли назад…

Прибежал хозяин бледный,

Вся сошлась семья:

«Что такое?..» Ванька бедный —

Бог ему судья! —

Совладать с лукавым бесом,

Видно, не сумел:

Над санями под навесом

На вожжах висел!

А ведь был детина ражий,

Рослый человек, —

Не поддайся силе вражей,

Жил бы долгий век…

СЕКРЕТ

(Опыт современной баллады)

1

В счастливой Москве, на Неглинной,

Со львами, с решеткой кругом

Стоит одиноко старинный,

Гербами украшенный дом.

Он с роскошью барской построен,

Как будто векам напоказ;

А ныне в нем несколько боен

И с юфтью просторный лабаз.

Картофель да кочни капусты

Растут перед ним на грядах;

В нем лучшие комнаты пусты,

И мебель и бронза — в чехлах…

Не ведает мудрый владелец

Тщеславья и роскоши нег;

Он в собственном доме пришелец,

Занявший в конуре ночлег.

В его деревянной пристройке

Свеча одиноко горит;

Скупец умирает на койке

И детям своим говорит:

2

«Огни зажигались вечерние,

Выл ветер и дождик мочил,

Когда из Полтавской губернии

Я в город столичный входил.

В руках была палка предлинная,

Котомка пустая на ней,

На плечах шубенка овчинная,

В кармане пятнадцать грошей.

Ни денег, ни званья, ни племени,

Мал ростом и с виду смешон,

Да сорок лет минуло времени —

В кармане моем миллион!

И сам я теперь благоденствую,

И счастье вокруг себя лью:

Я нравы людей совершенствую,

Полезный пример подаю.

Я сделался важной персоною,

Пожертвовав тысячу в год:

Имею и Анну с короною[94],

И звание „друга сирот“.

Но дни наступили унылые,

Смерть близко — спасения нет!

И время вам, детушки милые,

Узнать мой великий секрет.

Квартиру я нанял у дворника,

Дрова к постояльцам таскал;

Подбился я к дочери шорника

И с нею отца обокрал;

Потом и ее, бестолковую,

За нужное счел обокрасть

И в практику бросился новую —

Заперся в питейную часть.

Потом…»

3

Вдруг потемнело,

Раздался мучительный крик —

Лежит, словно мертвое тело,

И больше ни слова старик!

Но, видно, секрет был угадан,

Сынки угодили в отца:

Старик еще дышит на ладан

И ждет боязливо конца,

А дети гуляют с ключами.

Вот старший в шкатулку проник!

Старик осадил бы словами —

Нет слов: непокорен язык!

В меньшом родилось подозренье,

И ссора кипит о ключах —

Не слух бы тут нужен, не зренье,

А сила в руках и ногах:

Воспрянул бы, словно из гроба,

И словом и делом могуч —

Смирились бы дерзкие оба

И отдали б старому ключ.

Но брат поднимает на брата

Преступную руку свою…

И вот тебе, коршун, награда

За жизнь воровскую твою!

КРЕСТЬЯНСКИЙ ГРЕХ

(Из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»)

Аммирал-вдовец по морям ходил,

По морям ходил, корабли водил,

Под Ачаковым [95] бился с туркою,

Наносил ему поражение,

И дала ему государыня

Восемь тысяч душ в награждение.

В той ли вотчине припеваючи

Доживает век аммирал-вдовец,

И вручает он, умираючи,

Глебу-старосте золотой ларец.

«Гой ты, староста! Береги ларец!

Воля в нем моя сохраняется:

Из цепей-крепей на свободушку

Восемь тысяч душ отпускается!»

Аммирал-вдовец на столе лежит,

Дальний родственник хоронить катит…

Схоронил, забыл! Кличет старосту

И заводит с ним речь окольную;

Все повыведал, насулил ему

Горы золота, выдал вольную…

Глеб — он жаден был — соблазняется:

Завещание сожигается!

На десятки лет, до недавних дней,

Восемь тысяч душ закрепил злодей,

С родом, с племенем; что народу-то!

Что народу-то! с камнем в воду-то!

Всё прощает бог, а Иудин грех

Не прощается.

Ой, мужик! мужик! ты грешнее всех,

И за то тебе вечно маяться!

О ДВУХ ВЕЛИКИХ ГРЕШНИКАХ

(Из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»)

Господу богу помолимся,

Древнюю быль возвестим,

Мне в Соловках ее сказывал

Инок, отец Питирим.

Было двенадцать разбойников,

Был Кудеяр-атаман,

Много разбойники пролили

Крови честных христиан.

Много богатства награбили,

Жили в дремучем лесу,

Вождь Кудеяр из-под Киева

Вывез девицу-красу.

Днем с полюбовницей тешился,

Ночью набеги творил,

Вдруг у разбойника лютого

Совесть господь пробудил.

Сон отлетел; опротивели

Пьянство, убийство, грабеж,

Тени убитых являются,

Целая рать — не сочтешь!

Долго боролся, противился

Господу зверь-человек,

Голову снес полюбовнице

И есаула засек.

Совесть злодея осилила,

Шайку свою распустил,

Роздал на церкви имущество,

Нож под ракитой зарыл.

И прегрешенья отмаливать

К гробу господню идет,

Странствует, молится, кается,

Легче ему не стает.

Старцем, в одежде монашеской

Грешник вернулся домой,

Жил под навесом старейшего

Дуба, в трущобе лесной.

Денно и нощно всевышнего

Молит: грехи отпусти!

Тело предай истязанию,

Дай только душу спасти!

Сжалился бог и к спасению

Схимнику путь указал:

Старцу в молитвенном бдении

Некий угодник предстал,

Рек: «Не без божьего промысла

Выбрал ты дуб вековой,

Тем же ножом, что разбойничал,

Срежь его, той же рукой!

Будет работа великая,

Будет награда за труд,

Только что рухнется дерево,

Цепи греха упадут».

Смерил отшельник страшилище,

Дуб — три обхвата кругом!

Стал на работу с молитвою,

Режет булатным ножом,

Режет упругое дерево,

Господу славу поет.

Годы идут — подвигается

Медленно дело вперед.

Что с великаном поделает

Хилый, больной человек?

Нужны тут силы железные,

Нужен не старческий век!

В сердце сомнение крадется,

Режет и слышит слова:

«Эй, старина, что ты делаешь?»

Перекрестился сперва,

Глянул — и пана Глуховского

Видит на борзом коне,

Пана богатого, знатного,

Первого в той стороне.

Много жестокого, страшного

Старец о пане слыхал

И в поучение грешнику

Тайну свою рассказал.

Пан усмехнулся: «Спасения

Я уж не чаю давно,

В мире я чту только женщину,

Золото, честь и вино.

Жить надо, старче, по-моему:

Сколько холопов гублю,

Мучу, пытаю и вешаю,

А поглядел бы, как сплю!»

Чудо с отшельником сталося:

Бешеный гнев ощутил,

Бросился к пану Глуховскому,

Нож ему в сердце вонзил!

Только что пан окровавленный

Пал головой на седло,

Рухнуло древо громадное,

Эхо весь лес потрясло.

Рухнуло древо, скатилося

С инока бремя грехов!..

Господу богу помолимся:

Милуй нас, темных рабов!

И. С. Никитин

МЩЕНИЕ

Поднялась, шумит

Непогодушка,

Низко бор сырой

Наклоняется.

Ходят, плавают

Тучи по´ небу,

Ночь осенняя

Черней ворона.

В зипуне мужик

К дому барскому

Через сад густой

Тихо крадется.

Он идет, глядит

Во все стороны,

Про себя один

Молча думает:

«Вот теперь с тобой,

Барин-батюшка,

Мужик-лапотник

Посчитается;

Хорошо ты мне

Вчера вечером

Вплоть до плеч спустил

Кожу бедную.

Виноват я был,

Сам ты ведаешь:

Тебе дочь моя

Приглянулася.

Да отец ее —

Несговорчивый,

Не велит он ей

Слушать барина…

Знаю, ты у нас

Сам большой-старшой,

И судить-рядить

Тебя некому.

Так суди ж господь

Меня грешника;

Не видать тебе

Мое детище!»

Подошел мужик

К дому барскому,

Тихо выломил

Раму старую,

Поднялся, вскочил

В спальню темную, —

Не вставать теперь

Утром барину…

На дворе шумит

Непогодушка,

Низко бор сырой

Наклоняется;

Через сад домой

Мужик крадется,

У него лицо

Словно белый снег.

Он дрожит, как лист,

Озирается,

А господский дом

Загорается.

Я. П. Полонский

ОРЕЛ И ЗМЕЯ

На горах, под метелями,

Где лишь ели одни вечно зелены,

Сел орел на скалу в тень под елями

И глядит — из расселины

Выползает змея, извивается,

И на темном граните змеиная

Чешуя серебром отливается…

У орла гордый взгляд загорается:

Заиграло, знать, сердце орлиное.

«Высоко ты, змея, забираешься! —

Молвил он, — будешь плакать — раскаешься!..»

Но змея ему кротко ответила:

«Из-под камня горючего

Я давно тебя в небе заметила

И тебя полюбила, могучего…

Не пугай меня злыми угрозами,

Нет! — бери меня в когти железные,

Познакомь меня с темными грозами,

Иль умчи меня в сферы надзвездные».

Засветилися глазки змеиные

Тихим пламенем, по-змеиному, —

Распахнулися крылья орлиные,

Он прижал ее к сердцу орлиному,

Полетел с ней в пространство холодное;

Туча грозная с ним повстречалася:

Изгибаясь, змея подколодная

Под крыло его робко прижалася.

С бурей борются крылья орлиные:

Близко молния где-то ударила…

Он сквозь гром слышит речи змеиные —

Вдруг —

Змея его в сердце ужалила.

И в очах у орла помутилося,

Он от боли упал, как подстреленный,

А змея уползла и сокрылася

В глубине, под гранитной расселиной.

БЕГЛЫЙ

— Ты куда, удалая ты башка?[96]

Уходи ты к лесу темному пока:

Не сегодня-завтра свяжут молодца.

Не ушел ли ты от матери-отца?

Не гулял ли ты за Волгой в степи?

Не сидел ли ты в остроге на цепи?

«Я сидел и в остроге на цепи,

Я гулял и за Волгой в степи,

Да наскучила мне волюшка моя,

Воля буйная, чужая, не своя.

С горя, братцы, изловить себя я дал —

Из острога, братцы, с радости бежал.

Как в остроге-то послышалося нам,

Что про волю-то читают по церквам, —

Уж откуда сила-силушка взялась:

Цепь железная и та, вишь, порвалась!

И задумал я на родину бежать;

Божья ночка обещалась покрывать.

Я бежал — ног не чуял под собой…

Очутился на сторонушке родной,

Тут за речкой моя матушка живет,

Не разбойничка, а сына в гости ждет.

Я сначала постучуся у окна —

Выходи, скажу, на улицу, жена!

Ты не спрашивай, в лицо мне не гляди,

От меня, жена, гостинчика не жди.

Много всяких я подарков тебе нес,

Да, вишь, как-то по дороге все растрес;

Я вина не пил — с воды был пьян,

Были деньги — не зашил карман.

Как нам волю-то объявят господа,

Я с воды хмелен не буду никогда;

Как мне землю-то отмерят на миру —

Я в кармане-то зашью себе дыру.

Буду в праздники царев указ читать…

Кто же, братцы, меня может забижать?»

— Ты куда, удалая ты башка?

Уходи ты к лесу темному пока.

Хоть родное-то гнездо недалеко, —

Ночь-то месячна: признать тебя легко.

Знать, тебе в дому хозяином не быть,

По дорогам, значит, велено ловить.

КАЗИМИР ВЕЛИКИЙ

1

В расписных санях, ковром покрытых[97],

Нараспашку, в бурке боевой,

Казимир, круль[98] польский, мчится в Краков

С молодой, веселою женой.

К ночи он домой спешит с охоты;

Позвонки бренчат на хомутах;

Впереди, на всем скаку, не видно,

Кто трубит, вздымая снежный прах;

Позади в санях несется свита…

Ясный месяц выглянул едва…

Из саней торчат собачьи морды,

Свесилась оленья голова…

Казимир на пир спешит с охоты;

В новом замке ждут его давно

Воеводы, шляхта[99], краковянки,

Музыка, и танцы, и вино.

Но не в духе круль: насупил брови,

На морозе дышит горячо.

Королева с ласкою склонилась

На его могучее плечо.

«Что с тобою, государь мой?! друг мой?

У тебя такой сердитый вид…

Или ты охотой недоволен?

Или мною? — на меня сердит?..»

«Хороши мы! — молвил он с досадой, —

Хороши мы! Голодает край,

Хлопы[100] мрут, — а мы и не слыхали,

Что у нас в краю неурожай!..

Погляди-ка, едет ли за нами

Тот гусляр, что встретили мы там…

Пусть-ка он споет магнатам[101] нашим

То, что´ спьяна пел он лесникам…»

Мчатся кони, резче раздается

Звук рогов и топот, — и встает

Над заснувшим Краковом зубчатой

Башни тень с огнями у ворот.

2

В замке светят фонари и лампы;

Музыка и пир идет горой.

Казимир сидит в полукафтанье,

Подпирает бороду рукой.

Борода вперед выходит клином,

Волосы подстрижены в кружок.

Перед ним с вином стоит на блюде

В золотой оправе турий рог;

Позади — в чешуйчатых кольчугах

Стражников колеблющийся строй;

Над его бровями дума бродит,

Точно тень от тучи грозовой.

Утомилась пляской королева,

Дышит зноем молодая грудь,

Пышут щеки, светится улыбка:

«Государь мой, веселее будь!..

Гусляра вели позвать, покуда

Гости не успели задремать».

И к гостям идет она, и гости

— Гусляра, — кричат, — скорей позвать!

3

Стихли трубы, бубны и цимбалы[102];

И, венгерским жажду утоля,

Чинно сели под столбами залы

Воеводы, гости короля.

А у ног хозяйки-королевы,

Не на табуретах и скамьях,

На ступеньках трона сели панны

С розовой усмешкой на устах.

Ждут, — и вот на праздник королевский

Сквозь толпу идет, как на базар,

В серой свитке, в обуви ремянной,

Из народа вызванный гусляр.

От него надворной веет стужей,

Искры снега тают в волосах,

И как тень лежит румянец сизый

На его обветренных щеках.

Низко перед царственной четою

Преклонясь косматой головой,

На ремнях повиснувшие гусли

Поддержал он левою рукой,

Правую подобострастно к сердцу

Он прижал, отдав поклон гостям.

«Начинай!» — и дрогнувшие пальцы

Звонко пробежали по струнам.

Подмигнул король своей супруге,

Гости брови подняли: гусляр

Затянул про славные походы

На соседей, немцев и татар…

Не успел он кончить этой песни —

Крики: «Vivat!» [103] огласили зал;

Только круль махнул рукой, нахмурясь:

Дескать, песни эти я слыхал!

«Пой другую!» — и, потупив очи,

Прославлять стал молодой певец

Молодость и чары королевы

И любовь — щедрот ее венец,

Не успел он кончить этой песни.

Крики: «Vivat!» огласили зал;

Только круль сердито сдвинул брови:

Дескать, песни эти я слыхал!

«Каждый шляхтич, — молвил он, — поет их

На ухо возлюбленной своей;

Спой мне песню ту, что пел ты в хате

Лесника, — та будет поновей…

Да не бойся!»

Но гусляр, как будто

К пытке присужденный, побледнел…

И, как пленник, дико озираясь,

Заунывным голосом запел:

«Ой вы хлопы, ой вы божьи люди!

Не враги трубят в победный рог,

По пустым полям шагает голод

И кого ни встретит — валит с ног.

Продает за пуд муки корову,

Продает последнего конька.

Ой, не плачь, родная, по ребенке!

Грудь твоя давно без молока.

Ой, не плачь ты, хлопец, по дивчине!

По весне авось помрешь и ты…

Уж растут, должно быть к урожаю,

На кладбищах новые кресты…

Уж на хлеб, должно быть к урожаю,

Цены, что ни день, растут, растут.

Только паны потирают руки —

Выгодно свой хлебец продают».

Не успел он кончить этой песни:

«Правда ли?!» — вдруг вскрикнул Казимир.

И привстал, и в гневе, весь багровый,

Озирает онемевший пир.

Поднялись, дрожат, бледнеют гости.

«Что же вы не славите певца?!

Божья правда шла с ним из народа

И дошла до нашего лица…

Завтра же, в подрыв корысти вашей,

Я мои амбары отопру…

Вы… лжецы! глядите, я, король ваш,

Кланяюсь, за правду, гусляру…»

И, певцу поклон отвесив, вышел

Казимир, — и пир его притих…

«Хлопский круль!» — в сенях бормочут паны…

«Хлопский круль!» — лепечут жены их.

Онемел гусляр, поник, не слышит

Ни угроз, ни ропота кругом…

Гнев Великого велик был, страшен —

И отраден, как в засуху гром!

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ НЕМАН

Вот Ру´си граница. Вот Неман. Французы

Наводят понтоны: работа кипит…

И с грохотом катятся медные пушки,

И стонет земля от копыт.

Чу! бьют в барабаны… Склоняют знамена:

Как гром далеко раздается: «Vivat!»

За кем на конях короли-адъютанты

В парадных мундирах летят?

Надвинув свою треугольную шляпу,

Все в том же походном своем сюртуке,

На белом коне проскакал император

С подзорной трубою в руке.

Чело его ясно, движенья спокойны,

В лице не видать сокровенных забот.

Коня на скаку осадил он, и видит —

За Неманом туча встает…

И думает он: «Эта темная туча

Моей светозарной звезды не затмит!»

И мнится ему в то же время — сверкая,

Из тучи перст божий грозит…

И, душу волнуя, предчувствие шепчет:

«Сомнет знамена´ твои русский народ!»

«Вперед! — говорят ему слава и гений. —

Вперед, император! вперед!»

И лик его бледен, движенья тревожны,

И шагом он едет, и молча глядит,

Как к Неману катятся медные пушки

И стонут мосты от копыт.

H. C. Соколов

ОН

Кипел, горел пожар московский[104],

Дым расстилался по реке,

На высоте стены кремлевской

Стоял Он в сером сюртуке.

Он видел огненное море,

Впервые полный мрачных дум,

Он в первый раз постигнул горе,

И содрогнулся гордый ум!

Ему мечтался остров дикий,

Он видел гибель впереди,

И призадумался великий,

Скрестивши руки на груди;

И погрузился Он в мечтанья,

Свой взор на пламя устремил,

И тихим голосом страданья

Он сам себе проговорил:

«Судьба играет человеком;

Она, лукавая, всегда

То вознесет тебя над веком,

То бросит в пропасти стыда.

И я, водивший за собою

Европу целую в цепях,

Теперь поникнул головою

На этих горестных стенах!

И вы, мной созванные гости,

И вы погибли средь снегов —

В полях истлеют ваши кости

Без погребенья и гробов!

Зачем я шел к тебе, Россия,

В твои глубокие снега?

Здесь о ступени роковые

Споткнулась дерзкая нога!

Твоя обширная столица —

Последний шаг мечты моей,

Она — надежд моих гробница,

Погибшей славы — мавзолей».

И. З. Суриков

В СТЕПИ

Кони мчат-несут,

Степь все вдаль бежит:

Вьюга снежная

На степи гудит.

Снег да снег кругом;

Сердце грусть берет;

Про моздокскую

Степь ямщик поет…

Как простор степной

Широко-велик;

Как в степи глухой

Умирал ямщик;

Как в последний свой

Передсмертный час

Он товарищу

Отдавал приказ:

«Вижу, смерть меня

Здесь, в степи, сразит, —

Не попомни, друг,

Злых моих обид.

Злых моих обид,

Да и глупостей,

Неразумных слов,

Прежней грубости.

Схорони меня

Здесь, в степи глухой;

Вороных коней

Отведи домой.

Отведи домой,

Сдай их батюшке;

Отнеси поклон

Старой матушке.

Молодой жене

Ты скажи, друг мой,

Чтоб меня она

Не ждала домой…

Кстати ей еще

Не забудь сказать:

Тяжело вдовой

Мне ее кидать!

Передай словцо

Ей прощальное

И отдай кольцо

Обручальное.

Пусть о мне она

Не печалится:

С тем, кто по´ сердцу,

Обвенчается!»

Замолчал ямщик,

Слеза катится…

А в степи глухой

Вьюга плачется.

Голосит она,

В степи стон стоит,

Та же песня в ней

Ямщика звучит:

«Как простор степной

Широко-велик;

Как в степи глухой

Умирал ямщик».

НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ

Приехал барин к кузнецу.

Он был силач немалый;

Своей он силою любил

Похвастаться, бывало.

— Эй, слушай, братец!.. под коня

Мне сделай две подковы:

Железо прочное поставь.

За труд тебе — целковый!

Я нынче с раннего утра

Охотиться собрался;

Уехал из дому, а конь

В дороге расковался.

Кузнец за дело принялся.

Ведь барин тороватый,

Так, значит, надо услужить, —

Не по работе плата!

Кипит работа, и одна

Подкова уж готова.

Подкову барин в руки взял,

Погнул — и трах подкова!..

— Железо, братец мой, плохо´,

Поставь-ка ты другое:

Не хватит, верно, и на час

Коню добро такое.

Кузнец на барина взглянул

С усмешкою лукавой, —

И вновь подкову он сковал,

Сковал ее на славу.

— Ну, эту, барин, верно, вам

Сломать уж не придется. —

И барин вновь подкову взял,

Погнул — не поддается.

Он натянулся сколько мог:

Напружились все жилы…

Подкова чёртовски стойка, —

Сломать ее нет силы.

— Ну, эта, братец мой, прочна,

И куй по этой пробе;

Меня охотники давно,

Чай, ждут в лесной трущобе.

Подкован конь, и в землю бьет

Он новою подковой.

Кузнец за труд смиренно ждет

Обещанный целковый.

— Теперь я смело на коне

Отправлюсь на охоту.

Ну вот, мой милый, получи

Рублевик за работу.

— Эх, барин, рубль-то нехорош,

Пускай хоть он и новый. —

И, взявши в пальцы, как стекло,

Кузнец сломал целковый.

Теперь уж барин поглядел

На парня — неказистый:

Лицом невзрачен, ростом мал,

Но жилистый, плечистый.

И вновь достал из кошелька

Ему он два целковых:

— Ну, эти будут хороши,

Хотя и не из новых?

— И эти, барин, негодны:

Металл-то не по чести! —

Кузнец и эти два рубля

Сломал, сложивши вместе.

— Ну, я, брат, дам тебе рубли

Теперь иного сорта:

Наткнулся в жизни я впервой

На этакого черта!

И три рублевки кузнецу

Дает он за работу, —

И силой хвастать с этих пор

Покинул он охоту.

КАЗНЬ СТЕНЬКИ РАЗИНА

Точно море в час прибоя,

Площадь Красная гудит.

Что за говор? что там против

Места лобного стоит?

Плаха черная далеко

От себя бросает тень…

Нет ни облачка на небе…

Блещут главы… Ясен день…

Ярко с неба светит солнце

На кремлевские зубцы,

И вокруг высокой плахи

В два ряда стоят стрельцы.

Вот толпа заколыхалась, —

Проложил дорогу кнут:

Той дороженькой на площадь.

Стеньку Разина ведут.

С головы казацкой сбриты

Кудри, черные как смоль;

Но лица не изменили

Казни страх и пытки боль.

Так же мрачно и сурово,

Как и прежде, смотрит он, —

Перед ним былое время

Восстает, как яркий сон:

Дона тихого приволье,

Волги-матушки простор,

Где с судов больших и малых

Брал он с вольницей побор.

Как он с силою казацкой

Рыскал вихорем степным,

И кичливое боярство

Трепетало перед ним.

Душит злоба удалого,

Жгет огнем и давит грудь, —

Но тяжелые колодки

С ног не в силах он смахнуть.

С болью тяжкою оставил

В это утро он тюрьму:

Жаль не жизни, а свободы,

Жалко волюшки ему.

Не придется Стеньке кликнуть

Клич казацкой голытьбе

И призвать ее на помощь

С Дона тихого к себе.

Не удастся с этой силой

Силу ратную тряхнуть —

Воевод, бояр московских

В три погибели согнуть.

«Как под городом Симбирском

(Думу думает Степан)

Рать казацкая побита,

Не побит лишь атаман.

Знать, уж долюшка такая,

Что не пал казак в бою

И сберег для черной плахи

Буйну голову свою.

Знать, уж долюшка такая,

Что на Дон казак бежал,

На родной своей сторонке

Во поиманье попал.

Не больна мне та обида,

Та истома не горька,

Что московские бояре

Заковали казака.

Что на по´мосте высоком

Поплачусь я головой

За разгульные потехи

С разудалой голытьбой.

Нет, мне та больна обида,

Мне горька истома та,

Что изменною неправдой

Голова моя взята!

Вот сейчас на смертной плахе

Срубят голову мою,

И казацкой алой кровью

Черный помост я полью…

Ой ты, Дон ли мой родимый!

Волга-матушка река!

Помяните добрым словом

Атамана-казака!..»

Вот и помост перед Стенькой…

Разин бровью не повел.

И наверх он по ступеням

Бодрой поступью взошел.

Поклонился он народу,

Помолился на собор…

И палач в рубахе красной

Высоко взмахнул топор…

«Ты прости, народ крещеный!

Ты прости-прощай, Москва!..»

И скатилась с плеч казацких

Удалая голова.

А. А. Навроцкий

УТЕС СТЕНЬКИ РАЗИНА

Есть на Волге утес, диким мохом оброс[105]

От вершины до самого края,

И стоит сотни лет, только мохом одет,

Ни нужды, ни заботы не зная.

На вершине его не растет ничего,

Там лишь ветер свободный гуляет,

Да могучий орел свой притон там завел

И на нем свои жертвы терзает.

Из людей лишь один на утесе том был,

Лишь один до вершины добрался,

И утес человека того не забыл

И с тех пор его именем звался.

И хотя каждый год по церквам на Руси

Человека того проклинают,

Но приволжский народ о нем песни поет

И с почетом его вспоминает.

Раз ночною порой, возвращаясь домой,

Он один на утес тот взобрался

И в полуночной мгле на высокой скале

Там всю ночь до зари оставался.

Много дум в голове родилось у него,

Много дум он в ту ночь передумал.

И под говор волны, средь ночной тишины,

Он великое дело задумал.

И задумчив, угрюм от надуманных дум,

Он наутро с утеса спустился

И задумал идти по другому пути —

И идти на Москву он решился.

Но свершить не успел он того, что хотел,

И не то ему пало на долю;

И расправой крутой да кровавой рукой

Не помог он народному горю.

Не владыкою был он в Москву привезен,

Не почетным пожаловал гостем,

И не ратным вождем, на коне и с мечом,

Он сложил свои буйные кости.

И Степан будто знал — никому не сказал,

Никому своих дум не поведал;

Лишь утесу тому, где он был, одному

Он те думы хранить заповедал.

И поныне стоит тот утес, и хранит

Он заветные думы Степана

И лишь с Волгой одной вспоминает порой

Удалое житье атамана.

Но зато, если есть на Руси хоть один,

Кто с корыстью житейской не знался,

Кто неправдой не жил, бедняка не давил,

Кто свободу, как мать дорогую, любил

И во имя ее подвизался, —

Пусть тот смело идет, на утес тот взойдет

И к нему чутким ухом приляжет,

И утес-великан все, что думал Степан,

Все тому смельчаку перескажет.

Д. П. Давыдов

СЛАВНОЕ МОРЕ, СВЯЩЕННЫЙ БАЙКАЛ

Славное море, священный Байкал[106],

Славный корабль, омулёвая бочка,

Эй, баргузин[107], пошевеливай вал, —

Молодцу плыть недалечко.

Эй, баргузин, пошевеливай вал, —

Молодцу плыть недалечко.

Долго я тяжкие цепи влачил,

Долго бродил я в горах Акатуя,

Старый товарищ бежать пособил,

Ожил я, волю почуя.

Старый товарищ бежать пособил,

Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь —

Горная стража меня не поймала,

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка миновала.

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь и средь белого дня,

Близ городов озирался я зорко,

Хлебом кормили крестьянки меня,

Парни снабжали махоркой.

Хлебом кормили крестьянки меня,

Парни снабжали махоркой.

Славное море, священный Байкал,

Славный мой парус — кафтан дыроватый.

Эй, баргузин, пошевеливай вал —

Слышатся грома раскаты.

Эй, баргузин, пошевеливай вал —

Слышатся грома раскаты.

И. И. Гольц-Миллер

«СЛУ-ШАЙ»

Как дело измены, как совесть тирана[108],

Осенняя ночка черна…

Черней этой ночи встает из тумана

Видением мрачным тюрьма.

Кругом часовые шагают лениво;

В ночной тишине, то и знай,

Как стон, раздается протяжно, тоскливо:

— Слу-шай!..

Хоть плотны высокие стены ограды,

Железные крепки замки,

Хоть зорки и ночью тюремщиков взгляды

И всюду сверкают штыки,

Хоть тихо внутри, но тюрьма — не кладбище,

И ты, часовой, не плошай:

Не верь тишине, берегися, дружище:

— Слу-шай!..

Вот узник вверху за решеткой железной

Стоит, прислонившись к окну,

И взор устремил он в глубь ночи беззвездной,

Весь словно впился в тишину.

Ни звука!.. Порой лишь собака зальется,

Да крикнет сова невзначай,

Да мерно внизу под окном раздается:

— Слу-шай!..

«Не дни и не месяцы — долгие годы

В тюрьме осужден я страдать,

А бедное сердце так жаждет свободы, —

Нет, дольше не в силах я ждать!..

Здесь — штык или пуля, там — воля святая…

Эх, черная ночь, выручай!

Будь узнику ты хоть защитой, родная!..»

— Слу-шай!..

Чу!.. Шелест… Вот кто-то упал… приподнялся…

И два раза щелкнул курок…

«Кто идет?..» Тень мелькнула — и выстрел раздался,

И ожил мгновенно острог.

Огни замелькали, забегали люди…

«Прощай, жизнь, свобода, прощай!» —

Прорвалося стоном из раненой груди…

— Слу-шай!..

И снова все тихо… На небе несмело

Луна показалась на миг.

И, словно сквозь слезы, из туч поглядела

И скрыла заплаканный лик.

Внизу ж часовые шагают лениво;

В ночной тишине, то и знай,

Как стон, раздается протяжно, тоскливо:

— Слу-шай!..

Г. А. Мачтет

Замучен тяжелой неволей[109]

Ты славною смертью почил…

В борьбе за народное дело

Ты голову честно сложил…

Служил ты недолго, но честно

Для блага родимой земли…

И мы — твои братья по делу —

Тебя на кладбище снесли…

Наш враг над тобой не глумился…

Кругом тебя были свои…

Мы сами, родимый, закрыли

Орлиные очи твои…

Не горе нам душу давило,

Не слезы блистали в очах,

Когда мы, прощаясь с тобою,

Землей засыпали твой прах.

Нет, злоба нас только душила,

Мы к битве с врагами рвались

И мстить за тебя беспощадно

Над прахом твоим поклялись.

С тобою одна нам дорога:

Как ты, мы в острогах сгнием,

Как ты, для народного дела

Мы головы наши снесем.

Как ты, мы, быть может, послужим

Лишь почвой для новых людей,

Лишь грозным пророчеством новых

Грядущих и доблестных дней…

Но знаем, как знал ты, родимый,

Что скоро из наших костей

Подымется мститель суровый,

И будет он нас посильней!..

Д. Н. Садовников

В ОСТРОГЕ

Уж как заперли Степана

В белый каменный острог,

В белый каменный острог —

Под висячий под замок.

Он и первый день помешкал

И другой день погодил,

А на третий на денечек

Разудалым говорил:

«Не пора ли нам, товарищи,

На Волгу на реку,

Что на Волгу на реку,

Ко цареву кабаку?»

Говорил он эти речи,

А сам уголь в руку брал,

А сам уголь в руку брал —

Легку лодочку писал…

«Вы подайте-ка, товарищи,

Водицы мне испить —

Что водицы ли испить

Да лиху беду избыть!»

Принесену воду не пил,

Ковшик на стену плескал,

Ковшик на стену плескал —

Громким голосом вскричал:

«Приударьте-ка, ребята,

Удалые молодцы,

Удалые молодцы,

Понизовые гребцы!..»

Не успел он слово молвить —

Очутились на реке,

Что на Волге на реке,

В разукрашенном стружке.

На корме ли сам хозяин

Усмехается, стоит,

Усмехается, стоит —

Товарищам говорит:

«Ночесь крепко мне спалося,

Братцы, сон я увидал —

Будто царский воевода

Стеньку Разина поймал!..»

* * *

Из-за острова на стрежень[110],

На простор речной волны

Выбегают расписные,

Острогрудые челны.

На переднем Стенька Разин,

Обнявшись с своей княжной,

Свадьбу новую справляет

И веселый и хмельной.

А княжна, склонивши очи,

Ни жива и ни мертва,

Робко слушает хмельные,

Неразумные слова:

«Ничего не пожалею!

Буйну голову отдам!» —

Раздается по окрестным

Берегам и островам.

«Ишь ты, братцы, атаман-то

Нас на бабу променял!

Ночку с нею повозился —

Сам наутро бабой стал…

Ошалел»… Насмешки, шепот

Слышит пьяный атаман —

Персиянки полоненной

Крепче обнял полный стан.

Гневно кровью налилися

Атамановы глаза,

Брови черные сошлися…

Собирается гроза…

«Эх, кормилица родная,

Волга, матушка-река!

Не видала ты подарков

От донского казака!..

Чтобы не было зазорно

Перед вольными людьми,

Перед вольною рекою —

На, кормилица… возьми!»

Мощным взмахом поднимает

Полоненную княжну

И, не глядя, прочь кидает

В набежавшую волну…

«Что затихли, удалые?..

Эй ты, Фролка, черт, пляши!..

Грянь, ребята, хоровую

За помин ее души!..»

Л. Н. Трефолев

ЯМЩИК

Перевод из В. Сырокомли

Мы пьем, веселимся, а ты, нелюдим[111],

Сидишь, как невольник в затворе.

И чаркой и трубкой тебя наградим,

Когда нам поведаешь горе.

Не тешит тебя колокольчик подчас,

И девки не тешат. В печали

Два года живешь ты, приятель, у нас, —

Веселым тебя не встречали.

«Мне горько и так, и без чарки вина,

Не мило на свете, не мило!

Но дайте мне чарку; поможет она

Сказать, что меня истомило.

Когда я на почте служил ямщиком,

Был молод, водилась силенка.

И был я с трудом подневольным знаком,

Замучила страшная гонка.

Скакал я и ночью, скакал я и днем;

На водку давали мне баря.

Рублевик получим и лихо кутнем

И мчимся, по всем приударя.

Друзей было много. Смотритель не злой;

Мы с ним побраталися даже.

А лошади! Свистну — помчатся стрелой…

Держися, седок, в экипаже!

Эх, славно я ездил! Случалось, грехом,

Лошадок порядком измучишь;

Зато как невесту везешь с женихом,

Червонец наверно получишь.

В соседнем селе полюбил я одну

Девицу. Любил не на шутку;

Куда ни поеду, а к ней заверну,

Чтоб вместе пробыть хоть минутку.

Раз ночью смотритель дает мне приказ:

„Живей отвези эстафету!“

Тогда непогода стояла у нас;

На небе ни звездочки нету.

Смотрителя тихо, сквозь зубы, браня

И злую ямщицкую долю,

Схватил я пакет и, вскочив на коня,

Помчался по снежному полю.

Я еду, а ветер свистит в темноте,

Мороз подирает по коже.

Две вёрсты мелькнули, на третьей версте…

На третьей… О господи боже!

Средь посвистов бури услышал я стон,

И кто-то о помощи просит,

И снежными хлопьями с разных сторон

Кого-то в сугробах заносит.

Коня понукаю, чтоб ехать спасти;

Но, вспомнив смотрителя, трушу.

Мне кто-то шепнул: на обратном пути

Спасешь христианскую душу.

Мне сделалось страшно. Едва я дышал;

Дрожали от ужаса руки.

Я в рог затрубил, чтобы он заглушал

Предсмертные слабые звуки.

И вот на рассвете я еду назад.

По-прежнему страшно мне стало,

И, как колокольчик разбитый, не в лад

В груди сердце робко стучало.

Мой конь испугался пред третьей верстой

И гриву вскосматил сердито:

Там тело лежало, холстиной простой

Да снежным покровом покрыто.

Я снег отряхнул — и невесты моей

Увидел потухшие очи…

Давайте вина мне, давайте скорей,

Рассказывать дальше — нет мочи!»

ДОЧЬ ОХОТНИКА

«Холодно мне, холодно, родимая!» —

«Крепче в холод спится, дочь любимая!

Богу помолиться не мешало бы.

Бог услышит скоро наши жалобы.

Тятька твой с добычею воротится;

В роще за медведем он охотится.

Он тебя согреет теплой шубкою,

Песенку затянет над голубкою.

Спи, спи, спи, дочь охотничка,

Спи, спи, спи, дочь работничка!

Сейчас же он

Пришлет поклон

Мне с ребятушками.

О чем реветь?

Убит медведь

С медвежатушками».

«Голодно мне, голодно, родимая!» —

«Нету в доме хлебца, дочь любимая!

Богу помолиться не мешало бы.

Бог услышит скоро наши жалобы.

Тятька твой охотится с рогатиной;

Он тебя накормит медвежатиной.

Вдоволь мяса жирного отведаем,

Слаще, чем купчина, пообедаем.

Спи, спи, спи, дочь охотничка.

Спи, спи, спи, дочь работничка!

Сейчас же он

Пришлет поклон

Мне с ребятушками.

О чем реветь?

Убит медведь

С медвежатушками».

«Снится сон тяжелый мне, родимая!» —

«Что же снится? Молви, дочь любимая!» —

«Тятенька-охотничек мерещится:

Будто под медведем он трепещется,

Будто жалко стонет, умираючи,

Кровь-руду на белый снег бросаючи…» —

«Бог с тобой, усни, моя страдалица!

Верь, что бог над нами скоро сжалится.

Спи, спи, спи, дочь охотничка!

Спи, спи, спи, дочь работничка!

Сейчас же он

Пришлет поклон

Мне с ребятушками.

О чем реветь?

Убит медведь

С медвежатушками».

Тук… тук… тук!.. Соседи постучалися,

Старые ворота закачалися.

«Эй, скорей вставайте, непроворные!

Мы приносим вести злые, черные:

Вышли мы из лесу из дремучего,

Встретили Топтыгина могучего

Целою артелью без оружия…

Мишка встал на лапы неуклюжие.

Смял, смял, смял он охотничка,

Сшиб, сшиб, сшиб он работничка,

Пропал потом

В лесу густом

С медвежатушками,

В тяжелый день

Кошель надень

Ты с ребятушками!»

ТАИНСТВЕННЫЙ ЯМЩИК

(Крещенская баллада)

I

Мечты печальные тая,

В крещенский вечер еду я.

Мне что-то страшно. Незнаком

Я с молчаливым ямщиком.

На нем истасканный тулуп

И шапка старая. Как труп,

Он бледен, мрачен, как мертвец…

«Да погоняй же, молодец,

Пошибче! Скоро ли конец?» —

«Близехонько, всего верст пять…»

И замолчал ямщик опять.

II

Все степь да степь — простор большой…

И я с взволнованной душой

Гляжу тайком на ямщика.

Нигде не видно огонька;

Лишь месяц нам издалека

Попутно светит. Страшно мне

В глухой, безлюдной стороне,

И робко бредит мысль моя:

Не с мертвецом ли еду я?

«Да скоро ли?» — «Проедем мост,

А там, близ станции, погост».

III

Погост… кладбище… Черт возьми!

«Людмилу» я читал с детьми

И хохотал до слез. Теперь

Мне не смешно. Свирепый зверь

Не напугал бы так меня,

Как мой ямщик. Он, наклоня

Тоскливо голову, дрожит.

А тройка медленно бежит…

Через кладбище путь лежит.

IV

Вдруг мой ямщик махнул рукой

И «Со святыми упокой»

Запел протяжно…

«Замолчи,

И не пугай меня в ночи!» —

«Я не пугаю, я молюсь,

Ты, господин, сиди — не трусь!

Две версты живо промелькнут…»

И мой ямщик, отбросив кнут,

Вдруг на кладбище побежал, —

И видел я, как он лежал

Там на могиле, весь в снегу,

Потом вернулся, ни гугу,

На козлы сел, кнутом махнул

И тихо, жалобно вздохнул.

V

«Ямщик!» — «Чего?» — «Скажи, о ком

Молился ты сейчас тайком?»—

«О муже…» — «Как?!» — «А почему ж

Не помолиться, если муж

Здесь погребен. Он в ямщиках

Служил и на моих руках

Скончался. С парою сирот

Осталась я. Решил народ,

Что я бабенка — не урод,

Что у меня сильна рука:

Могу служить за ямщика…

Ну, живы будем, не умрем…

Теперь махнем по всем — по трем!»

VI

От бабы получив урок

В крещенский зимний вечерок,

Теперь не верю в мертвецов,

Но верю в женщин-молодцов…

Д. Д. Минаев

НА БАРРИКАДЕ

(Из Виктора Гюго)

Среди камней на баррикаде взятой,

Где праведная кровь с виновною лилась,

Был схвачен мальчик лет двенадцати. «Проклятый!

И ты из этой шайки?» Не смутясь,

«Да!» — отвечал ребенок. «Превосходно! —

Воскликнул офицер. — Их всех поочередно

Расстреливать начнут; придет и твой черед».

Перед ребенком пули засвистали,

Он видел, как рядами у ворот

Товарищи его безмолвно умирали.

Он подошел к начальнику. «Отдать

Хотел бы я часы своей мамаше;

Позвольте мне сходить к ней». — «Ба! удрать

Задумал, брат! Знать, страшны пули наши?» —

«Я возвращусь сейчас же, капитан». —

«Где ты живешь?» — «Вон там, пройдя фонтан». —

«Ну, негодяй, беги…» Ребенок тотчас скрылся,

И строй солдатский смехом живо разразился

И стоны умиравших заглушил:

«Вернусь, дескать! Каков? Вот шутку отмочил!..»

Когда же вдруг ребенок возвратился,

Смех замер: этого никто не ожидал.

Тогда к стене ребенок прислонился,

Прекрасный и спокойный, и сказал:

«Стреляйте! Я готов…» Но залп не прозвучал.

Безумью смерти стало даже стыдно,

И мальчик был отпущен безобидно.

В. Я. Брюсов

НАРОДНАЯ ПЕСНЯ

Веселой тешились охотой

Король и рыцари его;

Веселой тешились охотой

И не убили ничего.

Все сокола их разлетелись,

И утомил бесплодный путь,

Все сокола их разлетелись, —

Настало время отдохнуть.

Поблизости был древний замок,

Там, где кончался темный лес;

Поблизости был древний замок,

И в нем прекрасная Иньес.

Ее увидел рыцарь Рико —

И все на свете позабыл;

Ее увидел рыцарь Рико —

И деву страстно полюбил.

Наутро, замок покидая,

Еще при блеске ранних рос,

Наутро, замок покидая,

Коварно деву он увез.

— Не об отце ль, Иньес, ты плачешь?

Забудь: не встанет больше он.

О брате ли, Иньес, ты плачешь?

Моим мечом он поражен.

— Не плачу я, сеньор любезный,

Но мне наряд мешает мой,

Мне дайте нож, сеньор любезный:

Я длинный шлейф обрежу свой…

Тогда учтиво рыцарь Рико

Кинжал толедский подает,

Тогда учтиво рыцарь Рико,

Полет коня замедлив, ждет.

Лицо Иньес к нему склоняет,

Чтоб взор ее он видеть мог,

И в грудь ему Иньес вонзает

В Толедо кованный клинок.

ПОХИЩЕНИЕ БЕРТЫ

(Романтическая баллада)

Шел пир небывалый за круглым столом,

Блистали в шелках паладины,

И кравчие в кубки огромным ковшом

Цедили шипящие вины.

Был красен от выпитых кубков Наим;

Гемон, улыбаясь, дремал перед ним;

Атласный камзол Оливьера

Был яркими пятнами весь обагрен;

И только один неподкупный Милон

Хранил все величие пэра.

Вдруг, в страхе, весь бледный, вбегает гонец:

«Случилось великое худо!

Послала меня в Ингельгеймский дворец

С такими словами Ротруда:

Пока, позабыв про воинственный стан,

Вы заняты пиром, проник великан

Неведомый в нашу обитель,

Разграбил капеллу, монахов убил,

Кресты поломал у священных могил,

И дочь мою, Берту, похитил!»

Услышав известие, Карл задрожал.

Он встал с золоченого трона,

Звеня, покатился упавший бокал,

Упав, застучала корона.

«О, горе нам! — так он воскликнул, дрожа, —

Мне Берта дороже, чем жизнь и душа,

Не жить без нее мне, поверьте!

Вы, рыцари! тотчас берите мечи!

Наим, мой любимец! вставай и скачи

На помощь к беспомощной Берте!»

Наим, в колебанье, угрюмо встает,

Лицо его слишком румяно.

«Ну да, — говорит, — если б знать наперед,

Где должно искать великана!

Есть много ущелий, леса велики,

Нельзя же идти по теченью реки,

Подумать нам должно сначала,

Где дерзкого вора возможно словить.

Когда же отыщем, нетрудно сразить:

Я в жизни побил их немало!»

«Но ты, Оливьер! — тогда Карл говорит, —

Наверно, ты медлить не будешь!

Хватайся за меч, надевай верный щит,

Ты внучку обратно добудешь!

Награду любую проси у меня!

Ты будешь любимцем моим с того дня,

Тебя я над всеми поставлю, —

И имя твое в назиданье другим, —

Того, кто был Карлом Великим любим, —

По целому миру прославлю!»

«Конечно, недолго, — в ответ Оливьер, —

Дать хищнику суд и расправу!

На нем покажу я злодеям пример.

А кстати добуду и славу!

Спокоен будь, Карл! будешь ты отомщен!»

Сказал Оливьер, и направился он

В покой, подле залы соседней:

Пред подвигом должен он был отдохнуть,

Прилег и собрался направиться в путь

Наутро лишь, после обедни.

«А ты, — Карл взывает, — мой верный Тюрпин,

Снесешь ли обиду такую?

Ты — церкви служитель и ревностный сын,

Вступись же за веру святую!

Тебе ли терпеть разрушенье капелл,

Тебе ли снести, что неверный посмел

Служителей храма коснуться!

Сам бог поведет по дороге прямой

Тебя к гордецу. С великана главой

Ты должен обратно вернуться!»

Тюрпин отвечает: «Я знаю свой долг,

Сумею и честь уберечь я,

Но все ж великан не кабан и не волк,

В нем все же душа человечья.

И, прежде чем в яростный бой полететь,

Мне должно хоть сутки одни поговеть

И богу грехи исповедать.

Беда — нераскаянным встать под копье:

Сгублю тем навек я спасенье свое,

А боя исход как изведать?»

В отчаянье Карл взором пэров обвел,

Опять говорит Ганелону:

«Ты мудр, как судья, все науки прошел

Подпорой ты был всегда трону,

Ужель не поможешь сегодня ты мне?

Ужель не поскачешь на быстром коне

Вдогонку за наглым злодеем?

Нам Берту верни, что милее цветка,

И щедро откроется наша рука, —

Друзей награждать мы умеем!»

В ответ Ганелон: «Что за польза сгубить

Цвет рыцарства в тщетной погоне?

В таком предприятие поможет не прыть,

Не копья и борзые кони.

Но должно обдумать, где скрылся злодей;

Составить отряды из ратных людей;

Потом у проклятой пещеры,

Костры распалив, гнать усиленно дым,

И сам, как медведь, тогда выйдет он к ним…

Вот будут разумные меры!»

И Карл уронил безнадежно главу…

Но встал тогда граф Агландский.

«Я стар, — говорит, — много лет я живу,

Но помню обет христианский:

Наш первый обет — жизнь за веру отдать,

Второй наш обет — за сеньора стоять;

Я ныне исполню их оба!

Подайте мне меч, подведите коня, —

Иль с Бертой увидите скоро меня,

Иль лягу в объятия гроба!»

Еще говорил неподкупный Милон,

Еще не докончил он речи,

Как клики со всех загремели сторон

И отзвук помчался далече,

Раскрылася дверь, и, лучом осиян,

Предстал сын Милона, отважный Ролан,

В доспехе и бранной кольчуге.

Главу великана держал он в руках,

И Берту за ним на скрещенных мечах

Несли восхищенные слуги.

И Карл возгласил: «Будь прославлен, герой!

Проси чего хочешь в награду!

А ты, моя Берта! садись здесь со мной,

Улыбкою деда обрадуй!»

И все восклицали Ролану: «Добро!»

И только шепнул Ганелон: «Не хитро

Добиться любого успеха,

Когда в состязание соперника нет!

Легко в наши дни изумить целый свет!»

И весь он затрясся от смеха.

Максим Горький

ЛЕГЕНДА О МАРКО

В лесу над рекой жила фея,

В реке она часто купалась;

И раз, позабыв осторожность,

В рыбацкие сети попалась.

Ее рыбаки испугались,

Но был с ними юноша Марко:

Схватил он красавицу фею

И стал целовать ее жарко.

А фея, как гибкая ветка, —

В могучих руках извивалась,

Да в Марковы очи глядела

И тихо над чем-то смеялась.

Весь день она Марка ласкала,

А как только ночь наступила,

Пропала веселая фея…

У Марка душа загрустила…

И дни ходит Марко и ночи

В лесу, над рекою Дунаем,

Все ищет, все стонет: «Где фея?»

А волны смеются: «Не знаем!»

Но он закричал им: «Вы лжете!

Вы сами целуетесь с нею!»

И бросился юноша глупый

В Дунай, чтоб найти свою фею…

Купается фея в Дунае,

Как раньше, до Марка, купалась;

А Марка — уж нету…

Но все же

От Марка хоть песня осталась.

А вы на земле проживете,

Как черви слепые живут:

Ни сказок о вас не расскажут,

Ни песен про вас не споют!

ПЕСНЯ О СОКОЛЕ

I

Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море.

Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень…

А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями…

Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя.

Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях…

С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень…

Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты…

Подполз он ближе к разбитой птице и прошипел он ей прямо в очи:

— Что, умираешь?

— Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. — Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга!

— Ну что же — небо? — пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… тепло и сыро!

Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.

И так подумал: «Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, всё прахом будет…»

Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами.

Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью.

И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:

— О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я… к ранам груди и… захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..

А Уж подумал: «Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!..»

И предложил он свободной птице: «А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся. Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь еще немного в твоей стихии».

И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями по слизи камня.

И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и — вниз скатился.

И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья…

Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.

А волны моря с печальным ревом о камень бились… И трупа птицы не видно было в морском пространстве…

II

В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу.

И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье.

— А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать все это, взлетевши в небо хоть ненадолго.

Сказал и — сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце.

Рожденный ползать — летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся…

— Так вот в чем прелесть полетов в небо! Она — в паденье!.. Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам все знаю!.. Я — видел небо… Взлетал в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье — землей живу я.

И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою.

Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.

В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:

«Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время, — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!

Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!

Безумству храбрых поем мы песню!..»

Примечания

1

Латник — воин, одетый в латы.

2

Епанча — старинный широкий и длинный плащ.

3

Млат водяной, скат, мокой — рыбы из семейства акул.

4

Перевод баллады немецкого поэта Уланда (1787–1862). Сюжет заимствован из старофранцузских преданий о рыцаре короля Карла Великого — Роланде. Этот рыцарь является героем средневековой поэмы «Песнь о Роланде», где описываются его подвиги в борьбе с маврами и его героическая гибель.

5

Чертог — дворец, палаты.

6

Брашна — яства, кушанья, обильное угощение.

7

Паладин — рыцарь, воин-всадник.

8

Перевод баллады английского поэта Роберта Саути (1774–1843). Саути использовал старинный рассказ об архиепископе города Метца Гаттоне, который во время голода 914 года созвал голодных и сжег их в амбаре.

9

Подблюдные песни — святочные песни, которыми сопровождались гаданья (в блюдо с водой клались кольца гадающих и потом вынимались под песню. Смыслом песни определялось предсказание судьбы гадающего).

10

Запона — покрывало, полотнище материи, которым закрывалось что-то, в данном случае — гроб.

11

Перевод баллады австрийского поэта Цедлица (1796–1862). Баллада написана после смерти французского императора Наполеона I, умершего в заточении на острове Святой Елены. Личность Наполеона, его мировая слава породили множество легенд, одну из которых передает Цедлиц. Другой вариант этой легенды переведен М. Ю. Лермонтовым («Воздушный корабль»).

12

Напечатано в 1814 году, когда еще не кончилась война с Францией. По замечанию Пушкина, содержание стихотворения — тоска пленного по родине — навеяно словами брата знаменитого поэта, партизана Дениса Давыдова, который в плену у французов говорил: «Верните мне мои морозы».

13

Сиканская земля — Сицилия.

14

Дронтгейм (Тронхейм) — город в северной Норвегии.

15

Гела — в скандинавской мифологии богиня смерти.

16

Перевод отрывка из «Слова о полку Игореве», древнерусской поэмы, рассказывающей о походе князя Игоря и других русских князей против половцев, нападавших на Русь в XII веке. Этот отрывок представляет собой знаменитый «Плач Ярославны», жены князя Игоря, потерпевшего поражение и попавшего в плен.

17

Английский генерал Джон Мур погиб в бою с войсками Наполеона в 1809 году в Испании. Получив известие о его гибели, ирландский поэт Чарльз Вольф откликнулся на него траурным стихотворением. Переведенное в 1826 году на русский язык слепым поэтом Козловым, это стихотворение было очень популярно в России. На него написана была музыка, и оно стало траурным маршем, который уже не связывался с именем генерала Мура.

18

Вальтер Скотт (1771–1832) известен широко как романист, автор «Айвенго», «Роб Роя» и других исторических романов, но в то же время он был собирателем народной поэзии и автором многих баллад на сюжеты народных преданий. На русский язык баллады Вальтера Скотта переводили В. Жуковский, И. Козлов, А. Пушкин и в наше время Э. Багрицкий.

19

Олег — киевский князь, живший в X веке.

20

Хозары — воинственный полукочевой народ, населявший юг России.

21

Кудесники, или волхвы, — люди, одаренные, по верованиям язычников, способностью творить чудеса и предсказывать будущее.

22

Перун — главное божество древних славян, бог грома и молнии.

23

Царьград — столица Византии, потом стал называться Константинополем, Стамбулом. После победы над греками князь Олег прибил свой щит на воротах Царьграда.

24

Тризна — языческие поминки по умершему.

25

Пушкин считал Степана Разина «самым поэтическим лицом в русской истории». Он любил слушать народные песни об этом русском герое. Пушкин написал три песни о Стеньке Разине. При жизни поэта они не были напечатаны, так как были запрещены цензурой.

26

Вурдалаки, упыри — по народным повериям южных славян, мертвецы, выходящие из могил и сосущие кровь живых людей.

27

Лекарством от укушения упыря служит земля, взятая из его могилы (Примеч. Пушкина.)

28

Стихотворение написано во время русско-турецкой войны 1829 года. Пушкин был сам на фронте и даже участвовал в стычках с неприятелем.

29

Делибаш — начальник конного отряда турок (буквально: удалец, сорвиголова).

30

Лава — особый строй казачьей сотни во время атаки (дугой).

31

Древо яда. (Примеч. Пушкина.)

32

В образе двух великанов изображена борьба русского народа с Наполеоном и судьба завоевателя.

33

Неведомый гранит в дальнем море — остров Святой Елены, куда Наполеон был сослан после окончательного поражения и где жил в плену до своей смерти в 1821 году.

34

Стихотворение это представляет собой переделку баллады австрийского поэта Цедлица (Зейдлица) «Корабль призраков». Лермонтов разработал тему по-своему, превратив растянутую балладу австрийского романтика в замечательное произведение русской поэзии. Написано в 1840 году в связи с тем, что французское правительство намеревалось перенести прах Наполеона с острова Святой Елены в Париж.

35

Фарис — наездник.

36

Гяур — неверный; бранное слово у мусульман для иноверцев.

37

Шат — Елбрус. (Примеч. Лермонтова.)

38

Шальвары — шаровары.

39

Кальян — прибор для курения табака с длинной трубкой.

40

Бедуин — арабский наездник.

41

Султан — украшение на головном уборе русских улан.

42

Горцы называют шапкою облака, постоянно лежащие на вершине Казбека. (Примеч. Лермонтова.)

43

В этом стихотворении Майков говорит о царе Петре Первом.

44

Рассказ этот взят из Волынской летописи. Емшан — название душистой травы, растущей в наших степях, вероятно, полынок. (Примеч. Майкова.)

45

Батыр — богатырь.

46

Кумыс — напиток из конского молока.

47

Улус — временный поселок из юрт у кочевников.

48

Туга — печаль, скорбь, тоска.

49

Кунак — друг, приятель.

50

Иоганн (Ян) Гус (1369–1415) — чешский патриот, выступивший против католической церкви, вождь крестьян и горожан в борьбе против немецких феодалов и церкви, угнетавших чехов. По настоянию папы римского в Констанце был созван церковный собор, на который съехалось много духовенства из разных стран. Собор осудил Яна Гуса как еретика, и по решению собора Гус был сожжен на костре.

51

Хорошо, хорошо! (лат.)

52

Сорбонна — французский университет, основанный в XIII веке.

53

Прелат — высший сановник католической церкви.

54

Геба — греческая богиня юности.

55

Ратман — член городского магистрата, советник.

56

Менестрель — средневековый народный певец.

57

Стремянный — конюх, слуга, сопровождающий всадника.

58

Дородный — плотный, толстый, полный.

59

Опальный — находящийся в немилости.

60

Аз (славянск.) — я.

61

Аки (славянск.) — как.

62

Скриня — от слова скрыть: сундук, ларец.

63

Кутья с шафраном — каша с медом и пряностями.

64

Софийские подвалы — имеется в виду Софийский собор в Новгороде, его сокровищницы.

65

Венецейский — венецианский.

66

Посадник — правитель Новгорода, избиравшийся вечем.

67

Тысяцкий — помощник посадника.

68

Чудская Емь — финское племя, с которым неоднократно воевал Новгород.

69

А. Толстой писал об этой балладе: «Елизавета была сватана Гаральдом Норвежским… Он назывался Гаральд Гардрад, но тогда он был еще бедным человеком, и ему отказали. Огорченный и сильно опечаленный своей неудачей, он сделался пиратом в Сицилии, в Африке и на Босфоре, откуда и вернулся в Киев с большим богатством и был принят в зятья Ярослава. Вот сюжет баллады. Это происходит в 1045 году».

70

Сикилия — Сицилия; Понт — Черноморское побережье Малой Азии; Эллада — Греция.

71

Червленый — багряный, темно-красный.

72

Вран — ворон.

73

Стяг — знамя.

74

Скальд — норвежский народный певец.

75

Уставно — согласно установленным правилам, уставу.

76

Веси — деревни и села.

77

Вено — выкуп за невесту в Древней Руси.

78

Источником для этого стихотворения являются датские предания о гибели Кнуда Лаварда, убитого своим двоюродным братом Магнусом, сыном датского короля, видевшим в Кнуде соперника. Кнуд был женат на русской княжне, внучке Владимира Мономаха.

79

Харатейный — написанный на пергаменте (хартия).

80

Багрец — драгоценная красная ткань.

81

Шлык — шапка.

82

Вадим Храбрый — по летописному сказанию, предводитель восставших в 863 году новгородцев, недовольных самовластием Рюрика и окружавших его варягов.

83

Лиман — устье Днепра.

84

Синоп — турецкий город на южном берегу Черного моря.

85

Перевод стихотворения американского поэта Генри Лонгфелло (1807–1882) из серии «Песни о невольничестве». «Они проникнуты горячим чувством негодования и полны горьких укоризн свободной стране, которая до сих пор не может смыть с себя черного пятна невольничества», — писал М. И. Михайлов об этих «Песнях» Лонгфелло.

86

Полишинель — комический герой французского кукольного театра, напоминающий русского Петрушку.

87

Перевод широко известной песни французского поэта Беранже. Герой песни — старый наполеоновский солдат. Действие происходит после падения Наполеона, когда во Франции была восстановлена ненавистная народу династия Бурбонов. В армию вернулись офицеры из дворян, позволявшие себе оскорбительное обращение с солдатами.

88

Бленгейм — деревня в Баварии, на Дунае, где в 1704 году английские войска, действовавшие совместно с австрийскими, одержали победу над французскими и баварскими войсками.

89

Принц Евгений Савойский — полководец на службе Австрии, выходец из Франции.

90

Мальброг (Мальборо) — английский полководец.

91

Ради — старинная форма слова «рады».

92

«Красу с головы острой бритвой снесли». — Арестантам брили головы.

93

Грязна´я — улица в Петербурге, где были извозчичьи дворы.

94

Анна с короною — один из высших орденов царской России.

95

Ача´ков (Очаков) — турецкая крепость на Черном море, взятая русскими войсками в 1787 году.

96

Напечатано в 1861 году, когда был издан царский манифест об освобождении крестьян от крепостной зависимости.

97

В основу стихотворения положены предания польских летописей.

98

Круль — король.

99

Шляхта — польское дворянство.

100

Хлопы — холопы, черный народ, крепостные.

101

Магнат — вельможа, помещик.

102

Цимбалы — старинный струнный инструмент.

103

Да здравствует!

104

Это стихотворение малоизвестного писателя стало популярной народной песней. В нем говорится об Отечественной войне 1812 года, о пожаре Москвы, о Наполеоне в Москве.

105

Это стихотворение стало популярной народной песней. В стихотворении рассказывается предание о Степане Разине.

106

Известная русская песня, написана сибирским учителем, напечатана впервые в 1857 году.

107

Баргузин — ветер.

108

Стихотворение поэта-революционера, участника революционных кружков 60-х годов, было в те времена популярной песней.

109

Автор этого стихотворения, беллетрист, принимал участие в революционном движении. В 1876 году был арестован. Тогда же им было написано это стихотворение, посвященное замученному в остроге студенту Чернышеву. Стихотворение стало революционной песней. Эту песню очень любил Владимир Ильич Ленин.

110

Стихотворение рассказывает одно из наиболее распространенных преданий о народном герое Степане Разине. Стало любимой песней волжан и вообще русского народа.

111

Перевод стихотворения Владислава Сырокомли. Сырокомля — псевдоним польского поэта-демократа Людвика Кондратовича (1823–1882), которого много переводили передовые русские поэты 60-х и 80-х годов. В сокращенном виде это стихотворение стало любимой народной песней («Когда я на почте служил ямщиком»).

Content

Кубок
Баллады, сказания, легенды

К читателям

В. А. Жуковский

К. Н. Батюшков

И. И. Козлов

А. С. Пушкин

К. Ф. Рылеев

М. Ю. Лермонтов

А. Н. Майков

А. К. Толстой

М. И. Михайлов

В. С. Курочкин

А. Н. Плещеев

Н. А. Некрасов

И. С. Никитин

Я. П. Полонский

H. C. Соколов

И. З. Суриков

А. А. Навроцкий

Д. П. Давыдов

И. И. Гольц-Миллер

Г. А. Мачтет

Д. Н. Садовников

Л. Н. Трефолев

Д. Д. Минаев

В. Я. Брюсов

Максим Горький

Примечания