Букер Вашингтон

Восставая из рабства

История свободы, рассказанная бывшим рабом

Составление, перевод, комментарии, вступительная статья – Шулико Г. А.

© Г. Шулико, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Предисловие

Их университеты: Букер Вашингтон

Любое более или менее крупное общественно-политическое движение в какой-то период своего развития переживает конфликт поколений. Отцы-основатели, с самого начала стоявшие у истоков движения, оказываются приспособленцами в глазах представителей нового поколения теоретиков и активистов. Сложно сказать заранее, насколько справедливы эти нападки в каждом конкретном случае.

С одной стороны, за то время, пока основатели были у руля, движение могло приблизиться к выполнению поставленных целей, начать влиять на жизнь общества в соответствии с декларируемыми движением ценностями – и отказ от каких-то наиболее радикальных планов может оппортунистически представляться оправданным шагом для сохранения и преумножения уже полученных результатов. При таком раскладе ревизионистами оказываются основатели движения, а «молодежь», несколько парадоксальным образом, выступает в качестве ортодоксального хранителя традиционных идеалов движения.

С другой же – вполне может оказаться так, что цели и задачи, некогда заявленные старшими товарищами, уже не вполне выдерживают проверку Zeitgeist: то, что казалось прогрессивным и даже радикальным 20, 30, 40 лет назад, сегодня вполне может выглядеть как нечто реакционное и остро нуждающееся в обновлении. В этом случае ревизионистами оказываются представители молодого поколения, борющиеся против засилья авторитета отцов-основателей движения.

Своеобразным олицетворением этих противоречий в истории движения чернокожего населения США за гражданские права стала фигура Букера Т. Вашингтона (1856–1915), чья подвижническая деятельность в качестве просветителя, писателя и политика была у истоков движения. Родившийся, по его собственным словам, в 1958 или 1959 году в штате Виргиния от внебрачной связи чернокожей рабыни, бывшей кухаркой в доме плантатора, и некоего белого фермера, Букер был вынужден подниматься с самых низов. Получение свободы по итогам Гражданской войны, переезд с плантации, работа на соляных приисках и обучение грамоте в перерывах между сменами – Букер использовал любую из тех немногих возможностей, которые были готовы предоставить черному человеку южные штаты периода Реконструкции.

Получив сначала среднее, а потом – после работы в угольной шахте – и высшее педагогическое образование в Хэмптонской сельскохозяйственной и промышленной школе (специальном учебном заведении для бывших черных рабов), Вашингтон в 1881 году, по протекции главы школы С. Ч. Армстронга, был рекомендован в качестве организатора учебного процесса в Индустриальный педагогический институт для черных в Таскиги. Этот институт стал главным детищем всей жизни Вашингтона. Приняв в свое распоряжение, по сути, старую лачугу, Букер занялся поиском средств на развитие института и его организацией. Мир не без добрых людей, и, благодаря своим контактам по Хэмптону, Вашингтону удалось найти деньги для выкупа земли под здания института. Однако для строительства корпусов по-прежнему нужны были деньги, и в какой-то момент Вашингтон был вынужден организовать своеобразное благотворительное турне по Штатам в надежде найти попечителей и спонсоров для его института. Затея обернулась успехом: меценаты были найдены, а Букер Вашингтон получил известность как голос черной Америки.

18 сентября 1895 года произошло, пожалуй, самое значимое событие в жизни Вашингтона – его речь на открытии хлопковой ярмарки и международной выставки в Атланте (штат Джорджия). Это проповедь, обращенная к белым работодателям с просьбой предоставить работу тысячам и тысячам безработных афроамериканцев, уважив тем самым их право на труд. Благородный призыв – учитывая ту нищету, в которой прозябали недавние рабы в южных штатах, – Вашингтон сопровождает выражением готовности идти на уступки в социальных вопросах:

«Самые мудрые представители моей расы понимают, что пропаганда вопросов социального равенства – это величайшая глупость и прогресс должен происходить постепенно, а не путем принуждения. Ни одна раса, которая может внести хоть какой-то вклад в развитие мировых рынков, не должна подвергаться остракизму. Важно и правильно, чтобы мы получили все привилегии обычных граждан, но гораздо важнее, чтобы мы умели ими пользоваться. Возможность заработать доллар на фабрике сейчас сто́ит бесконечно больше, чем возможность потратить его в оперном театре» («Восставая из рабства», глава XIV).

Именно этот момент речи, где Вашингтон фактически связал будущее всего чернокожего населения Соединенных Штатов с тем, насколько успешно оно впишется в мировые рынки, тогда как равный доступ к культурной жизни общества представил как нечто второстепенное с расовой точки зрения, стал своего рода Рубиконом. Для более радикальных сторонников движения за гражданские права речь Вашингтона стала приглашением чернокожего населения к компромиссу, причем компромиссу постыдному: белые дают возможность черным получать среднее и профессиональное образование (о высшем Вашингтон предпочитает не говорить), чтобы затем черные могли реализовать полученные в средней школе и техучилищах навыки на низкооплачиваемой, но гарантированной работе. Неудивительно, что после этой речи даже некоторые демократы (в те времена американские демократы были бо́льшими сторонниками сегрегации, нежели республиканцы) приветствовали речь Вашингтона как пример черной гражданской сознательности, тогда как радикальные активисты, спустя несколько лет после этого объединившиеся вокруг У. Э. Б. Дюбуа в Национальную ассоциацию содействию прогрессу цветного населения (NAACP), видели в Вашингтоне худшее проявление терпимости в духе «дяди Тома».

Что еще хуже, в этой же речи Вашингтон подарил всем сторонникам расовой сегрегации красочный образ разделенной Америки: «Во всем, что является сугубо социальным, мы можем быть разделены, как пальцы, и быть едины, как ладонь, во всем, что существенно для общего прогресса». Вашингтон верил, что равенство между черными и белыми возможно лишь в результате добровольного отказа белых от своих расовых и тесно связанных с расовыми социальных и политических привилегий, с одной стороны, и терпеливом ожидании этого момента со стороны черных – с другой. Насколько сознательны и благодушны должны быть белые? Насколько не менее сознательны и при этом столь же терпимы должны быть черные? Ровно год спустя после речи Вашингтона, 22–24 сентября 1906 года, по Атланте прокатилась серия расовых погромов, в ходе которых пострадали десятки чернокожих, – злые языки охарактеризовали это событие как «злобно-ироничный комментарий к речи мистера Вашингтона».

Впрочем, несмотря на голоса критиков (недостаточно громкие в тот исторический момент), можно сказать, что аккомодационная (оппортунистическая, приспособленческая) стратегия Вашингтона приносила свои плоды. Слава Букера распространилась на все Соединенные Штаты; обретя дружеские и деловые контакты с целым рядом таких обеспеченных и влиятельных представителей белой элиты, как Эндрю Карнеги, Вильям Тафт и Джон Дэвидсон Рокфеллер, Вашингтон смог добиться того, чтобы его институт в Таскиги ни в чем не нуждался. Несмотря на то что в Таскиги не преподавались классические академические программы (что также ставилось в вину Вашингтону его черными критиками), институт позволял раскрыться многим черным талантам на ниве прикладных естественных и сельскохозяйственных наук (самым известным ученым, на протяжении полувека работавшим в институте и преподававшим в нем, стал ботаник, миколог и химик Д. В. Карвер).

Букер Т. Вашингтон умер на посту директора Института Таскиги в 1915 году, оставив после себя достаточно неоднозначный след в памяти потомков – впрочем, как и практически любая другая мало-мальски значимая фигура в истории. Благодаря представленным в данном издании переводам автобиографии Вашингтона «Восставая из рабства» (Up from Slavery), впервые изданной на языке оригинала в 1901 году, и небольшого очерка «История рабства» (The Story of Slavery), впервые изданного в 1913 году, отечественный читатель получает возможность лично прикоснуться к предтечам американского движения за гражданские права среди черных – без знакомства с которыми понимание сути общественного движения американских чернокожих как в двадцатом (Мартин Лютер Кинг, «Черные пантеры»), так и в двадцать первом веке (Black Lives Matter) представляется малодостижимым, если не невозможным.

Кандидат философских наук

Г. Шулико

Часть I

История рабства, рассказанная бывшим рабом

Глава I

От первого до последнего торгового судна с рабами

В августе 1619 года неизвестное судно появилось в порту на реке Джеймс, ныне это штат Вирджиния. Войдя с приливом, оно бросило якорь напротив небольшого поселения Джеймстаун. Корабль напоминал военный, но шел под мирным флагом торгового судна. Среди прочего товара на нем привезли двадцать темнокожих рабов.

В истории Соединенных Штатов это было первое торговое судно с рабами на борту, по крайней мере, из тех, о которых сохранились сведения в официальных документах. Однако двадцать африканцев не были первыми рабами. Торговля людьми велась и раньше. Темнокожие невольники существовали еще в Древней Греции и Риме, а в Европе живой товар продавался с 990 года.

В 1442 году португальские корабли причалили к берегам Африки, чтобы сбыть свой груз. Африканцы расплатились с торговцами золотом и несколькими рабами, которых португальцы впоследствии привезли в Европу. Примерно в это же время испанские купцы из Севильи начали поставлять золото и рабов из Западной Африки. В подтверждение масштабов этой торговли сохранилось интересное письмо, адресованное в 1474 году знаменитому Хуану де Вальядолиду, которого прозвали «темнокожим графом». Письмо это не только дает представление о масштабах работорговли, но и повествует о том, как обращались с невольниками.

За все услуги, которые ты оказывал и продолжаешь оказывать каждый день, а также за твой добрый нрав и любовь к справедливости мы назначаем тебя начальником и судьей всех темнокожих и мулатов, свободных или рабов, которые только есть в благородном городе Севилье и во всем его архиепископстве. Упомянутые темнокожие и мулаты не могут устраивать никаких празднеств или состязаний между собой без твоего, Хуан де Вальядолид, одобрения и утверждения, ведь засим повелеваешь темнокожими и мулатами только ты… И мы постановляем, что ты, и только ты, в праве разбирать споры и тяжбы, благословлять на браки и другие дела, которые могут случиться. По нашему усмотрению, ты являешься лицом, достойным этой должности, осведомленным о законах и постановлениях, которых следует придерживаться, а также нам сообщили, что ты принадлежишь к знатному африканскому роду[1].

Письмо подписано Фердинандом[2] и Изабеллой, королем и королевой Испании.

Прибыв в Америку, испанские мореплаватели и искатели приключений привезли с собой множество темнокожих в качестве слуг и рабов. Вполне вероятно, что некоторые из них были отправлены в Вест-Индию уже в 1501 году. Вскоре после этой даты, как показывает письмо короля Фердинанда от 15 сентября 1505 года, довольно много невольников было ввезено в Санто-Доминго. В письме есть следующее строки:

Я пришлю вам больше темнокожих, как вы и просили. Полагаю, сотни рабов будет достаточно.

Отсюда и берет начало африканское рабство в Америке. Это послание было написано за столетие до появления торгового судна с двадцатью рабами на борту в Джеймстауне, штат Вирджиния.

Есть исторические свидетельства о том, что темнокожие в 1516 году работали с Бальбоа[3] на Панамском перешейке. У завоевателя Перу Писарро[4] и доминиканского епископа и миссионера Лас Касаса[5] также были темнокожие телохранители.

Темнокожие сопровождали Васкеса де Айльона[6], Коронадо[7] и Эрнандо де Сото[8]. В печально известной экспедиции Нарваэса[9] участвовал темнокожий Эстебан – в английском варианте его имя звучит как Стивен. В течение одиннадцати лет, с 1528-го по год своей смерти, 1539-й, он вместе с испанскими завоевателями исследовал Северную Америку. Эстебан прошел сотни миль по юго-западной части США, впрочем, это происходило в те времена, когда еще никаких Соединенных Штатов не было и в помине. Он был рабом некоего испанского исследователя, уцелевшего в экспедиции Нарваэса. Эстебан, который, по всей видимости, был человеком высокого роста, спустя более трех столетий после своей смерти упоминается в одной из народных сказок индейцев зуни. Один известный историк назвал его первооткрывателем Аризоны.

Согласно испанскому историку Овьедо[10], темнокожие присутствовали среди первопоселенцев испанской колонии Чикора в 1526 году на территории нынешнего побережья Южной Каролины. Это первое документально подтвержденное появление темнокожего человека на материке. В 1526 году под началом Васкеса де Айльона, за восемьдесят один год до англичан, испанцы попытались основать поселение на реке Джеймс. Это место расположено недалеко от нынешнего Джеймстауна, штат Вирджиния. В строительстве первых домов принимали активное участие темнокожие рабы.

Восстание темнокожих рабочих и смерть Айльона послужили причинами неудачи этого предприятия. Африканские невольники сопровождали экспедицию де Сото во Флориду в 1539 году. Педро Менендес[11] поселил рабов в Сент-Огастине, Флорида, в 1565 году. Это были испанские невольники, которых обучали ремеслу и обработке земли, и они отличались от тех, кого привозили прямо из Африки[12].

Почти ничего не известно о судьбе корабля, который в 1619 году доставил первых рабов в поселение Джеймстаун. В истории даже не осталось названия этого судна. Впрочем, многие исследователи отмечают любопытный факт: «Мэйфлауэр»[13] посеял первые семена гражданской и религиозной свободы в Америке в 1620-м, на год позже появления на материке африканских невольников. Таким образом, американское рабство на год старше американской независимости.

Изучая раннюю историю Соединенных Штатов, я был впечатлен тем, насколько сильно религиозные войны между европейскими странами повлияли на заселение Америки. Первые тринадцать штатов были заселены в основном благодаря беженцам из Европы, скрывавшимся от преследований на религиозной почве. Территорию по крайней мере трех штатов – Массачусетса, Пенсильвании и Мэриленда – начали осваивать последователи порицаемых религиозных течений. Эти люди пересекли океан, чтобы свободно исповедовать свою веру. Шотландцы и ирландцы, широко заселившие южные колонии, в основном покидали свои дома в Ирландии из-за притеснений, которым они подвергались на той же религиозной почве. Северную Каролину, которая одной из первых среди английских колоний разрешила свободу вероисповедания представителям гонимых в Европе религиозных течений, часто называли «колонией квакеров»[14] из-за большого числа прибывших сюда представителей учения. Южная Каролина стала убежищем для гугенотов[15] и кальвинистов[16] из Франции. В качестве иллюстрации довольно мягких преследований, которым подверглись из-за своих религиозных взглядов французы, я могу привести следующий абзац из «Истории Соединенных Штатов» Бэнкрофта:

Гугеноты, таким образом, не должны были больше занимать государственные должности. Они были, насколько это возможно, исключены из гильдий торговцев и промышленников, а кальвинист не имел права жениться на католичке[17].

Примечательно, что в то самое время, когда Европу покидали корабли с жаждущими найти в Америке спасение от религиозных гонений, раздиравших Европу, другие суда отплывали от берегов Африки, везя на этот континент тех, кто в будущем послужит причиной новых конфликтов. Проблема эта была не менее сложной и противоречивой, чем та, что стояла перед Европой в начале протестантской Реформации[18].

Религиозные противоречия, перенесенные на американскую землю, угасли не сразу. Изучение старых колониальных кодексов показывает, что квакеры и католики испытывали ограничения, которые часто были столь же суровыми, как и те, что налагались на свободных темнокожих до войны. Например, по закону Вирджинии, существовавшему в 1705 году, католикам, индейцам и темнокожим рабам отказывалось в праве выступать «в качестве свидетелей в любом деле, по причине их нехристианских взглядов». Однако это положение было несколько изменено в 1732 году, когда темнокожим, индейцам и мулатам разрешили давать свидетельские показания в судах над рабами[19].

Случилось так, что религиозные предубеждения по отношению к католикам тесно переплелись с расовыми предрассудками против темнокожих. Я имею в виду то, что вошло в историю Нью-Йорка как «Заговор темнокожих 1741 года». В то время распространились слухи о существовании заговора рабов, которых испанские католики якобы подстрекали сжечь город и всех его жителей. Эти домыслы подтверждались письмом, которое генерал Оглторп[20] получил из Джорджии. В послании говорилось о том, что Испания наняла несколько католических священников, которые должны были проехать по стране, выдавая себя за врачей, танцмейстеров, «и представителей других подобных профессий», чтобы войти в доверие к семьям и таким образом способствовать осуществлению плана «сжечь все значительные города в английской Северной Америке».

Незадолго до этого было захвачено испанское судно, на котором находились испанские темнокожие. Рабы, утверждавшие, что они являются свободными людьми, были проданы в рабство уже здесь. На одного из невольников пало подозрение в том, что он участвовал в организации заговора. Среди других арестованных присутствовал католический священник, что еще более усугубило ситуацию.

Казалось, эти обстоятельства доказывали причастность католиков к предполагаемому заговору. Как это всегда бывает в случае народных волнений, слухи начали плодиться. Каждая следующая новость только подливала масла в огонь.

Прежде чем все утихло, сто семьдесят восемь человек были арестованы, тридцать шесть – казнены и семьдесят один – изгнан. Среди казненных был католический священник, о котором я уже упоминал. Восемнадцать темнокожих были повешены, а четырнадцать – сожжены. Казни прошли на площади, которая до сих пор называется Боулинг-Грин, – сейчас там расположена Таможенная служба Соединенных Штатов. Сегодня сборщиком налогов здесь работает темнокожий Чарльз Андерсон.

Несмотря на многочисленные «чистосердечные признания» белых и черных арестованных, не было найдено ни одного сколько-нибудь существенного доказательства того, что кто-то собирался поджечь город. Объясняются эти странные треволнения тем, что все происходило в самый разгар салемской охоты на ведьм. Чем обусловлен этот социальный феномен, мне неизвестно. Ситуация с заговором, а также причины прекращения волнений описаны в «Истории Нью-Йорка» Смита:

Все лето продолжались судебные разбирательства. Каждое новое заседание влекло за собой очередные преследования. Любое незначительное совпадение многократно преувеличивалось за счет досужей молвы. Досужие выдумки смешивались со странными косвенными доказательствами. Все это отравляло умы присяжных, а народ требовал крови. В результате свидетельница Мэри, сбитая с толку частыми допросами, совершенно забыла о фактах, упомянутых ею вначале, и стала воспроизводить слухи и домыслы, которые бесконтрольно множились на улицах города[21].

Я подробно остановился на этих обстоятельствах, так как они показывают, что в прошлом религиозные предрассудки, равно как и расовые, часто служили источником тех диких страхов и предубеждений, которые иногда становятся причиной насилия, учиняемого одним классом над другим.

Представители разных религиозных конфессий с тех пор научились жить бок о бок в мире и согласии. Есть ли какая-нибудь разумная причина, почему белые и темнокожие, которые, в конце концов, довольно хорошо понимают друг друга здесь, в Америке, не должны делать то же самое? Я не думаю, что существуют какие-то причины, которые могут помешать этому.

В 1741 году, в разгар «Заговора темнокожих», население Нью-Йорка составляло десять тысяч человек, из которых две тысячи были цветными. В это время во всей колонии Массачусетс проживало не более трех тысяч рабов. В Пенсильвании в 1754 году их число достигло одиннадцати тысяч, но в некоторых более южных колониях количество невольников, особенно в соотношении с белым населением, было значительно больше. В Южной Каролине, например, на двадцать два темнокожих приходилось двенадцать белых[22]. Уже к 1740 году в этом штате насчитывалось сорок тысяч рабов.

Несмотря на ограничения, которые время от времени накладывались на работорговлю, этот вид бизнеса процветал вплоть до Американской революции, когда на некоторое время работорговля полностью прекратилась. Как потом выяснилось, это произошло только для того, чтобы после окончания войны торговля живым товаром стала еще более массовым явлением, чем прежде. В начале XIX века Англия держала во всех своих колониях в Новом Свете восемьсот тысяч рабов. Франция имела двести пятьдесят тысяч рабов, Дания – двадцать семь тысяч, Испания и Португалия – шестьсот тысяч, Голландия – пятьдесят тысяч, Швеция – шестьсот тысяч. В Соединенных Штатах насчитывалось около девятисот тысяч рабов, а в Бразилии – около двух миллионов[23].

На меня произвели глубокое впечатление путевые очерки Мунго Парка[24] с его рассказами о невольничестве в тех частях Африки, которые он посетил. Его заметки позволили мне понять, как легко и естественно мягкая форма домашнего рабства, которая существовала в этих странах с древнейших времен, под влиянием торговли с европейцами обрела промышленные масштабы. Я также узнал многое об институте рабства в Африке.

Во время своего знаменитого путешествия Парк подсчитал, что соотношение рабов и свободного населения в регионах, через которые он следовал, составляло примерно три к одному. Невольники относились к двум категориям: те, кто родился в этом статусе, и те, кто стал рабом, попав в плен на войне, в результате неплатежеспособности или будучи наказанным за какое-либо преступление.

В то время в Африке были распространены регулярные рынки для покупки и продажи рабов, как впоследствии они существовали в американских городах Александрии и Новом Орлеане. Мунго Парк также отметил следующий интересный факт: в глазах африканского покупателя стоимость невольника возрастала пропорционально его удаленности от места рождения. Когда рабы оказывались всего в нескольких днях пути от своих домов, им часто удавалось сбежать. Если же путь до их родных жилищ лежал через несколько королевств, это затрудняло побег, и они легче примирялись со своим положением.

То же самое и по той же причине происходило и во времена рабства в Америке. Например, с 1820 по 1830 год в Вирджинии рабы продавались по цене от пятидесяти до трехсот долларов за душу, в то время как за этого же невольника в Новом Орлеане могли отдать от восьмисот до тысячи двухсот долларов. Эта разница объяснялась сельскохозяйственными условиями, поскольку в то время трудоспособный раб на сахарной плантации в Луизиане мог заработать для своего хозяина двести долларов в год, и это сверх расходов на его содержание. Разница в цене в значительной степени объяснялась и тем, что в Луизиане раб в обычных условиях был лишен всякой надежды обрести свободу[25].

«Рабы, которых покупают европейцы на побережье, – продолжает Мунго Парк, – в основном такого рода (т. е. из внутренних районов. – Прим. авт.). Иных приобретают в ходе мелких войн, которые происходят вблизи побережья, но гораздо чаще невольников привозят большими партиями из самых дальних уголков страны, названия которых ничего не скажут европейцу».

В Африке, как впоследствии и в Америке, несклонные к побегу рабы с кротким нравом оставались у свои хозяев навсегда, а тех, кто проявлял недовольство, продавали куда-нибудь в отдаленные регионы. Таким образом, становится понятно, как работорговля внутри страны превратилась в масштабный экспорт живого товара за рубеж. Самых несговорчивых невольников отправляли в Америку.

По пути из сердца страны обратно к побережью Мунго Парк присоединился к каравану купцов, у которых среди прочих товаров были невольники, впоследствии обменянные на европейский ром и табак. Уход за рабами, условия их содержания и способы транспортировки мало чем отличались от тех, которые спустя несколько десятилетий были в ходу в Америке, на одной из старых рабовладельческих дорог, протянувшейся от Александрии, штат Вирджиния, до Натчеза, штат Миссисипи, хотя африканское путешествие было во многих отношениях более трудным[26].

Во время долгого и утомительного странствия из сердца Африки к побережью Мунго Парк имел возможность познакомиться со всеми этапами работорговли, в том виде, в каком она тогда существовала. Он подробно рассказал о жизни, мыслях и чувствах несчастных невольников, которых он, казалось, понимал и к которым испытывал сочувствие. Вот как он описывает группу пленников, в какой-то момент присоединившихся к каравану:

Одиннадцать невольников признались мне, что были рабами с младенчества, но двое других отказались рассказать о своей прежней жизни. Все они были очень любознательны, но поначалу смотрели на меня с недоверием и неоднократно спрашивали, не являются ли мои соотечественники каннибалами. Им очень хотелось знать, какая судьба ожидает рабов после того, как они пересекают соленую воду. Я сказал, что им предстоит заниматься земледелием, но пленники не поверили мне, и один из них простодушно обронил: «Неужели вы ходите по такой же земле, как наша?» Невольники были убеждены в том, что белые покупают рабов для того, чтобы съесть или продать другим каннибалам. Естественно, это заставляло пленников бояться конечного пункта своего путешествия, а продавцам приходилось держать их в кандалах, чтобы пресечь попытку побега.

В другой раз один невольник занемог. Он так плохо себя чувствовал, что уже не мог идти дальше, поэтому торговец обменял его на молодую девушку, принадлежавшую одному из горожан. Парк так описывает этот эпизод:

Бедная девушка не знала о том, что ее судьба решена, до тех пор, пока утром все свертки не были увязаны и повозка не была готова к отъезду. Она пришла вместе с другими посмотреть, как отправляется караван. Хозяин взял ее за руку и передал одному из торговцев. Никогда прежде я не подозревал, что спокойное лицо может столь внезапно исказиться гримасой ужаса, как в момент, когда ей на голову водружали груз и закрепляли на шее веревку. Отчаяние, с которым она прощалась с подругами, произвело на меня неизгладимое впечатление.

Страх африканского раба быть отправленным на невольничьи рынки прибрежных городов похож на тревогу, которая постоянно преследовала невольников в Мэриленде, Вирджинии и других пограничных штатах, ведь рано или поздно любого из них могли продать на Дальний Юг. Самые душераздирающие сцены в жизни рабов на Юге происходили, когда хозяева из-за долгов или других невзгод были вынуждены разлучать семьи и продавать своих людей. Не только разрыв детей с родителями или мужей с женами делал эти сцены горестными, оставляя неизгладимое впечатление, – часто рабам было так же тяжело расставаться с хозяином и членами его семьи, к которым за годы совместной жизни они успели привязаться. Это чувство печали выразилось в словах старой плантаторской песни, родившейся в Вирджинии:

– Мама, масса[27] продаст, продаст нас завтра?

– Да, дитя мое! Да, дитя мое! Да, дитя мое!

– Собирается продать нас в Джорджию?

– Да, да, да,

О! Смотри и молись!

– Прощай, мама,

Я должен вас покинуть.

Счастливо оставаться,

Прощай, мама,

Я должен покинуть тебя.

Прощай!

– О! Смотри и молись!

Караван рабов, к которому был прикреплен Мунго Парк, наконец достиг реки Гамбия, где рабов посадили на корабль и доставили на побережье. В городе сто тридцать человек, из которых около двадцати пяти были свободными и умели читать и писать по-арабски, были отправлены в Америку. Поскольку другого судна не было, Парк сел на корабль с рабами, которых он сопровождал из внутренних районов страны до места их назначения в Америке. Вот что он написал об этом путешествии:

Мои разговоры с пленниками немного утешали их. По правде говоря, люди нуждались в этом. Не то чтобы я наблюдал какие-либо бессмысленные акты жестокости со стороны хозяина или моряков, но условия заключения и содержания рабов на американских невольничьих кораблях заставляли этих несчастных сильно страдать. Вскоре их поразила одинаковая болезнь. Кроме трех человек, умерших в Гамбии, и шести или восьми, погибших на невольничьем рынке, одиннадцать нашли свое последнее пристанище в море, а многие из выживших пребывали в крайней степени истощения.

После 1808 года, когда ввоз рабов из Африки в Соединенные Штаты стал считаться преступлением, условия, в которых велась торговля, еще более ухудшились. В течение следующих сорока лет, прежде чем в 1862 году поставка живого товара в Соединенные Штаты окончательно прекратилась, торговцы обезумели от жестокости по отношению к невольникам. По оценкам самих рабов, которые прибыли из долины реки Нигер, треть пленников погибали, так и не добравшись до побережья, а двадцать процентов умирали от истощения в море. Лишь треть темнокожих, которых сорвали с насиженных мест в Африке, достигали плантаций[28].

Иногда людей заманивали на побережье отрезами яркой цветной ткани и силой затаскивали на борт невольничьих кораблей. В других случаях, после того как работорговцы успешно переправляли на корабль партию пленников, они захватывали самих продавцов живого товара, которых в свою очередь угоняли в рабство. Майор Мотон из Хэмптона не раз рассказывал историю, которую ему поведала его бабушка. Его прадеда, молодого африканского вождя, обманом завлекли на борт рабовладельческого корабля и привезли в Америку. Это произошло после того, как он успешно доставил на побережье и сбыл партию невольников, плененных в ходе одной из племенных войн. По окончании сделки его самого пригласили отобедать на борту невольничьего корабля. Ему дали выпить что-то, от чего он уснул. Очнувшись, молодой человек обнаружил себя далеко в море уже не принцем, а одним из тех рабов, которых он сам накануне привел.

Несколько лет назад во время поездки в Мобил, штат Алабама, я посетил небольшую колонию африканцев, которые были потомками живого груза с последнего невольничьего корабля, прибывшего в Соединенные Штаты. В заливе Мобил в последние дни работорговли находился излюбленный порт работорговцев. В верхней части залива, куда через сеть каналов впадают реки Алабама и Томбиги, немало мест, где может укрыться большое судно. На одном из таких кораблей, затерявшемся в переплетении каналов, привезли в Америку большинство жителей этой колонии африканцев.

Там я встретил коренных африканцев, которые до сих пор говорят на старом племенном языке и в какой-то степени сохраняют, как мне сказали, свои древние обычаи. Мне довелось побеседовать с одним из них. Этот человек по-прежнему носил африканское имя – Осси Кибе. Он поведал мне, что его племя – это народ холмов, живший на возвышенностях Дагомеи, в семи днях пути от моря. «Была война – во времена работорговли всегда велась война», – рассказывал он. Однажды ночью их деревню захватили, а всех, кого не убили, погнали к морю и продали.

Когда я спросил старика, думал ли он когда-нибудь о возвращении в Африку, он ответил: «Да, я возвращаюсь туда каждую ночь в своих снах». Встретившись с этим человеком, чьи сны уносили его на родину, я почувствовал, что нашел звено, связывающее жизнь в Африке с новой жизнью в Америке.

Люди, которых я встретил в этом поселении, все же не были последними рабами, привезенными в Соединенные Штаты. Знаменитое судно «Стрэнджер», которое в 1858 году доставило в Джорджию пятьсот рабов, предположительно, в 1860-м привезло еще четыреста двадцать человек. В 1862 году другой корабль преодолел блокаду федеральных судов и высадил невольников в Мобиле. Вверх по реке в отдаленной части заброшенного порта на поверхности воды все еще виднеются части железной конструкции судна «Лоуренс», которое, возможно, было последним кораблем, доставившим рабов в Соединенные Штаты. Корабль сожгли, чтобы он не попал в руки янки во время войны.

В этом поселении есть люди, до сих пор вспоминающие, как они играли на палубе корабля, когда были мальчишками. Подумать только, в Мобиле все еще живут те, кто был привезен сюда в качестве рабов в 1862 году.

Никто никогда не узнает, сколько тысяч африканцев во времена расцвета работорговли было оторваны от своих домов в Африке, сколько из них так и не увидели берегов Америки, а сколько стали рабами. Историки подсчитали, что двести семьдесят тысяч невольников было доставлено в Соединенные Штаты в период с 1808 по 1860 год, с того времени, когда работорговля была юридически отменена, и до того момента, как она практически прекратилась. Учитывая тот факт, что, по другим источникам, в 1858 году в Соединенные Штаты контрабандой было ввезено пятнадцать тысяч рабов, а в другое время за один год только в Техас было переправлено такое же количество человек, эту оценку можно считать сильно заниженной.

Сложно сказать, сколько рабов попало в Вест-Индию и Южную Америку. Эти местности, наравне с Югом Штатов, стали главными покупателями живого товара. Здесь вводились постоянные сборы и доплаты, чтобы поддерживать баланс спроса и предложения.

Досконально изучив отчеты разных историков и исследователей, сделанные во времена работорговли, я пришел к выводу, что число невольников, высаженных на берега Америки, не может быть меньше отметки в двенадцать миллионов. Еще порядка двенадцати миллионов погибли в результате грабежей, которым подвергались сами работорговцы, умерли по пути к побережью или следуя к плантациям. Таким образом, не менее двадцати четырех миллионов человек были либо привезены в Америку в качестве рабов, либо встретили свою смерть по дороге. Я не изучал тщательно цифры европейской эмиграции, но рискну предположить, что с момента открытия Америки и до 1860 года число белых людей, переселившихся из Европы в Северную и Южную Америку, меньше числа темнокожих, привезенных на рабовладельческих кораблях за тот же период.

Глава II

Первые рабы

Во время недавнего визита в Балтимор, штат Мэриленд, волей случая в мои руки попала факсимильная[29] копия старой балтиморской газеты Maryland Journal, первый номер которой вышел 20 августа 1773 года. В номере были опубликованы пара новостей и несколько объявлений, которые меня особенно заинтересовали. Одно из них выглядело примерно следующим образом:

Вознаграждение в 10 фунтов

6 июля у владельца, проживающего в 8 милях от Джоппы, в округе Балтимор, пропал ирландский слуга по имени Оуэн Маккэрти. Приметы: возраст около 45 лет, рост – 5 футов 8 дюймов, смуглый цвет лица, длинные черные волосы с сединой, заметный синяк под правым глазом. Ушел в коротком коричневом пальто из дешевой ткани, с подкладкой из красной фланели и с металлическими пуговицами. Также на нем были брюки, заплатанные на коленях, белая рубашка, ношеные сапоги и старая фетровая шляпа. Во время поражения Брэддока[30] он был рабом в разных частях Америки и имеет хорошее представление о стране. Тот, кто обнаружит этого слугу и препроводит его к Александру Коуэну или Джону Клейтону, торговцам в Джоппе, или же передаст непосредственно владельцу, получит в качестве вознаграждения за труды и оплаты накладных расходов 5 фунтов, если это произойдет в пределах графства, а если за пределами – 10 фунтов.

Барнард Рейли

Подобно большинству, я и не предполагал о существовании белых рабов. Долгое время в моем сознании слово «рабство» ассоциировалось исключительно с темным цветом кожи. В школе мы изучали, что много веков назад в Англии существовали белые невольники, и в других частях Европы рабство и крепостное право сохранялись очень долго. Помню, где-то я читал историю об отце Грегори, который, увидев красивых английских рабынь, выставленных на продажу в Риме, был настолько впечатлен их печальным положением, что решил выступить с публичным заявлением. Однако все эти события относятся к далекому прошлому. До тех пор пока я не начал изучать этот вопрос, у меня не было ни малейшего представления о том, что в Америке когда-либо покупали и продавали кого-то, кроме индейцев и негров. Однако факт остается фактом: хотя темнокожие невольники были привезены в Джеймстаун всего через двенадцать лет после создания первого поселения, система белого рабства, предшествовавшая черному, существовала очень долго. Большинство работ на плантациях и в других местах сначала выполняли белые невольники, которых привозили из Англии и продавали на рынках наряду с другими товарами. Вот что историк Бэнкрофт пишет по этому поводу:

Условное рабство, по договорам или соглашениям, с самого начала существовало в Вирджинии. По отношению к своему хозяину слуга находился в положении должника, обязанного оплачивать право на жизнь путем полного предоставления своих сил на благо кредиторов. Вскоре начались притеснения: людей, которые изначально стоили восемь фунтов, перепродавали уже по сорок, а иногда и по триста. Поставка белых слуг стала хорошим бизнесом, а группа людей, прозванных «демонами», обманывала студентов, слуг и бездельников, уговаривая их отправиться в Америку – страну всеобщего изобилия. Белые слуги превратились в предмет торговли. Их покупали в Англии и увозили в южные штаты, а в Вирджинии сбывали тому, кто больше заплатит. Наравне с темнокожими, их продавали с кораблей, словно лошадей на ярмарке. В 1672 году в колониях средняя цена на белых рабов составляла десять фунтов, тогда как темнокожий стоил двадцать или двадцать пять фунтов[31].

Известно, что богадельни и тюрьмы были опустошены, чтобы обеспечить рабочими колонии Вирджинии, Южной Каролины и Джорджии. Но не только обездоленные и отверженные попадали в неволю, отправляясь в английские колонии в Америке. Многие из них были политическими заключенными и даже знатными людьми. Тот же историк пишет:

Этот способ обращения с англичанами был настолько обычным, что в качестве рабов в Новую Англию направлялись не только шотландцы, взятые в плен на поле Данбара, – роялисты, захваченные в битве при Вустере, и лидеры восстания в Пенруддоке тоже отправлялись в Америку на невольничьих кораблях.

В те времена в Штатах существовало немало мест, где можно было приобрести ирландского раба. Страна нуждалась в рабочей силе, поэтому страдания этих несчастных по пути к землям Америки были ничуть не меньше тех испытаний, что выпадали на долю невольников на кораблях, идущих из Африки. «Вывоз ирландских католиков, – замечает Бэнкрофт, – был частым явлением и сопровождался ужасами дороги, едва ли уступающими жестокости африканской работорговли». В 1685 году, когда около тысячи заключенных были приговорены к отправке в Новую Англию за участие в восстании Монмута, «влиятельных людей при дворе отправили в рабство как обычных невольников».

Кабальное рабство, существовавшее в английских колониях, имело существенные отличия от других форм невольничества. Первые кабальные слуги были разосланы Лондонской компанией[32], той самой, что основала колонию Вирджиния. Не предполагалось, что прислуга будет переходить от одного хозяина к другому, но упадок сельского хозяйства после резни 1622 года, по словам Джеймса Баллаха[33], вынудил плантаторов распродавать живую собственность, и впоследствии «продажа слуг стала очень распространенной практикой – как среди офицеров, так и среди плантаторов». Например, в 1623 году Джордж Сэндис, казначей Вирджинии, был вынужден обменять семь своих последних слуг на сто пятьдесят фунтов табака. Баллах пишет:

Постепенно юридический статус слуги перестал приниматься в расчет, и его стали рассматривать как движимое имущество и часть личной собственности хозяина. Им можно было распоряжаться точно так же, как и остальными вещами. Таким образом, слуга стал учитываться при инвентаризации, и им распоряжались как по завещанию, так и в соответствии с долговыми расписками[34].

Одновременно, как в Англии, так и в Вирджинии, развивалась систематическая торговля слугами. Их можно было переправить в Америку, заплатив шесть-восемь фунтов за каждого, и продать там уже за сорок-шестьдесят фунтов. Лондон и Бристоль были главными рынками для сбыта молодых мужчин и женщин судовладельцам, которые перевозили их в Америку и реализовывали. В период с 1650 по 1675 год число таких сделок было огромно, но затем торговля начала сокращаться. В одну только Вирджинию в 1664 году ввезли тысячу пятьсот белых рабов. Говорят, что ежегодно число слуг, отправленных из Англии в колонии и Вест-Индию, достигало пятнадцати тысяч человек.

Для меня было удивительно узнать, что чуть более двух столетий назад англичане продавали пленных, захваченных на полях гражданских войн, точно так же, как африканцы угоняли и продавали людей своей расы. Знание этих фактов помогло мне понять, что, когда в этой стране зародилось черное рабство, положение африканских невольников не было исключительным явлением, каким оно стало впоследствии.

Постепенный переход от рабства белых к рабству черных происходил стихийно и без особых препятствий. Вначале положение белого и темнокожего раба в большинстве случаев не различалось, за исключением того, что один попадал в неволю на определенный срок, а другой – пожизненно. Со временем черное рабство стало все сильнее отличаться. Условия жизни белых невольников постепенно улучшались, а вот существование темнокожих неуклонно менялось к худшему. То же самое, что происходило в Вирджинии, было характерно и для других южных колоний. Наконец, к концу XVIII века, черное рабство почти полностью заменило белое во всех южных штатах.

Говоря о причинах, которые привели к отмене белого рабства в Северной Каролине, доктор Джон Спенсер Бассетт, бывший профессор истории и политологии в Тринити-колледже, штат Северная Каролина, говорит следующее:

После того как все привыкли к черным рабам и стадия адаптации была пройдена, стало очевидно, что черные невольники намного выгоднее белых. Темнокожие были дешевле и неприхотливее, тогда как работать они могли больше. Это был конкурентный рынок, на котором черные победили. Примерно то же происходило и с индийским рабством в Вест-Индии. Люди начали считать аморальным индийское рабство, и на смену ему пришло невольничество из Африки[35]. Затем сочли неприемлемым белое рабство, и белых заменили черные невольники. В каждом случае речь шла о выживании сильнейших. И индийское рабство, и рабство белых должны были уступить превосходящей выносливости, покорности и трудоспособности темнокожего человека.

Я уже рассказывал подробно об условиях подневольного труда белых в английских колониях до появления черных невольников, чтобы показать, насколько легко и естественно произошел переход от рабства в Африке к рабству в Америке. Но я признаюсь, что этими примерами я иллюстрирую не только этот факт. Важно, чтобы люди моей расы не склонялись к мысли о том, что, поскольку они когда-то были в рабстве, их положение является чем-то исключительным. Чтобы не впасть в уныние, стоит помнить, что другие расы в определенный период своей истории сталкивались с трудностями, не уступающими нашим. В Америке черное рабство пришло на смену белому, и вполне вероятно, что, если бы торговцы не повезли невольников из Африки, система угнетения белых просуществовала бы еще очень долго.

При чтении литературы, посвященной расовым вопросам, мне удалось выяснить любопытный факт: изначально различия между черным и белым человеком проводились не по расе или цвету кожи, а в соответствии с его религиозными убеждениями. Это характерно для того времени, когда людей разделяли по их вероисповеданию, а не по расовой принадлежности. Черные считались язычниками, и закон видел грань между теми, кто был христианином, и теми, кто им не являлся. Например, как гласил закон, ни один христианин не мог стать пожизненным рабом. Белых невольников, попавших в кабалу, обычно называли слугами и таким образом отличали от рабов. Вот что пишет об этом профессор Бассет:

Право порабощать черных основывалось, по-видимому, на том, что они были язычниками. В христианстве считалось, что ни один христианин не имеет права порабощать другого, и как только язычник принял крещение, его больше нельзя держать в качестве раба. В течение долгих лет для черных это значило быть навсегда отлученными от церкви, а в некоторых колониях пришлось принять законы, в которых прямо говорилось о том, что положение раба не меняется, когда его приводят в церковь[36].

С другой стороны, поскольку белый слуга был христианином, постепенно установился принцип, согласно которому его могли держать в рабстве только христиане или те, кто придерживался обычаев этой веры. Баллах продолжает:

Таким образом, свободные негры, мулаты или индейцы, даже будучи христианами, не могли держать белых слуг, равно как и неверные – евреи, мавры и магометане. Если белый слуга был продан таким покупателям или его хозяин вступал в брачный союз с ним, он становился свободным[37].

Любопытно, что один из первых принятых законов, дискриминирующих черного человека по расовому признаку, отнимал у него право держать белого человека в рабстве.

В Вирджинии и Мэриленде прошло сто пятьдесят лет, прежде чем белое рабство окончательно перешло в черное. В других южных колониях черное невольничество, завезенное из Вест-Индии, почти с самого начала было единственной формой труда, принятой на плантациях.

В Южной Каролине однажды предприняли попытку восстановить крепостное право, как оно существовало за сто лет до этого в Англии и как оно все еще бытует в Европе. В Джорджии надеялись, запретив рабство, установить систему свободного труда. Но в обоих случаях усилия не увенчались успехом.

Генерал Оглторп, основатель Джорджии, заявил, что невольничество «противоречит учению Евангелия и основному закону Англии», а когда было предложено ввести рабство в колониях, он заявил, что «отказывается допустить столь ужасное преступление». Но в течение пятнадцати лет после основания колонии рабство полностью укоренилось здесь, а закон против него был отменен.

По-видимому, дело заключается в том, что белые слуги, которых компания смогла выписать из Англии, не были приспособлены к жаркому климату. Преподобный Уильям Стивенс, бывший профессор истории в Университете Джорджии, сообщает, что предпринимались попытки завозить белых слуг, но «многие сбежали в Каролину… Даже те, кто имел в услужении немцев, считавшихся образцом трудолюбия и трезвости, жаловались на то, что те были несговорчивы, полны свободомыслия и постоянно пускались в бега».

В одном из документов, описывающих «истинное положение дел в колонии», говорится следующее: болезни в летние месяцы были настолько распространены, что «едва ли половина слуг или рабочих оказывалась в состоянии хоть в чем-то быть полезными своим хозяевам или самим себе, а ежегодно болеющий слуга, вообще говоря, обходился хозяину во столько же, сколько хватило бы на содержание темнокожего в течение четырех лет».

С появлением рисовых плантаций необходимость нанимать африканцев удвоилась. Расчистка земли, посадка и сбор урожая представляли собой настолько трудную задачу для первых поселенцев, что, по словам одного из авторов, «белые слуги исчерпали бы свои силы, расчищая место для собственных могил, и каждая плантация служила бы не более чем могильником для европейских земледельцев»[38].

Несомненно, чернокожий человек был привычен к жаркому климату южных штатов и Вест-Индии и выполнял грубую работу, которая требовалась в то время, лучше, чем это делал белый. Даже сегодня в большей части Вест-Индии, во многих частях Южной Америки и в некоторых штатах только темнокожие работают вручную. Но даже при использовании труда представителей этой расы расчистка лесов и посадка сельскохозяйственных культур неизбежно сопровождались человеческими жертвами.

Темнокожие проделали всю самую сложную работу, позволив другим жить и процветать там, где раньше это было невозможно. Естественно, человеку с темным цветом кожи кажется странным, что итальянцы и выходцы из других стран Европы и Азии сегодня получают приглашения с Юга, приобретая привилегии, которых у него нет. Выполнив столь необходимую и важную для белого человека миссию, темнокожие хотят, чтобы южане относились к ним более доброжелательно, чем к представителям другой расы, которые только начинают приезжать в эту страну после почти трехсот лет заселения ее белыми и черными.

Среди первых колонистов Каролины были выходцы из Моравии и Зальцбурга, которые по религиозным соображениям выступали против рабства. Эти люди некоторое время противостояли искушению использовать невольничий труд. Однако в конце концов глава европейской церкви направил им послание о том, что если они возьмут рабов с целью ввести их в христианскую церковь, то это не только не будет считаться грехом, но и может обернуться благом[39].

Посетив их общину несколько лет назад, я узнал, что первым крещеным среди моравцев Салема, штат Северная Каролина, стал темнокожий. Моравцы из Салема до сих пор считаются друзьями цветных. Стоит добавить, что, насколько мне известно, моравцы – единственная религиозная секта, миссионеры которой добровольно продали себя в рабство, как это сделали Леонхард Добер и Тобиас Лейпольдт в Санта-Крус в Вест-Индии, чтобы обратить в веру своих братьев-невольников.

Это желание христианизировать африканца и дать ему блага более развитой цивилизации во времена рабства приводилось в качестве оправдания для ввоза чернокожих невольников в эту страну. Вопрос о том, является ли стремление приобщить к цивилизации африканца достаточным оправданием для того, чтобы привезти его в Америку такой ценой, был и остается дискуссионным. Лично я склонен считать, что оно того стоило. Во всяком случае, теперь, когда чернокожий находится здесь, пользуясь всеми достижениями цивилизации белого человека, нет ни одной причины для того, чтобы лишать его этого. Если какая-либо другая раса, кроме англосаксов, и заслужила право жить в этой стране и использовать возможности великой американской нации, то это африканцы.

Тот, кто не изучал экономические условия, в которых жили и трудились первые рабы, не сможет понять, какую огромную услугу оказали темнокожие в те ранние суровые годы. Индейцы, как в Северной, так и в Южной Америке, служили белому человеку, но они не справлялись с этой задачей и погибали вследствие невыносимых условий.

Вот что пишут о ценности негра в Бразилии немецкие историки:

Труд африканца в условиях, которые тогда существовали, был незаменим. С другой стороны, индейцы, будь то рабы или свободные люди, всегда были плохими работниками, в них не было ни стойкости, ни упорства. В Бразилии, на Кубе и в других частях Вест-Индии один темнокожий как работник приравнивался к четырем индейцам[40].

Получается, что ни в лесах, ни на сахарных, рисовых или хлопковых плантациях белый человек трудиться попросту не мог. Неоднократно предпринимались попытки привлечь таких работников, но ни одна из них не увенчалась успехом.

В своей «Истории Луизианы» Шарль Гаярре[41] упоминает, что около 1718 года Джон Лоу[42] согласился привезти на эту территорию одну тысячу шестьсот немцев и расселить их на площади в двенадцать квадратных миль, выделенной ему на реке Арканзас. Другие гранты были предоставлены на тех же условиях. В соответствии с условиями гранта Миссисипская компания[43], главой которой был Лоу, выслала несколько немецких крестьян, но они вскоре умерли из-за сурового климата. После нескольких подобных попыток было решено обратиться к труду африканских невольников. Торговые суда привезли рабов, которых потом распределили среди населения. К 1728 году в колонии насчитывалось две тысячи шестьсот темнокожих рабов, а земли продолжали расти в цене.

В 1764 году четыреста ссыльных белых невольников поселили в районе, известном как Сент-Николас, Гаити. Но эти люди не выдержали местных природных условий, и их пришлось перевезти в Луизиану. Примерно в то же время две тысячи четыреста немцев основали там общину, но их постигла та же участь. Выжившие быстро смешались с темнокожим населением. Говорят, что и сегодня можно встретить потомков тех рабов[44].

История первой попытки поселить немецких крестьян в Луизиане напоминает мне об интересных фактах, о которых повествует Джордж Вашингтон Кейбл в книге «Странные правдивые истории Луизианы». Случаи, о которых пойдет речь, произошли в связи с другой, более поздней волной немецких поселенцев.

В начале прошлого века несколько кораблей с немцами прибыли в Новый Орлеан. Многие из них были уважаемыми людьми, которые сами оплатили свою поездку в Америку. Другие отправились на условиях отработки путевых издержек после того, как они доберутся до места назначения. Путешествие было тяжелым. Болезни унесли много жизней. Однако когда путники прибыли в порт, их продали. По свидетельствам, в неразберихе многие из тех, кто заплатил за дорогу и имел право на свободу, были угнаны в рабство вместе с остальными. Среди пассажиров оказалась маленькая девочка, потерявшая отца и мать по пути в Америку. Она была продана в качестве служанки, и прошли годы, прежде чем друзья семьи получили хоть какие-то сведения о ней. Все это время девочка оставалась рабыней, не помня ни своих родителей, ни времени, когда она была свободной. Она считала себя темнокожей и представлялась «желтой девчонкой». Однако сходство ребенка с матерью было столь велико, что друзья родителей не теряли надежды добиться ее освобождения, и после судебного процесса, длившегося несколько лет, невольницу все же отпустили. Доказать, что прежде она была свободной, оказалось непросто, поскольку многие другие рабы в Луизиане, как и она, имели светлый цвет кожи. По некоторым свидетельствам, у человека, владевшего ею, на плантации было еще несколько белых невольников.

Я упомянул эту историю не только потому, что она представляет собой один из любопытных случаев, произошедших во времена рабства. Это прекрасная иллюстрация того, насколько белое невольничество схоже с черным. Поработив негра, человек не имеет никаких преград перед тем, чтобы сделать то же с белым. Угроза оказаться в таком положении висела не только над черными, но и над всеми, кто умел работать руками.

Поднявшись с колен, темнокожие люди Юга провозгласили новую эру, в которой ценится человеческий труд. Воспитайте темнокожего, закалите его характер, сделайте его полезным работником, и все остальные члены общества поднимутся на новый уровень. Унижайте негра, держите его на привязи, в невежестве и нищете, и большинство будет низвергнуто вместе с ним. Невозможно, чтобы один человек удерживал другого на дне, не погружаясь туда же.

Глава III

Жизнь человека в рабстве

Год назад дискуссии между белыми и цветными часто были сосредоточены на вопросе о том, кто несет ответственность за рабство в Америке. Некоторые заявляли, что виновником является английское правительство, потому что оно не позволило колониям отменить работорговлю, когда они этого хотели. Другие утверждали, что колонии Новой Англии были так же причастны к этому, как Англия или южные штаты. В качестве аргумента приводился тот факт, что в течение многих лет работорговля велась на кораблях Новой Англии.

Насколько мне известно, виновных сторон три, и все они в равной степени несут ответственность за рабство в Соединенных Штатах. Прежде всего, это сам темнокожий. Не следует забывать, что именно африканцы совершали набеги на соседей, захватывали пленных и везли их на побережье для продажи. Несколько месяцев назад посольство Либерии нанесло визит в Соединенные Штаты. Вице-президент Джеймс Доссен в разговоре признался, что одна из причин, почему его страна не добилась большого прогресса за восемьдесят шесть лет своего существования, связана с тем, что в течение долгого времени маленькое государство вело борьбу с местными работорговцами, которые привыкли отправлять невольников из либерийских портов и не желали отказываться от этой практики. По его словам, только после полного прекращения работорговли Либерия начала развиваться как государство.

Второй стороной, повинной в существовании невольничества, является торговец живым товаром, который поначалу, как правило, был англичанином или белым человеком с Севера Штатов. В колониальный период, например, Ньюпорт служил главной штаб-квартирой работорговли в стране. Одно время там насчитывалось сто пятьдесят судов, занятых в этой сфере. Вплоть до 1860 года основная часть денег северян инвестировалась в работорговлю, а Нью-Йорк был портом, из которого выходило большинство американских невольничьих судов.

Наконец, третий виновник – это белый человек с Юга, который владел невольниками и нес ответственность за рабовладельческий строй. Однако было бы такой же ошибкой полагать, что Юг всегда непоколебимо выступал за рабство, как и то, что Север всегда был твердо против него. Тысячи людей в южных штатах возмущались укоренившимися порядками. Некоторые из них, такие как Джеймс Бирни[45] из Алабамы, увезли своих невольников на Север, чтобы освободить, а затем стали лидерами в борьбе против угнетения.

Как и при рассмотрении любого другого явления, люди придерживаются разных точек зрения на проблему рабства. Так, существовали документы, наподобие «Кодекса раба», которые регулировали отношения слуги и хозяина и впоследствии положили начало становлению прав человека. Действие подобных законов распространялось на всю территорию Юга, но везде присутствовали свои особенности. На самом деле не только в каждом штате, но и на каждой плантации устанавливались свои собственные порядки. Плантация в определенной степени являлась маленьким государством, и жизнь там была такой, какой ее делали жившие на ней люди. Закон и обычаи регулировали обращение хозяина со своим рабом, но это происходило лишь отчасти. Например, в той части Вирджинии, где жил я, и белые, и цветные с презрением смотрели на человека, имевшего репутацию жадного хозяина, который держит рабов на голодном пайке. Если невольник отправлялся на соседнюю плантацию в поисках еды, то репутация его владельца летела к чертям. В целом, однако, каждая плантация сохраняла суверенитет и один плантатор не спешил вмешиваться в дела другого.

Исследуя законы, которые принимались для урегулирования отношений раба и хозяина, можно сделать вывод о том, что этот институт показал себя с худшей стороны. Из известных мне случаев, рабство никогда не находило столь безоговорочной поддержки, как в решении, вынесенном Верховным судом Северной Каролины в 1829 году. В том деле невольник подал в суд на своего хозяина за то, что тот жестоко избил его. Судья не только оправдал рабовладельца, но и разрешил ему подвергнуть находившегося в его собственности человека любому наказанию, вплоть до смертной казни. Основанием для вынесения этого решения послужило то, что за всю историю рабства невольник никогда не смел идти против своего хозяина. Подобный шаг осуждался, а суд счел неправильным выступить против мнения общества.

В том решении говорилось о том, что неправильно сравнивать отношения раба и хозяина с теми узами, которые связывают отцов и детей. Цель родителя – воспитать ребенка готовым к свободной жизни, для чего необходимо развивать в нем нравственность и интеллектуальные способности. В случае же с рабом дело обстоит иначе. «Нет никакого смысла в том, чтобы обращаться к рабу с нравственными поучениями», – говорилось в решении. Главный судья Руффин из Северной Каролины подытожил свое мнение по этому вопросу следующими словами:

Цель хозяина – прибыль, а также личная и общественная безопасность. Субъект – человек, обреченный своим положением жить без знаний и без права создавать что-либо свое. Он обязан трудиться на благо другого. Какие моральные соображения могут внушаться такому существу? Должен ли он работать ради личного счастья и из чувства естественного долга? Подобное можно ожидать только от того, кто беспрекословно повинуется воле другого. Такое послушание является следствием безусловной власти над телом. Ничто другое не может привести к такому результату. Власть хозяина должна быть абсолютной, чтобы сделать подчинение раба непререкаемым[46].

Вынося решение, судья Раффин даже не пытался оправдать его моральными соображениями. «Руководствуясь принципами права, – говорит он, – каждый человек должен воспротивиться такому закону, но при существующем положении вещей все должно происходить именно так. Здесь не может быть никаких исключений. Это жестокая реальность не только для рабов, но и для свободной части населения».

Это судебное решение выводит на чистую воду идею, которая всегда лежала в основе рабства, – идею о том, что зло для одного человека является благом для другого. Однако история рабства доказывает как раз обратное: зло порождает зло, так же как болезнь порождает болезнь. Несправедливость по отношению к одной части общества в долгосрочной перспективе обязательно обернется вредом для всех.

Жизнь раба на маленьких плантациях, расположенных на возвышенностях, и на больших плантациях вдоль побережья сильно различалась. Для примера, на плантации, где я родился, в округе Франклин, штат Вирджиния, насколько мне помнится, было всего шесть рабов. Мой хозяин и его сыновья работали бок о бок со своими невольниками. Таким образом, мы росли все вместе, как члены одной большой семьи. Надсмотрщика не было, и мы узнавали своего хозяина, а он – нас. Большие плантации на побережье обычно находились под руководством надсмотрщика. Хозяин и его семья большую часть года находились в отъезде. О личных отношениях между ними вряд ли можно было говорить.

Джон Кэлхун, величайший государственный деятель Южной Каролины, воспитывался на плантации, мало чем отличавшейся от той, где вырос я. Один из биографов рассказывает, как отец Кэлхуна, возвращаясь со службы в законодательном собрании Чарльстона, привез домой молодого африканца. Этого человека недавно доставили с черного континента на каком-то английском или американском судне. Дети в округе и, несомненно, некоторые из пожилых жителей никогда раньше не видели чернокожего. Он был первым цветным, оказавшимся в этой части страны. Патрик Кэлхун нарек раба Адамом и через некоторое время нашел ему жену. Одного из детей чернокожего Адама звали Суони. Он вырос на плантации вместе с Джоном Кэлхуном и много лет оставался его товарищем. Суони дожил до глубокой старости и любил рассказывать о детстве, которое он провел вместе с самим Джоном Кэлхуном. Они вместе охотились и рыбачили, вместе трудились[47]. «Мы работали в поле, – говорил Суони, – и много раз под жарким солнцем бок о бок пахали землю».

О ранней жизни Кэлхуна я узнал из рассказа полковника Пинкни Старка. Этот человек также прекрасно описал все особенности института рабства в том виде, в каком он существовал в той части страны, где ему довелось жить. В тех местах плантатор сам обрабатывал свою землю. Надсмотрщик появился лишь позже, и полковник Старк считает, что «ужасы и несправедливости стали случаться только в тот момент, когда между рабом и хозяином появился посредник». Вот как он рассказывает о жизненном укладе на одной из плантаций:

Недалеко от плантации семьи Кэлхун жил человек, который участвовал в старой войне за свободу. Долгие годы он сам управлял делами плантации, но под конец жизни согласился нанять надсмотрщика. Всякий раз, когда между рабом и его начальником возникали разногласия, хозяин принимал сторону первого и увольнял второго.

В дождливые дни темнокожие женщины пряли хлопок, из которого ткачиха изготавливала ткань, а портниха шила летние вещи для рабов и хозяев. Овец стригли, а шерсть использовали для пошива зимней одежды. Мясо забитого скота съедали, а шкуры дубили, и местный сапожник изготавливал из них обувь.

У хозяина были свои плотники, колесники и кузнецы, а кроме крупного рогатого скота и овец, старый плантатор разводил лошадей и мулов. Он выращивал собственную пшеницу для муки, а также другие зерновые культуры, кукурузу и хлопок. Он дистиллировал собственный бренди из персиков и подслащивал его медом, добытым на личной пасеке. Его рабы были накормлены и одеты, за ними тщательно ухаживали в случае болезни, а в старости они были вольны делать то, что считали нужным.

Там строго порицали прелюбодеяние и разводы были запрещены. Людям разрешали развлекаться по их усмотрению. По воскресеньям все ходили в методистскую церковь[48], расположенную по соседству, где выступал собственный проповедник. У молодежи было вдоволь музыкальных инструментов, чтобы устраивать танцы.

Незадолго до смерти старик объявил сыну, что оставляет ему в наследство честно нажитое имущество, не обремененное ни одним долларом долга. Семья и друзья собрались у постели этого человека, когда ему настало время уйти. Простившись с друзьями, он приказал позвать с поля своих рабов, чтобы сказать им последние слова. Когда они пришли, их хозяин был безмолвен и недвижим, но прекрасно осознавал происходящее. Один за другим рабы входили в комнату, брали руку своего умирающего господина и, ласково пожав ее, благодарили этого человека за доброту.

В прежние времена добросовестное выполнение обязанностей требовало от владельца плантации как хороших управленческих навыков, так и высоких моральных принципов. Это была лучшая школа для воспитания государственных деятелей. Грамотно управляемая плантация была маленьким независимым государством.

Условия жизни раба на некоторых крупных плантациях на Дальнем Юге были тяжелее, чем в других местах. Этот регион населяли предприимчивые люди, многие из которых приехали из Вирджинии, захватив с собой невольников. Богатая почва позволяла плантаторам быстро сколотить первоначальный капитал, а рабов в этом случае воспринимали как орудие производства по добыче хлопка, кукурузы и риса[49]. Владельцы плантаций сахарного тростника в Луизиане не стеснялись открыто заявлять о том, что раб вырабатывает свой ресурс за семь лет. Поэтому лучше всего раз в семь лет покупать новый набор рабочих рук.

Впрочем, не всегда все выглядело так мрачно. Встречались и здесь землевладения, где отношения раба и хозяина были настолько хорошими, насколько это было возможно в предлагаемых обстоятельствах. На некоторых удаленных от города плантациях Алабамы господин и его невольники жили в согласии. В качестве примера больших хозяйств, на которых царила благоприятная атмосфера, я могу привести плантации бывшего президента Конфедерации Джефферсона Дэвиса и его брата Джозефа Дэвиса в округе Уоррен, штат Миссисипи.

История семьи Дэвис и того, как появились их плантации Харрикейн и Брайерфилд, типична. Предки президента Конфедерации были выходцами из Уэльса. Сначала они поселились в Джорджии, затем эмигрировали в Кентукки и, наконец, обосновались на богатых землях Миссисипи. В 1818 году Джозеф Дэвис, который в то время был адвокатом в Виксбурге, взял рабов своего отца и отправился вниз по реке, к месту, которое сейчас носит название «Изгиб Дэвиса». Располагалось оно в тридцати шести милях от Виксбурга и имело огромный потенциал.

Там Джозеф начал расчищать землю и готовить ее к засеву. В то время к берегам Миссисипи еще не причаливали пароходы, а местность была настолько дикой, что люди передвигались по девственным лесам в основном на лошадях. В течение нескольких лет мистер Дэвис с помощью своих рабов сумел создать плантацию площадью около пяти тысяч акров, к концу жизни став очень богатым человеком. Однажды он отправился в Начез и купил на рынке невольника, который впоследствии войдет в историю под именем Бен Монтгомери. Этого молодого человека продали на Юг из Северной Каролины. Он, как и большинство рабов, слышал о жестоком обращении, которым печально славились обширные изолированные плантации, и решил сделать все возможное, чтобы остаться в городе. Практически сразу после того, как его привезли в хозяйские угодья, он сбежал. Мистеру Дэвису удалось поймать и вернуть беглеца. Как поведал мне сын Бена, в этот момент хозяин и его раб пришли к консенсусу. В чем именно заключались их договоренности, никто уже не расскажет, однако в результате Бенджамин Монтгомери получил довольно хорошее образование и стал управляющим плантацией. Его знаний оказалось достаточно, чтобы исследовать береговую линию и дамбу, защищавшую плантацию от вод Миссисипи, чертить планы зданий и других строительных конструкций, которые впоследствии были возведены на территории хозяйства.

Миссис Джефферсон Дэвис в своих воспоминаниях о муже упоминает Бенджамина Монтгомери как управляющего плантацией мистера Дэвиса. Она говорит о нем следующее:

Максима Джозефа Дэвиса гласила: «Чем меньше людьми управлять, тем более покорными они будут». Этого принципа он придерживался не только в отношении членов своей семьи, но и в обращении с рабами. Он учредил суд присяжных и ввел его в постоянную практику. Его единственной исключительной привилегией было право на помилование.

Если невольник мог заработать больше, занимаясь чем-то помимо плантации, то мистер Дэвис давал ему такое право. Рабу достаточно было вносить плату, равную средней стоимости труда на плантации. Один из невольников держал лавку, и наша семья не раз приобретала у него товары по тем ценам, которые он называл. Он продавал, а иногда и покупал фрукты у семейства Дэвисов и у других жителей Изгиба, а однажды выдал нам кредит в две тысячи долларов. Все счета были оплачены быстро и без задержек. Он много раз занимал деньги у своего хозяина, но был столь же щепетилен в вопросах оплаты счетов. Его сыновья, Торнтон и Джозайя, сначала научились работать, а затем отец обучал их чтению, письму и счету. Теперь оба сына Бена Монтгомери – уважаемые и состоятельные люди. Один имеет бизнес в Виксбурге, а другой – процветающий фермер на Западе.

Через несколько лет после основания поселения в низине Дэвис-Бенд мистер Джефферсон Дэвис присоединился к своему брату и долго жил на прилегающей плантации. У братьев были схожие представления об управлении рабами. Оба лично контролировали свои владения, и у Джефферсона Дэвиса, как и у его брата, был темнокожий раб Джеймс Перм Бертон, которого называли «другом и слугой». Этот человек вплоть до своей смерти практически единолично управлял плантацией Брайерфилд, так же как Бенджамин Монтгомери руководил Харрикейном. После войны обе плантации были проданы за триста тысяч долларов Бенджамину Монтгомери и его сыновьям, которые управляли ими в течение нескольких лет, пока в результате наводнений и падения цен на хлопок не были вынуждены продать эти угодья. После этого Торнтон Монтгомери переехал в Северную Дакоту, где некоторое время владел и управлял большой пшеничной фермой площадью шестьсот сорок акров недалеко от Фарго. Его брат Исайя впоследствии основал город Маунд-Байу, штат Миссисипи.

В качестве иллюстрации теплых и дружеских отношений между экс-президентом Конфедерации Джефферсоном Дэвисом и его бывшими рабами, как в те годы, когда они жили вместе на плантации, так и после, миссис Дэвис опубликовала несколько писем, написанных после смерти супруга. Следующее послание принадлежит перу Торнтона Монтгомери, который в настоящее время живет вместе со своим братом в Маунд-Байу.

Кристин, Северная Дакота,

7 декабря 1889 года

Я неустанно следил за состоянием здоровья мистера Дэвиса в Брайерфилде и во время его путешествия на пароходе «Лизерс». Я видел, как вы встретились и вернулись с ним в резиденцию мистера Пейна в Новом Орлеане. Я надеялся и верил, что благодаря хорошему уходу, лечению и его огромной силе воли он быстро поправится. Увы, Провидение распорядилось иначе. Соболезную Вашей утрате. Мое сердце с Вами в этот час глубочайшей скорби.

Если бы я мог помочь облегчить боль утраты, я бы тотчас сделал все возможное. Но я бессилен, поэтому прошу Вас принять мои самые искренние слова соболезнования.

Ваш покорный слуга,

Торнтон

Миссис Джефферсон Дэвис, Бовуар, Миссисипи[50]

Согласно тем источникам, которые мне довелось изучить, первые рабы, а под этим термином я подразумеваю первое поколение афроамериканцев, которых привозили сюда на огромных невольничьих суднах, вряд ли могли найти общий язык со своими хозяевами. Особенно характерно это было для огромных плантаций Каролины, где невольники практически не видели своих господ. По большому счету, рабы на таких плантациях организовывали нечто наподобие африканской колонии на американской земле.

Время шло, поколения сменяли друг друга. Каждое следующее поколение темнокожих все больше адаптировалось к американской действительности. Они перенимали привычки, язык, верования и идеологию белого человека, пока наконец полностью не интегрировались в общество.

Вдали от родной земли темнокожий тосковал недолго, быстро приспособившись к новым условиям. От природы кроткий и веселый нрав помог ему быстро обосноваться на этой земле. Постепенно естественная человеческая симпатия, словно корни дерева, начала прорастать в белого человека, с которым теперь была неразрывно связана судьба раба. Вскоре темнокожие полюбили детей своего хозяина, а те в ответ привязались к невольникам. Благодаря хорошему чувству юмора и умению стойко переносить трудности рабы научились смягчать острые углы, переводить проблему в шутку и оправдывать своего хозяина за жестокость. Витиеватые и уютные истории, которые рабы любили рассказывать по вечерам у костра, завораживали хозяйских детей. Им нравился дух приключений, витавший в этих рассказах.

Монотонная и однообразная жизнь темнокожего приучила его радоваться самым незначительным вещам. Время, когда традиционно забивают свиней, оборачивалось многодневным праздником. Сбор и молотьба кукурузы тоже превращались в яркое событие, которое доставляло белым не меньше удовольствия, чем черным. Все это происходило в последних числах ноября и в первые недели декабря, становясь своего рода репетицией Рождества. На больших плантациях всегда устраивались подобные празднества.

Собранную кукурузу, а иногда это были тысячи бушелей[51], сволакивали в огромную кучу высотой в пятьдесят-шестьдесят футов. Хозяин рассылал приглашения рабам с соседних плантаций, и в определенную ночь начиналось действо. До двухсот мужчин, женщин и детей собирались вокруг этой гигантской кукурузной кучи. Человек, слывущий хорошим певцом, забирался на самую вершину горы и громким чистым голосом заводил песню сбора урожая. Этот вид народных песен в последнее время незаслуженно забыт. Певец успевал исполнить несколько строк песни, когда ему начинал подпевать хор из сотен мужчин и женщин, взиравших на него снизу.

Песенные импровизации были посвящены процессу сбора урожая. Простые и точные слова необычайно сильно влияли на душевное состояние участников. Нигде больше я не слышал ничего подобного. В этой музыке было что-то дикое и странное, чего, как я подозреваю, больше нигде в Америке не услышишь.

Мало-помалу песни рабов, причудливые выражения, поговорки и истории из жизни начали собираться в нечто наподобие плантаторской культуры. Присутствие невольников создавало определенную романтику жизни на Юге. Дома без них выглядели унылыми и брошенными, и это не имело отношения к благосостоянию владельца. Без темнокожих жилище теряло значительную часть своего уюта.

Все четыре величайшие культуры Юга – табак, рис, сахар и хлопок – выращивались с помощью рабского труда. В те времена считалось, что никто, кроме темнокожих, не способен должным образом заниматься этим делом. Кое-где так полагают до сих пор. Впрочем, не только своим трудом был полезен раб белому человеку. Понимание жизни, чувство юмора и верность темнокожих скрашивали тяжелую жизнь белых людей на Юге. Нельзя сказать, что сам институт рабства способствовал развитию этих качеств. Напротив, в других странах невольничество развивало абсолютно иное. Полагаю, можно с уверенностью утверждать, что те вещи, которые делали терпимым рабство для белых и черных, были испокон веку присущи африканскому народу как никакому другому.

Писатели Юга, пытаясь воспроизвести очарование старой жизни, часто обращались к описанию жизни рабов. Например, Джоэль Чандлер Харрис[52] в образе дядюшки Римуса представил тип темнокожего сказочника, который радует и наставляет маленьких детей «большого дома» своими причудливыми историями о животных. «Сказки дядюшки Римуса» прочно вошли в литературу не только Юга, но и всей Америки. Их можно считать бесценным наследием мирового фольклора.

Повествуя о моем родном штате Вирджиния, мистер Томас Нельсон Пейдж[53] представил в «Дяде Билли» и «Дяде Сэме» два типичных персонажа. Эти герои достойны изучения, если вы хотите понять психологию раба, живущего на плантациях штата. В рассказе «Мех для леди» дядя Билли оказывается проводником, философом и другом для своей хозяйки и ее дочери в тяжелые военные годы и в дни лишений. Он прячет их серебро, отказывается давать информацию солдатам Союза, молится со своей умирающей хозяйкой, утешает ее осиротевшую дочь и, наконец, выдает девушку замуж. После свадьбы старик сидит перед дверью своей хижины и вспоминает о былых временах. Вот как мистер Пейдж описывает размышления дяди Билли:

В ту ночь, когда проповедник вернулся к жене, а Ханна уснула, я сидел в лачуге, попыхивая трубкой, и видел, как они усаживаются на ступеньки перед домом. Их голоса звучали приглушенно, словно гудение пчел, и лунный свет растекался над двором. Я курил, и казалось мне, что плантация сейчас такая, какой она была прежде. Мои ноги не шаркают, когда я иду куда-то, лошади бьют копытом в стойле, а поле снова расчищено и окружено изгородью. Я чувствую запах цветущего клевера, а хозяйские малыши снова бегают вокруг, забираются мне на колени, называют дядей Билли и просят пойти с ними на рыбалку. Повзрослевшие дети теперь сидели на крыльце, и мерный гул их голосов растворялся в темноте.

В рассказе Пейджа «Масса Чан» дядя Сэм рассказывает скорбную историю о том, что произошло с его молодым господином во время Гражданской войны[54] на поле боя:

Масса Чан подозвал меня и сказал: «Сэм, мы победим в этой битве, а потом отправимся домой и найдем себе жен. Я вернусь со звездой на воротнике». Потом он добавил: «Если я буду ранен, отвези меня домой, слышишь?» Я ответил: «Да, масса Чан». Мы вдели ноги в стремена и кинулись в бой… Видели бы вы, как летали пули в тот день… Мы спустились по склону. Я ехал чуть впереди. Затем мы поднялись на холм, где бухали пушки. Огонь был такой силы, что нам пришлось остановиться. Многие были убиты… Масса Чан вдруг поднялся в стременах и крикнул: «За мной!»… Вы никогда не слышали настоящего грохота, если не были на том холме. Мой конь перевернулся через голову и швырнул меня на землю, словно сноп кукурузы. Думаю, это спасло меня от смерти… Оглянувшись, я увидел, что мертвый жеребец лежит на земле… Я вскочил и побежал к берегу. Все было усеяно ранеными и убитыми. Там же, с флагом в руках и с пулей в груди, лежал масса Чан. Приблизившись, я позвал его, но все было тщетно – он уже вернулся домой. Я поднял его, по-прежнему сжимавшего флаг, и понес обратно, как в те времена, когда он был младенцем. Тогда старый хозяин передал мне запеленатого ребенка и наказал беречь его, покуда я не умру. Я унес его тело с поля битвы, подальше от пушечных выстрелов, и положил под большим деревом… Через некоторое время он отдал богу душу. У меня было немного денег, и я смог раздобыть сосновые доски, чтобы в тот же вечер сколотить гроб. Тело массы Чана, завернутое в знамя, я уложил в гроб, но не стал крепко прибивать крышку, зная, что старая миссис захочет его увидеть. Ночью я погрузил гроб в санитарную повозку и двинулся в сторону дома.

Во Дворце изящных искусств в Сент-Луисе во время выставки 1904 года была представлена картина, которая произвела глубокое впечатление на всех белых и черных южан, которые знали достаточно о старой жизни, чтобы понять ее значение. Преподобный Карри из Мемфиса, штат Теннеси, рассказывая об этой картине в проповеди в своем родном городе 27 ноября 1904 года, произнес следующие слова:

Этим летом во Дворце изящных искусств в Сент-Луисе я увидел картину, которая заставила меня остановиться и заплакать. На ней была изображена сцена битвы: пыль из-под человеческих ног и лошадиных копыт, дым от пушек и ружей наполняли воздух. Разбитые повозки, тела раненых и убитых устилали землю. На переднем плане была изображена фигура темнокожего раба, который нес на своих сильных руках светловолосого англосаксонского юношу. Это был преданный слуга южанина. Он выносил мертвое тело молодого хозяина с поля брани, не обращая внимания на усталость и боль. Он нес его к тем людям, чья любовь превосходила только его собственную. Под картиной были такие слова: «Верность до гроба». У меня много знакомых, которые не раз становились свидетелями подобных сцен.

Рабы в Вирджинии считали себя лучше невольников Старого Юга. Даже после отмены рабства так полагает немало людей. Более того, герои рассказов мистера Пейджа без угрызений совести наслаждались благами, которые могли предложить им белые богачи. Возможно, не все понимают, что в те времена между невольниками существовали такие же различия в социальном статусе, как и у белых. Рабы зажиточного плантатора считали себя выше рабов бедного белого человека, у которого не было и шести невольников. Впрочем, жизнь всех этих темнокожих по сути мало чем различалась. У них были свои победы и поражения, как и у каждого из нас.

На самом деле, именно плантаторы собрали наиболее ценные свидетельства о жизни рабов, ведь именно они записывали так называемые плантаторские гимны. В этих песнях, которые распевали полевые работники, нашли отражение бесчисленные человеческие судьбы.

Мне часто приходилось встречаться и беседовать с темнокожими стариками, выросшими в рабстве. Порой этим людям было трудно выразить свои чувства. Иногда, однако, в их речи попадались интересные выражения, в которых отразилась вся их судьба. Один старый фермер, владеющий тысячей акров земли недалеко от Таскиги, сказал: «Мы здесь такие невежды, что не видим никакой разницы между свободой и рабством, разве что раньше мы гнули спину на кого-то другого, а теперь вкалываем на себя».

В другой раз я встретил пожилую женщину, которая сразу после войны покинула свой дом в Теннесси и поселилась вместе с коммуной других цветных в так называемом Теннесси Тауне, который сейчас является пригородом Топики, штат Канзас. В разговоре о ее жизни я спросил, не вспоминает ли она о прежних днях и не хочется ли ей повернуть время вспять. «Иногда, – ответила женщина, – мне кажется, неплохо бы вернуться в юность и увидеться со старыми хозяевами». Она на мгновение задумалась, а затем добавила: «Но они продали моего ребенка на Юг».

Кроме песен рабов, до нас дошло скудное число рассказов тех времен, которые показывают, как рабство выглядело для остальных людей. Сохранились свидетельства беглых невольников, созданные в соавторстве с их друзьями-аболиционистами, но, поскольку в основном эти тексты были написаны под влиянием антирабовладельческой агитации, в них, как правило, говорится об из ряда вон выходящих вещах. Однако до нас дошла история, которая дает представление о переменчивом характере невольничьей судьбы. Я имею в виду биографию Черити Боуэр, которая родилась в 1779 году недалеко от Эдентона, Северная Каролина, и дожила до преклонного возраста после обретения свободы. Она описала своего хозяина как очень доброго человека. По ее словам, случалось, он бил их кнутом из гикори[55], но никогда не позволял делать это своему надсмотрщику. Вот ее рассказ:

Моя мать нянчила всех его ребятишек. Она считалась очень хорошей служанкой, и наша хозяйка взяла за правило отдавать детей моей матушки на попечение своим детям. Я досталась Элизабет, второй дочери. Моя хозяйка была доброй женщиной. Бедной Черити она была как мать. Если Черити хотела начать прясть, она учила ее этому. Если Черити приходило на ум обучиться вязать, она в этом помогала. Если Черити надо было узнать, как кроить одежду, хозяйка и этому могла научить. Когда я выходила замуж, моя госпожа настояла на венчании, так как не считала правильным жениться без священника. Тем более она знала, что мы храним себя друг для друга. Ее дети обещали, что никогда не разлучат меня с мужем и детьми. Они говорили мне, что никогда не продадут меня, и я уверена, они не лгали. Но мой молодой хозяин попал в беду. Он приходил домой и сидел, положив голову на руки, часами ни с кем не разговаривая. Я поняла, случилась беда, и попросила его рассказать, что его так беспокоит. Он признался, что задолжал тысячу семьсот долларов, которые не может выплатить, и боится, что ему придется сесть в тюрьму. Я умоляла его продать меня и моих детей, чтобы избежать заключения. Я видела, как на его глаза навернулись слезы. «Не знаю, Черити, – сказал он, – посмотрю, что можно сделать. В одном ты можешь быть спокойна: я никогда не разлучу тебя с мужем и детьми, а там будь что будет».

Через два или три дня после этого он пришел ко мне и сказал: «Черити, как ты смотришь на то, чтобы тебя продали мистеру Кинмору?» Я сказала ему, что предпочту быть проданной ему, чем кому-либо другому, потому что мой муж принадлежал когда-то этому человеку. Мистер Кинмор согласился купить нас, и мы с детьми отправилась к нему жить.

Вскоре ее новый хозяин умер, а его жена не была так же добра к ней, как он. Тогда Черити принялась усердно трудиться, чтобы выкупить свободу своих детей.

У меня было шестнадцать детей, а еще двенадцать я выкормила для хозяйки. С рождения своего первенца я мечтала скопить денег и купить свободу для них. Для них это было важнее, чем для меня. Я была уже слишком стара и слишком привыкла быть рабыней.

Чтобы скопить денег и выкупить детей, она открыла закусочную прямо у себя дома. Если появлялись желающие отведать устриц и крекеров, она кормила их. Таким образом она собрала двести долларов, но ей все равно не удавалось вызволить даже одного из детей. В те времена было непросто освободить раба, даже если у тебя были средства. Черити рассказывала, что хозяйка «продавала детей на сторону, одного за другим, одного за другим». По словам женщины, она обязана своей независимостью «худому человеку в шляпе».

Иногда, он говорил: «Тетя Черити, приготовьте мне что-нибудь вкусненькое, а то мне сегодня нездоровится». Я всегда с удовольствием стряпала для него, а если у него не было мелочи, кормила его просто так.

Именно этот темнокожий торговец, согласно ее рассказу, в конце концов купил ее вместе с пятью детьми и подарил им свободу.

После этого я решила, что перееду в свободные штаты. Здесь я занимаюсь стиркой, моя дочь ловко орудует иглой, и мы очень неплохо живем.

В рабстве было много всего помимо тягот и жестокости – много нежного, человечного и душевного. Героические усилия, которые многие рабы прилагали, чтобы выкупить свободу себе и своим детям, заслуживают уважения наравне с преданностью, которую они часто проявляли на службе у хозяев. Так или иначе, учитывая качества, которые темнокожий человек развил в себе за времена рабства, нет поводов беспокоиться о его будущем.

Глава IV

Восстания рабов и черная угроза

По данным профессора Альберта Бушнелла Харта, до Американской революции в Соединенных Штатах произошло около двадцати пяти восстаний рабов. При этом не учитываются ни вспышки, происходившие до этого в Луизиане, ни те, что имели место в других испанских, французских и английских колониях в Вест-Индии[56].

Например, после английского вторжения на Ямайку в 1655 году рабы, сражавшиеся вместе со своими испанскими хозяевами против англичан, ушли в горы и в течение почти ста лет жили небольшими повстанческими коммунами. В 1738 году эти коммуны получили официальный статус. Общины просуществовали до 1796 года. Поселенцы построили себе новые дома и проложили дороги, которые в итоге открыли англичанам путь для нападения. Известно, что их потомки до сих пор живут на этой земле, в горных перевалах Ямайки.

Восстание рабов, которое в конце концов привело к созданию в 1804 году Черной Республики Гаити, было частью революционного движения, начавшегося во Франции в 1789 году. Многое было сказано и написано о жестокостях, творившихся в те времена на острове. Но я думаю, если сравнить происходившее на Гаити и в Санто-Доминго с событиями, имевшими место в тот период во Франции, то найдется не слишком много различий. Деятельность лидера восстания, Туссена-Лувертюра[57], достойна восхищения.

В 1831 году произошло самое значимое восстание, имевшее огромные последствия. Это надолго запомнившееся южанам выступление рабов возглавил Нат Тернер[58]. Но еще до этого памятного события два темнокожих раба, Габриэль и Джек Боулер, в 1800 году предприняли попытку мятежа в Вирджинии. Бунтовщики собрали около тысячи цветных округа Хенрико и двинулись на город Ричмонд. Оползни, вызванные недавней бурей, заставили их остановиться. Участники мятежа рассредоточились в надежде продолжить путь на следующую ночь, но их выследили, и жителям Ричмонда удалось отразить атаку. За Габриэля и Джека Боулера была назначена награда. Их поймали и казнили.

Двадцать два года спустя в Чарльстоне, штат Южная Каролина, свободный темнокожий Дэни Беси организовал новое восстание. Беси прославился как знаток Библии, оказывая заметное влияние на общину. Особенно ярко это проявлялось на религиозных собраниях, которые он проводил в форме народного обсуждения. Заговор также раскрыли, а сам бунтовщик и тридцать четыре члена его отряда были преданы смерти.

Во времена моего детства в Вирджинии мне доводилось слушать истории, которые, сидя в хижинах, старики рассказывали о «пророке» Нате Тернере и об ужасах восстания 1831 года. Тернер проповедовал рабам в округе Саутгемптон, штат Вирджиния. Его мать, которая была очень религиозной женщиной, внушала сыну, что он, подобно Моисею, должен стать освободителем своей расы. Она прилагала огромные усилия, чтобы передать ему знания, которыми обладала сама, и заставляла его учить главы из Библии, особенно части из Ветхого Завета. Тернер впитал причудливую культуру плантаторских гимнов, что укрепляло веру в выпавшую на его долю миссию – даровать свободу своему народу.

Тернер вырос молчаливым, мечтательным человеком. Известно, что он задумал собрать большое количество рабов и укрыться с ними на болоте Дисмал, расположенном на юго-востоке штата Вирджиния. 21 августа 1831 года, веря, что исполняет волю Божью, Нат Тернер вместе с шестью товарищами отправился в путь. Вскоре к ним присоединились другие повстанцы. В результате их отряд насчитывал шестьдесят человек. План состоял в том, чтобы истребить столько белых, сколько возможно. За короткое время на разных плантациях было убито шестьдесят человек. Собралось местное ополчение. Вскоре подтянулись войска Соединенных Штатов. Повстанцы, численность которых на тот момент составляла более сотни человек, отчаянно сопротивлялись. Однако вскоре их взяли под стражу. Сорок три раба были преданы суду. В итоге двадцать один человек был оправдан, двенадцать – проданы за пределы штата, а двадцать, включая Ната Тернера и одну женщину, – осуждены и повешены.

В 1859 году в Харперс-Ферри произошел бунт Джона Брауна[59]. В нем участвовало всего пять человек, из которых трое были рожденными на воле рабами, а двое – беглыми. Во время боя Дэнджерфилд Ньюби и Льюис Лири были убиты, Джон Коупленд и Шилдс Грин – схвачены, преданы суду и казнены. Осборн Андерсон оказался единственным, кому удалось бежать.

Ньюби был высоким, хорошо сложенным мужчиной в возрасте около тридцати лет. Двадцатичетырехлетний Лири родился в Северной Каролине. Он проживал в колонии цветных южан в Оберлине, штат Огайо, и получил хорошее образование. Коупленду, который являлся родственником Лири, на тот момент исполнилось двадцать два, и он был родом из Оберлина. Его тюремные письма, адресованные близким, доказывают, что это был умный и смелый молодой человек. Незадолго до казни в одном из своих посланий он обратился к брату с такими словами:

Мой тюремщик, капитан Джон Авис, – честный джентльмен с храбрым сердцем. Мы столкнулись с ним в Харперс-Ферри, и он сражался, как это подобает смелому человеку. С тех пор как мы оказались в его власти, он ограждал нас от оскорблений и поношений, которыми нас осыпали. Он поступил как отважный и благородный человек. Один из его помощников, мистер Джон Шитс, был очень добр к нам и делал все возможное, чтобы защитить нас от безумствующей толпы. Любимый мой брат Генри, если судьба когда-нибудь сведет вас и эти люди будут нуждаться в помощи, сделай это ради меня.

Утром в день казни Коупленд написал длинное письмо своей семье в Оберлин. Привожу один интересный фрагмент:

Скажу лишь, что я сожалею не об участи быть казненным – я не страшусь смерти. Мне жаль, что существует такой несправедливый институт, который вправе отнять жизнь у меня или у любого другого. Институт, для которого человеческая жизнь значит столько же, сколько ноль для бесконечности.

Шилдс Грин был беглым рабом из Южной Каролины, двадцати четырех лет от роду, не знавшим грамоты, но, по слухам, обладавшим выдающимися способностями и мужеством. По всему было видно, что, будь у него возможность получить образование, он стал бы выдающимся человеком. Грин приехал в Чамберсбург, штат Пенсильвания, чтобы присоединиться к Брауну и Фредерику Дугласу[60].

По рассказам Дугласа, когда он уже намеревался покинуть каменоломню Чамберсбурга, где у него состоялась беседа с Джоном Брауном, Грин спросил последнего: «Он остается?» Последовал утвердительный ответ. Грин взглянул на Брауна, затем на Дугласа и произнес: «Что ж, думаю, я тоже с вами».

В Харперс-Ферри разгорелся бой, но постепенно стало очевидно, что сопротивление бесполезно, и повстанцы попытались бежать. По дороге к арсеналу Грин попал под обстрел. Один из бойцов сказал, что ему лучше последовать за ними. Грин повернулся и посмотрел в сторону оружейного склада, перед дверью которого стояли его немногочисленные защитники, и спросил: «Думаешь, у нас нет шансов?» «Ни одного», – прозвучало в ответ.

Оказавшись в тюрьме, Грин постоянно отсылал Брауну письма со словами поддержки. Утром, в день казни Джона Брауна, Грин написал товарищу, что был счастлив оказаться рядом с ним и готов встретить собственную смерть.

Осборну Андерсону, родившемуся свободным в Пенсильвании, на тот момент исполнилось двадцать четыре. Он получил хорошее образование и по профессии был печатником. Это был способный от природы, простой в манерах и обращении человек. Ему принадлежит замечательный памфлет о бунте «Голос из Харперс-Ферри», написанный им после побега. В годы Гражданской войны он служил в одном из полков, сформированных из темнокожих. Умер Андерсон в Вашингтоне в 1871 году.

Великого восстания, которого на протяжении всего периода рабства так ожидали и боялись, не произошло. Однако страх перед всеобщим бунтом всегда преследовал Юг, способствуя нарастанию ненависти южан к темнокожим. Этот страх побуждал принимать законы, которые во многих южных штатах затрудняли, если не делали невозможным, освобождение раба. Обучение невольников чтению и письму считалось преступлением. На свободных темнокожих налагались суровые ограничения и налоги, которые низводили их в самое бедственное положение, в определенном смысле не менее печальное, чем рабство.

В отношениях между черными и белыми в те времена существовало не меньше сложностей и противоречий, чем сегодня. В Вирджинии хозяева обычно хорошо относились к рабам. Господин доверял своему рабу, заботился и защищал, нередко искренне привязываясь к нему. И все же рабовладелец никогда не мог избавиться от страха перед бунтом.

Рабство на Юге привело белого человека к очень странной дихотомии. Он научился разграничивать отношение к отдельно взятому темнокожему, которого он знает с детства и любит всей душой, и к черной расе в целом, которую он обличает и унижает. Эту дихотомию можно было наблюдать, к примеру, у таких политических деятелей, как экс-губернатор Вардман и сенатор Южной Каролины Тилдман. В публичных выступлениях они весьма резко высказывались в отношении чернокожих и выступали за самые жесткие законы, направленные на их подавление. При этом знавшие политиков темнокожие утверждали, что эти люди были необыкновенно добры к ним. Мистер Вардман и мистер Тилдман ненавидели абстрактных черных, но прекрасно ладили с реальными представителями расы, с которыми им приходилось иметь дело.

Существует мнение о том, что смутный, обезличенный страх, который хозяин испытывал перед рабом, был вызван предрассудками о диких инстинктах черного человека. Казалось, если не принять надлежащих мер, скрытая агрессия может в любой момент вырваться наружу и захлестнуть страну. Однако я больше склоняюсь к мысли о том, что большинство привезенных сюда темнокожих, вследствие опыта, полученного в Африке, либо из-за естественной предрасположенности, были более покорными и склонными к подчинению, чем любая другая раса или класс людей в подобных обстоятельствах. Думаю, истинная причина, по которой белый человек боялся черного, заключалась в том, что он чувствовал несправедливость самого института рабства и понимал, что, когда раб начинает осознавать свое положение, в нем должно проснуться стремление стать свободным.

Мне нередко приходится наблюдать за публичными людьми определенного сорта, которые выступают в прессе, в том числе используя политическую платформу, и заявляют об опасности, которой подвергается белая раса из-за присутствия темнокожих в этой стране. Очевидно, что в своих попытках разжечь расовую ненависть они руководствуются нечистой совестью. Если от темнокожего действительно исходит агрессия, то такое возможно только вследствие его желания восстановить справедливость. Несправедливость всегда порождает страх. Когда я слышу, как люди начинают рассуждать о «черной угрозе», мне хочется, чтобы они пообщались с теми, кто ездил с миссионерской миссией в Африку и провел годы среди диких племен, не зная страха и не испытывая тревоги за собственную жизнь. Бывает, в южных штатах горстка белых людей живет среди тысяч черных. Однако они не боятся ни восстаний, ни кровопролития. Эти люди доказали своим темнокожим соседям, что готовы помогать им в развитии. Мне известен случай, когда шесть белых женщин жили в общине, окруженной тысячами темнокожих. В радиусе многих десятков миль не было ни одного белого, который мог бы их защитить. Однако им нечего было бояться, ведь они пришли туда, чтобы оказать поддержку, и люди это ценили.

Изучая историю восстаний и заговоров, я был поражен тем фактом, что ни один из этих бунтов, похоже, не был спровоцирован местью или жестоким обращением, которому подвергались невольники. Дэни Беси не был рабом. В 1822 году он выиграл в лотерею одну тысячу пятьсот долларов и выкупил себя за шестьсот долларов. Истинная причина, побудившая его организовать заговор, скрывалась в другом. Согласно свидетельствам одного из соратников, Беси говорил, что «не поехал в Африку, так как у него не было такого желания; ему хотелось остаться и сделать что-то для своих собратьев». Другой свидетель тех событий заявил, что Беси «устраивало его собственное положение свободного человека, но все его дети оставались рабами, и он пытался сделать все возможное, чтобы их освободить».

Получив образование, Беси путешествовал по всему миру со своим хозяином – капитаном корабля. Он не только цитировал Библию, рассказывая об избавлении от рабства сынов Израилевых, но и по памяти воспроизводил речи многих ораторов, выступавших в Конгрессе, в частности выступление некоего мистера Кинга. Он приводил слова этого «друга всех чернокожих» о том, что тот «будет и впредь говорить, писать и публиковать памфлеты против рабства до тех пор, пока южные штаты не согласятся освободить своих невольников, поскольку рабство – это позор для страны».

Нат Тернер был человеком совсем другого сорта. Как я уже говорил, это был мечтатель, настоящий фанатик. Он сам настолько проникся верой в собственную богоизбранность, что его присутствие вызывало благоговейный трепет не только у черных, но и у тех белых, которые общались с ним после его ареста и накануне казни.

Тернера описывают как человека обычного роста, с «лицом истинно темнокожего человека». Мистер Грей, джентльмен, выслушавший признание подсудимого, рассказывает о нем следующее:

Ходили слухи, что он был невежественным и трусливым, а его целью являлись убийство и грабеж. Известно, что он никогда не имел ни доллара за душой, не был воцерковлен и не выпил ни капли спиртного. Что касается его невежества, то он, конечно, нигде не учился, но при этом умел читать и писать, а по врожденному уму и смекалке его вряд ли превзойдет кто-либо из тех, кого я знаю. Был ли он трусом? Причина, по которой он не сопротивлялся мистеру Фиппсу, говорит о решительности его характера. Увидев у Фиппса оружие, Тернер сказал, что понимает бессмысленность попытки бежать, ведь в лесу полно людей. В надежде спастись он принял решение сдаться и довериться судьбе.

Этот человек был абсолютным фанатиком, или же он прекрасно играл свою роль. В других вопросах Тернер обладал необыкновенной эрудицией, метким умом, который погубили глупые и опасные идеи. Трудно словами описать эффект, который производили его речи, произнесенные в тюремной камере. Хладнокровие, с которым он говорил о своих последних делах и намерениях, соседствовало со свирепым и одержимым выражением его лица в моменты, когда он впадал в исступление. Облаченный в окровавленные лохмотья, закованный в цепи, он, сверкая глазами, воздевал руки к небесам. Я смотрел на него, и кровь стыла в моих жилах.

История этих заговоров доказывает, что сами по себе отношения раба и хозяина порождали жажду вырваться на свободу. Каждый невольник, получивший достаточное образование, чтобы читать Библию или обычные школьные учебники, видел, как страна празднует собственную независимость, как любой человек стремится на волю. Он учился этому у своего белого господина. Фредерик Дуглас получил первые представления о свободе, прочитав знаменитые речи Уильяма Питта, лорда Чатема[61], Фокса и Шеридана[62] в книге «Колумбийский оратор», которая случайно попала к нему в руки.

Как только идеи о свободе проникали в сознание раба, обладавшего живым умом, они уже никогда не покидали его. Фредерик Дуглас, автор опубликованной в 1845 году «Автобиографии», рассказывает, как, еще будучи рабом в Мэриленде, он, сидя на берегу Чесапикского залива, часто наблюдал за проплывающими мимо кораблями и размышлял:

Вы отчалили от берега и свободны, я же раб, опутанный цепями! Вы весело движетесь под ласковым ветром, а я горюю под кровавым кнутом! Вы быстрокрылые вольные ангелы, летящие по миру, а я закован в кандалы! О, если бы я был свободен! О, если бы я был одним из команды и находился под защитой вашего корабля!

Отношения между представителями обеих рас развиваются вполне естественным образом, но этому прогрессу препятствует обезличенный страх, который белый человек испытывает перед темнокожим. Навязывание ненависти и противостояния отбрасывает нас далеко назад. После войны, например, нормальное политическое развитие южных штатов было заторможено страхом или его призраком. Белые боялись, что темнокожие вытеснят их с Юга и присвоят власть себе. На самом деле последние никогда не контролировали ситуацию. Ей управляли республиканцы Севера, которые приезжали в южные штаты, чтобы затем лоббировать свои интересы в Вашингтоне. Темнокожий человек не меньше белого желает наладить добрососедские отношения, чтобы представители двух рас жили в мире и согласии.

От временной власти, которую темнокожие удерживали во время Реконструкции[63], они получили так же мало, как и в результате успешных и не очень восстаний, путем которых они пытались обрести свободу до войны. Честно говоря, никому не хочется повторять этот эксперимент.

С тех пор как упразднили рабство, не проходит и недели, чтобы какая-нибудь газета не написала о том, что где-то вот-вот случится бунт темнокожих. Такого мятежа никогда не было. Подобие восстания темнокожих на Юге после отмены рабства произошло в конце семидесятых годов. Тогда, 7 мая 1879 года, в результате реального или воображаемого ухудшения ситуации делегаты из четырнадцати штатов собрались в Нэшвилле, штат Теннесси, и выступили с обращением к цветному населению Юга, порекомендовав темнокожим «уехать в те штаты, где они могут пользоваться всеми правами, гарантированными законами и Конституцией Соединенных Штатов». В результате в течение нескольких месяцев сорок тысяч человек переехали в Канзас. В основном это были выходцы из «черного пояса» Миссисипи и Луизианы. Произошедшее обернулось бедствием национального масштаба, спровоцировав острую нехватку рабочих рук в тех штатах, откуда бежали черные, а также смятение среди самих беженцев. Чтобы остановить этот процесс, пришлось вмешаться Фредерику Дугласу и другим правозащитникам, которые попытались остановить или хотя бы замедлить глобальное переселение.

Вероятность любого мятежа с каждым годом сокращается по мере того, как сами темнокожие восстают из рабства и заново обретают свои права. Они осваивают новые профессии, получают образование, становятся активными участниками общественной и политической жизни. Восстание могло бы произойти в регионе, где для темнокожего нет работы, но на сегодняшний день таких мест в стране практически не осталось.

Я могу проиллюстрировать это на конкретном примере. Осенью 1908 года я побывал в округе Маршалл у берегов Миссисипи. Черных людей здесь почти вдвое больше, чем белых, но со времен Гражданской войны тут не случалось ни одного народного волнения. Я поинтересовался у жителей, как получилось, что в их округе царят мир и гармония, и получил практически одинаковый ответ от представителей обеих рас. Его суть сводилась к тому, что темнокожие здесь являются значимыми членами общества. Они успешно занимаются фермерством, владеют ценными зданиями в деловых кварталах Холли Спрингс, главного города округа, ведут бизнес, торгуют продовольственными товарами, покупают и продают хлопок. Кроме того, для цветного населения здесь открыто несколько школ и колледжей. Восстание и беспорядки в этой местности для черных обернулись бы такой же трагедией, как и для белых.

Один из темнокожих, проживающих в округе Маршалл, мистер Маккиссак, работает бухгалтером в государственной организации «Одд Феллоуз», ежегодный оборот которой составляет порядка двухсот тысяч долларов. Эти деньги распределяются между различными банками в Холли Спрингс. Во время моего визита я узнал, что при малейшей опасности расового конфликта в округе Маршалл наиболее уважаемые люди города, черные и белые, собираются вместе с целью разработать план, который будет содействовать поддержанию мира. Например, однажды, когда сын малоимущей белой женщины был убит цветным, темнокожие первыми провели встречу, на которой была собрана значительная сумма для матери жертвы.

В последние годы у нас случалось несколько расовых конфликтов на Севере и Юге. Однако есть существенная разница, между беспорядками, которые учиняют в южных штатах и на севере страны. Толпа на Юге более отходчива и менее кровожадна, если можно так выразиться. Этому есть причина: на Юге каждый, даже самый никчемный, темнокожий знает в городе одного белого, на дружбу и поддержку которого он всегда может рассчитывать. Они могли подружиться, потому что кто-то из членов семьи белого владел черным или его родственниками. Возможно, цветной жил на плантации этого белого человека или там работал кто-то из членов его семьи. Вероятно также, что однажды он оказал белому какую-то услугу. Здесь каждый белый, как бы он ни относился к черной расе, знает одного темнокожего, которому он готов доверить все, что у него есть. На Юге именно личный контакт удерживает две расы вместе, и именно этого так не хватает на Севере.

В завершение темы восстаний на почве расовых разногласий я не могу не сказать пару слов о мужестве темнокожих. В то время как одни без конца осуждают темнокожего за то, что он излишне амбициозен и отказывается оставаться, как они говорят, «на том месте, для которого его создал Бог», другие утверждают, что темнокожий слишком покорен. Последние настаивают на том, что если бы у цветного хватило смелости встать и обличить своих недоброжелателей в тех же резких и горьких выражениях, которые используются по отношению к нему, то через некоторое время он завоевал бы уважение всего мира, и единственное препятствие на пути его прогресса было бы устранено.

Порой любопытно, иногда забавно, а время от времени прискорбно наблюдать за тем, как при обсуждении расовых проблем кто-то использует понятия «храбрость» и «мужество». В течение долгого периода после провозглашения свободы, как, впрочем, и сейчас, любой чернокожий был готов публично проклинать и оскорблять белого человека. И это почитают за великое мужество. Тридцатиминутная речь подобного толка, и он уже яростный правозащитник. Другой же человек в течение многих лет усердно работал, преподавал в школе для темнокожих, но в итоге лишь заслужил обвинения в том, что его предки угнетали рабов.

Иные белые приобрели известность, оскорбляя темнокожих. Есть и черные, которые сделали себе имя на унижении белых. Эти люди не знают жизни южан. Не требуется особого мужества для того, чтобы встать перед сочувствующей аудиторией и осудить зло, совершенное людьми, находящимися за тысячи миль. Столько же отваги потребуется для того, чтобы пятьсот вооруженных человек вышли на улицу и убили одного безоружного.

Отрадно, что в Соединенных Штатах все большее число белых и черных понимают: наивысшая храбрость присуща мужчине или женщине, которые помогают кому-то стать полезным или счастливым. Мир более всего нуждается не в том мужестве, которое причиняет кому-то боль и несет разрушения, а в том, что поддерживает и созидает.

Глава V

Свободные темнокожие во времена рабства

Осенью 1828 года квакер-аболиционист Бенджамин Ланди[64] познакомился в одном из бостонских пансионов с молодым человеком по имени Уильям Ллойд Гаррисон[65], который в то время издавал газету National Philanthropist. На следующий год, вернувшись из колонии освобожденных рабов, которую ему удалось посетить на острове Гаити, Ланди объявил в своем издании, что Гаррисон присоединился к нему в Балтиморе, штат Мэриленд, и отныне они совместно будут выпускать газету Genius of Universal Emancipation, первое в Соединенных Штатах аболиционистское издание.

Судьбоносная встреча Бенджамина Ланди и Уильяма Ллойда Гаррисона и их последующее объединение в Балтиморе знаменуют собой момент, когда агитация за освобождение темнокожих была перенесена из южных штатов в северные, и проблема рабства впервые прозвучала на национальном уровне. После восстания в Саутгемптоне в 1831 году антирабовладельческие организации, которых долгое время было немало, почти полностью исчезли. Исключение составляли несколько отчаянных правозащитников, таких как Кассиус Клей[66], который в 1845 году издавал в Лексингтоне, штат Кентукки, еженедельник True American, выступавший против рабства. Нигде на Юге больше не было изданий, в которых бы публично транслировалась идея отмены рабства.

Движение против рабства на Юге существовало всегда. Иногда оно затихало, но никогда полностью не сходило на нет. Свидетельством тому были свободные темнокожие. Несмотря на усилия, которые предпринимались для ограничения и сдерживания попыток рабов освободиться, число таких темнокожих продолжало расти как в южных, так и в северных штатах. Существование этой категории чернокожих стало безмолвным протестом южного рабовладельца против системы, которую публично он защищал и поддерживал.

В условиях существования рабства в стране положение свободного темнокожего было очень сложным. Он в определенном смысле оказывался аномалией, поскольку не принадлежал ни к одному из классов. Белые люди не доверяли ему, а рабы смотрели на него свысока. Несмотря на это, случаи, когда рабов освобождали, встречались достаточно часто. Обычно для этого использовалось завещание, согласно которому после смерти хозяина раб получал независимость и мог уехать в один из свободных штатов или в Либерию[67]. Иногда белый человек давал рабу возможность выкупить себя. Среди наиболее известных людей, освободивших своих невольников, были Джордж Вашингтон[68], Джон Рэндольф[69] и главный судья Роджер Тони[70], автор знаменитого решения по делу Дреда Скотта[71].

Если хозяин отпускал рабов по собственной воле, это часто считалось протестом белого человека против института невольничества. Позволяя темнокожим выкупать себя, он практически признавал, что система рабства несостоятельна, так как раба, способного на такой шаг, невыгодно держать в абсолютном подчинении. Некий плантатор с берегов Миссисипи откровенно признавался, что ему выгодно давать своим рабам возможность обрести независимость. Придумывая способ, который мотивировал бы их выкупать себя, он предлагал им делать это в рассрочку. После того как они скапливали достаточную сумму за счет переработок на плантации, хозяин разрешал им приобретать один день свободы в неделю. Таким образом они постепенно становились свободными.

Похожий метод иногда применяли некоторые амбициозные вольные темнокожие, стремясь выкупить членов своей семьи. В этом случае отец вносил плату, например, за сына или дочь. Затем дети вместе с отцом выкупали других родственников. Господин Монро Уорк, который сейчас работает учителем в Колледже Таскиги, рассказал мне, что именно так его дед выкупил жену и десять детей, включая отца мистера Уорка. Дед Монро, Генри Уорк, добившись свободы, уехал сначала в Цинциннати, а затем в Декейтер, штат Мичиган, где приобрел ферму и начал на ней работать, чтобы вызволить остальных членов семьи. Во сколько семье обошлась свобода, никто уже не скажет. Однако Монро знает, что его отец в свое время продал участок за одну тысячу четыреста долларов. Когда Генри Уорк умер, в рабстве оставались трое его детей, за которых он не успел внести плату. Экс-президент Либерии рассказал мне, что его отец выкупил себя и большинство членов семьи в рассрочку, а затем перевез их в Республику. Два сына, которые не захотели возвращаться в Африку, остались в Штатах и предпочли рабство.

Многие рабы попросту бежали от своих хозяев в Канаду или Африку. Число свободных темнокожих неуклонно росло. К середине XIX века порядка тридцати тысяч беглецов направились в Канаду, а двадцать тысяч вернулись в Африку, чтобы организовать государство Либерия. Число свободных темнокожих в Соединенных Штатах увеличилось с пятидесяти девяти тысяч четырехсот шестидесяти шести в 1790 году до четырехсот тридцати четырех тысяч четырехсот девяносто пяти в 1860-м. Это составляло около десяти процентов всего темнокожего населения того времени. Из этих свободных цветных более половины – двести шестьдесят две тысячи – проживало в южных штатах. В Мэриленде, Вирджинии и Северной Каролине было больше всего «свободных цветных граждан», как их иногда называли. По данным переписи населения 1860 года, численность рабов в Мэриленде составляла около восьмидесяти семи тысяч человек, а свободных темнокожих – восемьдесят три тысячи девятьсот сорок два человека. С 1830 по 1860 год число невольников в штате уменьшилось почти на шестнадцать тысяч, в то время как свободных стало больше на тридцать одну тысячу.

Многие почти сразу после освобождения вновь попадали в рабство. Их могли продать за неуплату штрафов или налогов, а в Мэриленде человек терял свободу, незаконно приехав в штат. В 1829 году число свободных темнокожих, которые попали в рабство за долги, стало столь велико, что этот вопрос привлек внимание общественности.

Были и другие пути повторно очутиться в неволе. В огромных количествах людей попросту похищали и продавали. Никакие законы не были способны остановить этот бизнес. В своей книге о внутренней работорговле профессор Коллинз из Клэрмонтского колледжа в Хикори, штат Северная Каролина, отмечает, что число свободных темнокожих, угнанных и проданных в рабство, «колебалось от нескольких сотен до двух-трех тысяч в год». Далее автор добавляет: «Очевидно, что число похищенных всегда превышало число сбежавших»[72].

Тенденция освобождать рабов по личным соображениям того или иного рода возникла давно. В округах Йорк и Хенрико, штат Вирджиния, подобная практика велась еще в середине XVII века. Например, Томас Уайтхед из Йорка освободил своего раба Джона и завещал ему, помимо прочего, двух коров, дом и столько земли, сколько тот сможет обработать. Далее мистер Уайтхед выразил свою уверенность в благоразумии и честности бывшего раба, назначив его опекуном своей подопечной, Мэри Роджерс. Он также назначил этого человека попечителем ее имущества, но суд отказался разрешить темнокожему исполнять эти функции[73]. Другой случай, зафиксированный в то же время, произошел с Джоном Картером из округа Ланкастер, штат Вирджиния. Будучи одним из крупнейших рабовладельцев в колонии, он даровал свободу супружеской паре. Каждому из них он подарил по корове и теленку, а также по три бочки индийской кукурузы. Затем Картер поручил предоставить им в пользование удобные жилища, древесину и столько земли, сколько пара сможет обработать. Он предусмотрел, что две дочери бывших рабов должны будут получить свободу, когда им исполнится восемнадцать. По достижении этого возраста в качестве приданого каждая получала по корове с приплодом, причем скотина могла пастись на хозяйских угодьях[74].

В период между 1635 и 1700 годами в колонии Вирджиния темнокожих рабов было мало, и бо́льшую часть работы выполняли белые слуги. При этом там проживало несколько африканцев, которым удалось занять достойное социальное положение. Некоторые из них умели писать в то время, тогда как школ было очень мало и образование оставалось роскошью. Некоторые темнокожие покупали себе землю. Например, в 1654 году сто акров в округе Нортгемптон были проданы некоему Ричарду Джонсону. В описании участка была сделана ссылка на смежные владения Джона Джонстона и Энтони Джонсона, которые также были цветными.

В первые годы рабства свободные темнокожие, по всей видимости, имели примерно те же права, что и другие граждане, за исключением того, как я уже говорил, что им не разрешалось держать в рабстве белых. Похоже, до окончания революции цветные, не отданные в рабство, имели право голоса во всех штатах, кроме Джорджии и Южной Каролины. В период с 1792 по 1834 год четыре приграничных штата – Делавэр, Мэриленд, Вирджиния и Кентукки – отказали темнокожим в избирательном праве. В Северной Каролине цветные, платившие государственный налог, принимали участие в выборах до 1835 года, когда новая конституция лишила их избирательного права. В Нью-Джерси они не могли участвовать в выборах с 1807 года, в Коннектикуте – с 1814 года, а в Пенсильвании – с 1838-го. Нью-Йорк в 1821 году потребовал от цветных необычайно высокого имущественного ценза[75].

Все эти изменения свидетельствовали о неуклонном развитии в Соединенных Штатах, как на Севере, так и на Юге, кастовой системы, которая исключала негра из обычных гражданских привилегий на основании его цвета кожи. В 1803 году Огайо потребовал залог в пятьсот долларов для темнокожих, прибывающих в штат. Цветной, даже будучи свободным человеком, не мог в то время давать показания в суде, если в процессе участвовал белый человек. Темнокожие не допускались к обучению в школах. Аналогичные законы были приняты Иллинойсом, Индианой и Айовой.

Иллинойс запретил въезд темнокожих в штат. В 1833 году судья Даггет из Коннектикута, за двадцать четыре года до решения по делу Дреда Скотта, постановил, что свободный темнокожий является человеком, но не гражданином. Это произошло в ходе рассмотрения дела против Пруденс Крэндалл. Молодая квакерша открыла школу для темнокожих детей в Кентербери, Коннектикут, вопреки закону, который предусматривал, что ни одно учебное заведение не может принимать цветных, не являющихся гражданами штата.

Общественная дискуссия относительно смертной казни только усугубила положение темнокожих в южных штатах. Порой им запрещалось продавать лекарства, пшеницу или табак, торговать продуктами или заниматься рыбной ловлей. Иногда свободные темнокожие не могли пересечь границу штата, а в других случаях освобожденный раб был обязан покинуть его незамедлительно[76].

Несмотря на лишения и трудности, с которыми сталкивались свободные темнокожие как на Севере, так и на Юге, история Штатов сохранила немало свидетельств того, как представители расы с исключительными способностями часто делали успешную карьеру в сфере бизнеса и политики. Так, Соломон Хамфрис после обретения свободы стал известным бизнесменом в Джорджии. Бенджамин Ланди нашел в Сан-Антонио темнокожего, который, выкупив себя и свою семью, успешно занимался бизнесом и имел в собственности много недвижимости.

Вольных темнокожих в Северной Каролине было больше, чем в других штатах, потому что, несмотря на строгие законы против свободных цветных, условия для развития здесь были лучше, чем в других частях страны. В результате многие из них часто оседали там и начинали свое дело. Описывая этот класс общества, профессор Джон Спенсер Бассетт отмечает:

Они были строителями, сапожниками, кузнецами, скрипачами, лоточниками, торговцами и так далее. Кроме того, белые часто договаривались с ними о какой-то подработке, если возникала такая необходимость. Было очень мало тех, кто скопил капитал и стал рабовладельцем. Хотя их приезд в штат был запрещен законом, к ним относились терпимо, поскольку их услуги были востребованы в обществе. В жилах многих из них текла индейская кровь, и в таких случаях к ним относились более снисходительно[77].

Профессор Бассетт повествует о нескольких вольных темнокожих, с историей которых ему удалось познакомиться чуть ближе. Эти люди жили в Ньюборне, округ Крейвен, Северная Каролина. Одним из тех, о ком упоминает Бассетт, был Джон Стэнли, сын рабыни африканского происхождения. Этот человек был освобожден Генеральной Ассамблеей по ходатайству миссис Лидии Стюарт, его любовницы.

Поскольку он начал свою карьеру в парикмахерском деле, его прозвали Парикмахер Джек. Стэнли купил несколько плантаций, на которых работали шестьдесят четыре раба и еще столько же свободных темнокожих. У него было три сына – Джон, Александр и Чарльз. Первый выучился на бухгалтера и работал в известной фирме, сколотив состояние или то, что в те времена считалось таковым, – около сорока тысяч долларов.

Говоря о других успешных цветных, о которых ему удалось найти записи, профессор Бассетт отмечает:

Много свободных темнокожих быстро учились бережливости и наживали состояние. Сохранилось немало свидетельств о том, как некоторые из них вскоре становились рабовладельцами. В Ньюборне, в частности, было несколько таких предприимчивых человек. Среди них выделялся Джон Гуд, незаконнорожденный сын белого господина, долгое время остававшийся рабом. Умерев, хозяин оставил после себя две дочери. Девочки не имели никакого имущества, кроме раба Джона, который работал парикмахером. Джон взял на себя содержание детей, поселил их в хороших домах и обеспечивал всем необходимым. Его порядочность поразила лучших людей города. Когда дочери старого хозяина вышли замуж, Джона освободили в знак признания его заслуг[78].

Были и другие практичные и успешные темнокожие, например Джон Грин – плотник и подрядчик, Ричард Хейзел – искусный кузнец, Альберт и Фриман Моррисы – «приятные молодые люди, снискавшие репутацию лучших портных в городе», Сципио – раб доктора Хьюза, кузнец и владелец конюшни. Портной Феллоу Брэгг был настолько хорош в своем деле, что многие знатные люди приходили в его скромную лавку в черном квартале.

Большинство из этих людей рано или поздно переехали в Цинциннати. Что с ними стало дальше, я не знаю. Для Ньюборна это были исключительные случаи, и все же они имели место. В штате проживало много свободных цветных. Обычно это были мулаты – незаконнорожденные хозяйские дети, которые сразу после обретения свободы находили пути для социализации.

Среди потомков свободных темнокожих жителей Ньюборна, с которыми я лично знаком, – достопочтенный Джон Грин. Этот человек в течение двенадцати лет был мировым судьей в Кливленде, штат Огайо, четыре года – членом Палаты представителей штата Огайо, два года – членом Сената штата, и девять лет возглавлял Бюро по распространению почтовых марок в Вашингтоне, заполняя перерывы в своей государственной службе практикой в адвокатуре Кливленда. Его отец был портным в Ньюборне. К моменту рождения Джона его семья уже более века была свободной.

Чарльз Чеснат[79], автор «Колдуньи» и других популярных рассказов о жизни южан, происходил из семьи свободных темнокожих из Фейеттвилла, Северная Каролина. Мистер Чеснат сообщил мне, что в Фейеттвилле до сих пор помнят темнокожего человека по имени Мэтью Лири, который до войны был владельцем нескольких акров земли, рабов, крупного магазина в деловой части города и красивого дома в престижном районе. В эпоху Реконструкции его сыновья занимали видные посты в Северной Каролине. Мэтью Лири-младший занялся политикой, а затем стал клерком в одном из правительственных офисов в Вашингтоне. Младший брат, достопочтенный Джон Лири, был первым цветным в Северной Каролине, принятым в коллегию адвокатов, членом которой он оставался до самой смерти. Насколько мне известно, одно время он был членом законодательного собрания штата.

Другим успешным свободным темнокожим Северной Каролины стал Джеймс Сэмпсон, который начинал плотником в богатом доме, а со временем превратился в видного бизнесмена. Законодательное собрание даже выпустило постановление, предоставившее его семье особые привилегии, которых не имели другие темнокожие. Его дети, Джон, Бенджамин и Джозеф, получили образование на Севере. Бенджамин окончил Абердинский колледж, после чего стал учителем в Уилберфорсе, штат Огайо. Во время войны Джон Сэмпсон издавал в Цинциннати газету о темнокожих. В послевоенные годы генерал Говард поручил ему присматривать за школами для цветных, которые были открыты в третьем округе Северной Каролины. Сэмпсон был избран казначеем и оценщиком Уилмингтона, а также выдвинут кандидатом в конгресс США, где, однако, потерпел поражение. По слухам, это произошло из-за того, что его отец до войны был рабовладельцем. Хотя Джеймс Сэмпсон действительно владел несколькими рабами, многие из них, если не все, обладали этим статусом номинально и работали с Сэмпсоном на добровольных началах. Недавно Таскиги посетил Джордж Сэмпсон, внук Джеймса. Сейчас этот человек преподает в Государственной общеобразовательной школе в Таллахасси, штат Флорида.

Нет оснований полагать, что темнокожие Северной Каролины имели больше возможностей для построения карьеры. Например, в городе Чарльстон, Южная Каролина, существовала колония «свободных темнокожих», которые гордились тем, что происходят от предков, которые не были рабами. В списке налогоплательщиков города Чарльстона за 1860 год указаны имена трехсот шестидесяти темнокожих, чья собственность была оценена в том году. Они управляли недвижимостью на семьсот двадцать четыре тысячи пятьсот семьдесят долларов. Из этих трехсот шестидесяти налогоплательщиков сто тридцать владели рабами, общее число которых составляло триста девяноста человек. Самый обеспеченный черный рабовладелец имел четырнадцать невольников. В этом списке «цветных» тринадцать человек отнесены к индейцам, но они совершенно точно были метисами. Как и везде, в Чарльстоне проживали индейцы, которые частично смешались с темнокожими, а частично сохранили свою идентичность.

В 1860 году население Чарльстона составляло сорок восемь тысяч четыреста девять человек, из них двадцать шесть тысяч девятьсот шестьдесят девять белых, семнадцать тысяч шестьсот пятьдесят пять рабов и три тысячи семьсот восемьдесят пять «свободных темнокожих». Из приведенных цифр следует, что эти свободные темнокожие, вероятно, владели имуществом, включая рабов, на сумму в миллион долларов. Среди невольников, принадлежавших темнокожим жителям Чарльстона, было несколько человек, которые на самом деле являлись рабами лишь номинально. Например, Ричард Холлоуэй, который занимал в городе видное положение, владел Чарльзом Бенфордом. Эти двое дружили и в то время являлись лидерами методистской церкви. Бенфорд договорился со своим белым хозяином об освобождении. Однако законы тогда были слишком суровыми, и хозяину было трудно отпустить своих рабов, особенно если те сами покупали себе право на вольную жизнь. Чтобы обойти закон, Чарльз Бенфорд попросил своего друга, Ричарда Холлоуэя, выкупить его, причем деньги на покупку предоставил он сам.

У свободных темнокожих жителей Чарльстона были рабы, находившиеся в доверительном управлении. Самой богатой семьей слыли Уэстоны, имущество которых оценивалось в восемьдесят тысяч долларов. Им также принадлежало тридцать шесть рабов, девять из которых они держали в качестве надсмотрщиков. Есть сведения о бывших рабах, которые относили себя к церкви Святого Филиппа. В основном это были невольники, которые выкупили себя и находились в доверительном управлении церкви.

Среди вольного цветного населения Луизианы существовало несколько поселений темнокожих африканского происхождения. Когда в 1853 году Фредерик Лоу Олмстед[80] посетил этот штат, он побывал в одном из таких поселений в окрестностях Натчиточес. По его словам, это были «честные и трудолюбивые граждане, которые не хуже плантаторов справлялись с необходимостью вовремя платить налоги. Один из них потратил сорок тысяч долларов на судебные издержки, но состояние его продолжало расти».

Состояние некоторых из этих плантаторов достигало пятисот тысяч долларов. Деревенька Вашингтон, расположенная недалеко от Опелузаса, в Сент-Ландри, раньше носила название Негровилль из-за большого количества проживавших там свободных темнокожих. Некоторые из них, по словам Олмстеда, были очень богаты и владели лучшими в штате сахарными и хлопковыми плантациями. Вот что Олмстед пишет по этому поводу:

Один сведущий человек, которого я встретил в Вашингтоне, в течение двух лет посещал местные плантации. По его словам, свободные темнокожие в штате во всех отношениях равны белым. Бо́льшая часть из них – это скромные, бережливые и лишенные амбиций люди, живущие в весьма стесненных условиях. Но есть немало богатых, умных и образованных. Самый лучший дом и самые изысканные угодья, которые Олмстед посетил в штате, принадлежали почти стопроцентно темнокожему человеку – очень смуглому мулату. Он и его семья были хорошо образованы, и, хотя их родным языком был французский, они свободно говорили по-английски, причем гораздо более грамотно, чем большинство белых. В их семье был нанятый воспитатель, и они владели более чем сотней рабов.

Недалеко оттуда, в соседнем приходе Сен-Мартен, жил мой друг Поль Кретьен. Его отец, свободный цветной, некоторое время трудился в окрестностях Калькасье, но потом вернулся в Сен-Мартен и построил прекрасный дом, в котором сейчас проживает Поль.

Значительная часть темнокожего населения Мобила, штат Алабама, в настоящее время является потомками этих темнокожих. Их свобода была гарантирована договором с Францией, согласно которому в 1803 году Луизиана переходила Соединенным Штатам. В заливе Мобил, примерно в двадцати милях от города, есть остров Мон Луи, которым владеют потомки двух семей. Нижнюю часть острова заселили ветераны войны, которые дожили до глубокой старости. Верхняя часть принадлежала капитану Джеку Коллинзу. Этот человек, настоящее имя которого – Макс Коллинз, поселился в этом месте в 1808 году. Он оставил потомкам большой участок земли с предписанием никогда не продавать его. Земля до сих пор находится во владении наследников, а также потомков рабов. Вдова покойного Бельтайра Дюретта – самый пожилой из ныне живущих представителей рода Коллинзов. У этой женщины семьдесят два внука и пятьдесят два правнука, девяносто семь из которых живут в общине Мон Луи.

Я упомянул здесь несколько случаев, которые показывают, что даже на Юге до Гражданской войны темнокожие добились определенного роста материального благополучия. Конечно, сейчас трудно установить, каким имуществом владели эти люди, но совокупная стоимость собственности двухсот шестидесяти двух тысяч темнокожих на Юге в 1860 году оценивалась примерно в двадцать пять миллионов долларов. Исходя из того, что мне удалось узнать, я считаю, что это заниженная оценка.

Учитывая успех, которого отдельные темнокожие смогли добиться до войны, возникает вопрос, почему огромная масса свободных представителей этой расы не достигла большего? В ответ на это я могу сказать, что тому было много причин, главная из которых заключалась в существовании «бедных белых». Рабство удерживало неимущего белого человека на низкой ступени социальной лестницы, но оно же препятствовало какому бы то ни было прогрессу цветного населения.

Помимо уже упомянутых трудностей, с которыми сталкивались свободные цветные, они также не имели права собираться в большом количестве, чтобы обсудить, как улучшить свое положение. Им было отказано в абсолютном большинстве прав. Они считались людьми, но не гражданами этой страны.

Несмотря на это, в Чарльстоне, Балтиморе, Вашингтоне, Нью-Йорке и других местах, где проживало большое количество свободных темнокожих, постепенно начали открываться небольшие общества взаимопомощи. Например, в 1790 году в Чарльстоне появилось так называемое Общество Брауновского братства. Эта организация была учреждена по предложению директора церкви Святого Филиппа, к которой принадлежало несколько свободных темнокожих активистов. Наряду с воспитанием духа товарищества среди своих членов целью общества было обеспечить детям возможность получить хоть какое-то образование. Посильную помощь получали достойные темнокожие, оказавшиеся в нужде. Также одним из первых дел стало приобретение участка для собственного кладбища. Кроме того, организация помогала сиротам. В числе успешных людей, которые в свое время получили поддержку общества, можно упомянуть епископа Дэниела Пейна, основателя Университета Уилберфорса. Организация существует по сей день и недавно отметила свой столетний юбилей. Сохранилась любопытная запись, которая рассказывает об изгнании одного из членов общества. Этот человек содействовал похищению и продаже в рабство свободного темнокожего.

Успех первой организации привел к созданию других подобных обществ взаимопомощи. Так, в 1802 году было основано Общество дружбы и любви к людям, в 1813 году – «Дружеский союз», а позднее – «Дружеский моралист», Братская ассоциация и «Единство и дружба». У каждого из них были свое кладбище и своя система оказания поддержки нуждающимся.

После попытки заговора Дэни Веси в 1822 году все эти организации попали под подозрение, и было время, когда их существование оставалось под большим вопросом, однако ни одна из них никогда не прекращала своей работы.

В период жизни в Балтиморе Фредерик Дуглас посещал одно из таких объединений – Общество саморазвития Восточного Балтимора. Организация была создана несколькими свободными темнокожими молодыми людьми, которые, как и Дуглас, работали корабельными плотниками. Он принимал активное участие в деятельности этой организации, хотя, будучи рабом, вскоре был исключен. По его рассказам, это сообщество молодых людей помогло ему завершить образование, которым он уже давно втайне занимался. Поскольку в Балтиморе в то время проживало, вероятно, больше свободных темнокожих, чем в любом другом городе, за исключением Вашингтона, естественно, что там должно было возникнуть значительное количество таких организаций образовательного и благотворительного характера. Балтимор, по сути, был родиной таких обществ взаимопомощи, многие из которых появились еще в 1820 году.

Нью-йоркское общество взаимопомощи существует уже более ста лет. Оно провело свое первое собрание в здании школы на Роуз-стрит в 1808 году, почти за двадцать лет до отмены рабства в штате. Хотя за последние годы число членов общества не выросло, оно развивается за счет выгодного вложения инвестиций. Первый дом, который получила в собственность эта организация, располагался на Бакстер-стрит, неподалеку от квартала Пяти углов, где впоследствии провозгласили отмену рабства. Здание купили в 1820 году за одну тысячу восемьсот долларов, а после его продажи на часть вырученных денег была приобретена многоуровневая квартира в доме № 43 на перекрестке 66-й улицы и Гринвич-авеню.

В Мэриленде на эти организации не распространялся общий запрет на публичные собрания свободных темнокожих. В других местах в южных штатах такого послабления не было, и, хотя закон обычно тем или иным способом удавалось обойти, нередко членов этих организаций арестовывали, штрафовали, а иногда и отправляли в тюрьму. Фредерик Лоу Олмстед в первой главе своих дневников описывает один из таких случаев, произошедших в Вашингтоне, округ Колумбия:

Темнокожее население добровольно поддерживает несколько церквей, школ, обществ взаимопомощи и благоустройства. Среди этих людей, очевидно, есть те, кто обладает недюжинным умом. В полицейских отчетах, опубликованных за последнее время в городских газетах (апрель 1855 года), есть сведения о задержании двадцати четырех «благовоспитанных цветных мужчин» (так они были названы). Вечером один из сторожей обнаружил их собрание в помещении для охраны. Цель встречи, по-видимому, была мирной, и когда участники предстали перед судом, не было озвучено никаких доказательств того, что у них были какие-либо преступные намерения. При обыске были изъяты: Библия, труды Сенеки, устав общества, целью которого, как было сказано, являлось «излечение больных и погребение мертвых», а также подписная бумага «на покупку свободы Элизы Ховард» – владелец этой молодой женщины готов был продать ее за шестьсот пятьдесят долларов. Сложно придумать, что могло бы лучше охарактеризовать этих бедняков, слуг и рабочих, чем этот набор вещей, обнаруженных у них во время обыска[81].

Низкий уровень прогресса, которого добились свободные темнокожие периода рабства, объясняется тем, что им не позволяли объединять усилия в сколько-нибудь значительной степени. С другой стороны, ничто так не препятствовало и не сдерживало развитие темнокожего населения после отмены рабства, как тот факт, что им пришлось учиться объединять свои усилия для общей пользы.

Глава VI

Беглые рабы

Во второй половине 1852 года в офисе Общества борьбы с рабством, расположенном в Филадельфии на Пятой авеню, был организован, или, скорее, реорганизован, так называемый «Комитет бдительности». Председателем комитета был темнокожий Роберт Первис. Он происходил от свободной женщины из Чарльстона, мать которой, по некоторым свидетельствам, была африканкой. Его отец, Роберт Первис, был англичанином. Родители привезли сына в Пенсильванию в 1819 году, а в 1833-м он стал членом Конвента против рабства и одним из подписантов декларации о намерениях. Когда 4 декабря 1883 года в Филадельфии отмечалась пятидесятая годовщина создания Общества борьбы с рабством, Роберт Первис участвовал в церемонии подписания декларации. Двумя другими участниками стали поэт Джон Уиттьер[82] и редактор-аболиционист Элизар Райт.

Секретарем филадельфийского «Комитета бдительности» был назначен Уильям Стилл[83]. Организация стала преемницей общества, носившего то же название и учрежденного еще в 1838 году. Именно комитет, возглавленный Уильямом Стиллом, сыграл решающую роль в создании «Подземной железной дороги»[84]. Выполняя функции секретаря, Уильям Стилл вел учет всех беглых рабов, прошедших через комитет с момента его организации до начала Гражданской войны. В годы войны Стилл скрывал эти записи, но в 1872 году они были опубликованы в виде книги под названием «Подземная железная дорога».

Эта книга – один из лучших текстов, рассказывающих историю рабства. В ее основе лежат письма на имя секретаря «Комитета бдительности», а также сообщения от беглых рабов, которые они отправляли, находясь на пути в Канаду, а иногда после того, как добирались до места назначения. В этих свидетельствах словами самих беглецов повествуется о невзгодах, страданиях и страхах, а также о различных ухищрениях и уловках, на которые им приходилось идти, чтобы обрести свободу.

О собственных мотивах вести эти записи мистер Стилл пишет следующее:

Истории тысяч побегов, томительных разлук, ужасающей тоски, бесконечных поисков потерянных родителей, братьев, сестер и других родных не давали мне покоя. Зная об опасности ведения этих записей и не мечтая о том, что на моем веку рабство будет упразднено и они будут опубликованы, я верил в необходимость сохранить память обо всех этих испытаниях беглецов на пути к свободе[85].

Иногда беглые невольники достигали свободной земли в ящиках, отправляясь по железной дороге или на пароходах из близлежащих южных портов под видом товара. Так случилось с Генри Брауном, которого некие Сэмюэль Смит и Уильям Джонсон отправили из Ричмонда, штат Вирджиния, в Филадельфию. Браун находился в пути двадцать шесть часов. Хотя на ящике была надпись «Этой стороной вверх», во время путешествия он был вынужден проехать много миль, стоя на голове. Когда ящик прибыл в офис Общества борьбы с рабством, существовали серьезные опасения, что во время путешествия беглец погиб и они окажутся с трупом на руках. Вот как Стилл описывает сцену освобождения:

Царила тишина. Дверь надежно заперта. Началась процедура вскрытия ящика. Мистер Макким, секретарь Пенсильванского общества против рабства, тихонько постучал по крышке ящика и произнес: «Все в порядке?» Мгновенно последовал ответ изнутри: «Все хорошо, сэр!»

Свидетели никогда не забудут этот момент. С помощью пилы и топора ящик освободили от пяти обручей из гикори, крышку сняли, после чего произошло чудесное воскрешение Брауна. Он поднялся и протянул руку со словами: «Как поживаете, господа?» Собравшиеся не знали, что думать или делать в этот миг. Этот человек настолько взмок, как если бы только что вылез из реки. По его словам, покидая Ричмонд, он повторял псалом, начинающийся такими словами: «Я терпеливо ждал Господа, и Он услышал мою молитву». Беглец пропел этот псалом, растрогав свою маленькую аудиторию. Его окрестили Генри Брауном и вскоре направили в резиденцию Мотта и Дэвиса на 9-й улице, где он встретил самый радушный прием со стороны миссис Лукреции Мотт[86] и ее семьи[87].

После этого случая многие рабы пытались бежать посредством «экспресс-посылки». В 1857 году молодая женщина была отправлена из Балтимора в Филадельфию в грузовом ящике. По прибытии на место назначения ящик с живым грузом, который несколько раз переворачивали в процессе погрузки, почти всю ночь простоял на складе, и только на следующий день он был доставлен получателю. Когда крышку сняли, обнаружилось, что молодая женщина без сознания. Придя в себя, беглянка некоторое время не могла говорить, однако в конце концов ей стало лучше, и спустя некоторое время она благополучно переправилась в Канаду.

Сэмюэль Смит, который помог Генри Брауну бежать из Ричмонда в Филадельфию, вскоре после этого успешного предприятия попытался «экспресс-доставкой» отправить в офис Общества борьбы с рабством двух других рабов. Однако план был раскрыт, и Смита арестовали, осудили и приговорили к восьми годам тюремного заключения.

Нередко беглецов прятали на пароходах и парусных судах, где обычно присутствовал темнокожий стюард, готовый пойти на риск и помочь беглецу скрыться. В надежде избавиться от рабства мужчины переодевались в женщин, и наоборот. Иногда скитальцы преодолевали сотни миль на яликах, чтобы добраться до свободной земли.

Уильям Стилл, автор книги «Подземная железная дорога», пережил необычный опыт. Однажды летним днем 1850 года, когда он занимался подготовкой еженедельного выпуска газеты Pennsylvania Freeman, в офис вошли двое цветных. Один из этих людей в поисках свободы отправился в Филадельфию и надеялся отыскать там своих родственников.

– Я из Алабамы, – он говорил медленно и с расстановкой. – Я приехал в поисках близких. Меня и моего младшего брата похитили около сорока лет назад и, приехав в Филадельфию, я решил напечатать объявление в газете. Вдруг старые люди вспомнят об этом случае, и я смогу найти мать и других родных.

– Откуда вас похитили? – спросил мистер Стилл.

– Не знаю, – последовал ответ.

– Разве вы не помните, как называлось то место?

– Нет.

– Может, название какого-нибудь города, реки, района или штата?

– Нет.

– Как ваше имя?

– Питер.

– Как зовут брата?

– Левин.

– Как звали ваших отца и мать?

– Левин и Сидни.

К этому моменту диалога Уильям Стилл уже был абсолютно убежден в том, что незнакомец – один из его давно потерянных братьев, и просто не представлял, как быть дальше.

Битый час я допрашивал брата, обдумывая, как сообщить ему о догадке, терзавшей мою душу. Затем, усевшись рядом, я сказал: «Думаю, я могу рассказать тебе обо всех твоих родственниках – матери, отце и остальных, – и, сделав паузу, продолжил: – Мы с тобой родные братья». Все оказалось именно так. Похоже, Питер был похищен у родителей, когда они жили на ферме в Нью-Джерси, в маленьком поселении свободных темнокожих и беглых рабов под названием Спрингтаун, в округе Камберленд[88].

Отец Уильяма Стилла и его брата Питера выкупил свою свободу у хозяина около 1800 года. Мать мальчика была беглой рабыней. Шестилетнего Питера забрали у нее и увезли в Алабаму. Став юношей, он начал копить деньги, выполняя дополнительную работу, в надежде обрести волю. Опасаясь, что хозяин не захочет пойти на это, молодой человек заручился поддержкой еврея по фамилии Фридман, который совершил сделку и освободил его.

Добравшись до Филадельфии и найдя своего брата Уильяма, как уже было описано, Питер Стилл попытался вызволить жену и детей, которых он оставил на плантации в Алабаме. Именно в попытке добиться свободы для родственников Питера Стилла погиб известный аболиционист Сэт Конклин. Этот человек был одним из немногих белых, которые, пытаясь спасти рабов, сами шли к ним. Ему удалось переправить беглецов на лодке, но их схватили и вернули обратно. Конклин был убит при попытке бегства[89].

Одним из самых необычных сотрудников «Подземной железной дороги» была Гарриет Табман. Она сбежала из неволи примерно в 1849 году, когда ей было от двадцати до двадцати пяти лет. Именно страх, что ее и братьев продадут на Юг, заставил девушку удариться в бега. Вместе с братьями она отправилась в путь из своего дома в Мэриленде, по ее словам, ориентируясь только на Полярную звезду. Но на середине пути братья, опасаясь, что им не удастся достичь свободного края, повернули назад, и Гарриет отправилась дальше одна. Впоследствии она неоднократно возвращалась в разные районы Юга и помогала бежать другим рабам.

Многие невольники, решившие перебраться в Канаду, полностью доверяли Моисею, как они называли Гарриет, и нанимали ее, чтобы освободить своих друзей. Беглецы в Канаде считали, что она очень богата. Гарриет Табман удалось совершить от девяти до пятнадцати поездок на Юг и перевезти более трехсот рабов в северные штаты и Канаду. Ни одного беглеца, находившегося под ее опекой, не поймали. В период Гражданской войны она работала в секретной службе федеральной армии, а в последний год оформила документ, позволявший ей проходить в расположение союзной армии в любой части страны. В 1908 году Гарриет все еще жила на пенсии в Оберне, штат Нью-Йорк.

Самым выдающимся беглым рабом был Фредерик Дуглас. Ему удалось получить морской паспорт, удостоверявший, что он является свободным американским моряком. Вооружившись этим документом, 3 сентября 1838 года Дуглас сел на поезд и отправился из Балтимора в Нью-Йорк. Оттуда он проследовал в Нью-Бедфорд, где нашел убежище в доме темнокожего человека по имени Натан Джонсон. После того как Фредерик Дуглас переехал жить в Рочестер, его дом стал главной штаб-квартирой «Подземной железной дороги», которая шла из Нью-Йорка через Олбани к Великим озерам и Канаде.

В своей автобиографии он рассказал о том, как беглецов приводили в его дом, прятали там, а затем отправляли в городок Шарлотт, расположенный в семи милях от Рочестера, и там сажали на борт небольшого парохода, направлявшегося в Канаду.

Однажды у меня дома одновременно находилось одиннадцать беглецов. И им пришлось оставаться там, пока мне не удалось собрать достаточно денег, чтобы доставить их в Канаду… Надо признаться, мы редко обращались за помощью к вигам[90] или демократам. Мы просили помощи у людей, а не у должностей.

Дуглас ссылается здесь на случай с одним человеком, который оказался в офисе уполномоченного Соединенных Штатов. В руках этого человека оказалось предписание на арест трех молодых беглых рабов из Мэриленда. Приятель этого человека тут же прибежал к Дугласу и попросил перевезти бывших невольников куда-нибудь в другое место.

В Нью-Йорке находилась еще одна штаб-квартира «Подземной железной дороги», которой владел другой беглый раб. Это был преподобный Логуэн, впоследствии ставший епископом. Этот человек родился невольником в Кентукки. Его мать происходила из свободных людей из Огайо, но была похищена и продана в рабство еще ребенком. Похоже, она была сильной женщиной, и ее сын унаследовал от нее стремление к независимости.

Логуэн и его друг бежали с плантации верхом на лошадях. Они добрались до берегов Огайо, переправились по льду и, наконец, после долгой череды приключений, во время которых они попали к индейцам и провели несколько недель в поселении беглых рабов в Индиане, по реке в Детройте добрались до Канады. Некоторое время беглецы оставались в этой стране, но в конце концов Логуэн вернулся в Соединенные Штаты и поселился на севере Нью-Йорка.

Хотя у него не было образования, когда он покинул Кентукки, молодой Логуэн отличался трудолюбием, бережливостью и деловой хваткой. Он использовал начальные накопления, чтобы поступить в институт Онейда, Уайтсборо, штат Нью-Йорк. В это учебное заведение, основанное известным аболиционистом Бэри Грином, принимались цветные студенты. Закончив учебу, он поселился в Сиракузах[91] и, как священник и лидер движения против рабства, занимался вопросами благополучия цветного населения. Именно во время его пребывания в Сиракузах там произошел инцидент, вошедший в историю как «спасение Джерри». Горожане ворвались в офис комиссара Соединенных Штатов и, применив силу, освободили некоего Джерри, который был арестован в соответствии с недавно принятым законом о беглых рабах. В то время жителями Сиракуз были Сэмюэль Джозеф Мэй[92] и Джеррит Смит[93], и это первое дело по закону о беглых рабах стало одновременно вызовом и проверкой аболиционистского настроя жителей города.

Хотя тысячам невольников удалось покинуть Юг через Пенсильванию и Нью-Йорк, гораздо большее число беглецов прошло через штат Огайо. Во всех маленьких цветных поселениях Огайо, Индианы и Иллинойса, а также в крупных городах, таких как Цинциннати, были люди, которые являлись беглыми рабами. Некоторые из них постепенно расплачивались с бывшими хозяевами. Профессор Альберт Бушнелл Харт из Гарвардского университета упоминает о студенте-теологе, который оплачивал свое образование «из взносов, которые ему отчислял беглый раб». В качестве иллюстрации количества и разнообразия таких случаев он упоминает темнокожего ребенка в благотворительной школе, который оправдывал свое отсутствие следующим объяснением: «Я остаюсь дома, чтобы помогать отцу оставаться свободным».

После принятия закона о беглых рабах 26 сентября 1850 года большинство тех, кто укрывался в Огайо, предпочло пересечь границу и осесть в Канаде. В это время мистер Браун, выкупивший себя за одну тысячу долларов, организовал общество, целью которого было помогать бывшим рабам с переездом в эту страну. Вот что Браун вспоминает о событиях тех лет:

В это время Цинциннати был наводнен женщинами без мужей, но с детьми. Их присылали разбогатевшие плантаторы из Луизианы, Миссисипи и Теннесси, которые обнаружили, что беглые невольницы могут в этих штатах жить свободно, и поэтому отправили своих рабынь и их детей в Цинциннати.

Эти люди теперь, конечно, пребывали в смятении, а их бывшие хозяева искали способ переправить их на свободную землю. Именно тогда в разных частях Канады появилось множество беженцев. Под руководством мистера Брауна четыреста шестьдесят человек поселились в Биддулфе – поселке, расположенном недалеко от Литтл-Йорка. Позднее к ним присоединились пятнадцать семей из Бостона, штат Массачусетс. Они приобрели двенадцать сотен акров земли, которые были разделены на участки от двадцати пяти до пятидесяти акров на семью.

Одна из самых романтичных историй произошла с Уильямом и Эллен Крафт. Уильям был рабом на плантации, расположенной недалеко от Мэйкона, штат Джорджия. Он освоил профессию краснодеревщика и стал настолько искусным мастером своего дела, что в свободное от основной работы время смог заработать значительную сумму для себя. Крафт был чернокожим, но на той же плантации жила молодая рабыня, которая была практически белой. Они познакомились и через некоторое время поженились.

В те времена находились белые люди, готовые продать рабам все, что тем было необходимо. У одного из них Уильям купил мужской костюм очень маленького размера, чтобы он мог подойти его жене. Костюм был сшит по последней моде и отлично на ней смотрелся. Также он приобрел мужские туфли, шляпу, галстук и другие аксессуары, необходимые в гардеробе богатого молодого плантатора. Отпросившись у своей хозяйки погостить на соседней плантации, Эллен Крафт в таком виде села на поезд в Мэйконе. Ее супруг, также получив разрешение своего господина, сел в тот же поезд и, выдав себя за слугу Эллен, вместе с ней устремился к свободе.

Они купили билеты на пароход до Чарльстона, откуда двинулись в Уилмингтон, Северная Каролина, а затем, пересев на поезд, направились в Филадельфию. По дороге их поджидало немало захватывающих приключений. «Молодой плантатор» для лучшей маскировки повязал на лицо платок, притворившись, будто у него болит зуб. Эллен привлекала интерес и сочувствие многих попутчиков, которые охотно давали ей советы, как сделать так, чтобы слуга не сбежал, когда они достигнут свободной земли. В Саванне, при посадке на корабль, и в Уилмингтоне, когда они пересели на поезд, следовавший на Север, супруги узнали, что по правилам пассажиры должны пройти регистрацию и записать свои имена. Поскольку они оба были безграмотными, Эллен перевязала правую руку и притворилась, что получила травму. Даже тогда ей лишь с огромным трудом удалось убедить сотрудников пароходной и железнодорожной компаний расписаться за нее. В конце концов они благополучно добрались до Филадельфии и на несколько дней поселились в доме известных в городе квакеров-филантропов. Далее супруги отправились в Бостон, где Уильям Крафт нашел работу по своей специальности краснодеревщика.

В 1848 году пара покинула свой дом в Мэйконе. Два года спустя был принят закон о беглых рабах. Многие рабовладельцы начали предпринимать попытки заполучить своих невольников обратно. Вскоре начали искать и этих беглецов. В течение нескольких месяцев Крафты жили в ежедневном страхе, что их схватят и увезут силой. Наконец, узнав, что есть предписание на их арест, друзья-аболиционисты тайно доставили пару на борт одного из кораблей, отплывавших из Бостона в Англию. По прибытии в Ливерпуль, Уильям и Эллен отправились в Лондон, а затем переехали в пригородный Хаммерсмит, где они на несколько лет нашли себе приют. Уильям начал торговать с Африкой, так как в этом деле он имел ряд преимуществ из-за своего цвета кожи.

После отмены рабства и по окончании Гражданской войны, когда появилась возможность вернуться домой, Уильям и Эллен Крафт приехали в Бостон и несколько лет жили в Кембридже, штат Массачусетс, где их дети получили образование. В Англии у них родилось несколько детей, один из которых, Уильям, до сих пор проживает в этой стране. Их дочь вышла замуж за доктора Крама, который служил какое-то время таможенным инспектором в Чарльстоне, штат Южная Каролина. Внук Уильяма и Эллен, Генри, окончивший Гарвардский университет в 1908 году, на момент написания этой статьи руководит электротехническим заводом и преподает электротехнику в Институте Таскиги. Уильям и Эллен Крафт окончательно переехали в Джорджию и провели свои последние дни в уютном доме недалеко от родной плантации.

Прямо и косвенно беглые рабы, вероятно, сделали больше для отмены рабства, чем любая организация. Из уст этих беглецов, которые делились своими невероятными, романтическими, трогательными и трагическими историями, северяне узнали, что рабы – несмотря на свою невежественность и темный цвет кожи – такие же люди, как и они сами. Из рассказов об отчаянных попытках, которые бывшие невольники предпринимали для своего спасения, стало очевидным их страстное желание обрести свободу.

В то же время беглые рабы в своих попытках скинуть оковы начали постигать природу свободы. Рабство, каким бы тяжелым и жестоким оно ни было, казалось коренному африканцу, как и древнему греку или римлянину, естественным состоянием большинства людей. Только после того, как африканские рабы выучили язык своих хозяев и в какой-то степени прониклись их идеалами, они начали понимать, что человек рождается на свет для того, чтобы быть свободным.

Когда на Севере бывшие невольники знакомились с борцами против рабства, они впервые видели людей, которые ненавидели его столь же яростно, как и они сами. У этих гуманистов они научились вере в свободу ради нее самой, не только для себя, но и для всего человечества. Так из беглых рабов они превратились в аболиционистов и мужественно выступили против угнетения. Многие из них бескорыстно посвятили свою жизнь борьбе за свободу других.

В 1860 году было подсчитано, что ежегодно около пятисот человек покидали Канаду, чтобы вернуться в плантаторские районы и попытаться спасти своих родственников. Эти люди привезли «Подземную железную дорогу» и «Подземный телеграф» почти в каждый южный штат[94].

Глава VII

Поселения темнокожих в Огайо и на северо-западной территории

В глубине Огайо есть тихая деревушка, название которой редко упоминается в газетах штата. О ней вообще мало кому известно. Это Уилберфорс. Городом это уединенное поселение назвать нельзя, хотя его жители, наверное, поспорили бы с этим мнением. До ближайшего крупного населенного пункта отсюда придется идти не менее часа.

Уилберфорс примечателен тем, что именно здесь открылась первая школа для цветных, основанная ими самими. Несколько лет назад я посетил местную общину, чтобы принять участие в праздновании пятидесятилетнего юбилея школы. Во время визита я был впечатлен тихим очарованием окрестностей, царящим в общине духом свободы и процветания, а также маленькими ухоженными домами. Едва ли где-то еще в Соединенных Штатах найдется другой городок, основанный темнокожими, где будет столько опрятных и благоустроенных жилищ. Здесь установилась необыкновенная атмосфера стабильности, которую не встретишь в других местах, даже в тихих кварталах, которые обычно прилегают к хорошей школе для темнокожих. Во всяком случае, мне показалось, что большинство местных жителей действительно чувствуют себя здесь счастливыми.

История Уилберфорса восходит к довоенному периоду. В те годы подобные поселения были разбросаны по всему Огайо. Большинство городков и деревушек штата уже не отыскать на картах, но многие пожилые темнокожие еще помнят их и гордятся тем, что происходят из того или иного поселения, построенного частично беглыми рабами, а отчасти свободными цветными людьми, которые покинули Юг, чтобы найти дом на свободной земле северо-запада.

Эти поселения строились силами рабовладельцев, которые не могли освободить своих невольников из-за суровости местных законов. Многие цветные жители приходились родными детьми своим хозяевам. Например, Джон Лэнгстон, первый темнокожий, которому выпала честь представлять Вирджинию в Конгрессе США, был освобожден по условиям завещания собственного отца в 1834 году. В своей автобиографии он дал яркое описание того, как он вместе с другими рабами, освобожденными после смерти отца, отправился через горы в долгое путешествие из округа Луиза, штат Вирджиния, в Чилликот, штат Огайо. До начала своей политической карьеры и избрания в Конгресс от Вирджинии Лэнгстон окончил в 1849 году Абердинский университет, а в 1854-м он был принят в коллегию адвокатов Огайо. Известно, что этот человек стал первым темнокожим в штате, избранным на должность путем всенародного голосования.

По завещанию Джона Рэндольфа, сенатора из Вирджинии, после его кончины все принадлежавшие ему рабы обретали свободу и переправлялись в другую часть страны, «где для них надлежало приобрести не менее двух тысяч и не более четырех тысяч акров земли». Бывшие невольники Рэндольфа отправились в Огайо, чтобы поселиться в округе Мерсер, но им не разрешили ступить на купленную для них землю, потому что жители соседней деревни не хотели существовать бок о бок с вольными темнокожими. Вскоре после этого бывшие рабы Рэндольфа рассеялись по всей стране, но некоторые их потомки до сих пор живут в окрестностях округа Майами, штат Огайо. Самым известным из них является Гудрич Джайлс, чей отец был одним из первых переселенцев. Сейчас мистер Джайлс имеет в собственности четыреста двадцать пять акров земли. По слухам, его состояние превышает пятьдесят тысяч долларов. Два года назад в Огайо состоялась своего рода семейная встреча потомков рабов Рэндольфа. В результате была создана организация, целью которой стало выяснение обстоятельств отъема земли, завещанной бывшим хозяином.

Деревушка Уилберфорс появилась усилиями плантаторов из южных штатов. В 1856 году в местечке, расположенном неподалеку, уже проживало несколько свободных цветных. В том же году было решено открыть там школу для черных переселенцев. К началу войны в учебном заведении насчитывалось около ста учеников. Многие из них были темнокожими детьми белых плантаторов, отправленными на Север, чтобы получить образование. Однако с началом Гражданской войны поддержка, которую школа получала от своих южных покровителей, прекратилась. Вскоре она пришла в упадок и в марте 1863 года была продана за долги в десять тысяч долларов Африканской методистской епископальной церкви. Так возник Уилберфорс.

От небольшой колонии беженцев, поселившихся в этом районе до 1861 года, уцелело несколько семей. Память о других скитальцах сохранилась в именах их потомков, которые занимаются фермерством в этом районе. Деревня продолжает существовать до сих пор. Несколько фермеров, которых привлекло в эти места наличие школы, обосновалось по соседству. Часть выпускников, добившись успеха, вернулись на родину, чтобы помочь своим землякам. Они стали преподавателями и ведут активную общественную и просветительскую деятельность. Остальные жители деревни – это работники образовательного учреждения, около четырехсот учеников и их семьи.

Еще один факт, который придает деревушке особое очарование, – это количество выдающихся темнокожих, которые в разное время здесь проживали. Так, в здешних местах помнят о епископе Дэниеле Пейне, который принимал активное участие в создании поселения. Он прожил здесь много лет, вплоть до своей смерти в 1892 году. Епископ Бенджамин Арнетт был членом этой общины в течение тридцати пяти лет. Известно, что он стал первым темнокожим в Соединенных Штатах, представлявшим избирательный округ, где большинство электората составляли белые. Кроме того, этот человек был председателем суда присяжных, среди участников которого не было цветных. Будучи выдвиженцем от округа Грин в Законодательном собрании штата Огайо в 1886 и 1887 годах, Арнетт в значительной степени был ответственен за отмену так называемых черных законов.

Во время антирабовладельческой агитации много говорилось о попытках южной церкви оправдать африканское рабство. На самом деле, была предпринята очень серьезная попытка найти в Библии оправдание этому явлению. Однако в обществе неуклонно нарастали антирабовладельческие настроения, поэтому со временем все больше плантаторов приходили к мысли о том, что рабство несправедливо. В своем завещании, написанном в 1819 году, Джон Рэндольф говорит:

Дарую моим рабам свободу, на которую, как говорит мне совесть, они имеют полное право. Глубоко сожалею, что личные обстоятельства и законы страны не позволили мне сделать это при жизни.

Эти слова прекрасно иллюстрируют настроения, которые в то время преобладали на Юге. Многие думали так же, но по разным причинам не смогли пойти столь же далеко, как Джон Рэндольф. Я часто размышлял, по какой причине бывшие рабовладельцы интересуются жизнью тех, кто когда-то им принадлежал. В итоге я пришел к выводу, что они чувствуют ответственность за судьбы людей, долгое время находившихся в нечеловеческих условиях.

На самом деле, кампания против рабства в Огайо по своему характеру отличалась от движения в Нью-Йорке тем, что здесь многие ее участники были либо бывшими рабами, либо недавними рабовладельцами. Так, Бенджамин Ланди, человек, который увлек Уильяма Ллойда Гаррисона темой отмены рабства, был южанином, эмигрировавшим из Вирджинии в Огайо. Он основал свою первую газету Genius of Universal Emancipation в Маунт-Плезант. Джеймс Бирни из Хантсвилля, штат Алабама, член Американского колонизационного общества, освободил своих рабов и переехал с ними в Цинциннати, где стал лидером антирабовладельческого движения штата Огайо.

Доктор Джон Рэнкин, пастор из Рипли, штат Огайо, чей дом виден с берегов Кентукки, происходил от южных аболиционистов Восточного Теннесси. Среди беглецов, получивших его покровительство, была Элиза Харрис, героиня «Хижины дяди Тома»[95], которая со своим ребенком перешла реку Огайо по дрейфующему льду и несколько дней укрывалась в доме на холме.

Другой южанин, ставший видным аболиционистом, – это знаменитый Леви Коффин, квакер, представитель тех, кто до войны покинул Северную Каролину, считая институт рабства несправедливым явлением. Коффин, носивший титул президента «Подземной железной дороги», в своих воспоминаниях поведал истории сотен беглецов, которым он помог выбраться из неволи. Известно, что благодаря его усилиям не менее двух тысяч человек пробрались через Огайо в Канаду. Квакеры, прибывшие из Северной Каролины, поселились недалеко от Стьюбенвилла, а в маленьком городке под названием Смитфилд до сих пор живут потомки темнокожих, которых поселили здесь их хозяева.

Не только в Огайо, но и в Индиане и Мичигане были разбросаны поселения свободных темнокожих, многих из которых отправили сюда квакеры из Северной Каролины. В городке Джексон Тауншип, штат Индиана, примерно на тысяче акров земли обосновалась семья по фамилии Робертс. Впоследствии к ним присоединились другие семьи, пока там не образовалась деревня, получившая название Поселение Роберта. В Рэндольфе и округе Уэйн появилась еще пара подобных деревушек.

В одном из недавних исследований есть такие сведения:

Не всем известно, что на Севере раскинулись тысячи акров земли, на которые ни один белый человек никогда не имел права собственности. Полноправными владельцами этих угодий были темнокожие. Бо́льшая их часть расположена в Индиане. В Джексон Тауншип, округ Гамильтон, семья Робертс получила девятьсот шестьдесят акров земли между 1835 и 1838 годами, и в течение жизни члены этой семьи добавили к ним еще несколько сотен акров. В 1907 году около семисот акров из первоначальных девятисот шестидесяти принадлежали темнокожим и еще шестьсот двадцать семь акров были к ним присоединены. В округе Рэндольф между 1822 и 1845 годами две тысячи акров были зарегистрированы дюжиной темнокожих иммигрантов, в основном выходцев из Северной Каролины. В округе Грант существовало поселение, известное как Уивер. В округе Виго до 1840 года владения темнокожих составляли четыре тысячи акров. В этом поселении человек по имени Диксон Стюарт приобрел более шестисот акров.

Как я уже говорил, самое примечательное в этих поселениях, разбросанных по всей северо-западной территории, – это то, что они появились благодаря деятельности южных плантаторов. Это особенно верно в случае с квакерами. В начале XVIII века квакеры начали рассматривать вопрос о греховности содержания других представителей человеческой расы в подневольном состоянии. Уже в 1688 году небольшая группа немецких квакеров из Джермантауна, Пенсильвания, подала протест в Ежегодное собрание, выступив против «покупки, продажи и содержания людей в рабстве». В 1696 году Ежегодное собрание, еще не будучи готовым к решительным действиям, порекомендовало «препятствовать приобретению невольников и быть внимательными к моральному и интеллектуальному воспитанию тех, кто содержится в рабстве»[96]. С 1746 по 1767 год квакер Джон Вулман из Нью-Джерси, путешествуя по средним и южным штатам, проповедовал против рабства.

Протоколы собраний квакерских обществ свидетельствуют о постоянном прогрессе в отношении антирабовладельческих настроений. В 1776 году ежегодное собрание Северной Каролины посоветовало жителям освободить своих невольников. Также на этом собрании было наложено вето на ввоз, покупку или продажу рабов. В 1780 году Ежегодное собрание запретило нанимать невольников. А согласно записи 1818 года, более «никто их не держал».

Из-за установленных тогда порядков тем, кто желал освободить своих рабов, было очень сложно это сделать. Чтобы обойти закон, владельцы стали позволять невольникам наниматься на работу и использовать заработанные деньги по собственному усмотрению. При этом хозяева по-прежнему за них отвечали.

В 1817 году в суде было заслушано дело Уильяма Дикинсона, который решил передать раба под опеку попечителей квакерского общества до тех пор, пока он не будет освобожден по законам штата. Дело рассматривалось в Верховном суде Северной Каролины. Главный судья Тейлор заявил, что такая практика квакеров противоречит закону. Несколько лет спустя слушалось еще одно дело, согласно которому некий Колльер Хилл передал своих рабов четырем попечителям, в том числе «Ричарду Грейвсу из методистской церкви», с предписанием содержать их для таких целей, которые «они, попечители, сочтут наиболее полезными во славу Божью и во благо указанных рабов». Суд постановил, что, поскольку не предполагается «какая-либо личная выгода для наследников», необходимо признать завещание «составленным для того, чтобы освободить рабов, а эта цель является незаконной».

Именно трудности, с которыми столкнулись южные рабовладельцы, желавшие улучшить положение своих рабов, побудили квакеров и многих других южан основать поселения в Огайо и других штатах на северо-западе страны.

В первые годы квакеры вместе с другими аболиционистами Юга поддерживали Колонизационное общество, полагая, что это один из методов решения проблемы. Однако большинство рабов не собирались возвращаться в Африку, поэтому квакеры сочли более разумным содействовать созданию подобных поселений в окрестностях Огайо.

В 1835 году Общество молодых людей Пенсильвании заинтересовалось идеей помощи свободным темнокожим в переселении в Африку. Они рассмотрели этот вопрос и оказали содействие в отправке двадцати шести человек. Каждый из бывших рабов имел профессию и являлся мастером в своем деле. Среди них были кузнецы, плотники, гончары, каменщики, сапожники и портные. Эмигранты обосновались в Порт-Крессоне, на побережье нынешней Либерии. Эти колонисты, однако, в такой степени находились под влиянием квакерской доктрины, что, когда на них напали туземцы, глава колонии отказался использовать оружие. В результате восемнадцать колонистов были убиты, все их дома оказались разрушены, а выжившим пришлось спасаться бегством[97].

В начале прошлого века несколько квакеров, недовольных условиями жизни в южных штатах, переехали из Северной Каролины в округ Касс, штат Мичиган. Эти люди привезли с собой несколько своих бывших рабов. В результате было основано поселение свободных темнокожих, которое постоянно пополнялось беглецами с другого берега реки Огайо. В 1847 году эта квакерская община настолько прославилась как убежище для беглых рабов, что некоторые рабовладельцы стали приезжать сюда, чтобы увезти своих невольников. Несколько рабовладельцев или их представителей пересекли реку Огайо в том же году и, проехав верхом через несколько штатов, предприняли решительную попытку вернуть свою собственность. Квакеры, темнокожие и другие жители общины оказали успешное сопротивление. Единственным результатом акции стала слава округа Касс как места, где темнокожие могут жить относительно спокойно, не боясь снова оказаться чьей-либо собственностью. После этого инцидента сюда потянулись беглецы со всей страны, большинство из которых поселилось в поселке Кельвин.

В 1847 году, в том же году, когда поселение в округе Касс подверглось нападению, умер крупный рабовладелец по фамилии Сондерс, живший в округе Кейбелл, штат Вирджиния (сейчас это часть Западной Вирджинии). Когда озвучили его завещание, оказалось, что он не только освободил всех своих рабов, но и сделал щедрое распоряжение о покупке участка земли в каком-нибудь свободном штате, который должен был быть разделен между этими людьми. Вчерашние невольники в 1849 году отправились на север и после долгого и трудного путешествия за несколько дней до Рождества добрались до городка Кельвин, округ Касс, штат Мичиган.

Где-то во второй половине 1902-го или в начале 1903 года я посетил округ Касс и получил возможность из первых рук узнать об успехах бывших рабов Сондерса. В это время в поселке Кельвин проживало семьсот пятьдесят девять темнокожих и пятьсот двенадцать белых. Кроме того, темнокожие составляли значительную часть округа Портер. Среди людей, которых я там встретил, был фермер по имени Сэмюэль Хокс. Как мне сообщили, он имел состояние в пятьдесят тысяч долларов. Другой фермер, кажется, его звали Уильям Аллен, родился в округе Логан, штат Огайо, но его родители принадлежали к тому многочисленному классу темнокожих, которые переехали из Северной Каролины на свободную землю, чтобы сохранить личную независимость. Посетив его ферму, я обнаружил, что у него пятьдесят голов крупного рогатого скота, десять лошадей, триста овец и двадцать пять свиней. За предыдущий год он заплатил более тысячи долларов одних только налогов. В течение восемнадцати лет он был мировым судьей, но оставил эту должность, потому что, по его словам, она отнимала слишком много времени, необходимого для работы на ферме.

Одним из активистов поселка Кельвин был фермер по имени Корнелиус Лоусон. Из восьми местных школ в четырех преподавали темнокожие учителя. Когда мы проезжали по поселку, я обнаружил объявление о ежегодном школьном собрании. Оно было подписано директором Нортрупом. Мистер Нортруп, как мне сообщили, был темнокожим.

Среди других фактов, которые привлекли мое внимание во время визита, было существование отряда имени Мэтью Артиса. Этот человек оказался в числе темнокожих солдат, призванных из этого городка во время войны. Командиром отряда был назначен епископ Кертис, который служил в 54-м Массачусетском полку, участвовал в атаке на форт Вагнер и, говорят, был ранен осколком того же снаряда, который убил его командира, Роберта Гоулда Шоу[98].

В настоящее время темнокожие занимают все видные должности в поселке Кельвин. Среди них два дорожных комиссара, два мировых судьи и два констебля. Ни один из этих людей не является профессиональным политиком. По их словам, им не удалось получить место в законодательном собрании штата из-за цвета кожи. Полагаю, что в этом округе люди получают должности благодаря своим заслугам, а не согласно расовой принадлежности.

В недавней статье «Поселения темнокожих на Севере» Ричард Райт-младший пишет:

Темнокожие, населяющие этот городок, как правило, занимаются земледелием. В налоговых книгах числятся сто шестьдесят три темнокожих; они владеют 8853,73 акрами земли, оцененной в двести двадцать четыре тысячи шестьдесят два доллара, рыночная стоимость угодий составляет четыреста тысяч долларов. Некоторые из них владеют землями в других округах, а также домами в городах. Самый богатый темнокожий имеет восемьсот акров земли, городскую собственность и личное имущество на сумму более восемнадцати тысяч долларов. Несколько семей обладают состоянием от пятидесяти тысяч до ста тысяч долларов, а капитал одного семейного клана – более ста пятидесяти тысяч.

Я остановился подробно на истории этой колонии в округе Касс потому, что она иллюстрирует то, что происходило в ряде других подобных поселений в Огайо и соседних штатах. Во всяком случае, подобные истории свидетельствуют о том, что усилия тех южан, которые стремились дать своим рабам свободу, были не напрасны.

Эти попытки, предпринятые рабовладельцами и невольниками Юга, знаменуют собой одну из главных вех в истории американского рабовладения. В этой связи не следует забывать, что Авраам Линкольн[99] сам родился на Юге и многие, если не большинство, лидеры движения за отмену рабства в Огайо и Индиане сочувствовали той части южан, которая хотела покончить с этой системой общественных отношений. Они были честью и совестью нации, вопреки тем, кто не нашел в себе сил восстать против закрепощения человека, поддавшись политическим манипуляциям.

Мне интересна история этих людей, потому что южане, которые стремятся улучшить условия жизни общества сегодня, в определенном смысле являются прямыми потомками тех, кто выступал против рабства в Огайо. Во всяком случае, они следуют традициям и работают в духе этих первых борцов за свободу и независимость.

Глава VIII

Темнокожие аболиционисты

О Джоне Рэндольфе и его прогрессивных взглядах существует немало историй. Одна из них касается его беседы с неким человеком, который поинтересовался, кто, по мнению Рэндольфа, является величайшим оратором из тех, кого он когда-либо слышал. Джон Рэндольф сам обладал даром красноречия и высоко ценил Патрика Генри[100], но, отвечая на этот вопрос, он произнес: «Величайшим оратором, которого я когда-либо слышал, была женщина-рабыня. Ее трибуной стал аукционный дом». С этими словами Рэндольф встал и повторил воодушевленную речь, с которой обратилась эта женщина-мать, взывая к чувству справедливости собравшихся там людей. Выступление завершилось грозным обличением гнусной торговли, которая происходила в этом месте. «Вот это, – сказал в заключение мистер Рэндольф, – было красноречие. Не помню, чтобы чьи-то слова произвели на меня столь же мощное впечатление».

Эта история иллюстрирует то, что в итоге превратилось в движущую силу в процессе упразднения института рабства на Юге. Я имею в виду призыв, с которым сами невольники – не только посредством слов, но и с помощью действий – обратились к своим хозяевам, взывая к их сочувствию. Именно верные слуги южных хозяев были первыми темнокожими аболиционистами.

Воззвание темнокожего было продиктовано его человечностью и гуманизмом и, по-видимому, именно этим произвело глубочайшее впечатление на всех, кто жаждал свободы. Одним из первых борцов против рабства в стране стал Энтони Бенезе, сын гугенотов, бежавших из Франции после упразднения Нантского эдикта[101]. Он преподавал в вечерней школе для темнокожих в Филадельфии и уже в 1780 году пытался побудить законодательный орган Пенсильвании запустить процесс отмены рабства. Приехав в Америку, Энтони Бенезе стал квакером. Представители этой секты подвергались бо́льшим гонениям, чем приверженцы других конфессий. Они прибыли в Америку, надеясь на свободу вероисповедания в этой стране, и первыми потребовали даровать невольникам право распоряжаться собственной жизнью.

Другим фактором, который повлиял на зарождение антирабовладельческого движения, стали страдания американцев, которых нередко угоняли пираты, промышлявшие близ берегов Африки. Особенно ярко это проявилось в Массачусетсе и Новой Англии, где довольно значительная часть населения была занята в судоходстве, а следовательно, здесь было больше людей, в свое время оказавшихся в африканском рабстве.

Один из первых выпускников Гарвардского университета пережил африканский плен, а в 1793 году не менее ста пятнадцати американцев находились в неволе в Алжире. Страдания белых рабов, вывезенных в Африку, часто упоминаются ранними аболиционистами Массачусетса. Именно этот факт послужил одной из причин начала борьбы за освобождение черных рабов в Америке. В ряду книг, написанных в этой стране и впервые получивших известность за рубежом, есть истории о людях, попавших в плен в Алжире. Авторы описывают тяготы жизни белых рабов в Африке, пытаясь привлечь внимание к проблеме черного рабства[102].

Как правило, темнокожие не были активистами в борьбе против невольничества. На Юге свободные представители этой расы зачастую сами были рабовладельцами. Тем не менее известно, что они сочувствовали невольникам, желавшим обрести независимость. На Севере, однако, цветные были в значительной степени вовлечены в работу «Подземной железной дороги». Описывая историю этой организации, профессор Уилбур Зиберт упоминает имена более ста сорока темнокожих, которые руководили штаб-квартирами «Подземной железной дороги» в разных частях Соединенных Штатов. Рассказывая о Массачусетсе, автор описывает судьбу двух беглых рабов – Уильяма Брауна и Генри Бокс[103] Брауна. Последний получил свое второе имя из-за способа, с помощью которого он бежал из неволи.

Уильям Уэллс Браун родился в 1816 году в Лексингтоне, штат Кентукки. Мальчиком его увезли в Сент-Луис, штат Миссури, где он познакомился с Элайджи Лавджоем[104], активистом в борьбе с рабством, который в то время был редактором газеты St. Louis Times. Именно здесь Уильям Браун получил свое образование. Проработав год в типографии мистера Лавджоя, молодой человек нанялся капитаном речного парохода. В 1834 году он покинул судно и приехал на север Штатов, где устроился официантом на один из пароходов, курсировавших на озере Эри, и начал помогать беглым рабам, направлявшимся в Канаду. Известно, что благодаря ему за один год через озеро смогли перебраться шестьдесят пять беглецов.

Некоторое время спустя, оказавшись в Буффало, Браун принимал активное участие в работе «Комитета бдительности», помогая невольникам, бежавшим от своих хозяев. По вечерам он занимался учебой, а в 1843 году был привлечен в качестве лектора Общества борьбы с рабством и занимал эту должность до 1849 года, пока не покинул страну.

Другим активистом «Подземной железной дороги» в Массачусетсе был Чарльз Ленокс Ремонд. Он родился и вырос в Салеме, штат Массачусетс, и, как следствие, имел возможность окончить школу. В 1838 году Ремонд выступал с лекциями, а в 1846-м он отправился в Англию в качестве делегата на Всемирный съезд по борьбе с рабством.

В Нью-Йорке главными проводниками «Подземной железной дороги» были доктор Джеймс Маккьюн Смит, Дэвид Рагглс, епископ Логуэн, преподобный Джеймс Пеннингтон и Фредерик Дуглас. Дэвид Рагглс оказался в ряду первых членов этой организации. По некоторым данным, он являлся одним из ее основателей. В течение нескольких лет Рагглс работал редактором ежеквартального журнала Mirror of Liberty. Умер он в 1849 году.

Доктор Джеймс Маккьюн Смит родился в Нью-Йорке, но получил медицинское образование в Шотландии. По возвращении в Америку он вел активную деятельность в качестве журналиста и написал ряд работ по истории негроидной расы.

Джеймс Пеннингтон родился рабом в 1809 году на плантации полковника Гордона в Мэриленде, где обучился ремеслу кузнеца. Он присоединился к пресвитерианской церкви, учился в Германии, получив степень доктора богословия в Гейдельбергском университете, а по возвращении в Америку стал пастором церкви Шилох в Нью-Йорке. Пеннингтон умер в 1871 году.

В ряду видных борцов Пенсильвании отдельного упоминания достоин Роберт Пурвис – единственный цветной, подписавший в 1833 году декларацию Первого американского конвента против рабства в Филадельфии. В 1850 году он был назначен председателем «Комитета бдительности», секретарем которого являлся Уильям Стилл[105]. В это время Уильям Уиппер, который впоследствии принимал деятельное участие в агитации против рабства, занимался торговлей пиломатериалами в маленьком городке Колумбия, в округе Ланкастер, Пенсильвания. В то время этот округ был одним из главных перевалочных пунктов для побега рабов и темнокожих торговцев пиломатериалами Смита и Уиппера[106].

Согласно письму, адресованному Уильяму Стиллу, создателю «Подземной железной дороги», мистер Уиппер тратил до тысячи долларов в год на помощь невольникам, бежавшим от своих хозяев. После принятия закона о беглых рабах в 1850 году темнокожее население Колумбии сократилось с девятисот сорока трех до четырехсот восьмидесяти семи человек за счет эмиграции, а в 1861 году, когда началась война, мистер Уиппер готовился к отъезду в Канаду.

Как я уже говорил, число темнокожих, имевших отношение к «Подземной железной дороге», в Огайо было гораздо выше, чем в любом другом из северных штатов. В Абердине, Портсмуте, Цинциннати, Огайо и Детройте было немало темнокожих, которые работали вместе с белыми аболиционистами, облегчая беглым невольникам поиск путей в Канаду. В окрестностях Портсмута, штат Огайо, рабам помогал перебраться через реку цирюльник Пойндекстер из города Джексон. В Луисвилле, штат Кентукки, жил темнокожий по имени Уош Спрадли, благодаря которому многие беглецы смогли пересечь реку и попасть в свободные штаты.

Профессор Зиберт называет имена более ста цветных, которые активно помогали обрести свободу рабам в штате Огайо. Вот что он пишет:

Джордж Лукас, темнокожий житель Салема, округ Колумбия, штат Огайо, совершал частые поездки в закрытой карете Филипа Эванса между Барнсвиллом и Кадисом, а также двумя станциями, Аштабулой и Пейнсвиллом, на берегу озера Эри. Иногда мистер Лукас возил гостей в Кливленд, Сандаски и Толедо, но в таких случаях он шел пешком или садился на поезд. Маршрут следования иногда составлял сто миль и более. Джордж Бурруге, цветной житель Каира, штат Иллинойс, стал агентом «Подземной железной дороги» в 1857 году. Он работал носильщиком на Иллинойской центральной железной дороге в поездах, следовавших между Кейро и Чикаго. В Олбани, штат Нью-Йорк, темнокожий Стивенс был агентом «Дороги». В Детройте работало несколько членов этой организации, среди которых – Джордж де Баптист и Джордж Доларсон.

В Иллинойсе темнокожие в меньшей степени поддерживали штаб-квартиры «Подземной железной дороги», по сравнению с большинством других западных штатов. Однако Чикаго был центром антирабовладельческих настроений, и в этом городе рано возникла небольшая колония свободных темнокожих, которые укрывали беглых невольников из Миссури. Среди первых цветных поселенцев Чикаго был Джон Джонс, который в течение многих лет держал ателье на Дирборн-стрит. На момент своей смерти в 1879 году он считался одним из самых богатых темнокожих в Иллинойсе. Несколько лет назад миссис Джонс гостила у своей племянницы, жены Ллойда Уилера, бывшего бизнес-консультанта Института Таскиги. Из нашей беседы с этой женщиной я узнал, что ее муж много лет поддерживал дружеские отношения с Джоном Брауном. В 1858 и 1859 годах мистер Джонс помогал в спасении рабов из Миссури, и в этот период Браун по пути в Канаду останавливался в его доме.

В дополнение к уже упомянутым мной личностям сохранились свидетельства о существовании довольно хорошо организованной группы темнокожих, участвовавших в «Подземной железной дороге», которая протянулась по всему периметру Великих озер, от Детройта до Буффало. Эта организация носила название «Лига свободы». Джон Браун был хорошо знаком с ее участниками, и во время знаменитого «съезда» в Чатеме, Канада, незадолго до нападения на Харперс-Ферри, именно из рядов этой организации он привлек, по всей вероятности, наибольшее число сторонников. Среди них был доктор, впоследствии майор, Мартин Делани. Доктор Делани служил председателем Чатемской конвенции и был не только медиком, но и путешественником, солдатом, лектором и редактором. Некоторое время он являлся редактором антирабовладельческой газеты, издававшейся в Питтсбурге. После принятия Закона о беглых рабах он решил уехать в Канаду. Вместе с профессором Кэмпбеллом Делани входил в состав экспедиции по исследованию долины реки Нигер, а затем читал лекции об Африке в разных уголках Англии. В годы Гражданской войны он был членом штаба генерала Сакстона, когда тот командовал в Порт-Ройяле. Доктор Делани умер 24 января 1885 года в возрасте семидесяти лет.

Среди первых темнокожих аболиционистов стоит упомянуть Ричарда Аллена и Абсалома Джонса, основателей филадельфийского Общества свободных африканцев. Эта организация установила связь с активистами в Бостоне, Ньюпорте, Род-Айленде и других городах. В 1790 году общество сотрудничало с аболиционистскими организациями, изучая условия жизни свободных темнокожих. В 1799 и 1800 годах Абсалом Джонс возглавил темнокожих Филадельфии, которые составили петицию в Законодательное собрание, требуя скорейшей отмены рабства, а также направили в Конгресс петицию против Закона о беглых рабах.

Ричарда Аллена и Абсалома Джонса чуть позже поддержал Джеймс Фортен, торговец парусами, состоятельный человек, получивший образование в школе квакеров. В 1814 году мистер Фортен при содействии Джонса и Аллена помог собрать две тысячи пятьсот цветных добровольцев для защиты Филадельфии, которой в то время угрожали английские военные корабли. Он сформировал батальон для службы в полевых условиях, но война с Великобританией закончилась прежде, чем он попал на фронт.

В 1817 году Джеймс Фортен был председателем первого съезда свободных темнокожих, состоявшегося в Филадельфии. Известно, что он составил первые резолюции против деятельности Колонизационного общества. Вот слова из его заявления:

Мы никогда добровольно не оставим рабов этой страны. Они наши братья по крови, по страданиям и несчастьям. Терпеть лишения вместе с ними представляется нам большей добродетелью, чем получить на время мнимые преимущества.

Мистер Фортен был верным другом и помощником Уильяма Ллойда Гаррисона, который назвал его «уважаемым и успешным продавцом парусов из Филадельфии». На начальном этапе борьбы Гаррисон не находил средств для издания своей газеты и собирался ее закрыть. Однако Джеймс Фортен несколько раз приходил ему на помощь, однажды внеся пятьдесят четыре доллара за двадцать семь подписчиков, а в другой раз взял на себя долговые обязательства издания.

Джеймс Фортен родился в 1766 году в Филадельфии и умер там же в 1842-м. Он поддерживал дружеские отношения с Уиттьером. Среди малоизвестных стихов этого поэта-квакера есть несколько произведений, написанных в 1833 году, но впервые опубликованных в New York Independent в ноябре 1906-го и озаглавленных «Дочерям Джеймса Фортена». Двое внуков Фортена ныне живут в Вашингтоне. Одна из его внучек вышла замуж за доктора Чарльза Пурвиса, сына Роберта Пурвиса, бывшего главного хирурга больницы для вольных темнокожих. Другая внучка, миссис Шарлотта Фортен Гримке, является женой известного пресвитерианского священника, преподобного Фрэнсиса Гримке.

Первой победой в борьбе против рабства стало открытие Абердинского колледжа для чернокожих. Это произошло в результате серии выступлений, которые проходили среди студентов семинарии Лейн в Цинциннати, штат Огайо. В 1833 году из ста или более студентов этого учебного заведения более половины были южанами. В 1834 году в капелле состоялись дебаты на тему рабства, которые продолжались восемнадцать вечеров подряд. Во время этих дискуссий Джеймсу Брэдли, бывшему рабу, который выкупил себя из неволи, было позволено взять слово. Он выступил с двухчасовой речью за отмену рабства и за введение мер поддержки Колонизационному обществу. Брэдли родился в Африке, но в детстве его выкрали и вывезли из страны. Его хозяин жил в Арканзасе и умер, когда Брэдли исполнилось восемнадцать. Несколько лет спустя молодой человек стал управляющим плантации у своей хозяйки и постепенно начал выкупать свою свободу. Через пять лет он выплатил шестьсот пятьдесят пять долларов и уехал с двумястами долларами на руках.

В результате дебатов несколько студентов изменили свои взгляды, проникнувшись идеями борьбы против невольничества. Со временем повсеместно начали открываться воскресные и дневные школы для темнокожих детей. В отчете о дебатах, который был написан одним из студентов и опубликован в памфлете, Джеймс Брэдли назван «почетным членом учреждения».

Когда в августе 1834 года попечители учебного заведения проголосовали за то, чтобы впредь ни в одном помещении семинарии не обсуждался вопрос о рабстве, студенты в полном составе покинули ее стены. Как раз в это время, в декабре 1833 года, был основан Абердинский колледж, и студентам было предложено перейти туда. В результате Абердин был открыт для всех студентов, независимо от цвета их кожи. С тех пор его окончило почти столько же цветных студентов, сколько насчитывается во всех вместе взятых колледжах Севера. Важно отметить, что этого удалось добиться благодаря красноречию неграмотного черного оратора.

Темнокожие правозащитники, в основном из-за недостатка образования, почти всегда были хорошими ораторами, но посредственными писателями. Тем не менее не стоит думать, что у темнокожих не было своих авторов. К примеру, в этот период начинает выходить Freedom’s Journal – первая газета для темнокожих. Ее издателем стал Джон Рассвур, выпускник колледжа Бодуин.

В Нью-Йорке выходила газета, которая славилась критикой в адрес цветного населения. Несколько видных чернокожих активистов, среди которых был преподобный Сэмюэль Корниш, решили основать газету, посредством которой они могли бы отвечать на подобные нападки. В результате этой встречи был учрежден Freedom’s Journal. Среди авторов издания был Дэвид Уокер, перу которого принадлежал «Призыв Уокера», небольшой памфлет, напечатанный в 1829 году[107]. Насколько мне известно, «Призыв» был первым выступлением против рабства, вышедшим в официальной печати. Другим основателем газеты стал Стивен Смит, который сколотил состояние на торговле пиломатериалами в Колумбии. Впоследствии Смит пожертвовал дому для престарелых темнокожих в Филадельфии пятьдесят тысяч долларов, завещав учреждению такую же сумму после своей смерти.

Газета поддерживала деятельность Колонизационного общества, и в первых двух номерах, среди прочего, была опубликована статья «Воспоминания Пола Каффе», за несколько лет до этого совершившего путешествие на корабле в Сьерра-Леоне.

Джон Браун Рассвур родился в 1799 году в Порт-Антонио, Ямайка, от белого господина. Отец увез сына в Квебек и отдал мальчика в школу. Вскоре они переехали в штат Мэн, где отец женился. После смерти супруга миссис Рассвур, которая очень привязалась к пасынку, решила дать ему хорошее образование. По окончании колледжа молодой человек некоторое время работал учителем в государственной школе для темнокожих в Бостоне. В 1829 году он отправился в Африку и стал инспектром государственных школ Либерии. Одновременно Рассвур в качестве редактора сотрудничал с газетой Liberia Herald. В 1836 году он был назначен губернатором Мэриленда на мысе Пальмас и оставался на этой должности вплоть до своей смерти в 1851 году.

Еще одно влиятельное издание – Colored American было основано в 1837 году Филипом Беллом. Редактором газеты стал видный аболиционист Чарльз Рэй. Через десять лет после этого свою газету начал выпускать Фредерик Дуглас.

К 1847 году темнокожие начали издавать еще несколько газет. Одной из них была National Watchman, которая выходила под редакцией английского филантропа Уильяма Аллена. Некоторое время ему помогал Генри Хайленд Гарнет. У мистера Гарнета была замечательная биография. Он родился в рабстве в округе Кент, штат Мэриленд, 23 декабря 1815 года. Его дед был африканским вождем, которого захватили и продали работорговцам, в результате чего он стал собственностью полковника Уильяма Спенсера. Отец Гарнета бежал из неволи, найдя защиту у выдающегося аболициониста, квакера Томаса Гарретта. В 1825 году он отправился в Нью-Йорк, где его сын, Генри Хайленд Гарнет, поступил в Африканскую бесплатную школу на Малберри-стрит. Среди учеников этого заведения в это время числились Чарльз Рисон, впоследствии возглавивший среднюю школу для черных в Филадельфии, а также известный бизнесмен Джордж Даунинг и темнокожий актер Айра Олдридж.

Впоследствии молодой Гарнет посещал среднюю школу для цветного населения на Канал-стрит. После ее закрытия он перешел в знаменитую школу в Ханаане, Нью-Гэмпшир, по окончании которой поступил в институт Онейда в Уайтсборо, Нью-Йорк. В 1850 году он посетил Великобританию, откуда отправился в качестве делегата на мировую конференцию во Франкфурте-на-Майне. Некоторое время Гарнет был миссионером на Ямайке, капелланом цветного полка во время войны, президентом Института Эвери в Питтсбурге, штат Пенсильвания. Также он первым из цветных провел религиозную службу в Палате представителей Конгресса в Вашингтоне. 14 февраля 1882 года Гарнет умер, на тот момент находясь в должности министра иностранных дел Либерии.

Фредерик Дуглас, вступив на путь борьбы с рабством, во многих отношениях возглавил ее. Будучи прирожденным оратором и ярким лидером, он очень скоро стал главным человеком, представлявшим интересы чернокожей расы на всех уровнях.

Среди тех, кто был связан с Фредериком Дугласом в это время, упомянем Сэмюэля Уорда, Езекию Форда Дугласа, Джона Лэнгстона, Уильяма Дэя и Миффлина Гиббса. Некоторое время в издании газеты Дугласу помогал Уильям Купер Нелл, автор книги «Темнокожие патриоты революции». Мистер Нелл дружил с Гаррисоном и другими видными аболиционистами. После смерти Нелла в Бостоне 25 мая 1874 года Уильям Ллойд Гаррисон произнес на его похоронах прекрасную речь.

Одновременно с газетой Фредерика Дугласа, которая издавалась в Рочестере, также выходят газеты Уиллиса Огастуса Ходжеса в Нью-Йорке и Уильяма Говарда Дэя в Кливленде. Чуть позже, в 1855 году, в Сан-Франциско появляется газета Миффлина Уистара Гиббса.

Люди, выступавшие против рабства, в большинстве своем были беглыми невольниками или свободными темнокожими, которые прониклись идеями северных аболиционистов. Но в южных штатах были и другие темнокожие, которые своей жизнью и действиями оказывали влияние на антирабовладельческие настроения в этой части страны. В «Истории лидеров борьбы с рабством в Северной Каролине» профессор Тринити колледжа Джон Спенсер Бассетт написал об одном из таких людей – его имя Лунсфорд Лейн. Автор причислил этого человека к четырем выдающимся аболиционистам Северной Каролины.

Лунсфорд Лейн был рабом мистера Шервуда Хейвуда, известного жителя Северной Каролины. Его родители, чистокровные африканцы, трудились в качестве домашней прислуги. Лейну довелось услышать многих видных ораторов того времени, в числе которых был и Джон Кэлхун[108]. Большое впечатление на него произвели слова пресвитерианского священника, доктора Макфитерса, который сказал: «Невозможно поработить разумный народ». Лейн рано научился читать и писать, поскольку в то время в Северной Каролине рабам еще не отказывали в этой возможности.

В тех местах темнокожие имели обыкновение каждое воскресенье собираться после обеда у источника на окраине города, чтобы, подражая белым, обсудить важные вопросы, накопившиеся за неделю. На этих собраниях рабы из числа домашней прислуги повторяли речи, услышанные в господском доме. Белые также нередко посещали эти встречи, и хозяин самого умного раба гордился тем, что тот проявил себя лучше других. После восстания в Нортгемптоне было решено, что подобные собрания могут побудить в рабах бунтарские настроения, и они были запрещены.

Еще будучи молодым человеком, Лейн начал копить деньги, чтобы обрести свободу. Хозяин предоставлял ему возможность делать что вздумается после основной работы, поэтому у Лейна было достаточно времени на дополнительные заработки. Отец Лейна выведал способ изготовления превосходного курительного табака, и вместе с сыном они стали производить его для продажи. Чтобы иметь возможность заниматься этим ремеслом, Лейн нанимал работников и платил им от ста до ста двадцати долларов в год. Спрос на его табак быстро рос, он расширил производство и организовал сбыт продукции в соседние города – Фейеттвилл, Солсбери и Чапел Хилл. Спустя восемь лет Лейн накопил тысячу долларов. С этой суммой он отправился к хозяину, чтобы выкупить себя из неволи.

Став свободным человеком, Лейн начал дальше развивать свой бизнес. К производству табака он добавил изготовление трубок, а также организовал дровяной двор, приобрел лошадей и повозки. В 1839 году он купил дом и участок, заплатив за них пятьсот долларов. Обретя независимость, он поставил целью своей жизни выкупить жену и шестерых детей. Их владелец, мистер Смит, запросил три тысячи долларов, но, поскольку жена и дети были куплены восемью годами ранее за пятьсот шестьдесят долларов, это выглядело слишком высокой ценой. После переговоров хозяин снизил цену до двух с половиной тысяч, и Лунсфорд Лейн выдал ему пять векселей по пятьсот долларов каждый, получив взамен обязательство подписать купчую на всю семью, когда векселя будут оплачены.

Как отмечает профессор Бассетт, рассказывая о Лейне, «его успехи – свидетельство того, что политика постепенного освобождения могла бы стать хорошим подспорьем в процессе полной отмены рабства». Этот человек отдал тысячу долларов за свою свободу, выплачивая эти деньги год за годом. У него были хороший бизнес и прекрасный дом.

Лейн старался скромно одеваться, вести такой же образ жизни, как и обычные рабы, и по возможности казаться менее умным, чем он был на самом деле. Однако вскоре бывший раб все равно привлек внимание белых, которые решили, что его успехи могут плохо повлиять на тех, кто оставался в неволе. По этой причине они решили изгнать Лейна из города.

Поскольку по законам Северной Каролины раб не мог выкупить себя на волю, Лейн отправился в штат Нью-Йорк, чтобы оформить документы свободного человека. Однако, вернувшись домой, он попал под действие закона, запрещавшего свободным темнокожим из других штатов приезжать в Северную Каролину для проживания. В случае нарушения закона им грозил штраф в размере пятисот долларов, а в случае его невыполнения человек мог быть продан в рабство на десять лет. Первого ноября 1840 года Лейн получил уведомление от двух мировых судей о том, что, если он не покинет штат в течение двадцати дней, установленных законом, его привлекут к ответственности в соответствии с законом.

В это время Лейн служил посыльным и уборщиком в офисе губернатора штата. Он сразу же обратился к мистеру Бэттлу, личному секретарю губернатора Дадли, который обсудил этот вопрос с прокурором и добился от него обещания, что судебное преследование будет отложено до 1 января. Цель этой отсрочки заключалась в том, чтобы провести частный закон, позволяющий Лейну оставаться в штате до тех пор, пока он полностью не расплатится за свою семью. Другие свободные темнокожие горожане, которые выкупали свои семьи и получили подобные уведомления, тоже подали петицию в Законодательное собрание. Петиции были переданы в комитет, который представил положительный отчет. Принятие законопроекта затянулось, Лейн и другие свободные темнокожие следили за ходом дела, насколько это было в их силах. Они могли получать необходимую информацию только вне здания, поскольку в то время ни одному темнокожему не разрешалось входить в зал заседаний. Наконец один из членов суда вышел и объявил: «Ну что ж, Лунсфорд, законопроект отклонен».

Это известие стало настоящим ударом для Лейна и его товарищей, но они смирились с неизбежным и не подали открытой жалобы на принятое решение. Теперь этим людям ничего не оставалось, кроме как перебраться на Север, оставив свои семьи. Лейн уже выплатил мистеру Смиту шестьсот двадцать долларов в счет долга, из которых двести пятьдесят были внесены за одного ребенка, которого он взял с собой на Север и оставил у друзей. Мистер Смит согласился принять дом и участок за пятьсот долларов при условии, что остаток в тысячу триста восемьдесят долларов будет выплачен наличными.

За время своего предыдущего визита в Нью-Йорк Лейн завел там несколько знакомств в надежде обеспечить себе поддержку. Теперь товарищи помогли ему собрать недостающие деньги, чтобы освободить остальных членов семьи. Бо́льшую часть этих денег он добыл, разъезжая по стране в качестве лектора и рассказывая об обстоятельствах, при которых ему пришлось покинуть собственный дом. В начале 1842 года Лейн написал мистеру Смиту, чтобы тот получил от властей письменное разрешение, согласно которому он мог бы вернуться и забрать своих родных. Губернатор ответил, что у него нет полномочий на выдачу такого разрешения, но он считает, что для Лейна будет совершенно безопасно приехать в город, если он пробудет там не более двадцати дней. Таким образом, в субботу, 23 апреля 1842 года, бывший раб снова оказался в родном городе. Воскресенье Лейн провел с семьей, а в понедельник отправился в магазин мистера Смита, чтобы рассчитаться. Однако прежде чем он успел завершить сделку, его арестовали и доставили к мэру по обвинению в «чтении лекций об отмене рабства в Массачусетсе». В ответ на это обвинение Лунсфорд Лейн выступил в суде с речью:

Меня спросили, считаю ли я себя виновным. Стараясь сохранять самообладание, я ответил, что не вполне понимаю, о каких лекциях идет речь, но с разрешения суда готов объяснить, чем занимался во время своего отсутствия. Мне дали слово, и вот что я рассказал: «Обстоятельства, при которых я покинул город, всем вам хорошо известны. Вы знаете, что у меня не было желания уезжать, я очень хотел остаться и развивать свое дело. Мне не позволили этого сделать, и я уехал, оставив все, что мне было дорого, за исключением одного ребенка, которого я смог забрать с собой, заплатив за него двести пятьдесят долларов. Вам также известно, что прежде я был рабом – собственностью мистера Шервуда Хейвуда, и после долгих лет верной службы я выкупил свою свободу, заплатив тысячу долларов. Суд и многие из присутствующих в зале осведомлены, что я договорился о покупке моей жены и детей у их хозяина, мистера Смита, за сумму в две тысячи пятьсот долларов. В счет оговоренной оплаты я отдал все, что у меня было, включая дом и участок. Мне оставалось внести тысячу триста восемьдесят долларов. Я мог бы заработать эти деньги, если бы мне разрешили остаться здесь. Но меня изгнали и лишили этой возможности. Не видя иного выхода, я решил обратиться за помощью к людям. Отправившись в Бостон, я поведал историю моих преследований, говоря в той же манере, в какой я сейчас излагаю ее вам. Люди терпеливо выслушали меня, и один из них, преподобный доктор Нил, написал мистеру Смиту, чтобы проверить правдивость моих слов. Получив ответ от мистера Смита, доктор Нил послал за мной и сообщил мне о том, что письмо его полностью удовлетворило. Он передал мне это послание, чтобы я мог его предъявить в подтверждение своих слов. С письмом в руках я ходил из дома в дом, из одной церкви в другую и рассказывал всем, кто готов был меня выслушать, печальную историю моих злоключений. Добрые люди, как бедные, так и богатые, вносили посильные пожертвования, пока мне не удалось собрать всю сумму – тысячу триста восемьдесят долларов. Возможно, я получал деньги от аболиционистов, но я не спрашивал тех, кто помогал мне, – были ли они противниками или сторонниками рабства. Я был слишком благодарен им за то, что они делали, и мне было не важно, откуда взялись эти деньги – лишь бы они помогли мне достичь цели. Теперь я оставляю решение суду, был ли мой рассказ лекцией против рабства или нет».

После того как Лейн закончил свою речь, мэр города, мистер Лоринг, шепотом посовещался с участниками заседания, а затем объявил, что не видит ничего криминального в том, что было сделано. Он призвал всех присутствующих высказаться, но никто не осмелился взять слово, и поэтому Лунсфорд Лейн был отпущен.

Однако когда Лейн выходил из офиса мэра, его предупредили, что у здания собралась негодующая толпа и ему лучше сразу направиться к поезду. Он договорился с мэром, чтобы тот взял его деньги, рассчитался с мистером Смитом и отправил освобожденную жену и детей в Филадельфию. Затем Лейн направился к станции и успел добраться до нее, когда поезд уже должен был отправиться. Однако толпа последовала за ним и сдерживала поезд до тех пор, пока Лейна не схватили. Мэр присутствовал при этом и тщетно убеждал горожан позволить этому человеку уехать. Толпа ничего не желала слушать. Кто-то крикнул, что нужно обыскать грязного раба на предмет наличия аболиционистских листовок. Пока горожане устремились к дому Лейна, его поспешили отправить в тюрьму. Вот что он пишет о дальнейших событиях:

Выглянув из окна темницы, я увидел свой сундук в руках офицеров Скотта, Джонстона и других. Вещи несли в мэрию для осмотра. Они откинули крышку, и толпа закричала: «Бумаги, бумаги!» Несколько человек схватили листки с радостными воплями. Среди этих людей был наглый молодчик из уважаемой в городе семьи. Когда обнаружили бумаги, он посмотрел вверх, на окно моей тюрьмы, знаками и выкриками выражая свое удовлетворение.

Найденные в моих вещах газеты оказались абсолютно безобидными, и поскольку в сундуке больше не было бумаг, толпа на некоторое время утихомирилась.

Ночью Лейна выпустили, и было принято решение переправить его к мистеру Уильяму Бойлану. В то время этот человек пользовался таким уважением в городе, что его дом можно было считать надежным убежищем для беглеца. Было девять часов вечера, когда узник покинул тюрьму. Однако ему удалось пройти всего несколько ярдов, как его схватили и потащили в старый сосновый лес, где стояла виселица. Сначала Лейн решил, что его хотят повесить, но в этот момент принесли ведро дегтя и перьевую подушку, и тогда он понял, что они собираются сделать. После того как его облили дегтем и изваляли в перьях, ему вернули часы и одежду и отпустили домой. Однако кое-кто из толпы продолжал следовать за ним и, со смехом наблюдая, как Лейн снимает смолу и перья, выкрикивал, что теперь он может оставаться в городе столько, сколько пожелает.

К этому времени встревоженные товарищи обратились к мэру за защитой. Лейну выделили солдат для охраны и отправили ночевать в дом мистера Смита. Утром он уладил дела и приготовился отправиться с семьей в Филадельфию. Однако до отъезда ему было важно попрощаться с бывшей хозяйкой, которая тогда была уже очень пожилой дамой. Описывая сцену в доме своей бывшей покровительницы, Лейн сказал:

Моя прежняя хозяйка была чрезвычайно растрогана, когда я вернул ее в воспоминания о прошлом. В последние годы она была особенно добра ко мне. Из ее слов я узнал, что она и ее дочь, миссис Хогг, которая в то время проживала в доме, послали в суд записку в мою поддержку. В послании говорилось, что в связи с моим благопристойным поведением, которым я отличался с юных лет, они не могут считать меня виновным в каком-либо преступлении. И теперь со слезами на глазах они благословляли меня в дальний путь. Позвали мою мать, чтобы я мог с ней попрощаться. Я был единственным ребенком, и у меня не было надежды увидеть ее снова в этом мире. Наша старая хозяйка не могла спокойно наблюдать за этой сценой. Не в силах больше подавлять свои чувства, она, к моей бесконечной радости, решила, что мать должна поехать со мной. «Забери ее, Лунсфорд, и заботься о ней. Если ты когда-нибудь сможешь выплатить мне двести долларов, сделай это. В противном случае я буду считать эти деньги моими издержками».

История Лейна вызвала сильнейшее волнение, и многие из лучших горожан пришли ему на помощь. Они дали ему достаточно еды, которой должно было хватить на всю дорогу, предоставили повозку, чтобы отвезти всю семью на станцию, договорились с проводником, убедив его остановиться на окраине города и подобрать Лейна, а его родных предварительно посадили в поезд на станции. Вскоре все семейство отправилось на Север. В числе пассажиров был один из тех, кто накануне обливал Лейна дегтем. Он пытался убедить людей выбросить из поезда беглого раба, но к нему никто не прислушался.

Лунсфорд Лейн поселился сначала в Бостоне, а потом переехал в Абердин. Однако двое его детей там умерли, и он вернулся обратно. Некоторое время Лейн читал лекции в Обществе борьбы с рабством, но, по-видимому, в нем не было ни капли ярости, свойственной истинному аболиционисту, и он никогда не был полностью доволен своей жизнью в северной части страны. Во время войны он служил медбратом в госпитале, и когда встал вопрос о том, какое будущее уготовано освобожденному темнокожему человеку на Юге, он выступил с несколькими публичными обращениями, в которых подчеркнул необходимость улучшать образование и поднимать сельское хозяйство на этих территориях. Среди прочего Лейн сказал:

Стремления темнокожих зачастую неправильно истолковываются, как на Севере, так и на Юге. Мы хотим, прежде всего, свободы в ее самом прямом и лучшем смысле – не простого разрешения делать все, что нам заблагорассудится. Добившись этого, мы надеемся найти работу, которая может приносить пользу как государству, так и нам самим. У нас, жителей Юга, нет желания оставаться в северных штатах, разве что использовать их в качестве временного убежища. Это не наш климат. Мы любим более теплое солнце и более плодородную почву. Здесь наши дети болеют и умирают. Они возрождаются и расцветают только под теплым небом Юга. Как только наступит мир и будет гарантирована безопасность, мы вернемся в условия, которые подходят нам. Только в Северной Каролине есть тысячи акров незанятых земель, которые могли бы процветать благодаря нашим усилиям. Мы могли бы занять эти земли в качестве арендаторов или владельцев, значительно увеличив ежегодное производство хлопка, риса, пшеницы и овощей. Мы хотим большей свободы для северян, чтобы учителя и проповедники Севера посещали Юг и учили нас слову Божьему.

Мы не намерены покидать Соединенные Штаты, чтобы жить в британских провинциях под управлением правительства, с которым мы не знакомы. Мы также не хотим эмигрировать в Либерию или Вест-Индию. Юг – наш дом, и мы чувствуем, что там мы можем быть счастливы, и знаем, что сделаем там счастливыми других. Поэтому нет большей ошибки, чем считать, что мы хотим переехать на Север. Мы жаждем только безопасной свободы на Юге. Мы надеемся не только прокормить себя, но и помочь своей стране, продавая в другие штаты излишки кукурузы, хлопка, риса и сахара… Нет такой отрасли, которая бы не выиграла от нашего возвращения. Миллионы акров, которые сейчас ничего не стоят, будут приносить миллионы.

Лунсфорд Лейн до последнего оставался истинным сыном Юга. Несмотря на то что его изгнали с родной земли, он, похоже, не испытывал злобы по отношению к жителям родного штата и города. Если там у него и оставались враги, то друзей точно было больше. В заключение истории об этом человеке, я не могу сделать ничего лучше, чем привести слова профессора Бассетта о нем:

Слабое знание его биографии идет вразрез с тем, какой надеждой он был для расы. Нет сомнений в том, что чудовищно недальновидная политика штата вытеснила его и ему подобных из общества и сделала невозможным их развитие. После войны нам, к сожалению, не хватает таких сильных характеров. За двадцать пять лет до войны на Юге было больше трудолюбивых, амбициозных и способных темнокожих. Если бы не принятие столь суровых законов против свободных чернокожих, то с отменой рабства черная раса обрела бы превосходных личностей, которые в каждой местности могли стать оплотом стабильности. В таких условиях Лейн оказал бы огромное благотворное влияние!

Глава IX

Борьба темнокожего солдата за свободу

Темнокожие солдаты сражались на каждой войне, которая когда-либо велась на континенте. Они бились у Банкер-Хилла[109] и на протяжении всего периода Гражданской войны. Известно, что до этого цветные так или иначе участвовали в большинстве индейских войн. Эти солдаты участвовали в битвах при Новом Орлеане и на озере Эри во время войны 1812 года. Они воевали на обеих сторонах в Гражданской войне и с тех пор являются важной составляющей постоянной армии Соединенных Штатов. Стоит добавить, что в большинстве этих вооруженных конфликтов темнокожий сражался не только в интересах страны, но и отстаивая личную свободу.

Невозможно однозначно сказать, сколько цветных солдат оказалось на полях сражений в годы Войны за независимость. В августе 1778 года, через два месяца после битвы при Монмуте[110], выяснилось, что в ней принимали участие семьсот пятьдесят пять чернокожих. Но в это число не входили войска Коннектикута, Нью-Йорка и Нью-Гэмпшира, в которых большое количество рабов сопровождали своих хозяев. Здесь также не учтен полк вольных темнокожих, сформированный в Род-Айленде. Именно он так храбро сражался в августовской битве 1778 года[111]. Три года спустя, в мае 1781 года, когда полковник Грин из этого полка был застигнут врасплох и убит в Пайнс-Бридж, штат Нью-Йорк, его чернокожие солдаты до последней капли крови защищали своего командира.

Как правило, чернокожие солдаты не были сформированы в полки и отдельные подразделения. Вот что рассказывает гессенский офицер о своем походе через Массачусетс 23 октября 1777 года:

Темнокожий может выйти на поле вместо своего хозяина, и поэтому нет ни одного полка, в котором не было бы цветных. Среди них есть выносливые, сильные и храбрые парни… Здесь также много свободных темнокожих, которым предоставлены хорошие условия.

На собрании Конгрегационального и Пресвитерианского общества против рабства во Френстауне, Нью-Гэмпшир, преподобный доктор Харрис рассказал об участии чернокожего полка в этой битве:

Если бы они были неверны или отступили перед врагом, все было бы потеряно. Три раза подряд их атаковали дисциплинированные и опытные войска, и трижды они успешно отразили нападение, тем самым предотвратив пленение наших солдат[112].

Эти слова подтверждаются официальным списком солдат Массачусетса, согласно которому в полках этого штата служили темнокожие почти из каждого города. Хотя в Коннектикуте темнокожий полк не был сформирован, в полку Мейгса, а затем Батлера, была рота, полностью состоящая из цветных. Джордж Уильямс в своей «Истории негритянских войск в войне против восстания» после тщательного изучения списков Континентальной армии пришел к выводу о том, что в этот период было призвано не менее трех тысяч темнокожих солдат.

В южных штатах цветному было непросто стать солдатом. Джон Лоренс из Южной Каролины и другие патриоты прилагали огромные усилия для того, чтобы выполнить положения Континентального конгресса о создании темнокожего полка. Свободные темнокожие массово записывались в полки Вирджинии, хотя не существовало закона, по которому их могли бы туда зачислить. Однако в 1783 году Генеральная Ассамблея приняла закон, предписывающий освобождать темнокожих, служивших солдатами в этом штате, и особенно «рабов Абердина», которые долгое время до этого трудились на свинцовых рудниках штата.

Война способствовала обретению свободы. В ходе борьбы колоний за независимость многие пришли к мысли о том, что рабство – это неправильно. В некоторой степени именно эти настроения, а отчасти потребности Континентальной армии заставили некоторые штаты принять законы, которые предусматривали службу невольников в армии. По окончании службы рабы должны были стать независимыми. В Нью-Йорке 20 марта 1781 года был принят закон, постановивший, что свобода полагается рабам, отслужившим в армии три года. Закон Род-Айленда гласил, что все, кто участвовал в борьбе за свободу колоний, должны получить личную независимость. Несомненно, во многом благодаря боевым заслугам чернокожих войск 23 февраля 1784 года Генеральная Ассамблея Род-Айленда приняла закон о том, что все темнокожие и мулаты, родившиеся в этом штате после 1 марта того же года, считаются свободными.

На знаменитой картине Джона Трамбулла, изображающей битву при Банкер-Хилле, выделяется фигура темнокожего Питера Салема, который, по свидетельствам очевидцев, был ответственен за смерть майора Питкерна, британского морского пехотинца. Последний был повержен как раз в тот момент, когда взобрался на редут с криком «Победа за нами!»

Питер Салем служил рядовым под началом полковника Никсона. Он родился во Фрамингеме и до того, как попасть в армию, был рабом. Полковник Трамбулл, который во время битвы стоял со своим полком в Роксбери и наблюдал оттуда за происходящим, также включил в свое полотно фигуры других темнокожих. Среди тех, чьи имена сохранились в записях о той войне, был Салем Пур из полка Джеймса Фрая. Этот человек участвовал в битве при Банкер-Хилле и настолько отличился в бою, что было составлено прошение, подписанное несколькими офицерами, с просьбой признать его заслуги. Спустя полгода оно было удовлетворено.

Другой случай, иллюстрирующий верность темнокожих солдат своим офицерам, упоминается в воспоминаниях о майоре Сэмюэле Лоуренсе, участвовавшем в битве при Банкер-Хилле. Согласно этим запискам, майор Лоуренс командовал ротой темнокожих, о храбрости и преданности которых он говорил только в превосходной степени. Однажды, когда майор и его рота шли в наступление, он едва не попал в плен. Люди Лоурэнса, заметив, что командир в опасности, поспешили на помощь и сражались насмерть, пока не подоспело подкрепление.

Биограф Лоуренса рассказывает, что майор никогда не забывал об этом обстоятельстве и в дальнейшем старался проявлять доброту и гостеприимство к каждому темнокожему, который встречался на его пути. Это особое отношение майор привил и своему внуку Амосу Лоуренсу, который принимал участие в борьбе за свободу Канзаса[113].

Не менее значимую роль темнокожие сыграли в войне в Северной и Южной Каролине и Джорджии. В «Исторических хрониках Джорджии» Уайта есть рассказ о негритянском солдате.

Насколько мне известно, Остин Дабни родился от свободных родителей, но по какой-то причине попал в руки некоего Эйкока, жившего в округе Уилкс. Этот человек не мог сам служить в армии и поэтому предложил юношу-раба в качестве замены. После объяснения обстоятельств рождения Дабни тот был принят в ряды ополченцев. Остин проявил себя хорошим солдатом, приняв участие в многочисленных стычках с англичанами. Сражаясь под командованием полковника Элайджи Кларка в битве при Кеттл-Крик 14 февраля 1779 года, он был ранен и остался калекой на всю жизнь. Неспособный далее исполнять свой воинский долг, он не имел средств для получения надлежащей медицинской помощи. В критическом состоянии Дабни попал в дом белого человека по имени Харрис, где за ним тщательно ухаживали, пока он не поправился. Дабни был искренне благодарен своему покровителю, ведь тот принял в свой дом абсолютно беспомощного человека, оставшегося без поддержки друзей и близких. Впоследствии Дабни посвятил бо́льшую часть своей жизни работе на мистера Харриса и его семью, самоотверженно заботясь об этих людях.

После окончания войны Остин Дабни приобрел дом и стал преуспевающим бизнесменом. Он переехал в округ Мэдисон, взяв с собой своего благодетеля, мистера Харриса, и его семью. Здесь Дабни прославился своей любовью к лошадям. Он посещал все скачки в округе, и, согласно хроникам мистера Уайта, «хорошие манеры и добрый нрав неизменно обеспечивали ему поддержку со стороны джентльменов».

Дабни был освобожден за заслуги в армии. Он получал пенсию от федерального правительства, и при распределении государственных земель среди жителей Джорджии законодательный орган выделил ему участок в округе Уолтон.

Многие воспротивились предоставлению этой земли темнокожему, и на выборах членов законодательного собрания округа Мэдисон народ разделился на тех, кто за Остина Дабни, и на тех, кто против. Вскоре после этого Дабни переехал на землю, предоставленную ему штатом в округе Уолтон, перевезя с собой Харрисов, на которых он по-прежнему работал и которым после смерти завещал все свое имущество. Старшего сына своего благодетеля Дабни отправил учиться в колледж Франклина, а затем сопровождал юношу, пока тот изучал право у мистера Апсона в Лексингтоне.

В книге Уайта приводится история, которая прекрасно иллюстрирует характер Остина Дабни.

Он получал пенсию в Саванне, куда ездил раз в год. Однажды он отправился в город со своим соседом, полковником Уайли Поупом. Они спокойно ехали рядом до тех пор, пока не оказались на городских улицах. Тогда полковник решил, что белому человеку не подобает ехать в компании с цветным, и поскакал вперед. Когда они добрались до главной улицы, Остин Дабни придержал свою лошадь и отстал. Полковник проехал мимо дома генерала Джеймса Джексона, который в то время был губернатором штата. Оглянувшись назад, Поуп увидел, как губернатор выбежал из дома, схватил Остина за руку, по-братски пожал ее, помог слезть с лошади и пригласил к себе на ужин. Полковник Поуп рассказывал этот анекдот с большим чувством, добавляя, что он был очень зол, выпивая в таверне тем вечером, так как понимал, что на соседней улице Остин Дабни ужинает в компании с губернатором.

Не стоит полагать, что темнокожих безоговорочно начали зачислять в армию штата. Поначалу этому активно сопротивлялись офицеры. Одним из событий, усугубивших ситуацию, стала речь лорда Данмора, который в ноябре 1775 года пообещал даровать свободу всем, кто будет достойно сражаться за британские войска. Другие прокламации, приглашающие темнокожих присоединиться к армии короля и сражаться против своих хозяев, были изданы позже сэром Генри Клинтоном и лордом Корнуоллисом. На самом деле очень много рабов присоединилось к британской армии. По разным оценкам, не менее тридцати тысяч невольников было задействовано в подготовительных работах и строительстве укреплений, но бо́льшая часть этих людей погибла от лихорадки и оспы в британских военных лагерях. Некоторые были отправлены в Вест-Индию, другие – в Новую Шотландию, третьи – в колонию Сьерра-Леоне. Касаясь этого вопроса в своей речи в Палате представителей Соединенных Штатов 12 декабря 1820 года, достопочтенный Чарльз Пинкни из Южной Каролины сказал:

Во время войны южные штаты то и дело подвергались атакам британских войск. Каждый темнокожий имел возможность покинуть своих хозяев и присоединиться к армии противника, но лишь единицы шли на это. Тем самым цветные доказали, сколь сильно они привязаны к своим хозяевам, а также это свидетельствовало о том, что последние, в свою очередь, с теплотой и любовью относились к своим рабам, в противном случае подобной привязанности возникнуть попросту не могло.

Они были и остаются столь же важной частью общества, как и любая другая. Часто они шли впереди остальной армии, были главной рабочей силой нашей обороны. Именно их руками был построен форт Моултри и масса других военных объектов, сделавших армию Штатов непобедимой. Большинство темнокожих в северных штатах сражались на стороне белых.

Хотя темнокожие солдаты участвовали в военных действиях 1812 года, федеральное правительство не спешило записывать их в число солдат, сражавшихся в Гражданской войне. Они должны были выступить против тех, кто держал их народ в рабстве долгие годы, против своих собственных господ. Рабы, как уже говорилось, были привязаны к своим хозяевам, поэтому возможность включить их в ряды армии США была под большим вопросом. На самом деле первые темнокожие были призваны в армию Конфедерации. Во второй половине апреля 1861 года рота темнокожих в Нэшвилле, состоящая из «свободных цветных людей», предложила свои услуги правительству Конфедерации. Вскоре после этого в Мемфисе, штат Теннесси, был открыт вербовочный пункт для свободных темнокожих людей. 23 ноября 1861 года в Новом Орлеане, штат Луизиана, состоялся торжественный смотр войск Конфедерации, и среди прочих там был представлен полк из тысячи четырехсот темнокожих свободных солдат. Некоторые из них оставались на службе Конфедерации до конца войны, однако в важных сражениях им участвовать обычно не давали.

Летом 1862 года генерал Батлер организовал в Новом Орлеане полк свободных темнокожих, названный 1-й гвардией коренных жителей Луизианы. Это был первый федеральный цветной полк. Генерал Батлер в своей автобиографии рассказал о том, как он был сформирован. Два полка свободных темнокожих, названные Туземной цветной гвардией, были организованы в Новом Орлеане, пока генерал Батлер находился в отъезде. После падения Нового Орлеана многие из этих солдат покинули город, но часть из них осталась. Батлер разузнал имена и местонахождение примерно двадцати темнокожих офицеров из этих полков и послал за ними. Обсуждая с ними сложившуюся ситуацию, он обратил их внимание на то, что в случае успеха федеральной армии рабство будет отменено, а затем спросил, готовы ли они организовать два полка свободных темнокожих людей, чтобы сражаться за свободу своей расы. После недолгих дискуссий они согласились, и четырнадцать дней спустя, 22 августа 1862 года, когда генерал Батлер отправился туда, где по его приказу собирались новобранцы, он увидел поистине невиданное зрелище: «две тысячи мужчин, готовых записаться в рекруты, и ни одного человека, на котором не было бы белой рубашки».

Так был организован первый федеральный полк свободных темнокожих. Через некоторое время три полка пехоты и две батареи артиллерии были снаряжены и готовы к службе. Вот как генерал Батлер отзывается об этих солдатах: «Они были сообразительны, дисциплинированны, высоко ценили свое положение и вели себя весьма достойно».

Еще раньше в Бофорте и у побережья Южной Каролины генерал Хантер собрал рабов с заброшенных плантаций этого региона и сформировал из них полк. В то время федеральное правительство не было готово принять их на службу, поэтому только 25 января 1863 года 1-й полк Южной Каролины был официально зарегистрирован, хотя это военное образование фактически появилось задолго до этого.

Это были первые цветные полки, организованные федеральным правительством, однако сражавшиеся в них солдаты не были первыми темнокожими, кто пошел воевать на стороне Штатов. В августе 1862 года цветной полк, частично состоящий из беглых рабов Миссури, появился в Канзасе. Хотя это формирование было официально зарегистрировано только в январе 1863 года, еще 28 октября 1862 года на него напали войска Конфедерации. Атаку удалось отразить.

После того как 1 января 1863 года была опубликована прокламация об отмене рабства, по всей стране начался армейский призыв темнокожих солдат. В начале 1863 года губернатор Джон Эндрюс добился разрешения на организацию полка темнокожих. В том же году, 12 апреля, 54-й Массачусетский добровольческий пехотный полк, состоящий из «лиц африканского происхождения», выполнил свою квоту. Вскоре появилось еще два таких полка. Это были первые солдаты, набранные из числа свободных темнокожих жителей Севера. Большую помощь губернатору Эндрюсу в работе по набору темнокожих солдат в эти полки оказали Фредерик Дуглас и аболиционисты Уильям Уэллс Браун и Чарльз Ленокс Ремонд. Среди темнокожих солдат, отбывших в Южную Каролину с полками Массачусетса, были два сына Фредерика Дугласа – Льюис и Чарльз.

Среди темнокожих, которые в это время записались в федеральную армию, было много тех, кто впоследствии сделал успешную карьеру. Среди прочих мне вспоминаются два епископа Африканской методистской епископальной церкви и несколько человек, которые со временем стали видными политиками, в том числе Пинкни Пинчбек. Последний служил в 1-й добровольческой пехоте Луизианы, а затем стал лейтенантом и некоторое время исполнял обязанности губернатора Луизианы – в самые бурные дни правления республиканцев в этом штате. Чарльз Нэш, который впоследствии был представителем от Луизианы на 44-м Конгрессе, вступил в ряды африканских шассеров[114] Соединенных Штатов, а затем дослужился до должности исполняющего обязанности сержанта-майора своего полка.

Считается, что епископ Генри Тернер был первым темнокожим капелланом[115], получившим должность в федеральной армии. В 1863 году Тернер жил в Вашингтоне, где служил пастором Церкви Израиля. Он получил образование в моравской школе в Грейсленде. Тернеру прочили кузнечное ремесло, но он увлекся морем и поступил матросом на судно, курсирующее между Вест-Индией и Нью-Йорком. Это и стало причиной, по которой он записался в армию Соединенных Штатов. Тернер служил на флагманском корабле Североатлантической эскадры «Миннесота» и по окончании войны стал гражданином Соединенных Штатов.

Среди других темнокожих, воевавших в Гражданской войне, был Джордж Вашингтон Уильямс, который впоследствии служил офицером артиллерии в мексиканской армии. Уильямс родился в Бедфорд-Спрингс, штат Пенсильвания, 16 октября 1849 года. После окончания войны он некоторое время изучал право в офисе судьи Альфонсо Тафта, отца президента Тафта, и в юридической школе Цинциннати. В 1879 и 1881 годах он был членом законодательного собрания штата Огайо. С 1885 по 1886 год Уильямс был назначен министром на Гаити, а в 1888 году – избран делегатом на Всемирной конференции иностранных миссий в Лондоне. Помимо всего прочего, Джордж Уильямс прославился как писатель и журналист. Его перу принадлежит «История негритянской расы в Америке» – труд, к которому я постоянно обращался при подготовке этой книги.

Джозеф Рейни, участник 42–45-го Конгрессов в качестве представителя от Южной Каролины, некоторое время служил в армии Конфедерации. Рейни родился в Джорджтауне, Южная Каролина, 21 июня 1832 года. Его родители были рабами, но сумели выкупить свою свободу. Когда началась война, Джозеф Рейни работал парикмахером в компании своего отца. Как свободный человек, он был призван на службу в армию Конфедерации и направлен для работ на укреплениях. Спустя некоторое время ему удалось бежать в Вест-Индию, где он и оставался до конца войны.

Во второй половине войны лишь несколько темнокожих солдат – по самым оптимистичным оценкам, их число составило семьдесят пять человек – удостоились офицерских званий. Майор Мартин Делани и капитан Ориндатус Уолл сделали самую яркую армейскую карьеру. Доктор Александр Огаст, который впоследствии стал одним из лучших врачей Вашингтона, и доктор Чарльз Пурвис, сын Роберта Пурвиса, аболициониста из Филадельфии, были самыми известными темнокожими армейскими хирургами во времена Гражданской войны. Доктор Пурвис в течение многих лет работал преподавателем и научным сотрудником медицинской школы при Гарвардском университете.

В ходе Гражданской войны в добровольческую армию США было призвано не менее ста семидесяти восьми тысяч девятисот семидесяти темнокожих солдат. Из этого числа тридцать шесть тысяч восемьсот сорок семь были убиты, ранены или пропали без вести. Эти войска не допускались к участию в крупных сражениях. Тем не менее они состояли почти во всех военных департаментах Соединенных Штатов и приняли участие в четырехстах сорока девяти сражениях. В дополнение нужно сказать, что по меньшей мере сто пятьдесят тысяч темнокожих рабочих были задействованы в качестве строителей, поваров и инженеров. Именно они возводили те грандиозные военные сооружения, которыми мы до сих пор гордимся.

Первым общим сражением, в котором приняли участие цветные солдаты, был штурм Порт-Хадсона, штат Луизиана, предпринятый войсками под командованием генерала Бэнкса 27 мая 1863 года. Среди войск, участвовавших в этом штурме, было восемь полков темнокожих солдат, и среди них – 1-й полк Туземной гвардии Луизианы, организованный генералом Батлером. По имеющимся сведениям, этот полк понес самые тяжелые потери – в общей сложности погибло сто двадцать девять офицеров.

Через несколько дней после сражения, 6 и 7 июня 1863 года, солдаты этого же полка вели отчаянные бои при Милликенс-Бенд. На защиту укреплений встали около одной тысячи четырехсот человек, все они были темнокожими новобранцами, которые еще не привыкли к армейской дисциплине и не прошли военную подготовку. Из числа опытных солдат насчитывалось только сто шестьдесят человек из полка Айовы. Битва продолжалась восемь часов, в течение которых солдаты сошлись в ближнем бое и сражались врукопашную, орудуя штыками и дубинами. Несмотря на то что нападающие по численности превосходили силы темнокожих, последним удалось отразить атаку.

Темнокожие солдаты были задействованы в двух крупных сражениях. Сначала состоялся штурм форта Вагнер 18 июля 1863 года, в котором участвовал 54-й Массачусетский полк – первый полк, сформированный из цветных солдат. Другое значимое сражение произошло 30 ноября 1864 года при Хани-Хилл, куда был брошен 55-й Массачусетский полк – второе регулярное подразделение, состоящее из темнокожих. Именно во время штурма форта Вагнер погиб доблестный полковник Роберт Гоулд Шоу, руководивший военными действиями в этой битве. Сержант Уильям Карни был ранен в голову, плечо и обе ноги, но сумел пронести флаг своего полка через открытое поле и передал его товарищам со словами, сделавшими его знаменитым: «Они взяли верх, но старый флаг не коснулся земли».

По окончании войны Карни вернулся в Массачусетс и много лет, вплоть до своей смерти в начале декабря 1908 года, работал в Доме правительства в Бостоне, где среди других знамен до сих пор хранится порванный стяг, который он пронес через поле боя при форте Вагнер. После смерти Карни Boston Transcript опубликовала заметку, дав настолько точное и емкое описание этого сражения и роли, которую сыграл в нем сержант, что я решил воспроизвести здесь ее содержание:

Сержант Уильям Карни состоял одним из знаменосцев 54-го полка, когда вечером 18 июля 1863 года начался штурм форта Вагнер. Во время штурма полковник Роберт Гоулд Шоу был смертельно ранен. Многие храбрецы погибли в попытке устоять против вражеских войск. Подполковник Эдвард Халлоуэлл добрался до бруствера и был серьезно ранен. Он скатился в ров, откуда с большим трудом сумел доползти до своих. Неизвестно, сколько солдат погибло в тот день. Сорок рядовых, включая двадцать раненых, были взяты в плен. Государственный флаг сорвали и бросили на парапет. Уильям Карни был ранен в обе ноги, грудь и правую руку, но остался верен своему долгу и уберег знамя.

Его слова «старый флаг не коснулся земли» стали частью истории. Двадцать два офицера и шестьсот пятьдесят рядовых вступили в бой. Четырнадцать офицеров и двести пятьдесят пять рядовых были убиты или ранены. Двадцать человек оказались в плену. Общие потери составили сорок процентов. О том, что это была за битва, свидетельствуют ранения, полученные солдатами: от штыковых и сабельных ударов, от пик и ручных гранат, от мушкетных прикладов…

Сержант Уильям Карни был благородным человеком. Мир его праху.

20 февраля 1864 года темнокожие войска приняли участие в сражении при Оласти. Рассказывая об этой чудовищной битве, полковник Джозеф Хоули, командовавший 1-й бригадой, рассказывает:

…обычные войска, обнаружив, что их так сильно потрепали, отступили бы и перестроились с приказом или без него. Темнокожие стояли насмерть, потеряв более трехсот человек из пятисот пятидесяти.

В битве при Нэшвилле цветные войска находились под командованием генерала Джеймса Стидмана. Этот человек в 1860 году был одним из делегатов Чарльстонского собрания, выдвигавшего Брекинриджа[116] в президенты. Рассказывают, что, проезжая по полю сразу после битвы, генерал сказал с мрачной улыбкой: «Интересно, что подумали бы мои друзья-демократы, если бы узнали, что я сражаюсь плечом к плечу с черномазыми».

Темнокожие войска приняли участие в кампании, которая привела к падению Ричмонда: 15 июня 1864 года они захватили семь форпостов, а 30 июля атаковали город. В ходе сражения погибло около четырех тысяч человек.

Наконец, когда 3 апреля 1865 года генерал Вайцель взял Ричмонд, он командовал корпусом, полностью состоявшим из цветных. Именно темнокожий солдат спустил флаг Конфедерации, и именно представители этой расы помогали тушить пожары, которые начались, когда конфедераты покинули город. Это свидетельствует о том, до какой степени федеральные войска стали доверять темнокожим. Именно эти бойцы помогали восстановить порядок в разрушенной столице Конфедерации. За два года до этого тот же генерал Вайцель просил генерала Батлера избавить его от необходимости командовать полками цветных в Луизиане. В то время он считал, что привлечение темнокожих в армию повлечет за собой мятеж, за который он не хотел нести ответственность.

Заслуги цветных полков в Гражданской войне не просто заставили офицеров и белых солдат, сражавшихся с ними плечом к плечу, осознать, что негроидная раса заслуживает свободы. В результате произошедших событий огромная масса северян удостоверилась в том, что темнокожие созрели для этого шага. Именно эти заслуги помогли добиться принятия тех поправок Конституции, которые обеспечили моей расе те же права, что и белому человеку.

Часть II

Восставая из рабства

Посвящается моей жене Маргарет Вашингтон

и моему брату Джону Вашингтону

Благодаря их терпению, верности и настойчивости моя работа в Таскиги увенчалась успехом

Предисловие

Эта книга стала естественным продолжением серии статей, посвященных некоторым фактам моей биографии и опубликованных в журнале Outlook. По мере того как они выходили, я не уставал удивляться количеству писем с просьбой объединить эти очерки и напечатать в виде отдельного издания. Подобные послания приходили из самых отдаленных уголков нашей страны. Выражаю благодарность журналу Outlook за помощь в публикации книги.

Я старался рассказать простую, понятную историю, не пытаясь ретушировать и сглаживать острые углы. Сразу хочу попросить прощения у тех, кто сочтет эту работу недостаточно хорошей. Что ж, я тоже вижу в ней ряд недостатков, которые можно было бы устранить, будь у меня достаточно свободного времени. К сожалению или к счастью, у меня его нет. Львиную долю моего времени занимают работа, связанная с Институтом Таскиги, а также деятельность, направленная на поиск средств для поддержания этого учебного заведения. Бо́льшая часть очерков написана в поездах, на железнодорожных станциях и в гостиницах, в те минуты, когда я мог себе позволить отвлечься от своей работы в Таскиги. Без помощи мистера Макса Беннета Трэшера, человека въедливого, внимательного и дотошного, я не смог бы добиться сколько-нибудь заметного успеха в своей литературной деятельности.

От редактора первого издания

Подробности детства и юности мистера Вашингтона, откровенно изложенные в книге «Восставая из рабства», не дают полного представления о том, какое он получил образование. Он обучался, как и все цветные юноши Хэмптона. Об этом упоминается в его автобиографии, и это правда. Однако автор книги забыл или не посчитал нужным упомянуть о том, сколь высоким был его образовательный запрос. Далеко не все юноши его поколения смели хотя бы надеяться на подобное. Мне представляется важным этот факт, так как он дает возможность понять, каким образом автору книги удалось стать тем, кем он является.

Чтобы постичь истинное значение полученного автором образования, следует начать с Гавайских островов. Именно там более полувека назад Сэмюэль Армстронг, сын первых миссионеров Гавайских островов, скопил достаточно денег, чтобы оплатить обучение в американском колледже[117]. Вооружившись сравнительно небольшой суммой и огромным энтузиазмом, он пришел в Колледж Уильямс, директором которого тогда был доктор Марк Хопкинс.

В те времена, как, впрочем, и сегодня, в институте работало множество весьма интересных и экстраординарных преподавателей, но наиболее незаурядным человеком, вне всякого сомнения, был сам Марк Хопкинс. Не на всякого студента способен повлиять даже самый талантливый преподаватель, но господин Хопкинс мог воздействовать на всех студентов без исключения. Этот человек оказался достаточно прогрессивным, чтобы принять в колледж юного Армстронга, более того, мистер Хопкинс разрешил студенту жить в своем доме, что дало юноше возможность получить лучшее образование и способствовало формированию сильного характера и оригинального мышления.

В свою очередь, Сэмюэль Армстронг, основатель Хэмптонского института, избрал воспитание молодежи своей главной жизненной целью. Вне всякого сомнения, ему достались весьма сложные студенты, но все они без исключения горели жаждой получить знания. Как оказалось, ярче всех пылал Букер Вашингтон. На этого способного студента огромное влияние оказала прежде всего личность самого Армстронга. Также значительный вклад в его формирование внес профессор Хопкинс. В характере Букера Вашингтона явственно прослеживаются рвение и энтузиазм, присущие всем миссионерам Новой Англии, а также нравственная стойкость, которой славился генерал Сэмюэль Армстронг.

Свое представление о личности мистера Вашингтона я получил благодаря случаю, произошедшему много лет назад. До этого я никогда не встречался с ним и почти ничего не знал об этом человеке, за исключением того факта, что он был директором учебного заведения в Таскиги, штат Алабама. Мне представился повод познакомиться с ним, и я начал свое письмо со следующих слов: «Преподобному Букеру Т. Вашингтону». В ответном письме не было никаких упоминаний о его священном сане, но в следующий раз я вновь обратился к нему подобным образом. На сей раз, отвечая на мое письмо, он упомянул, что не претендует на звание преподобного отца. Мне встречалось немало цветных, ставших популярными лидерами мнений, но я не знаю никого, кто не был бы ни политиком, ни проповедником. Я никогда не слышал о темнокожем директоре образовательного учреждения, который не состоял бы при этом в звании преподобного отца. «Новый тип человека в цветном мире, – сказал я себе. – Новый тип, который видит свою задачу не в области теологии, но в области экономики». На этот раз я написал ответное письмо, в котором извинился за то, что принял его за проповедника.

В мой первый приезд в Таскиги меня попросили выступить перед студентами института воскресным вечером. Я стоял за кафедрой в большой часовне и разглядывал тысячи цветных лиц, собравшихся в зале. Хор, состоящий из ста или более человек, исполнял знакомый госпел[118]. Вскоре к нему присоединился весь зал. Я был там единственным белым. Сцена, хор и известная с детства мелодия, которую в унисон распевали собравшиеся, навсегда запечатлелись в моей памяти. Периодически мистер Вашингтон вставал и просил исполнить то одну старую мелодию, то другую. Все эти гимны я слышал тысячи раз, но ни разу мне не доводилось быть свидетелем того, чтобы их пело так много людей, образованных афроамериканцев, представителей нового века и новой культуры. Эти мелодии ассоциировались у меня с прошлым, а не с новыми цветными людьми, которые упорно сражаются за повышение своего социального статуса.

Мелодии пробуждали воспоминания о плантациях и жалких хижинах рабов, а не о вольнодумцах, стремящихся получить достойное образование. Но на плантациях и в хижинах их никогда не исполняли так, как это делали сейчас собравшиеся студенты. Вся история афроамериканцев представала у меня перед глазами, в каждой ноте слышались глубочайшее достоинство и величие.

Каким будет их будущее? Что станется с этими амбициозными молодыми людьми, чья тяга к знаниям многократно сильнее той, что движет студентами в других учебных заведениях страны? По залу разносилась уже новая, на сей раз последняя песня.

Воцарилась тишина, и на меня устремились сотни любопытных глаз. Глядя на них, я размышлял о той долгой и несчастной главе в истории нашей страны, которая последовала из-за одной фундаментальной ошибки отцов-основателей[119]. Я думал о великой проблеме, над которой бились поколения государственных деятелей и сражались миллионы людей, о заблуждении, которое отбросило южные штаты в своем развитии на сотню лет в сравнении с Англией, Австралией, северными или западными штатами. Я созерцал эту мрачную тень, которая легла на лица всех масштабных государственных деятелей от Джефферсона[120] до Линкольна. Все эти молодые мужчины и женщины вокруг меня оказались невинными жертвами фундаментальной ошибки. И я тоже был среди них. Вся страна пострадала от величайшей ошибки – попытки перевезти Африку в Америку. Я твердо верю в то, что страна должна строиться на принципе честного голосования, но в то же время мне вспомнилась та сумятица, которую произвела Реконструкция, тот низкий уровень жизни, что наблюдался в так называемых черных штатах. Казалось, все усилия филантропов и проповедников пропали даром или даже усугубили расовые противоречия. Извечные проблемы во всем своем ужасе и грандиозности предстали сейчас передо мной. Кто теперь был больше достоин жалости: люди, невинно пострадавшие от ошибки отцов-основателей, или я и мне подобные, унаследовавшие эту проблему?

Я давно отбросил иллюзии и готов лицом к лицу встретиться с жестокой правдой жизни, готов сделать все возможное, чтобы избавить следующие поколения от этого бремени. В тот момент я явственно почувствовал бесплодность многолетних философских раздумий, исследований и наблюдений, которые не решали старых проблем, но создавали новые. Мне отчетливо увиделся путь, способный вывести нас из многовековых заблуждений, и проложен он был этим удивительным человеком, который сейчас представлял меня аудитории. Передо мной сидели сотни людей, собственной жизнью подтверждавших действенность его метода. Все вокруг меня являлось неоспоримым доказательством того, что Букер Вашингтон нашел верное направление развития. Он разработал уникальную формулу успеха, а время, труд, терпение и заслуженная похвала сделают свое дело.

Тогда я яснее, чем когда-либо прежде, осознал общественное значение деятельности мистера Вашингтона. С тех пор мнение о нем у меня ни разу не поменялось. Мы должны быть бесконечно благодарны этому человеку за тот великий вклад в решение расовых противоречий, который он сделал.

Научить цветного читать на английском, греческом или иврите – не такое уж большое достижение. Заставить его говорить – вот что поистине сложно. Букер Вашингтон нашел свой способ сделать это. Голод и нищета также принуждали их высказываться вслух, но это был совсем другой голос. Научить цветного человека работать и развиваться, а тем более развивать других, сумел лишь Вашингтон. Пожалуй, самым главным его достижением стало то, что его студенты начали учить других с поистине миссионерским рвением, которое показало всю тщетность усилий самых разных филантропов прошлого. Он изменил уклад жизни и характер народа.

Сам план был не нов. Его разработали еще в Хэмптонском институте, но там им занимались белые люди. Теоретические основы этой стратегии неоднократно излагались вдумчивыми студентами, изучавшими жизнь Юга. На многих грамотно управляемых плантациях рабам преподавались ремесла. Институт Таскиги – новая глава в жизни цветного населения нашей страны, новая ступень в решении самой сложной проблемы, с которой мы когда-либо сталкивались. Это образовательное учреждение не только делает из человека хорошего работника, но и создает из хорошего работника Человека. С этой точки зрения, Таскиги имеет гораздо большее значение, чем любое другое образовательное учреждение – от Кембриджа до Пало-Альто. Пожалуй, на сегодняшний день это единственное учебное заведение, которое указывает путь новой эпохе, закладывает основу для решения расового вопроса.

Подготовить план на бумаге, находясь на расстоянии, – это одно. Для белого человека – не такая уж трудная задача. Разработать стратегию развития цветному человеку на Юге, в период его становления, повсеместно сталкиваясь с осуждением и непониманием со стороны своих собратьев и белого населения, на каждом шагу приспосабливаясь к существующим в обществе расовым противоречиям, – задача практически невыполнимая. Несомненно, мы в неоплатном долгу перед человеком, который смог воплотить это в жизнь.

План Вашингтона не ограничивался простыми образовательными задачами. Обучить простому ремеслу и дать начальное образование может любой. С этим справлялись с начала времен. Однако сделать подобное в отношении совершенно неподготовленных к тому людей в условиях ожесточенного расового противостояния и с учетом всех существовавших на Юге расовых предрассудков – было дерзким вызовом. Образование должно было помочь этим людям обрести профессию, преодолеть нищету и попрошайничество, которым они жили прежде из-за собственного невежества и предрассудков белой расы.

Сложно представить более трудную задачу, требующую не только знаний, рвения и организаторских способностей, но и поистине гениального дипломатического дара. Настоящим мерилом успеха мистера Вашингтона является вовсе не то, чему он смог обучить студентов в Таскиги, и даже не поддержка филантропов со всей страны, которой ему удалось добиться. Особое значение приобретает тот факт, что его заслуги признал белый человек Юга. Даже самые яростные консерваторы, считающие, что книжное образование не предназначено для цветных, отдают должное работе Букера Вашингтона. Успешная реализация образования для цветных на примере учебных заведений в Хэмптоне и Таскиги ясно показала необходимость введения этой системы по всей стране.

Рассмотрим изменения, произошедшие в обсуждении расового вопроса за последние двадцать лет. Два или три десятилетия назад социальные философы, статистики и гуманисты продолжали говорить и писать о необходимости депортировать негров, расселить их на какой-то ограниченной территории или равномерно распределить по всем штатам. Немало было сказано об упадке расы из-за пренебрежения своими детьми или о быстром размножении цветного населения, которое рано или поздно вытеснит белых с Юга. Все это больше не подлежит обсуждению. Теперь всем очевидно, что развитие южных штатов зависит исключительно от того, насколько быстро и эффективно по всей стране будет вводиться система обучения Хэмптона – Таскиги. Эти перемены отчетливо иллюстрируют, насколько велико значение работы мистера Вашингтона для нашего общества.

Пласт литературы о цветных в Америке колоссален: от политической критики аболиционизма до «Хижины дяди Тома» и «Хлопок – король!»[121]. Есть огромное количество книг, с которыми обычно знакомятся в подростковом и юном возрасте, – и я, конечно, тоже зачитывался ими. Впрочем, единственными книгами, к которым мне хочется возвращаться снова и снова, стали «Дядюшка Римус» и «Восставая из рабства», так как это поистине великая литература. В первой собрано все лучшее из прошлого, вторая – предвещает лучшее будущее; и люди, написавшие их, смогли сделать это с абсолютной откровенностью, совершенным знанием и невероятным самообладанием, которые еще называют гениальностью.

Мистер Вашингтон завоевал всемирную славу в довольно молодом возрасте. Его история собственной жизни уже переведена на большее количество языков, чем любая другая американская книга. Я полагаю, что у него больше влиятельных знакомых, чем у любого другого известного мне человека.

Метод преподавания мистера Вашингтона поистине уникален. Он учит своих студентов правилам жизни, черпая иллюстративный материал не из учебников, а из действительности. Прослушав курс, они идут в обычные цветные семьи. Студент возвращается с подробным отчетом о том, чем живут эти люди, каковы их реальные доходы, что они делают правильно, а в чем заблуждаются. Он объясняет, как они могут организовать свою жизнь лучше, исходя из имеющихся ресурсов. Вдумчивый студент получит от такого обучения куда больше пользы, чем он мог бы почерпнуть в классической системе образования.

Однажды, побеседовав с юношей из Таскиги, который прошел такой курс обучения, я был восхищен тем энтузиазмом, которым горели его глаза. С печалью в сердце я вспомнил, как присутствовал на экзамене в другом учебном заведении, где студенты с совершенно непонимающим и отрешенным видом долдонили заученные фразы из учебника по экономике. Зрелище было столь убогим, что даже мне стало жаль усилий и времени, потраченных преподавателями.

Много лет назад я спросил мистера Вашингтона, что он считает самым важным результатом своей деятельности, и он ответил: «Я не знаю, что поставить на первое место: то, как Таскиги влияет на цветное население, или то, как наша работа меняет отношение белого человека к темнокожим».

Под влиянием идеи Хэмптона – Таскиги представители разных рас быстрее и эффективнее приходят к взаимопониманию. По мере того как цветной человек становится экономически независимым, он начинает осознавать свою ответственность за жизнь Юга, а белые наконец признают его состоятельность. Подобное должно быть в порядке вещей. В этом нет ничего искусственного. Это естественный путь развития общества. Белые жители Юга постепенно перенимают опыт такой системы обучения и начинают применять его в своих школах и колледжах. Таким образом, институт оказывает куда более серьезный вклад в решение расового вопроса, чем можно было бы себе представить. Образование – это не что-то отдельное от жизни, не «система», не философия. Это обучение тому, как жить и работать.

Мистер Вашингтон завоевал любовь и симпатию всех прогрессивных белых людей Юга, он работал, руководствуясь высочайшей мудростью и тактом, без которых невозможно было бы представить реализацию его идей. План по воспитанию свободомыслящих личностей не мог бы претвориться в жизнь без поддержки со стороны белых людей Юга.

Однажды мистер Вашингтон признался мне, что с благодарностью вспоминает тот день, когда он стал достаточно свободным, чтобы относиться к белому человеку с Юга так же, как к северянину. Надеюсь, что наступит время, когда вклад Букера Вашингтона в решение расового вопроса будет цениться так же высоко на Севере, как он признан на Юге. Полагаю, что ни один другой представитель нашего поколения не смог внести в этом отношении более серьезного вклада в развитие общества. И это достижение принадлежит несгибаемой личности, обладающей высочайшими моральными качествами.

Уолтер Пейдж

Глава I

Раб среди рабов

Я родился рабом на плантации в округе Франклин, штат Вирджиния. Не вполне уверен в точном месте и дате, но есть подозрения, что это должно было произойти где-то и в какое-то время. Насколько мне удалось узнать, это случилось в местечке под названием Хейлс-Форд, неподалеку от почтового отделения, а год моего рождения – 1858 или 1859-й. Ни месяц, ни день мне неизвестны. Мои первые воспоминания связаны с плантацией и деревней, где рабам разрешили выстроить свои жилища.

С младенчества я был обречен на жалкое существование в этой пустынной и удручающей местности. Так случилось вовсе не потому, что хозяева мои были особенно жестокими. Вовсе нет. Они вели себя точно так же, как и другие рабовладельцы, не лучше и не хуже. Дом моих родителей представлял собой типичный сруб четырнадцати футов в длину и шестнадцати в ширину. В этой хижине я жил с матерью, братом и сестрой вплоть до окончания Гражданской войны. А потом нам подарили свободу.

О моей родословной мало что известно, хотя я и пытался весьма настойчиво раздобыть хоть какие-то сведения о предках. Не раз мне доводилось слышать о страшных пытках, которые применяли к темнокожим на кораблях, плывших из Африки в Америку. Вне всякого сомнения, подобным истязаниям подвергались и мои прародители. Сколько-нибудь точную информацию о своих родственниках по материнской линии мне раздобыть так и не удалось. У нее, как я помню, были сводные брат и сестра. В те времена большое внимание уделяли учетным книгам, содержавшим записи о родственных связях темнокожих. Моя сестра, полагаю, привлекла внимание покупателя, который впоследствии стал ее хозяином. Появление нового раба не было каким-то значимым событием, это было сродни покупке лошади или коровы. О своем отце я знаю еще меньше, чем о матери. Даже имя его мне неведомо. До меня доходили слухи о том, что он был белым человеком, который жил на одной из соседних плантаций. Кем бы он ни был, я никогда не слышал, чтобы он проявлял хоть малейший интерес к своему сыну или давал хоть какие-то средства на мое воспитание. Я не виню его в этом. Он стал очередной жертвой порочной практики, которую ему диктовало общество.

Наша лачуга служила не только жилым помещением, но и кухней, так как мать работала поварихой на плантации. В хижине не было окон, только небольшие отверстия, через которые проникал тусклый свет. Зимой в них нещадно дул холодный, пронизывающий ветер. Входная дверь, если ее можно так назвать, висела на хлипких, расшатанных петлях, а все полотно было в многочисленных щелях. Эта створка была слишком мала, из-за чего комната приобретала крайне неуютный и мрачный вид. В дополнение ко всему в помещении был так называемый кошачий лаз, который зачем-то делали в те годы во всех домах Вирджинии. Он представлял собой прямоугольное отверстие размером примерно семь на восемь дюймов и предназначался для того, чтобы кошка могла входить и выходить из дома по своему усмотрению. В случае с нашей хижиной я никогда не понимал, зачем он нам нужен, поскольку в хижине насчитывалось с полдюжины других отверстий, через которые могло бы просочиться небольшое животное. В комнате был земляной пол, но в центре имелось небольшое углубление, застеленное досками. Оно использовалось как погреб для хранения батата[122], запасавшегося на зиму. Эта картофельная яма запечатлелась в моей памяти, потому что я всегда участвовал в закладке батата и помогал вытаскивать его из погреба. Мне нравилось это занятие, так как всегда удавалось утащить пару корнеплодов, которые впоследствии можно было зажарить и съесть. Сложно представить более вкусное блюдо, чем поджаренный на открытом огне батат, которым мы лакомились в детстве.

В хижинах не было кухонных плит, поэтому матери приходилось готовить для хозяев на открытом огне в огромных кастрюлях и на сковородах. Если зимой мы страдали от промозглого ветра и холода, то летом не менее мучительным был жар от открытого огня.

Первые годы моей жизни, проведенные в маленькой хижине, мало чем отличались от существования тысяч других рабов. У матери, конечно, было мало времени, чтобы в течение дня уделять внимание воспитанию своих детей. Она выкраивала несколько минут для нас ранним утром, перед началом работы, и вечером, после того как дневные заботы оставались позади. Одно из моих самых ранних воспоминаний – это то, как мама поздно вечером готовит курицу и будит нас, чтобы накормить. Как и где она ее раздобыла, я не знаю. Однако предполагаю, что это была птица с фермы нашего хозяина. Кто-то назовет это воровством. Случись такое сейчас, я бы и сам расценил это подобным образом. Но только если бы это произошло сегодня, а не тогда и не по тем причинам. Моя мать была лишь жертвой рабовладельческой системы, одной из миллионов женщин, которые гибли на плантациях, отчаянно пытаясь прокормить своих детей. Я не знал значения слова «кровать» вплоть до тех пор, пока наша семья не обрела свободу в соответствии с Прокламацией об освобождении рабов[123]. Трое детей – мой старший брат Джон, сестра Аманда и я – имели по поддону на грязном полу, на которых было набросано ветхое тряпье.

Не так давно меня попросили рассказать что-нибудь о спорте и развлечениях, которыми я интересовался в юности. Пока мне не задали этот вопрос, мне и в голову не приходило, что в моей жизни никогда не было места подобным вещам. С тех пор как я себя помню, почти каждый мой день был занят каким-то трудом. Полагаю, я мог бы принести большую пользу обществу, будь у меня время для занятий спортом.

В годы, проведенные в рабстве, я был слишком мал, чтобы по-настоящему трудиться, но все же уже достаточно взрослым, чтобы приносить пользу семье. Бо́льшую часть времени я занимался уборкой дворов, частенько мне приходилось носить воду на плантации или мешки с кукурузой – на мельницу. Я не любил ходить на мельницу. Она располагалась в трех милях от плантации. Тяжелый мешок с кукурузой навьючивался на спину лошади, и его содержимое распределялось примерно поровну на каждую сторону. Однако каким-то образом почти всегда во время этих поездок кукуруза смещалась на один бок, и мешок падал с лошади, а вместе с ним валился и я. Сил для того, чтобы закинуть мешок обратно, у меня, конечно, не было, и я должен был ждать, иногда по несколько часов, пока не появится случайный прохожий, который выручит меня из беды. В эти часы ожидания обычно я горько плакал. Естественно, на все это уходила уйма времени, поэтому к тому моменту, когда кукуруза была обмолочена, обычно уже опускалась глубокая ночь. Пустынная дорога пролегала через густой лес, идти по которому было очень страшно. Ходили слухи, что в лесах полно солдат-дезертиров. Говорили, что они отрезают уши одиноким темнокожим детям, встретившимся им на пути. Кроме всего прочего, по возвращении домой меня всегда ждали ругань и порка за опоздание.

Пока я оставался в неволе, нельзя было и помыслить о том, чтобы посещать школу. Однако пару раз мне удавалось приблизиться к ее дверям в компании какой-нибудь молодой госпожи, которой я помогал донести книги. В моей памяти осталась картинка: несколько десятков мальчиков и девочек в классе заняты учебой. Это произвело на меня неизгладимое впечатление. У меня сформировалось четкое убеждение в том, что учиться в школе – наивысшее счастье и великая удача.

Первое осознание того, что мы рабы, пришло ко мне одним ранним утром. Тогда меня разбудила мать. Она стояла на коленях и горячо молилась о том, чтобы Линкольн и его армия победили и однажды она и ее дети стали свободными. Если честно, я никогда не мог понять, как рабы южных штатов, не знавшие грамоты и не имевшие доступа к газетам, умели так точно и быстро информировать друг друга о происходивших политических событиях. С того времени как Гаррисон, Лавджой и другие начали агитировать за отмену рабства, по всему Югу с невероятной скоростью начали распространяться последние новости. Накануне и во время Гражданской войны я был еще ребенком, однако мне не раз приходилось слышать о событиях, происходивших в стране. Разговоры между матерью и другими знакомыми с плантации велись шепотом по вечерам. Содержание этих бесед явно свидетельствовало о том, что они прекрасно ориентировались в ситуации и следили за ходом событий благодаря сарафанному радио.

Во время предвыборной кампании рабы на нашей плантации главным кандидатом считали Линкольна. Когда началась война между Севером и Югом, каждый невольник понимал, что главным камнем преткновения между противниками является вопрос о рабстве. Поразительно, если учесть, что наша плантация располагалась в ужасной глуши, за много миль от железной дороги или крупных городов, где выходили ежедневные газеты. Даже самые невежественные рабы, жившие на удаленных территориях, верили, что в случае победы северян их ждет свобода. За успехами федеральной армии и за каждым поражением войск Конфедерации следили с самым напряженным интересом. Часто невольники узнавали о результатах великих сражений раньше, чем белые люди. Эти новости обычно получали от цветных, которых посылали на почту за корреспонденцией. В нашем случае почтовое отделение находилось примерно в трех милях от плантации, и корреспонденция приходила один или два раза в неделю. Человек, которого посылали на почту, задерживался там на какое-то время, чтобы уловить суть разговора белых, собиравшихся возле отделения. Они всегда обсуждали там последние новости. Разносчик газет по возвращении домой забегал к нам, чтобы доложить последние известия, так что в «большом доме», как обычно называли господское жилище, узнавали обо всем лишь из вторых рук.

Я не помню ни одного случая в моем детстве или юности, когда вся наша семья садилась за стол, просила божьего благословения и приступала к трапезе так, как это принято в цивилизованном мире. На плантации в Вирджинии, да и позже, детям давали еду так же, как и бессловесным животным: ломоть хлеба здесь и кусок мяса там. Иногда это была чашка молока, а иногда – картофелина. Иногда мы ели из котелка или со сковороды, а порой использовали жестяные тарелки, которые держали на коленях. Ни о каких столовых приборах не шло и речи. Мы использовали лишь руки, для того чтобы поддерживать миску с едой.

Когда я немного подрос, меня обязали присутствовать в большом доме во время трапез и отгонять от стола мух с помощью бумажного опахала. Естественно, бо́льшая часть разговоров касалась тем свободы и войны. Я жадно впитывал в себя эти беседы белых людей. Помню, однажды я увидел, как мои молодые хозяйки и их подруги едят имбирные пряники. В то время это казалось мне самой соблазнительной и желанной пищей, которую я когда-либо видел; и тогда я решил, что если когда-нибудь стану свободным, то вершина моих амбиций будет достигнута в тот момент, когда я смогу покупать себе такие пряники каждый день.

Конечно, по мере того как война затягивалась, белые люди начинали испытывать трудности с продовольствием. Думаю, рабы страдали от этих лишений в меньшей степени, так как они питались кукурузным хлебом и свининой, а их можно было раздобыть на плантации. Кофе, чай, сахар и другие продукты, к которым привыкли белые, нельзя было получить тем же путем, и их доставка в условиях военного времени зачастую становилась невозможной. Белые пытались найти выход из положения: для приготовления кофе использовали высушенную кукурузу, а вместо сахара брали черную патоку. Часто не находилось ничего, чтобы подсластить так называемый кофе или чай.

Моя первая пара обуви, которую я помню, была деревянной. Сверху ботинки обтягивались грубой кожей, а подошва изготавливалась из дерева. При ходьбе башмаки издавали страшный шум, кроме того, они были чудовищно неудобными, так как не поддавались естественному давлению стопы. Человек в них выглядел ужасно неуклюжим.

Однако самым тяжелым испытанием, через которое мне пришлось пройти, была льняная рубашка. В той части Вирджинии, где я жил, было принято использовать лен в качестве одежды для рабов. Полотно, из которого шили нашу одежду, делалось из самых дешевых и грубых обрезков. Я с трудом могу представить себе бо́льшую пытку, за исключением, возможно, вырывания зубов, чем облачиться в новую льняную рубаху. Представьте, что в вашу плоть вонзается дюжина деревянных заноз и сотня булавок. До сих пор я отчетливо помню те мучительные ощущения, которые я испытывал, надевая одну из этих роб. Учитывая, что детская кожа мягкая и нежная, боль мальчика-раба была намного страшнее, чем та, что испытывали взрослые, натягивая такую одежду. Однако выбора у меня не было. Я должен был или носить льняную рубаху, или ходить нагишом. Пожалуй, если бы мне все же разрешили выбирать, я бы предпочел второе. Мой брат Джон, который на несколько лет старше, совершил один из самых великодушных поступков, из тех, что только мог сделать один раб для другого. Несколько раз он соглашался надеть мою новую рубашку и поносить ее несколько дней, пока она не «притрется».

Из всего вышесказанного напрашивается вывод о том, что представители моей расы ненавидели белых, ведь их победа в войне означала бы, что мы до конца дней будем вынуждены оставаться рабами. Однако на нашей плантации ничего подобного не происходило. Отмечу, что в большинстве мест, где к рабам относились хоть сколько-нибудь прилично, белых господ вовсе не ненавидели. Во время Гражданской войны один из моих молодых хозяев был убит, а двое других – тяжело ранены. Помню всеобщее чувство скорби, которое охватило нас, когда мы услышали о смерти массы Билли. Это не было притворством. Кто-то нянчил массу Билли, кто-то играл с ним, когда он был ребенком. Масса Билли молил пощадить рабов, если надсмотрщик или хозяин избивал их за какую-то провинность. Скорбь в невольничьей деревне уступала по своей глубине лишь горю в большом доме. Когда оставшихся в живых молодых хозяев привезли домой, многие рабы от души выражали свое сочувствие. Все старались помочь хоть в чем-то. Были те, кто очень хотел ухаживать за ранеными хозяевами и вызывался дежурить у их постели по ночам. Чуткость и сострадание были результатом доброго отношения к невольникам. Когда белые мужчины уходили на войну, рабы оставались оберегать их женщин и детей. Считалось почетным быть избранным на роль защитника большого дома. Если бы кто-то захотел причинить вред молодой или старой госпоже, ему бы пришлось для начала убить раба. Не думаю, что это где-то по достоинству оценено, но редко когда представители моей расы предавали особое доверие хозяев.

Темнокожие, как правило, не испытывали ненависти к белым. Я знаю много случаев, когда они нежно заботились о своих бывших хозяевах и хозяйках, которые по какой-то причине после войны оказались в нужде. Мне известны истории, когда рабы годами содержали своих бывших господ. Помнится, на большой южной плантации молодой белый человек, сын бывшего владельца поместья, обнищал и опустился по причине пьянства. Несмотря на собственную бедность, цветные с этой плантации в течение многих лет снабжали его всем жизненно необходимым. Один посылал ему кофе или сахар, другой – немного мяса, и так далее.

Как я уже говорил, представитель моей расы нечасто предавал оказанное ему особое доверие. Расскажу случай, произошедший с бывшим рабом из Вирджинии, которого я встретил недавно в маленьком городке штата Огайо. Я узнал, что за два или три года до Прокламации об освобождении рабов этот человек заключил со своим хозяином договор. Согласно контракту, раб мог купить себе свободу в рассрочку. Он мог работать, где только пожелает, ежегодно выплачивая хозяину определенную сумму. Обнаружив, что в Огайо ему удастся лучше заработать, он отправился туда. После того как в силу вступила Прокламация, раб был все еще должен своему господину около трехсот долларов. Несмотря на то что закон освободил его от любых обязательств перед хозяином, темнокожий прошел несколько десятков километров, чтобы лично вручить оставшуюся часть долга. В разговоре со мной этот человек признался, что, хотя ему и не обязательно было выплачивать долг, он не привык нарушать данное им слово.

Кто-то может решить, что не все рабы хотели обрести независимость. Это неправда. Я не встречал ни одного человека, который не желал бы вырваться на волю, ни одного, кто добровольно вернулся бы в рабство.

Я от всего сердца сочувствую любой нации или группе людей, которым выпало несчастье запутаться в сетях невольничества. Мне горько за южан, которых объявили виновниками всех несчастий. Ни одна часть нашей страны не несет единоличную ответственность за введение института рабства, который долгие годы поддерживался правительством. Стране нелегко было сбросить эти оковы. Избавившись от расовых предрассудков, мы сможем признать, что все пострадали от этой беды.

Несмотря на всю жестокость и несправедливость происходившего, десять миллионов темнокожих граждан этой страны, которые сами прошли школу американского рабства или чьи предки оказались в неволе, находятся в более выгодном положении, с материальной, интеллектуальной, нравственной и религиозной точек зрения, чем цветные люди с другого континента. Многие отправляются в Африку в качестве миссионеров, чтобы просвещать тех, кто остался на исторической родине. Я не оправдываю рабство, так как все мы знаем, что в Америке оно имело под собой эгоистические и меркантильные основы и не связано с миссионерскими идеями. Однако я хочу подчеркнуть, что иногда во имя высшей цели Провидение весьма жестоко обходится с людьми или целыми обществами. Когда меня спрашивают, как в столь безнадежных обстоятельствах мне удается верить в будущее нашей расы в этой стране, я напоминаю им о тех терниях, пройдя которые мы, благодаря божьему промыслу, оказались в дне сегодняшнем.

С тех пор как я стал достаточно взрослым, чтобы самостоятельно рассуждать, меня постоянно посещала одна и та же мысль: несмотря на жестокие испытания, через которые мы прошли, чернокожие получили от рабства почти столько же, сколько и белые люди. Пагубное влияние этого института ни в коем случае не ограничивалось одной расой. Это легко проиллюстрировать фактами из жизни нашей плантации. Весь механизм невольничества был построен таким образом, что труд чаще всего рассматривался как признак деградации и неполноценности. Поэтому он был тем, от чего обе расы на плантации стремились убежать. Рабовладельческий строй в значительной степени вытравил из белых людей дух самодостаточности и способность к взаимопомощи. У моего старого хозяина было много детей, но ни один, насколько я знаю, никогда не интересовался хоть каким-то ремеслом или производством. Девочек не учили готовить, шить или ухаживать за домом. Все это было возложено на плечи невольников. Рабы, в свою очередь, мало интересовались жизнью плантации, и их невежество не позволяло им научиться делать все наиболее совершенным и тщательным образом. В результате изгороди не ремонтировались, ворота наполовину свисали с петель, двери скрипели, оконные стекла вылетали, штукатурка осыпалась, во дворах росли сорняки. Как правило, пищи хватало и белым, и черным, но за обеденными столами не доставало деликатности и манер, способных сделать жизнь представителей обеих рас хоть сколько-нибудь достойной. Когда провозгласили свободу, оказалось, что к ней не готовы не только хозяева, но и рабы. Невольники не имели образования и хоть какой-то собственности, а господа не владели никакими специальными знаниями, которые могли бы помочь им в приобретении профессии. Они прочно усвоили, что ручной труд унизителен для белого человека, в то время как бывшие рабы в большинстве своем знали хоть какое-то ремесло.

Наконец война закончилась, и мы торжествовали победу. Это время было насыщено знаменательными событиями для всей нашей плантации. Вот уже несколько месяцев дух свободы витал в воздухе. Мы видели дезертиров, которые возвращались в свои дома. Мимо наших жилищ без конца тянулись демобилизованные солдаты или те, чьи полки были досрочно расформированы. Днем и ночью работал «телеграф виноградной лозы». Новости и слухи мгновенно передавались с одной плантации на другую. В страхе перед вторжением янки столовое серебро и другие ценные вещи выносили из большого дома, закапывали в лесу и поручали охранять проверенным рабам. Горе тому, кто покушался на эти сокровища. Рабы снабжали солдат янки едой, питьем и одеждой – всем, кроме того, что было им доверено хозяевами. По мере приближения великого дня в невольничьих деревнях все громче становилось пение. Оно было смелее, звонче и продолжалось до самой ночи. Большинство куплетов плантаторских песен так или иначе были посвящены теме освобождения. Те же слова произносились и раньше, но прежде они не имели никакого отношения к реальной жизни, ибо «обрести свободу» означало попасть в загробный мир. Теперь же люди больше не боялись во всеуслышание заявить о том, что речь идет о подлинной телесной и духовной свободе. Накануне того памятного дня в невольничьи деревни пришло сообщение о том, что на следующее утро в большом доме произойдет нечто необычное. В ту ночь почти никто не спал. Мы пребывали в напряженном ожидании. Утром всем рабам, старым и молодым, было велено собраться в господском доме. Вместе с матерью, братом, сестрой и знакомыми я направился к хозяину. Все члены его семьи стояли или сидели на веранде. На их лицах читались любопытство и печаль, но ожесточения не было. Вспоминая тот день, я понимаю, что они грустили вовсе не из-за того, что утратили свое имущество. Просто им предстояло расстаться с теми, кто их вырастил, попрощаться с друзьями детства и юности.

В моей памяти запечатлелась следующая сцена: какой-то человек (офицер Соединенных Штатов, я полагаю) произносит короткую торжественную речь, а затем зачитывает довольно длинный документ – по всей видимости, Прокламацию об освобождении рабов. После этого нам объявляют, что все мы свободны и можем идти, куда и когда захотим. Мама, которая стоит рядом со мной, наклоняется и начинает нас целовать, по ее щекам бегут слезы. Она объясняет, что все это значит, – наконец настал тот день, о котором она так долго молилась и уже опасалась, что он никогда не придет.

Первые несколько минут люди ликовали. Ни в ком не было обиды или ненависти. На самом деле рабы сочувствовали бывшим хозяевам. Однако по возвращении в деревню восторг сменился растерянностью. Казалось, люди впервые ощутили ответственность за собственную жизнь и судьбу своих детей. Так чувствует себя десяти– или двенадцатилетний мальчишка, который сталкивается с необходимостью самостоятельно себя обеспечивать. Насущные вопросы, над которыми англосаксонская раса билась веками, встали перед этими людьми. Это были вопросы о хозяйстве, воспитании детей, образовании, гражданстве, создании и поддержке церквей. Стоит ли удивляться, что через несколько часов бурное ликование прекратилось и в невольничьих поселениях воцарилось уныние? Оказалось, что свобода, о которой они так мечтали, намного более серьезная и опасная вещь, чем им грезилось. Некоторым рабам было по семьдесят или восемьдесят лет, их лучшие дни миновали. У них не было сил заработать на жизнь в незнакомом месте и среди чужих людей, даже будь они уверены в том, что им удастся отыскать ночлег. Для этих людей свобода оказалась непосильной ношей. Кроме того, в глубине души у них существовала странная, особенная привязанность к «старому мистеру» и «старой миссис», а также к их детям, и разорвать эту связь было чем-то немыслимым. С этими людьми они прожили почти полвека, и даже думать о расставании было нелегко. Постепенно, один за другим, пожилые рабы стали из своих хижин возвращаться в большой дом, чтобы шепотом обсудить с бывшими хозяевами собственное будущее.

Глава II

Отрочество

После объявления свободы было две вещи, которые каждый темнокожий Юга считал своим долгом сделать: изменить имя и покинуть плантацию – хотя бы на несколько дней или недель, но уехать оттуда, чтобы почувствовать себя по-настоящему независимым.

По непонятной причине среди темнокожих вдруг стало считаться неприличным носить фамилию своего бывшего хозяина. Многие, если не сказать большинство, взяли себе новые. Это можно было считать первой приметой вольной жизни. Когда цветные были рабами, их называли просто Джон или Сьюзен. На некоторых плантациях использовали только одно имя для мужчин и одно – для женщин, но так бывало нечасто, обычно все-таки невольники звались по-разному. Если цветной человек принадлежал хозяину по фамилии Хэтчер, то его так и называли – Джон Хэтчер. Неожиданно быть просто Джоном Хэтчером стало чем-то неподобающим, неприемлемым для свободного человека. Часто Джон Хэтчер заменялось на Джон С. Линкольн или Джон С. Шерман. Причем «С.» вовсе не являлось сокращением от имени, а просто было частью того, что цветной человек называл своими правами.

Как я уже сказал, большинство бывших рабов покидали старую плантацию, по крайней мере, на короткое время, чтобы убедиться, что они могут уехать куда вздумается и попробовать свободу на вкус. Пожилые рабы отлучались ненадолго. Вскоре они возвращались к своим бывшим хозяевам и заключали своего рода договор, согласно которому им позволялось оставаться в поместье.

Муж моей матери, который приходился отчимом мне и моему брату Джону, принадлежал другим владельцам, поэтому я очень редко его видел. Помню, что это случалось примерно раз в год, на Рождество. Каким-то неведомым образом во время войны ему удалось убежать с плантации, и, следуя за федеральной армией, он добрался до Западной Вирджинии. Когда была провозглашена свобода, он послал гонца за моей матерью, чтобы она приехала в долину Канова. В то время путешествие в Западную Вирджинию сулило опасные приключения, особенно если учесть, что дорога пролегала через горы. Тот немногочисленный скарб, который у нас был, мы уложили в повозку, а весь путь мы, маленькие дети, прошли пешком. Несколько сотен миль дались нам с неимоверным трудом.

Никто из нас никогда не оказывался так далеко от плантации, поэтому путешествие в другой штат превратилось в грандиозное приключение. Расставание с жителями деревни и нашими бывшими хозяевами стало для нас серьезным испытанием. С того самого момента и до последних дней их жизни я поддерживал переписку со старыми плантаторами, а с молодыми мы поддерживаем связь до сих пор.

Наше странствие длилось несколько недель. Бо́льшую часть времени мы спали под открытым небом и готовили пищу на костре из собранных поблизости сучьев. Помню, однажды ночью мы разбили лагерь рядом с заброшенной сторожкой, и мать решила в ней переночевать. Она развела огонь, намереваясь приготовить ужин и потом соорудить место для сна. Как только огонь занялся, из дымохода вывалилась огромная черная змея и заструилась по полу. Конечно, мы поспешили покинуть это место и стремглав выскочили наружу.

Наконец мы добрались до цели нашего путешествия – маленького городка Малден, который находится примерно в пяти милях от Чарльстона, нынешней столицы штата. В то время добыча соли была главной отраслью промышленности в этой части Западной Вирджинии, и Малден находился в самом центре индустрии. Мой отчим к тому времени уже нашел работу на одном из солевых производств и обосновался в небольшом деревянном доме. Новое пристанище было не лучше того, что мы оставили на старой плантации в Вирджинии. В определенном смысле это жилище оказалось даже хуже прежнего. Раньше, несмотря на дыры в стенах и вечные сквозняки, земляной пол и расшатанные дверные петли, мы были уверены в том, что воздух вокруг нас лишен вредных примесей, а на улице мы не увидим помоев. Теперь дело обстояло иначе. Наша лачуга соседствовала с хижинами других жителей городка. Кругом царила антисанитария, грязь в домах и вокруг них была ужасающей. Здесь обосновались обретшие нежданную свободу цветные, а также бедные и невежественные белые, опустившиеся на самое дно жизни. Это была пестрая и, вне всякого сомнения, взрывоопасная смесь. Пьянство, азартные игры, ссоры, драки и шокирующие аморальные поступки были частыми явлениями. Все, кто жил в маленьком городке, были так или иначе связаны с соляным бизнесом. Хотя я был еще ребенком, отчим пристроил меня и моего брата на работу. Нередко мой рабочий день начинался в четыре утра.

Первые шаги на пути к получению образования я сделал именно здесь, на этом соляном производстве. Каждый солевар здесь имел свой собственный номер. У моего отчима был номер восемнадцать. В конце рабочего дня начальник смены приходил и ставил цифру восемнадцать на каждой из наших бочек. Вскоре я научился узнавать эту цифру, а еще через какое-то время мог самостоятельно нарисовать ее, не имея ни малейшего понятия о других цифрах и буквах.

С тех пор, насколько мне помнится, я всегда горел желанием учиться и развиваться. Будучи еще совсем маленьким мальчиком, я решил, что, как бы ни сложилась моя дальнейшая судьба, я обязательно научусь читать. Спустя какое-то время после нашего переезда в Западную Вирджинию я уговорил маму достать для меня книгу. Как и где она ее взяла, я не знаю, но каким-то неведомым образом ей удалось раздобыть старый добрый орфографический справочник Вебстера в синей обложке[124], в котором сначала приводился алфавит, а затем шли не имевшие для меня смысла слоги, вроде «ab», «ba», «ca», «da». Я с жадностью начал изучать этот словарь, и, пожалуй, он стал первой книгой, которую я когда-либо держал в руках. Кто-то мне поведал, что начать читать можно только после того, как выучишь алфавит. Поэтому я пытался запомнить его всеми способами, какие только мог придумать. Разумеется, я делал это без учителя, так как не мог найти никого, кто бы сумел мне помочь. В то время я не знал ни одного цветного, обученного грамоте, а набраться смелости и подойти к белому человеку я не решался. Каким-то образом в течение нескольких недель я освоил бо́льшую часть алфавита. Мать поддерживала меня во всех этих казавшихся тщетными попытках. Она была неграмотной, но ей хотелось большего для своих детей. У нее было достаточно здравого смысла, чтобы понимать, как ценно образование и как много может дать человеку одно лишь умение читать. Если мне и удалось чего-то добиться в жизни, то это произошло только благодаря моей матери.

В самый разгар моей битвы с алфавитом в Малден приехал цветной паренек, который научился читать в Огайо. Как только местные темнокожие узнали об этом, его привлекли к чтению прессы. Практически после каждого рабочего дня подростка окружали мужчины и женщины, которые хотели услышать последние новости. Как я завидовал ему! Он казался мне единственным молодым человеком в мире, который действительно добился в этой жизни всего.

Примерно в это же время представители моей расы подняли вопрос об открытии в Малдене школы для цветных детей. Такая школа стала бы первым учебным заведением для темнокожих в этой части Вирджинии. Без всяких сомнений, это явилось бы значимым событием, поэтому обсуждение проекта вызвало широкий резонанс. Самой сложной проблемой оказался поиск учителя. Рассматривали кандидатуру паренька, который читал по вечерам газеты, но его возраст сыграл против него. В разгар поисков в Малден приехал отставной солдат из Огайо. Он тоже умел читать и знал азы математики, при этом был старше и производил более солидное впечатление. Местные жители избрали его на должность учителя. Бесплатных школ для цветных в те годы еще не было, поэтому горожане согласились ежемесячно вносить определенную сумму в качестве оплаты услуг преподавателя. Также была введена традиция, согласно которой учитель должен был проводить каждый день с новой семьей. Для него это было приятным времяпрепровождением, так как каждое семейство стремилось показать себя в самом выгодном свете, накрыть лучший стол и всеми силами произвести впечатление. Помню, как с нетерпением ждал своего «дня учителя» в нашем маленьком доме.

Мы все переживали поистине удивительный опыт. Это не мы впервые сели за парту – целая раса начала обучаться азбуке. Интереснейший социальный эксперимент для исследования. Тому, кто не был участником и очевидцем тех событий, трудно представить, как сильно цветные тянулись к получению образования. Не отдельные люди, но вся раса стремилась пойти в школу. Никто не был слишком молод или слишком стар, все могли попробовать свои силы и обучиться грамоте, все хотели этого. Самой большой проблемой оставался поиск учителей. Как только удавалось найти человека на эту должность, открывалась новая смена. Моментально заполнялись дневные и вечерние школы для учеников всех возрастов. У пожилых людей, севших за учебники, появилась возможность самостоятельно прочесть Библию раньше, чем они отправятся на тот свет. Именно эту цель преследовали мужчины и женщины в возрасте от пятидесяти до семидесяти пяти, которых часто в те дни можно было встретить в классах. Чуть позже открыли свои двери воскресные школы, но главной книгой для изучения там была вовсе не Библия, а орфографическая тетрадь с заданиями. Дневная, вечерняя и воскресная школы всегда были переполнены. Многих приходилось записывать в лист ожидания, так как количество мест было ограничено.

Однако для меня открытие первой школы в долине Канова сопровождалось жестоким разочарованием. К тому времени мне уже несколько месяцев приходилось проводить у соляной печи, и отчим неожиданно понял, что я способен приносить семье доход. Поэтому было решено, что будет больше пользы от моей работы, а не от просиживания штанов за партой. Это решение разбило в пух и прах все мои мечты и амбиции. Плачевное мое положение отягощалось еще и тем, что из окна цеха был виден вход в школу, и по утрам мне приходилось наблюдать за тем, как вереница из десятков учеников тянется к знаниям. Вечером эти же люди, вдохновленные новыми знаниями, выходили из здания, чтобы отправиться домой. Несмотря на крах всех моих устремлений, я твердо решил, что, по крайней мере, изучу свой букварь в сине-черном переплете. С еще бо́льшим усердием, чем когда-либо, я принялся за освоение грамоты.

Мать поддерживала меня и изо всех сил старалась утешить. Она искала способы помочь мне начать учиться. Вскоре я уговорил учителя давать мне по несколько уроков после окончания вечерней смены. Я так сильно ждал этих ночных занятий, что, полагаю, выучивал на них значительно больше, чем иные успевали за целый день. Этот опыт получения знаний по ночам дал мне основание считать идею таких уроков заслуживающей внимания. В последующие годы я работал по подобной схеме в Хэмптоне и Таскиги. Но подростковое бунтарство не давало мне покоя, я не хотел ограничиваться этими ночными уроками и жаждал посещать школу вместе с остальными учениками. При любой удобной возможности я старался сообщить об этом своем желании окружающим. В конце концов мне удалось убедить всех в необходимости этих занятий. Мне разрешили посещать школу несколько месяцев до окончания учебного года при том условии, что я продолжу работать у печи с пяти до девяти утра, а после занятий буду возвращаться и трудиться еще по меньшей мере пару часов.

Здание школы располагалось неподалеку, но путь до нее от печей все же занимал какое-то время, а занятия начинались в девять утра, из-за чего я оказался в весьма затруднительном положении. В итоге я успевал лишь к середине первого урока. Мне было до слез обидно всякий раз, когда я опаздывал, поэтому я решился на хитрость, за которую, полагаю, многие осудили бы меня. Однако тогда – как, впрочем, и сейчас – я верил в то, что всегда нужно действовать по обстоятельствам.

В маленькой каморке, служившей начальнику смены кабинетом, стояли большие часы, по которым все определяли время до конца рабочего дня. Мне пришло в голову переводить стрелки на полчаса вперед, чтобы успевать к первому уроку. Я проделывал этот трюк утро за утром, пока начальник не заподозрил неладное и не запер часы в большой сейф. Мне до сих пор стыдно за эту уловку, но я не преследовал никаких злых целей, просто хотел вовремя попадать на учебу.

Пойдя в школу, я столкнулся с двумя большими, как мне казалось, проблемами. Первой из них стало наличие шляпы. Все школьники в то время должны были носить кепку или шляпу, а у меня ничего подобного никогда не было. Не помню, что вообще когда-либо до тех пор мне приходилось примерять головной убор. Конечно, я чувствовал себя не в своей тарелке. Я рассказал об этом матери, которая объяснила, что денег на покупку кепки у нас нет, но она попытается что-нибудь придумать. Достав из сундука два небольших куска денима, она сшила их вместе. Получилась импровизированная кепка ручного производства. Никогда и ничем я не гордился так, как этой обновкой.

Я навсегда запомнил урок, который преподала мне тогда мама, и впоследствии старался научить этому других. У нее хватило характера не поддаться соблазну выглядеть той, кем она не являлась. Она не пыталась произвести впечатление на моих школьных товарищей и их родителей. Маме ничего не стоило поступить так, как делали многие: взять немного денег в долг и купить шляпу в магазине. Однако она так не сделала. Несмотря на все насмешки приятелей, эта домотканая кепка всегда вызывала у меня восхищение. Замечу, что несколько моих товарищей, носивших шляпы из магазина и громче остальных потешавшихся надо мной, сейчас отбывают тюремные сроки, а иные не имеют денег не только на шляпу, но и на кусок денима.

Вторая трудность была связана с моим именем, вернее сказать, с фамилией. С тех пор как я себя помню, меня звали просто Букер. До поступления в школу я даже не задумывался о том, что человеку нужна фамилия. И вот настал момент, когда учитель стал записывать имена учеников. У всех было не только имя, но и фамилия, а у иных даже второе имя, которое, как мне показалось, они использовали, чтобы как-то выделиться. К тому моменту когда настал мой черед произнести свое имя, я уже придумал себе фамилию и произнес: «Букер Вашингтон». Позже я выяснил, что при рождении мать дала мне имя Букер Тальяферро, но со временем вторая его часть позабылась. Узнав об этом, я стал с гордостью называть себя Букером Тальяферро Вашингтоном. Полагаю, в нашей стране не так много людей со столь сложным и звучным именем.

Я не раз пытался представить себе, как могла выглядеть моя жизнь, будь у меня выдающееся происхождение и генеалогическое древо, унаследуй я не только имя, но и какой-нибудь титул или поместье. Все это могло стать моим, родись я с другим цветом кожи. Однако я быстро понял, что подобные мысли делают меня зависимым от факторов, которые я не в силах изменить, – расы, цвета кожи. Еще в детстве я решил для себя, что раз мне не было дано ни предков, ни имени, ни истории, я должен постараться сделать себе имя, которым будут гордиться мои дети.

Мир не должен выносить поспешный приговор темнокожему человеку, особенно если он молод. Цветному ребенку приходится на каждом шагу сталкиваться с препятствиями и искушениями, которые неведомы людям, не попадавшим в такое же положение. Когда белый парень берется за какое-то дело, считается само собой разумеющимся, что он добьется успеха. Если же темнокожий хоть чего-то добивается в своей жизни, люди этому не перестают удивляться. Одним словом, цветной молодой человек начинает свою жизнь, преодолевая огромное предубеждение со стороны общества. Ему с рождения твердят о том, что у него ничего не получится, что он никем в этой жизни не станет. Это предубеждение легко может переломить даже самый сильный характер.

Влияние предков, однако, играет важную роль в развитии человека любой расы. Те, кто постоянно обращает внимание на моральные слабости темнокожей молодежи и сравнивает их успехи с успехами белых молодых людей, не учитывают того, сколь важно влияние рода на формирование характера. Как я уже упоминал, мне неизвестно, кем была моя бабушка. У меня есть или были дяди, тети и двоюродные братья, но я не знаю, где большинство из них. Мой случай подобен историям сотен тысяч темнокожих во всех уголках нашей страны. Белый мальчик осознает: если он потерпит неудачу в жизни, то опозорит свою семью. Сам этот факт имеет огромное значение, помогая противостоять тем искушениям, которые встречаются на его пути. Семья за спиной, история предков помогают человеку продвигаться по жизни, стремиться к большему.

К моему глубокому сожалению, я не так долго посещал дневную школу. Очень скоро мне пришлось покинуть ее, чтобы посвятить все свое время работе. Тогда я вновь прибег к помощи вечерних уроков. Фактически бо́льшая часть образования, которое я получил в детстве, состояла из подобных вечерних занятий. Чем больше я учился, тем сложнее мне было найти хорошего преподавателя. Частенько я обнаруживал, что учитель знает не больше моего. Бывало, по окончании смены мне приходилось преодолевать несколько миль, чтобы попасть в школу. Однако как бы тяжело мне ни приходилось в те далекие дни моей юности, я никогда не терял решимости продолжить свое образование, чего бы мне это ни стоило.

Вскоре после нашего переезда в Западную Вирджинию мать, несмотря на нашу бедность, приняла в семью мальчика-сироту. Впоследствии его нарекли Джеймсом Вашингтоном. С тех пор он остается членом нашей семьи.

После того как я проработал некоторое время у соляной печи, меня взяли на работу в угольную шахту. Я ненавидел это занятие. Одной из причин этого было то, что любой, кто спускался в шахту, всегда был перемазан копотью, по крайней мере во время работы, и было очень трудно отмыть кожу по окончании смены. Кроме того, от входа в шахту до забоя была целая миля, и путь пролегал в кромешной тьме. Шахта, пожалуй, единственное место в мире, где человек может во всей полноте ощутить абсолютную темноту. Подземное пространство делилось на множество отсеков, своего рода комнат. Мне было очень сложно запомнить их расположение, поэтому я частенько там терялся. Вдобавок к этому нередко гас фонарь, а у меня не было спичек, чтобы зажечь его снова. Приходилось часами блуждать во тьме, пока я не натыкался на кого-то со спичками. Работа была не только тяжелой, но и опасной. Всегда существовала вероятность разлететься на куски от преждевременного взрыва пороха или быть раздавленным куском породы. Подобные несчастные случаи происходили очень часто, что постоянно подпитывало мой страх.

Многие дети и подростки были вынуждены работать в этих шахтах. Здесь проходила бо́льшая часть их жизни. У них не было возможности получить образование или овладеть другой профессией. Хуже того, я заметил, что с течением времени мальчики, начиная работать в шахте, замедляются в развитии как физически, так и умственно. Они переставали расти, приобретали некоторые черты слабоумия и утрачивали интересы и амбиции. Им и в голову не приходило, что они способны овладеть другим ремеслом.

В те дни, да и позднее, будучи молодым человеком, я пытался представить себя на месте белого парня, у которого нет абсолютно никаких ограничений в его стремлениях и деятельности. Я завидовал этому юноше, у которого не было никаких препятствий на пути к тому, чтобы стать конгрессменом, губернатором, епископом или президентом. Я представлял себе, как действовал бы в таких обстоятельствах, как начал бы с самых низов и продолжал подниматься, пока не достиг бы высшей ступени успеха.

В более поздние годы я стал меньше завидовать, осознав, что успех измеряется не столько положением, которого человек достиг в жизни, сколько количеством препятствий, которые он преодолел. Если смотреть с этой точки зрения, положение темнокожего значительно выгоднее. За редким исключением, цветной юноша должен работать больше и выполнять свои задачи даже лучше, чем белый, чтобы получить признание. Эта борьба придает сил и уверенности, которых зачастую не хватает белым.

В любом случае я предпочитаю быть тем, кто я есть. Я бы не хотел, чтобы цвет кожи давал мне какие-то преимущества. Мне всегда грустно слышать, как кто-то требует себе привилегий лишь на основании того, что он относится к той или иной расе, независимо от своих личных достоинств и успехов. Мне жаль таких людей, потому как принадлежность к привилегированной касте не может продвинуть их вперед, если у них нет нужных качеств. Точно так же униженные не будут топтаться на месте, если они достаточно талантливы. Есть высший закон и высшая справедливость, согласно которым всем всегда воздается по заслугам. Я пишу об этом не для того, чтобы привлечь внимание к собственной личности, – мне важно донести до читателя, как я горжусь своим народом.

Глава III

Борьба за образование

Однажды, работая в забое, я случайно подслушал разговор двух шахтеров. Они говорили о какой-то большой школе для цветных в Вирджинии. Тогда я впервые узнал о том, что существуют более крупные образовательные учреждения для темнокожих, чем наша маленькая сельская школа.

Я бесшумно подкрался как можно ближе к собеседникам. В кромешной темноте шахты сделать это было нетрудно. Один человек рассказывал другому о том, что это загадочное учреждение не специализируется на образовании исключительно цветного населения. Оно предоставляет возможность бедным, но достойным студентам учиться какому-то ремеслу и даже полностью или частично покрывает расходы на питание и проживание.

Они еще долго обсуждали эту школу. В моем воображении рисовались самые радужные картины. Начинало казаться, что это лучшее место на земле. Даже рай не представлялся мне таким притягательным, как Хэмптонский сельскохозяйственный институт в Вирджинии, о котором шла речь. Конечно, я сразу захотел отправиться туда, хотя и не имел ни малейшего представления о том, где он находится и как туда попасть. Помню одно: с того дня моей заветной мечтой стало поехать в Хэмптон. Эта мысль не покидала меня ни днем, ни ночью.

После того разговора я еще несколько месяцев продолжал работать в угольной шахте. В какой-то момент до меня доползли слухи о том, что в семье генерала Льюиса Раффнера, владельца соляного производства и угольной шахты, есть вакансия. Миссис Виола Раффнер, жена генерала, принадлежала к числу янки из Вермонта. Ходила молва, что эта женщина очень строга со своими слугами, и особенно с мальчиками, которые пытаются к ней устроиться. Мало кто из них задерживался в доме Раффнеров дольше чем на две-три недели. В качестве причины увольнения все они называли одно и то же: госпожа была чересчур сурова с ними. Однако я все же решил попытать счастья и пойти к ним в услужение, рассудив, что это точно лучше, чем работа в угольной шахте. Мать обратилась к миссис Раффнер с просьбой принять меня, и вскоре я попал в этот дом с окладом пять долларов в месяц.

Я так много слышал о строгости миссис Раффнер, что боялся сталкиваться с ней в доме, и всякий раз начинал дрожать в ее присутствии. Впрочем, мне не потребовалось и недели, чтобы начать понимать эту женщину. Вскоре я узнал, что прежде всего она хочет, чтобы ее приказы исполнялись быстро и точно и абсолютно все вокруг содержалось в идеальной чистоте. Она требовала предельной честности и высоко ценила тех, кто следовал установленным ею правилам. Ни в чем не могло быть никакой небрежности, неаккуратности или изъяна. Каждая дверь, каждая изгородь должны были быть исправны.

Сейчас мне уже трудно вспомнить, сколько времени я проработал на миссис Раффнер. Это продолжалось вплоть до моего отъезда в Хэмптон. Полагаю, прошло примерно полтора года со дня моего трудоустройства. Уроки, которые мне преподнесла эта женщина, я усвоил на всю жизнь. Полагаю, что они сыграли не менее важную роль в моем становлении, чем обучение в Хэмптонском институте. И по сей день мне неприятно видеть бумажки, валяющиеся на улице, – сразу хочется их подобрать. Для меня невыносим вид грязного двора – тут же тянет его подмести. При взгляде на покосившийся забор у меня мгновенно возникает желание его починить. Если передо мной дом, требующий покраски или побелки, очень сложно избавиться от желания немедленно привести его в порядок. Я просто физически не выношу вида неопрятной одежды с жирными пятнами или оторванными пуговицами. Подобные вещи мне тут же хочется исправить.

Вскоре панический страх перед миссис Раффнер рассеялся, и она стала мне не просто хозяйкой, но и лучшим другом. Поняв, что я честен с ней, эта женщина начала безоговорочно мне доверять. В течение одной или двух зим она разрешала мне посещать школу, но в остальное время года приходилось учиться по ночам. Иногда я занимался один, но чаще – под руководством человека, которого удалось нанять для этих целей. Миссис Раффнер всегда поддерживала меня в стремлении получить образование и сочувствовала, когда я делился с ней своими проблемами. Именно у Раффнеров я начал собирать свою домашнюю библиотеку. Для этих целей я приобрел ящик из-под сыпучих товаров, выбил у него одну стенку и вставил несколько полок, на которые стал складывать все книги, оказавшиеся в моем распоряжении.

Несмотря на то что меня устраивала работа у миссис Раффнер, я никогда не отказывался от идеи поступить в Хэмптонский институт. Осенью 1872 года я твердо решил, что должен попасть туда чего бы мне это ни стоило. Как уже говорилось, какого-то представления, где находится учебное заведение, как туда поступить и сколько будет стоить обучение, у меня не было. Не думаю, что кто-то из моего окружения понимал, зачем мне это нужно. Единственным человеком, который меня поддерживал, была мама, но она очень переживала из-за того, что, погнавшись за журавлем в небе, я упущу свою синицу. В любом случае я получил от нее согласие на эту поездку, пусть она и не верила до конца в то, что у меня может что-то получиться. Практически все деньги, которые я зарабатывал у миссис Раффнер, уходили на нужды семьи, поэтому у меня осталось всего несколько долларов на то, чтобы купить себе что-то из одежды и оплатить расходы на дорогу. Мой брат Джон помогал мне во всем, хотя и не вполне понимал моих целей. При этом он по-прежнему работал на угольной шахте и получал еще меньше меня.

В те дни, когда я готовился к отъезду в Хэмптон, меня больше всего тронуло то, как к моему решению отнеслись темнокожие старшего поколения. Бо́льшую часть своей жизни они провели в рабстве, даже не мечтая застать тот день, когда кто-то из темнокожих покинет родной дом и поступит в колледж. Кто-то из них вручил мне пять центов, кто-то – четвертак или носовой платок. Все они относились ко мне с уважением, которого, как мне казалось, я пока не заслужил.

Наконец настал тот знаменательный день, когда я отправился в Хэмптон. С собой у меня был только небольшой рюкзак, в который поместилось то немногое из одежды, что мне удалось раздобыть. Моя мать в те дни сильно хворала, и я понимал, что, возможно, вижу ее в последний раз. От этого все мы испытывали глубокую печаль, однако мама держалась мужественно. В то время не было прямых поездов, соединяющих нашу часть Западной Вирджинии с Восточной. По железной дороге можно было проехать только часть пути, а оставшееся расстояние приходилось преодолевать на перекладных.

От Малдена до Хэмптона около пятисот миль. Не успел я отъехать от дома, как пришлось признать, что денег на дорогу до Хэмптона у меня не хватит. Один случай запомнился мне особо. Наш старый дилижанс весь день тащился по горной дороге и к вечеру остановился возле придорожной гостиницы – неказистого здания с облупившимися стенами. Все пассажиры, кроме меня, были белыми. По своему невежеству я полагал, что этот постоялый двор открыт для всех, кто путешествует на дилижансе. О том, что цвет кожи может иметь значение, я не подозревал. После того как всем пассажирам показали их комнаты, где они начали готовиться к ужину, я робко подошел к портье. У меня не хватало денег, чтобы заплатить за еду и ночлег, но я надеялся на милость хозяина гостиницы, поскольку в горах Вирджинии осенью бывает очень холодно.

Человек за стойкой регистрации не поинтересовался тем, есть ли у меня деньги. Он наотрез отказался даже разговаривать о том, чтобы предоставить человеку моей расы еду и крышу над головой. Так я впервые столкнулся с тем, что не имею право куда-то заходить и получать какие-то услуги из-за моего цвета кожи. Мне пришлось бесцельно бродить по улицам города в тщетных попытках хоть как-то согреться, чтобы пережить эту ночь. Однако все мои мысли были устремлены в Хэмптон, поэтому я недолго хранил обиду на хозяина гостиницы.

Оставшуюся часть пути пришлось преодолеть пешком и на перекладных. Иногда я выпрашивал место в повозке или грузовом вагоне, но чаще приходилось шагать самому. Через несколько дней я оказался в Ричмонде, штат Вирджиния. Отсюда до Хэмптона было примерно восемьдесят две мили пути. Когда я решил наконец сделать привал, усталый, голодный и грязный, на дворе уже стояла глубокая ночь. Раньше я никогда не бывал в большом городе, и это усугубляло мое и без того плачевное положение. Денег уже не осталось совершенно. Ни одного мало-мальски знакомого человека у меня здесь тоже не было. Я абсолютно ничего не знал о местных порядках и попросту не понимал, куда идти. Везде, куда я обращался в поисках ночлега, требовали денег, а их у меня не было. Не зная, что делать и чем себя занять, я бесцельно бродил по улицам. По дороге мне попадались лавки с горячей едой, в витринах которых были выставлены жареные цыплята и пироги, украшенные дольками яблок. В то время я бы все отдал за куриную ножку или кусок пирога. Но мне не удалось достать ни того ни другого.

Я слонялся до полуночи и наконец так вымотался, что больше не мог сделать ни шагу. Меня одолевала страшная усталость и мучил голод, но, главное, я не представлял, что делать дальше. Чувствуя себя на грани отчаяния, вдруг в некотором отдалении я заметил какое-то возвышение. Подождав несколько минут и убедившись, что поблизости никого нет, я подошел поближе. В этой части улицы тротуар был чуть приподнят, и под ним образовалась небольшая ниша, в которой я мог поместиться. Оглядевшись по сторонам, я забрался в это укрытие и растянулся прямо на земле, положив под голову свой рюкзак. Всю ночь мимо меня ходили люди и проезжали запряженные лошадьми повозки.

Утром я почувствовал себя намного лучше, но теперь еще сильнее о себе заявил голод. Когда рассвело, я заметил неподалеку от моего пристанища пришвартованный корабль, возле которого толпились люди. Похоже, готовилась разгрузка чугуна. Я отыскал глазами капитана и подошел к нему в надежде получить работу. Капитан, добросердечный белый человек, согласился нанять меня. Прошло несколько часов, прежде чем я смог заработать достаточно денег на завтрак. Я до сих пор помню, каким вкусным он мне показался спустя почти неделю жизни впроголодь.

Мое усердие понравилось капитану, и он разрешил мне приходить на пристань и участвовать в разгрузке. Еще несколько дней я провел за этим занятием. Заработанных денег едва хватало на еду и лишь несколько центов удавалось прибавить к моим весьма скромным сбережениям на дорогу в Хэмптон. Из экономии и желания как можно быстрее попасть в институт я продолжал спать в той же нише под тротуаром, где провел первую ночь. Много лет спустя цветное население Ричмонда устроило мне торжественную встречу, на которой присутствовало порядка двух тысяч человек. Мы очутились неподалеку от моего вынужденного пристанища. Должен признать, что в тот момент все мои мысли занимал этот участок дороги, а вовсе не прием, каким бы теплым и сердечным он ни был.

Накопив достаточно средств на оставшуюся часть пути до Хэмптона, я от души поблагодарил капитана за проявленную доброту и отправился в путь. До института я уже добрался без особых приключений, ровно с пятьюдесятью центами в кармане, которые остались на мое обучение. Долгое, наполненное событиями путешествие подошло к концу. Передо мной возвышалось трехэтажное кирпичное здание института, величественный вид которого послужил мне вознаграждением за лишения и тяготы пути. Если бы люди, выделившие деньги на строительство этого здания, знали, какое впечатление оно производит на будущих студентов, полагаю, они бы намного чаще делали такие щедрые подарки. В тот момент мне казалось, что это самое большое и красивое здание, какое мне когда-либо доводилось видеть. Это зрелище вдохнуло в меня новые силы. Я чувствовал, что начинается новый этап моей жизни, и она обретает особый смысл. Мне представлялось, что я паломник, которому удалось добраться до земли обетованной. Отныне никакие препятствия не могли помешать мне в устремлениях.

Первым делом я предстал перед директором, которая должна была определить меня в класс. К тому времени я уже очень давно не ел по-человечески, не мылся и не менял одежды. По вполне понятным причинам директор сомневалась в целесообразности моего зачисления. Я чувствовал, что эта женщина приняла меня за никчемного бродягу и бездельника. Мне пришлось очень долго ждать момента, чтобы она уделила мне несколько минут. Она не прогоняла меня, но и не спешила с решением в мою пользу, а я всеми силами старался убедить ее в том, что достоин учиться в этом прекрасном месте. Тем временем на моих глазах шло зачисление других молодых людей. Я чувствовал, что не уступаю им ни в знаниях, ни в способностях, ни в усидчивости, но как мне было доказать это почтенной даме, ответственной за прием студентов? Мне нужен был шанс продемонстрировать свои способности.

Спустя несколько часов моего ожидания она неожиданно произнесла: «Комнату для чтения нужно убрать. Возьми метлу и подмети там».

Мне подумалось, что это и есть шанс, которого я так ждал. Никогда еще приказ убрать помещение не вызывал во мне такого восторга. Я знал, что неплохо с этим справляюсь благодаря работе у миссис Раффнер.

Я подмел комнату трижды, а затем взял тряпку и протер все поверхности четыре раза. Шкафы вдоль стен, скамейки, парты и столы – все это я отдраил до блеска. Кроме того, я отодвинул все предметы мебели в комнате, чтобы вымести мусор из каждого труднодоступного места. Мое будущее зависело от того, насколько хорошо я справлюсь с уборкой. Я доложил директору о том, что работа закончена, и она пришла посмотреть на результат. Эта женщина была янки и знала толк в чистоте. Она вошла в комнату, осмотрела пол и шкафы, а затем взяла носовой платок и провела им по деревянной обшивке стен, столам и скамейкам. Ей не удалось найти ни пылинки, и, уходя, она вполголоса произнесла: «Думаю, вы будете полезны этому учреждению».

В тот момент не было человека счастливее меня. Уборка этой комнаты стала моим вступительным экзаменом, и никогда ни один юноша, поступающий в Гарвард или Йель, не был так рад успешной сдаче экзамена, как я в тот момент. С тех пор мне довелось выдержать еще не один экзамен, но главным из них навсегда остался тот первый.

Мне непросто далось поступление в Хэмптон. Вряд ли найдется человек, чья история в точности повторяет мою, но тогда сотни юношей и девушек преодолевали тысячи преград, чтобы попасть в этот институт или другие учебные заведениях страны. Все они, как и я, были исполнены решимости получить образование любой ценой.

Уборка в читальном зале, которую я сделал тогда, действительно проложила мне путь в Хэмптон. Мисс Мэри Макки, директор института, предложила мне место уборщика. Конечно, я не раздумывая согласился, так как это позволяло почти полностью оплатить мое обучение. Это была тяжелая и изнурительная работа, но я держался за нее. В моем ведении было много помещений, за порядком в которых нужно было следить. Приходилось работать до поздней ночи, а затем вставать в четыре утра, чтобы успеть подготовиться к занятиям. На протяжении всего периода обучения в Хэмптоне, да и после его окончания, общение с Мэри Макки, о которой я уже упомянул, было для меня одним из самых важных и полезных. Ее советы и поддержка в трудные минуты неизменно мне помогали.

Я уже сказал, сколь поразительным показалось мне здание Хэмптонского института, но не упомянул, чья фигура более других повлияла на мое развитие. Это был великий человек, самый редкий и благородный из всех, с кем мне приходилось встречаться в жизни. Я имею в виду покойного генерала Сэмюэля Армстронга.

Мне посчастливилось познакомиться со многими из тех, кого называют великими людьми, как в Европе, так и в Америке, но я без колебаний заявляю, что никогда не видел человека, который был бы равен по силе своих моральных установок генералу Армстронгу. В моей памяти еще были свежи воспоминания о работе на плантации и в угольной шахте, когда я впервые предстал перед ним. Я необычайно горд знакомством с личностью такого масштаба. Никогда не забуду момент, когда впервые увидел его. Генерал произвел на меня поистине неизгладимое впечатление. Казалось, что в нем есть нечто сверхчеловеческое. С моих первых дней в Хэмптоне и до самой смерти Армстронга он неустанно рос в моих глазах. Можно было убрать из Хэмптона все здания, классные комнаты и мастерские, всех преподавателей, но при этом дать молодежи возможность ежедневно общаться с генералом Армстронгом – одно только это стало бы полноценным образованием. Чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь в том, что не существует ни книг, ни техники, которые могли бы дать равное по силе знание, чем опыт общения с великими людьми. Как бы я хотел, чтобы вместо бесконечного штудирования всевозможной литературы наши школы и колледжи изучали человека и явления!

Генерал Армстронг провел два из последних шести месяцев своей жизни в моем доме в Таскиги. В то время он был парализован до такой степени, что почти утратил контроль над телом и голосом. Несмотря на свой недуг, он трудился днем и ночью – ради того дела, которому отдал жизнь. Я никогда не видел человека, который был бы столь же безразличен к собственной персоне, как генерал Армстронг. Не думаю, что ему хоть в какой-то степени был присущ эгоизм. Он был одинаково счастлив, пытаясь помочь какому-нибудь учреждению на Юге или работая в Хэмптоне. Хотя он сражался с белыми южанами во время Гражданской войны, я никогда не слышал, чтобы он произнес хоть одно дурное слово в их адрес. Он всегда искал способ принести пользу людям.

Трудно описать то безграничное влияние, которое он оказывал на студентов Хэмптона. Молодежь его буквально боготворила. Мне никогда не приходило в голову, что генерал Армстронг может потерпеть неудачу в чем-либо. Что бы он ни приказал сделать, это тотчас же исполнялось. Когда я пригласил его в Алабаму, он уже был прикован к инвалидному креслу. Помню, как один из его бывших учеников толкал кресло на вершину холма, прилагая немалые усилия. Когда восхождение было закончено, этот человек воскликнул: «Как же я рад, что мне выпала честь помочь генералу!»

Во времена моего студенчества все общежития института были переполнены. Стены учебного заведения попросту не могли вместить всех желающих. Чтобы исправить ситуацию, генерал задумал разбить палатки, в которых могли бы жить студенты. Как только разнесся слух, что генерал Армстронг будет рад, если кто-то из старшекурсников добровольно переедет в палатку, почти все учащиеся тут же вызвались добровольцами. Зима выдалась очень холодной. Мы страдали от холода и ветра, но я уверен, что генерал Армстронг даже не подозревал об этом, потому что ему не поступило ни одной жалобы. Осознание того, что мы угодили нашему учителю, согревало нас. Случалось, колючий ветер прокрадывался внутрь палатки и срывал с нее крышу, оставляя нас под открытым небом. Однако утром приходил генерал, и его веселый ободряющий голос рассеивал любые признаки уныния.

Я не устаю восхищаться генералом Армстронгом и другими представителями этого праведного типа людей, которые сразу после войны шли работать в учебные заведения для цветных. В истории мало примеров столь высокоморальных, чистых и бескорыстных личностей, чем те, кто посвятил себя этой благородной цели.

Жизнь в Хэмптоне была для меня постоянным откровением; она как будто все время показывала мне новый мир. Приемы пищи в установленные часы, застеленные скатертями столы, салфетки, ванна и зубные щетки, а также постельное белье – все это было для меня в новинку.

Иногда мне кажется, что едва ли не самым ценным уроком, который я получил в Хэмптонском институте, было осознание того, как важно принимать ванну. Там я впервые узнал о том, что телесная чистота не только способствует поддержанию физического здоровья, но и воспитывает в человеке самоуважение. Во всех моих путешествиях по Югу и другим местам после отъезда из Хэмптона я всегда так или иначе находил возможность ежедневно мыться. Порой я останавливался в какой-нибудь однокомнатной лачуге, где это было сделать нелегко. Тогда я отправлялся на поиски лесного ручья или другого подходящего водоема. Я всегда старался приучить свой народ к тому, что в каждом доме должно быть предусмотрено место для купания.

Некоторое время, пока я учился в Хэмптоне, у меня была только одна пара носков. Я носил их до тех пор, пока они не загрязнялись, затем стирал и вешал на ночь сушиться возле огня, а утром надевал вновь.

Плата за питание в Хэмптоне составляла десять долларов в месяц. Предполагалось, что часть этой суммы я должен выплачивать наличными, а остальное – отрабатывать. Когда я только прибыл в это учебное заведение, у меня в кармане было всего пятьдесят центов. Кроме нескольких долларов, которые мой брат Джон присылал мне время от времени, денег на оплату пансиона у меня не было. Я твердо решил сделать свой труд уборщика настолько ценным, чтобы мои услуги казались незаменимыми. И мне это удалось. Вскоре в награду за мою работу мне пообещали полный пансион.

Стоимость обучения составляла семьдесят долларов в год. Конечно, это было мне не по карману. Если бы я должен был вносить такую сумму в дополнение к плате за питание, мне пришлось бы покинуть институт. Генерал Армстронг, однако, любезно попросил мистера Гриффита Моргана из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс, оплатить мое обучение. После того как я окончил курс в Хэмптоне и поступил на работу в Таскиги, я имел удовольствие несколько раз навещать мистера Моргана.

Пробыв некоторое время в Хэмптоне, я оказался в затруднительном положении, потому что у меня не было книг и одежды. Обычно я решал проблему с книгами, одалживая их у своих более удачливых товарищей. Что касается одежды, то, когда я приехал в Хэмптон, у меня практически ничего не было. Все мои вещи умещались в маленьком рюкзаке. Мое беспокойство по этому поводу усилилось из-за того, что генерал Армстронг лично осматривал молодых людей, чтобы убедиться, что их внешний вид соответствует требованиям: ботинки начищены, на одежде нет оторванных пуговиц и жирных пятен. Носить один и тот же костюм во время уборки и на занятиях и в то же время содержать его в чистоте было для меня довольно сложной задачей. Кое-как я справлялся, пока учителя не поняли, что я настроен серьезно и хочу добиться успеха. Тогда некоторые из них были настолько добры, что частично обеспечили меня подержанной одеждой, которую присылали в гуманитарных грузах с Севера. Эти посылки стали благословением для сотен бедных, но достойных учеников. Сомневаюсь, что без них я смог бы окончить институт.

До своего приезда в Хэмптон я не помню, чтобы когда-то спал на кровати. В те дни на территории института было не так много корпусов, поэтому на счету был каждый свободный дюйм пространства. В одной комнате со мной жило еще семь парней. Большинство из них являлись старшекурсниками. Простыни были мне в диковинку. В первую ночь я спал под обеими, а во вторую – поверх них. Понаблюдав за моими товарищами, я научился правильно использовать постельное белье.

В то время я был одним из самых молодых студентов Хэмптона. Большинство учащихся были взрослыми людьми, некоторым из которых уже исполнилось сорок лет. Сейчас, вспоминая свой первый год обучения, я думаю, что мне выпала удивительная возможность пообщаться с тремя-четырьмя сотнями мужчин и женщин, которые так же страстно хотели получить образование, как и я. Каждую свободную минуту мы занимали учебой или работой. Почти все студенты к тому времени уже достаточно повидали в жизни, чтобы осознать ценность образования. Многие старшекурсники были уже слишком великовозрастными, чтобы легко усваивать новые знания. Я с сочувствием наблюдал за их борьбой. Но они с лихвой восполняли недостаток способностей усердием. Многие студенты были так же бедны, как и я. Помимо корпения над учебниками, им приходилось сражаться с бедностью, из-за которой они не могли приобрести даже самое необходимое. У многих были на попечении родители, а у некоторых – еще и жены, которых они должны были как-то содержать.

И все же эти люди отчаянно хотели восстать из нищеты и с помощью образования поднять свои семьи на новый уровень. Никто, казалось, не думал о себе. А преподаватели и наставники, какие это были редкие люди! Они работали днем и ночью и казались счастливыми, только если хоть в чем-то могли помочь студентам. Когда бы ни была закончена эта книга – а я надеюсь, что это произойдет, – роль, которую сыграли учителя-янки в образовании темнокожих сразу после войны, является одной из самых значительных в истории этой страны. Не за горами то время, когда весь Юг по заслугам оценит их ценный вклад.

Глава IV

Взаимопомощь

В конце первого года обучения в Хэмптоне я столкнулся с очередной трудностью. Большинство студентов отправились домой на каникулы. У меня не было денег, чтобы навестить семью, но куда-то уехать было необходимо. В те дни очень немногим разрешалось оставаться в институте на лето. Мне было грустно и тоскливо видеть, как другие ученики готовятся к отъезду и покидают стены учебного заведения. У меня недоставало денег не только на то, чтобы добраться до дому, но и на самую непродолжительную поездку.

Случайно мне в руки попало подержанное пальто, которое выглядело довольно сносно. Я решил продать его, чтобы выручить немного денег на дорожные расходы. Во мне было много мальчишеской гордости, и я старался, насколько мог, скрыть от других студентов отсутствие денег и невозможность куда-то направиться. В надежде найти покупателя я дал знать нескольким людям в городе, что у меня есть хорошее пальто, и после долгих переговоров один темнокожий пообещал зайти ко мне, чтобы посмотреть вещь и, возможно, приобрести ее. Это заметно подняло мне настроение. Ранним утром следующего дня появился потенциальный покупатель. Внимательно осмотрев товар, он спросил, сколько я хочу за него. Я сказал, что, по моему мнению, оно стоит не меньше трех долларов. Он, казалось, согласился со мной по поводу цены, но произнес самым добродушным тоном: «Вот как мы поступим: я заберу пальто и дам за него пять центов наличными. Остальные деньги я выплачу, как только смогу их достать». Нетрудно представить, каковы были мои чувства в тот момент.

Разочаровавшись, я потерял всякую надежду выбраться из Хэмптона на время каникул. Мне нужна была работа, благодаря которой я мог бы обеспечить себя вещами первой необходимости. Через непродолжительное время практически все студенты и преподаватели разъехались по домам, и это еще больше повлияло на мое душевное состояние.

После нескольких дней поисков в Хэмптоне и его окрестностях я наконец нашел работу в ресторане «Монро». Заработная плата, однако, была немногим больше, чем мой пансион. По ночам и в перерывах я выкраивал время для учебы и чтения и за лето подтянул знания по многим предметам.

По окончании первого года обучения я задолжал институту шестнадцать долларов, которые пока не смог отработать. За лето я намеревался накопить достаточно, чтобы выплатить эти деньги. Мне представлялось долгом чести сделать это, так как я понимал, что в обратном случае вряд ли заставлю себя переступить порог классной комнаты. Я экономил на всем, что только мог придумать: сам стирал, обходился только самыми необходимыми вещами. Однако летние каникулы заканчивались, а шестнадцати долларов у меня не было.

В последнюю неделю моей работы в ресторане я нашел под одним из столов новую хрустящую десятидолларовую купюру. Я с трудом сдерживал свое ликование и старался не подать виду, насколько был счастлив. Это была не моя часть зала, и я счел нужным показать деньги хозяину. Казалось, он обрадовался не меньше меня, но затем спокойно объяснил, что, поскольку это его заведение, он имеет право оставить деньги себе. Именно так он и сделал. Признаюсь, это стало для меня тяжелым ударом. Не скажу, что был обескуражен его поступком, и вообще, могу вспомнить не много моментов, когда что-то действительно приводило меня в уныние. Я всегда приступал к осуществлению задуманного с верой в успех и никогда не терпел рядом с собой людей, которые умеют обстоятельно объяснить, почему нельзя добиться положительного результата в том ином деле. Тех же, кто способен дать дельный совет, я ценю превыше всего. В итоге я решил принять ситуацию такой, какая она есть. В конце недели я отправился к бухгалтеру Хэмптонского института генералу Маршаллу и откровенно рассказал ему о своем положении. К моей радости, он сказал, что я могу снова посещать институт и выплатить долг, как только у меня появится возможность. В течение второго года я продолжал работать уборщиком.

Образование, которое я получил в Хэмптоне благодаря учебникам, было лишь малой частью того, чему я там научился. Глубочайшее впечатление на меня произвело бескорыстие преподавателей. Мне было трудно понять, как кто-то может так радоваться, работая для других. Думаю, где-то к концу года я начал осознавать, что самые счастливые люди – это те, кто делает больше для ближнего. Этот урок я запомнил на всю жизнь.

Возможно, самое ценное, что я почерпнул за время учебы на втором курсе, – это понимание и любовь Библии, которую привила мне мисс Натали Лорд, преподаватель из Портленда, штат Мэн. До этого я не придавал Библии большого значения, но теперь научился обращаться к ней не только ради духовной поддержки, но и из читательского любопытства. С тех пор, независимо от занятости, я взял за правило читать одну главу или часть главы утром, прежде чем приступить к работе.

Своими ораторскими способностями, какими бы они ни были, я в определенной степени обязан мисс Лорд. Когда она узнала, что у меня есть склонности в этом направлении, она начала давать мне частные уроки по сценической речи, правильному дыханию, акцентуации и артикуляции. Умение говорить на публике просто ради самого процесса никогда не привлекало меня. На самом деле, я считаю, что нет ничего более бессмысленного, чем пустое публичное выступление. Однако еще в раннем детстве у меня возникло желание сделать мир лучше, а для этого нужно было научиться говорить с этим миром.

Меня всегда привлекали институтские дискуссионные клубы. Их заседания проводились по субботним вечерам, и за всю мою жизнь в Хэмптоне я не пропустил ни одного собрания. Я не только посещал клуб дебатов, но и участвовал в организации факультатива. Заметив, что между ужином и началом вечерних занятий проходит около двадцати минут, которые студенты обычно тратят на пустопорожнюю болтовню, мы решили создать дискуссионный клуб и использовать это время для дебатов или практики публичных выступлений. Мало кто получал больше пользы и радости от этого двадцатиминутного перерыва, чем мы.

В конце второго года обучения в Хэмптоне, благодаря деньгам, которые мне прислали мать с братом, а также небольшому подарку от одного из учителей, я смог провести каникулы в Малдене, Западная Вирджиния. Приехав домой, я обнаружил, что соляные печи больше не работают, а шахтеры объявили забастовку. Так происходило всякий раз, когда рабочим удавалось скопить немного денег. Во время забастовки, конечно, они тратили все, что накопили, и часто возвращались на ту же зарплату или переходили на другую шахту, что всегда сопровождалось дополнительными тратами. В любом случае, согласно моим наблюдениям, по окончании забастовки люди оказывались в худшем положении, чем прежде. До начала стачек в этой части страны я знал шахтеров, у которых были значительные накопления в банке, но как только агитаторы из профсоюзов развили здесь бурную деятельность, даже у самых бережливых все сбережения растаяли.

Мать и другие члены семьи, конечно, очень обрадовались, увидев меня и отметив те позитивные изменения, которые произошли со мной за два года отсутствия. Все знакомые приветствовали меня, особенно пожилые. Я обязательно должен был зайти домой к каждому, чтобы отобедать и рассказать о своем опыте в Хэмптоне. Кроме того, меня уговорили выступить в церкви, в воскресной школе и других местах. Важнее всего для меня было найти подработку, но мои поиски не увенчались успехом. Причиной тому были забастовки. Почти весь первый месяц своего отпуска я провел в тщетных попытках найти занятие, благодаря которому я мог бы раздобыть денег, чтобы оплатить обратную дорогу в Хэмптон и сэкономить немного на дальнейшую учебу.

В конце первого месяца каникул я отправился в соседний город, чтобы попытать там счастья. Ничего подходящего не подвернулось, и поэтому к вечеру мне пришлось отправиться обратно. Когда до дома оставалось не больше мили, я почувствовал такую усталость, что буквально не мог идти дальше. Поблизости стоял заброшенный дом, в который я забрался, чтобы провести остаток ночи. Часа в три утра прибежал мой брат и нашел меня спящим. Стараясь смягчить удар, он сообщил мне ужасную новость: той ночью наша дорогая матушка скончалась.

Пожалуй, это был один из самых печальных моментов в моей жизни. Несколько лет мама серьезно болела, но я даже предположить не мог, прощаясь с ней накануне, что больше ее никогда не увижу. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что я должен быть рядом с матерью, когда она будет покидать нас, однако этого не случилось. Одной из главных причин, по которой я отправился учиться в Хэмптон, было как раз желание обеспечить моей дорогой матушке достойную старость. Она не раз говорила, что ей хотелось бы дожить до того момента, когда ее дети получат образование и прочно встанут на ноги.

Смерть матери погрузила наш дом в полнейший хаос. Моя сестра Аманда пыталась вести хозяйство, но была еще слишком молода для этого, а отчим, конечно, не мог позволить себе нанять домработницу. Иногда на столе была еда, а порой он был пуст. Помню, что банка консервированных помидоров и несколько крекеров считались сносным ужином. О нашей одежде никто не заботился, и вскоре все хозяйство пришло в упадок. Мне кажется, это был самый мрачный период в моей жизни.

Моя добрая подруга миссис Раффнер, о которой я уже не раз упоминал, всегда радушно принимала меня и всячески помогала в эти сложные дни. До конца каникул она дала мне кое-какую работу. Параллельно я нашел себе подработку на угольной шахте в нескольких милях от дома. Все это позволило мне скопить немного денег на учебу.

Одно время казалось, что мне придется отказаться от идеи вернуться в Хэмптон, но я так отчаянно желал этого, что решил не сдаваться без борьбы. Мне очень хотелось купить себе зимнюю одежду, но сделать это мне, конечно, не удалось. Пришлось довольствоваться тем, что смог раздобыть Джон. В последний месяц каникул мне по-прежнему не хватало денег и теплых вещей, но я уже скопил на дорогу до института. Я знал, что пригожусь в качестве уборщика и это позволит мне кое-как продержаться до окончания учебного года.

Примерно за три недели до начала занятий мне пришло письмо от мисс Макки. Она просила меня вернуться в Хэмптон пораньше, чтобы помочь ей навести порядок. Это было как раз то, о чем я мечтал. Такое предложение давало мне шанс на оформление рассрочки в бухгалтерии, поэтому я сразу же отправился в путь.

Эти две недели преподнесли мне урок, который я никогда не забуду. Мисс Макки принадлежала к одной из самых уважаемых семей Севера, но все эти дни она вместе со мной вытирала пыль, мыла окна и застилала кровати. Она считала, что занятия не принесут студентам пользы, если к началу учебного года здесь все не будет сверкать чистотой. Она поступала так ежегодно. Мне было сложно понять, как женщина с таким уровнем образования и положением в обществе может получать искреннее удовольствие, убирая учебные корпуса для темнокожих. С тех пор меня всегда огорчало, когда я видел, что в какой-нибудь школе Юга детям не прививается любовь к труду.

В течение последнего года обучения в Хэмптоне каждая минута моего времени, не занятая работой уборщика, была посвящена упорной учебе. Моей целью было попасть в список спикеров на выпускном вечере. Этой чести удостаивались самые успешные и добросовестные студенты. И мне это удалось. В июне 1875 года я окончил стандартную программу обучения в Хэмптонском институте. Пожалуй, Хэмптон научил меня двум главным вещам, которые, несомненно, повлияли на становление моей личности.

Во-первых, мне посчастливилось общаться с легендарным генералом Армстронгом, которого я считаю одним из самых выдающихся людей, повстречавшихся на моем жизненном пути.

Во-вторых, именно в Хэмптоне я осознал истинную ценность образования. До поездки туда у меня было весьма расплывчатое представление об этом процессе как о чем-то легком и приятном, что может избавить от необходимости заниматься тяжелым и зачастую непочетным трудом. В Хэмптоне я узнал, что для человека не существует позорной работы. Я научился любить то, что делаю, не только ради зарплаты или по необходимости. Впервые я понял, что счастье заключается в том, чтобы быть полезным кому-то.

После окончания института в моем кармане не было ни цента. Вместе с несколькими выпускниками я на лето устроился официантом в один из отелей Коннектикута. С большим трудом, но мне все же удалось раздобыть денег на дорогу до этого отеля. Приступив к своим обязанностям, я обнаружил, что ничего не знаю о работе официанта. Администратор зала принял мою учтивость за профессионализм и решил, что я опытен в этих вопросах. Он поручил мне обслуживать столик, за которым сидело несколько аристократов, но они быстро распознали мою некомпетентность и отчитали меня. Я так испугался и расстроился, что просто ушел, оставив их без еды. В результате меня понизили до разносчика блюд. Через несколько недель упорного труда меня все же восстановили на прежней должности. Впоследствии я имел удовольствие несколько раз останавливаться в отеле, где прежде работал официантом.

Когда туристический сезон подошел к концу, я вернулся в Малден и стал преподавать в местной школе для темнокожих. Так начался один из самых счастливых периодов моей жизни. Теперь я чувствовал, что у меня есть возможность помочь жителям моего родного города обеспечить себе более достойное существование. С самого начала мне было очевидно, что книжное образование не принесет пользы этим людям. Мой рабочий день начинался в восемь утра и заканчивался ближе к десяти вечера. В дополнение к основным занятиям я прививал студентам привычку причесываться, следить за чистотой рук, лица и одежды. Особое внимание я уделял тому, чтобы научить их правильно пользоваться зубной щеткой и принимать ванну. В период моей работы в школе я видел, как влияет пользование зубной щеткой на моих подопечных. Эти наблюдения убедили меня в том, что мало какое достижение цивилизации способно оказывать столь значимое воздействие на человека, как этот маленький предмет.

В городе было немало подростков, а также взрослых, которые вынуждены были работать днем, но при этом хотели получить образование. Для них пришлось открыть вечернюю школу. На этих занятиях всегда было ничуть не меньше студентов, чем утром. Многим из моих взрослых учеников было больше пятидесяти лет, и далеко не всегда их попытки получить образование увенчивались успехом.

Помимо преподавания, я заведовал небольшой библиотекой с читальным залом, а также вел дискуссионный клуб. По воскресеньям мне приходилось давать уроки в двух школах. Утром я вел занятия в Малдене, а вечером – в местечке, которое располагалось в трех милях от него. Кроме того, я преподавал частным образом нескольким молодым людям, которых собирался отправить в Хэмптонский институт. Я не стремился заработать на них и был счастлив научить чему-то каждого, кто хотел этого. За свою работу в качестве учителя государственной школы я получал небольшую зарплату из общественного фонда.

В то время, когда я учился в Хэмптоне, мой старший брат Джон не только помогал мне чем мог, но и постоянно работал в угольных шахтах, чтобы содержать семью. Он с готовностью пренебрег собственным образованием, чтобы поддержать меня. Моим искренним желанием было подготовить его к поступлению в Хэмптон и накопить денег, чтобы он смог оплатить свое обучение. Обе эти цели я успешно выполнил. Через три года мой брат окончил курс в Хэмптоне, и сейчас он занимает важную должность управляющего производством в Таскиги. Когда он вернулся из Хэмптона, мы объединили наши усилия и сбережения, чтобы отправить в институт нашего названого брата Джеймса. Нам это удалось, и теперь он отвечает за делопроизводство в Институте Таскиги. Весь 1877 год, который был моим вторым годом преподавания в Малдене, я провел так же, как и первый.

Когда я жил в Малдене, на пике своей активности находилось то, что вошло в историю как Ку-клукс-клан[125]. Эта группа людей объединилась для того, чтобы контролировать поведение темнокожих и не допустить их влияния на вопросы политики и социального устройства. Они чем-то напоминали «патрульных», о которых я много слышал, когда был маленьким мальчиком. «Патрульными» тогда называли белых мужчин – обычно молодых, – которые организованно следили за тем, что делают рабы, особенно в ночное время. Они отслеживали перемещения чернокожих между плантациями, а также смотрели за тем, чтобы те не собирались большими группами без присутствия на этих собраниях хотя бы одного белого человека.

Подобно «патрульным», Ку-клукс-клан действовал почти всегда ночью, однако проявлял гораздо бо́льшую жестокость. Целью этих людей в основном было подавление любых поползновений темнокожих в отношении политического и социального устройства общества. Однако этим они не ограничивались, сжигая школы и церкви, а также калеча и убивая невинных. В этот период погибло немало темнокожих.

Когда я был молодым человеком, действия этих банд произвели на меня большое впечатление. Я видел, как в Малдене произошла стычка между темнокожими и белыми. С каждой стороны участвовало не менее сотни человек; многие были серьезно ранены, среди них оказался и генерал Льюис Раффнер, муж моей дорогой миссис Раффнер. Генерал, который пытался встать на защиту темнокожих, был сбит с ног и так тяжело ранен, что никогда уже полностью не оправился. Когда я наблюдал за этой схваткой между представителями двух рас, мне казалось, что для нашего народа в этой стране нет никакой надежды. Период Ку-клукс-клана был самой мрачной страницей в истории Реконструкции.

Я упомянул об этой прискорбной примете того времени для того, чтобы обратить внимание на значительные изменения, которые произошли со времен Ку-клукс-клана. Сегодня на Юге нет подобных организаций, и тот факт, что они когда-то существовали, почти забыт. В южных штатах найдется очень мало мест, где общественные настроения позволили бы существовать подобным сообществам.

Глава V

Период Реконструкции

Период с 1867 по 1878 год, мне кажется, справедливо назвать этапом Реконструкции. В те годы я учился в Хэмптоне, а затем преподавал в Западной Вирджинии. В течение всего периода Реконструкции две идеи постоянно будоражили умы темнокожего населения – по крайней мере, значительной части представителей моей расы. Одной из них была тяга к изучению греческого и латыни, а другой – стремление обзавестись значимой должностью.

Наивно было бы ожидать, что народ, который провел несколько столетий в рабстве, а до этого – столетия в самом мрачном язычестве, сможет сразу понять суть просвещения. Во всех частях Юга в период Реконструкции школы днем и ночью были переполнены людьми всех возрастов. Многим студентам было по шестьдесят и семьдесят лет. Стремление к учебе в любом возрасте заслуживает одобрения и похвалы. Проблема заключалась в другом: многие темнокожие полагали, что, получив хотя бы начальное образование, они магическим образом обеспечат себе дальнейшую безбедную жизнь и навсегда избавятся от необходимости работать руками. В то время бытовало мнение о том, что даже поверхностные знания греческого и латыни способны сделать из человека интеллектуала и аристократа. Помню, как я сам, впервые познакомившись с темнокожим, который владел иностранными языками, решил, что это человек со сверхъестественными способностями.

Большинство цветных, получивших хоть какое-то образование, становились учителями или проповедниками. Многие выбирали эти занятия, желая заработать легкие деньги, а вовсе не по зову сердца. Благочестивых и искренних людей в этих профессиях было крайне мало. Нередко сразу же записывались в учителя те, кто едва научился писать свое имя. Помню, как однажды к нам пришел человек, претендующий на вакансию учителя. Ему задали вопрос о том, какой формы наша планета и как он собирается преподавать это своим ученикам. Он ответил, что готов говорить, что Земля плоская или круглая, в зависимости от предпочтений работодателя.

Проповедничество до сих пор страдает из-за большого числа безнравственных людей, которые утверждают, что призваны выполнять эту миссию. В первые дни после отмены рабства практически каждый темнокожий, научившийся читать, примерно через неделю после освоения этой науки начинал утверждать, что его избрал Господь в качестве своего рупора. В Малдене, в Западной Вирджинии, этот процесс «призыва к службе» порой выглядел весьма забавно. Обычно «вызов» приходил, когда человек находился в церкви. «Призванный» внезапно падал на пол, словно сраженный пулей, и лежал так несколько часов, безмолвный и недвижимый. Затем по всей округе распространялась весть о том, что этот человек получил «вызов». Если он был склонен сопротивляться «вызову», он падал во второй или третий раз. В конце концов он всегда подчинялся зову. Хотя я очень хотел получить образование, признаюсь, в юности меня страшило, что по окончании учебы ко мне придет «вызов». Однако по какой-то неведомой причине этого так и не произошло.

Если прибавить к числу абсолютно невежественных людей, которые проповедовали или «увещевали», тех, кто обладал хоть каким-то образованием, то станет очевидно, что проповедников было в избытке. Некоторое время назад я побывал в общине, в которой состоит всего около двухсот человек, но среди них восемнадцать проповедников. Повторюсь, что ситуация на Юге улучшается, и я верю, что в течение следующих двух или трех десятилетий бо́льшая часть недостойных уйдет из этой профессии. «Вызовы» теперь случаются значительно реже, чем раньше. Учителя в последнее время также стали значительно более грамотными.

В течение всего периода Реконструкции темнокожие на Юге во всем полагались на федеральное правительство, как ребенок надеется на мать. В этом не было ничего противоестественного. Центральное правительство дало темнокожим свободу, а вся нация более двух веков обогащалась за счет их труда. В юности, а затем и в зрелом возрасте я осознавал, что центральная власть не предусмотрела мер, которые обеспечивали бы общее образование для нашего народа. Не озаботилась она и тем, чтобы он был лучше осведомлен об обязанностях гражданина.

Искать недостатки легко, равно как и разрабатывать схемы по их предотвращению. Вполне возможно, те, кто был у власти в то время, сделали все возможное на тот момент, чтобы улучшить ситуацию. И все же сегодня, оборачиваясь назад, я не могу отделаться от мысли о том, что было бы правильнее ввести в действие закон, согласно которому избирательным правом наделялся бы человек с определенным уровнем образования, обладающий достаточным количеством собственности, вне зависимости от того, какой он расы.

Несмотря на свою молодость в тот период, я не сомневался в ошибочности политики, проводимой властями. Ситуация не могла долго оставаться без изменений. Я чувствовал, что Реконструкция, в той мере, в какой она касалась моей расы, основывалась на ложном фундаменте, являлась искусственной и вынужденной. Во многих случаях мне казалось, что невежество чернокожих использовалось как инструмент для того, чтобы помочь белым занять значимые посты, и на Севере появились люди, которые хотели наказать белых южан, предоставив цветным возможность занять руководящие должности. Я чувствовал, что в конечном итоге от этого пострадают представители моей расы. Кроме того, общая политическая агитация отвлекала внимание от более важных дел, таких как освоение промышленных отраслей и защита собственности.

Перспектива заняться политической деятельностью выглядела крайне заманчиво. Одно время я был близок к тому, чтобы поддаться этому соблазну, но потом пришел к выводу, что принесу больше пользы, закладывая образовательный фундамент в неокрепшие умы. Я видел немало темнокожих, занимавших хорошие должности в законодательных и исполнительных органах штата, которые не умели читать, а их моральные качества были весьма сомнительны, равно как и их образование.

Не так давно, проходя по улицам одного южного города, я услышал, как несколько каменщиков, сидя на крыше строящегося двухэтажного здания, кричали: «Губернатор! Тащи кирпичи. Быстрее, губернатор!» Мне стало любопытно, и я поинтересовался, кто такой «губернатор», и вскоре выяснил, что это темнокожий, который в свое время занимал должность вице-губернатора штата.

Но не все цветные, находившиеся на видных постах во время Реконструкции, были их недостойны. Некоторые, включая покойного сенатора Брюса, губернатора Пинчбека и многих других, являлись сильными управленцами, честными и полезными людьми. Не все были казнокрадами – многие, например бывший губернатор Буллок из Джорджии, руководствовались высокими моральными ориентирами.

Конечно, цветные люди, в большинстве своем не имевшие образования и опыта управления, совершали серьезные ошибки. Точно так же вели бы себя и белые, заняв аналогичные должности без подготовки. Как полагают многие белые южане, если темнокожему будет позволено воспользоваться своими политическими правами, то ошибки периода Реконструкции повторятся. Не думаю, что это так, потому что темнокожий стал намного сильнее и мудрее, чем тридцать пять лет назад. Он быстро усвоил урок о том, что ему не стоит отталкивать белых соседей-южан. Я все чаще убеждаюсь: окончательное решение расовой проблемы будет заключаться в том, что каждый штат, который сочтет необходимым изменить закон об избирательном праве, сделает так, чтобы он исполнялся абсолютно честно, без возможности применить двойные стандарты. Любой другой курс – и это подкреплено моими ежедневными наблюдениями, сделанными на Юге, – будет несправедливым по отношению ко всем расам и к остальным штатам. Он, как и само рабство, обернется грехом, за который в какой-то момент нам придется расплачиваться.

Осенью 1878 года, спустя два года преподавания в Малдене и после того, как мне удалось подготовить несколько юношей и девушек, помимо двух моих братьев, к поступлению в Хэмптонский институт, я решил провести некоторое время в Вашингтоне, округ Колумбия. Я пробыл там восемь месяцев, и это оказалось крайне полезным опытом. В те дни мне посчастливилось познакомиться со многими влиятельными мужчинами и женщинами. В учебном заведении, куда я поступил, не было предусмотрено производственной практики, тогда как в Хэмптоне этому уделяли первостепенное внимание. По моим наблюдениям, в этом учебном заведении студенты были более состоятельными, лучше одевались, следили за модой, а в некоторых случаях имели лучшее образование. Согласно правилам Хэмптона, институт отвечал за привлечение тех, кто мог оплатить обучение студентов, однако сами они должны были обеспечивать себя питанием, книгами, одеждой и жильем. Кто-то полностью покрывал эти расходы за счет отработок, другие частично расплачивались наличными. В учебном заведении, в котором я очутился, большинство студентов не испытывали затруднений с оплатой всех своих расходов. В Хэмптоне учащиеся были вынуждены прилагать значительные усилия, чтобы удержаться на плаву, и это имело огромное значение для формирования характера. Студенты этого колледжа выглядели менее самостоятельными. Казалось, они уделяли больше внимания последним тенденциям в одежде. Одним словом, они не стартовали с нижней ступени, имея настоящий прочный фундамент, как это происходило в Хэмптоне. Выпускники этого колледжа лучше знали латынь и греческий, но, похоже, меньше понимали о жизни и тех условиях, с которыми они столкнулись бы у себя дома. Прожив несколько лет в комфортной обстановке, они не стремились, подобно студентам Хэмптона, уезжать в бедные районы Юга и наниматься сельскими учителями. Они скорее были готовы работать официантами и носильщиками, но не прозябать в деревне.

Во время моего обучения в Вашингтоне город был наводнен темнокожими, многие из которых недавно приехали с Юга. Значительная часть этих людей очутились в Вашингтоне, полагая, что здесь проще заработать и легче устроиться на должность чиновника местного или федерального значения. Несколько темнокожих, весьма достойных людей, в то время были избраны в Палату представителей, а достопочтенный господин Брюс занимал должность в Сенате. Все это привлекало в Вашингтон людей моей расы. Кроме того, цветные знали, что в округе Колумбия они всегда под защитой закона. Государственные школы для темнокожих здесь были лучше, чем в других местах. Я с большим интересом начал изучать образ жизни цветных в Вашингтоне и обнаружил, что, наряду с добропорядочными гражданами, среди них немало людей поверхностного склада, легкомысленно относящихся к жизни. Нередко я видел, как молодые люди, которые зарабатывали не больше четырех долларов в неделю, тратили два доллара на то, чтобы нанять экипаж и прокатиться по Пенсильвания-авеню, стремясь убедить окружающих в том, что они могут себе это позволить. Эти люди не стремились создать себе положение, но надеялись, что его обеспечат федеральные чиновники. И сейчас мне порой хочется отправить подобных представителей моего народа в деревню, чтобы они увидели настоящую жизнь.

В Вашингтоне я встречал девочек, чьи матери зарабатывали на жизнь стиркой. Они были обучены своими матерями, правда, весьма примитивно, прачечному делу. Позже эти девочки поступали в государственные школы и оставались там шесть или восемь лет. Когда курс обучения заканчивался, они хотели носить более дорогие платья, шляпки и туфли. Одним словом, в то время как их потребности возросли, способность их удовлетворять осталась на прежнем уровне. С другой стороны, шесть или восемь лет книжного образования отучили их от прачечного дела. Случалось, что эти девушки в конечном счете отправлялись в приют для умалишенных. Я часто думал, что намного правильнее и гуманнее было бы дать им базовое образование в области математики или языков, одновременно обучив лучшим и самым современным методам стирки.

Глава VI

Темнокожие и краснокожие

Еще до моего переезда в Вашингтон в Западной Вирджинии начали поговаривать о переносе столицы штата из Уиллинга. В результате долгих споров Законодательное собрание определило три города, которые граждане выбрали наиболее достойными в качестве постоянного места для дома правительства. Среди них был Чарльстон, располагавшийся всего в пяти милях от Малдена, где я вырос. В конце учебного года я получил приглашение провести агитацию по штату в интересах этого города. Для меня было большой честью участвовать в этой кампании. Три месяца я выступал в разных частях штата. Чарльстон одержал победу и теперь является постоянной резиденцией правительства.

За время кампании я приобрел репутацию хорошего оратора. Многие признавались, что мои выступления их вдохновили, но мне казалось, я могу найти место, где принесу больше пользы. Я был уверен в том, что моему народу нужно получить базовое образование, освоить основы производства и узнать о своих правах и свободах. Как мне казалось, это обеспечит людям возможность полноценно участвовать в политической жизни. Я не сомневался в своей способности сделать политическую карьеру, но этот вид успеха казался мне крайне эгоистичным. Намного важнее было пробудить в других желание участвовать в политической жизни, предоставить им эту перспективу.

В первые годы после отмены рабства огромное количество молодых людей поступало в колледжи, чтобы стать адвокатами и конгрессменами, а большинство девушек шли туда, желая в дальнейшем преподавать музыку. Впрочем, у меня даже тогда было четкое убеждение в том, что для начала нужно подготовить почву для будущих адвокатов, конгрессменов и учителей музыки. Сейчас же условия жизни мало чем отличались от тех, что были в известной истории о старом рабе. Старик решил обучиться игре на гитаре и попросил своего белого хозяина дать ему несколько уроков. Хозяин скептически отнесся к просьбе, так как вовсе не был уверен в том, что старик способен освоить азы игры. Поэтому он сказал: «Хорошо, дядя Джейк, я научу тебя, но за первое занятие возьму три доллара, за второе – два, а за третье – один. Зато последний урок обойдется тебе всего в двадцать пять центов». Старик выслушал его и сказал: «Хорошо, сынок, сойдемся на этом, но дай мне для начала последний урок».

Вскоре после того, как кампания по переносу столицы в другой штат завершилась, я получил предложение, ставшее для меня приятным сюрпризом. Генерал Армстронг прислал мне письмо, в котором он приглашал меня приехать в Хэмптон, чтобы произнести на выпускном вечере так называемую речь аспиранта. Это была честь, о которой я мог только мечтать. С особым тщанием я подготовил лучшее выступление, на которое только был способен. Я выбрал тему «Сила, которая побеждает».

И вот мне предстояло проехать тем же маршрутом, что и пять лет назад, когда я отправился в институт, имея всего пятьдесят центов в кармане. Вся эта местность теперь была полностью охвачена железными дорогами, и больше не приходилось добрую половину пути преодолевать на перекладных. Всю дорогу я не мог отделаться от воспоминаний о той своей первой поездке. Не сочтите за хвастовство, но я подумал тогда, что мало кому в жизни выпадает шанс за пять лет так радикально поменять свою жизнь.

В Хэмптоне меня тепло встретили преподаватели и студенты. Я обнаружил, что за время моего отсутствия институт с каждым годом все больше радел о реальных нуждах и условиях жизни моего народа. Производственное обучение, равно как и академическое, значительно улучшилось. Здесь была разработана уникальная образовательная программа, которую предпочли не копировать с тех, что приняты в большинстве аналогичных учебных заведений штата. Каждое нововведение в ней было согласовано славным генералом Армстронгом и принималось исключительно в интересах студентов. Как мне кажется, открывая образовательные учреждения для бедных и неграмотных категорий населения, люди предпочитают действовать по шаблону, принимать за стандарт чужой опыт, не адаптируя его под реальные запросы. В Хэмптонском институте все обстояло иначе.

Моя речь всем понравилась, и в тот день я услышал много теплых слов. Вскоре после моего возвращения в Западную Вирджинию я снова получил письмо от Армстронга. Я уже планировал возобновить свою работу в школе Малдена, но генерал предложил мне вернуться в альма-матер частично на правах преподавателя, а отчасти для получения дополнительных знаний. Его предложение удивило меня, но потом я понял, чем обусловлено столь высокое доверие. Дело происходило летом 1879 года. Еще только начав преподавать в Малдене, я отобрал несколько особенно талантливых учеников для их дальнейшей подготовки к поступлению в Хэмптон. Я начал дополнительно заниматься с этими четырьмя студентами, а также со своими братьями. Преподаватели Хэмптона сочли их всех настолько хорошо подготовленными, что сразу зачислили в продвинутые группы, а меня в связи с таким успехом пригласили на должность преподавателя. Один из молодых людей, которых я отправил в Хэмптон, получил докторскую степень. Сегодня Самуэль Кортни – успешный врач в Бостоне и член городского попечительского совета.

Примерно в это же время генерал Армстронг провел эксперимент, впервые приняв на обучение в Хэмптон индейцев. Тогда мало кто верил в их способность получить образование и извлечь из этого пользу. Генерал Армстронг стремился доказать обратное. Он вывез из резерваций в западных штатах более сотни диких и по большей части абсолютно невежественных людей. В основном это были молодые мужчины. Генерал решил назначить меня своего рода наставником для этих юношей. Я должен был поселиться в одном с ними здании и следить за дисциплиной, их одеждой, комнатами и прочим. Предложение казалось интересным, но мне было жаль оставлять своих учеников в Малдене. Однако я не посмел отказать Армстронгу.

Приехав в Хэмптон, я поселился в здании, где проживало около семидесяти пяти индейских юношей, оказавшись единственным представителем другой расы. Поначалу я сомневался в успехе предприятия, так как был наслышан о том, что индейцы считают себя выше белого человека и уж точно выше темнокожего. В основном это убеждение происходило из того, что темнокожие дали себя поработить, чего бы никогда не допустили индейцы. Во времена рабства краснокожие нередко сами покупали черных невольников. Кроме того, многие не верили в благополучное завершение эксперимента. Все это заставляло меня действовать очень осторожно, так как я чувствовал огромную ответственность, возложенную на мои плечи. Однако я был полон решимости преодолеть любые препоны. Вскоре мне удалось заслужить уважение в глазах этих юношей. Могу даже сказать, что они привязались ко мне. Я обнаружил, что индейцы мало чем отличаются от других людей. Как и все, они радовались похвале и обижались на дурное обращение. Эти молодые люди постоянно старались улучшить условия моего пребывания в Хэмптоне, как-то подбодрить меня. Все они очень болезненно реагировали на необходимость остричь длинные волосы, перестать носить пончо и бросить курить. К сожалению, я, как никто другой, знал, что белый человек никогда не признает другую расу равной себе, пока ее представители не будут вести себя как принято в его обществе, одеваться определенным образом, есть такую же пищу, верить в того же Бога и говорить на том же языке.

Если не считать трудностей в освоении английского, индейцы походили на остальных студентов. Мне было приятно наблюдать за тем, как темнокожие помогают им в учебе. Несколько человек выступали против приема индейцев в Хэмптон, но таких было меньшинство. В основном темнокожие студенты с радостью соглашались на то, чтобы в их комнату подселили индейца, который таким образом мог быстрее обучиться английскому и приобрести цивилизованные привычки.

Я часто задавался вопросом, есть ли в этой стране учебное заведение для белых, где студенты приветствовали бы приход более чем сотни товарищей другой расы так же радушно, как эти черные студенты в Хэмптоне встречали краснокожих. Мне много раз хотелось рассказать белым студентам, что они растут в нравственном отношении, когда помогают развиваться другим. Чем более слаб человек, чем более он нуждается в вашей помощи, тем она ценнее, тем лучше становитесь вы сами, оказывая ее.

Это напомнило мне об одном случае с достопочтенным Фредериком Дугласом. Однажды ему довелось путешествовать по Пенсильвании, но из-за цвета кожи он был вынужден ехать в багажном отделении, несмотря на то что заплатил полную цену за билет в первом классе. Несколько белых из вагона первого класса пришли к нему, чтобы извиниться за те унижения, которые пришлось пережить писателю. Мистер Дуглас, сидевший на деревянном ящике, выпрямил спину и ответил: «Они не могут унизить Фредерика Дугласа. Никто не в силах попрать человеческую душу. Не я оскорблен таким обращением, а те, кто мне его наносит».

Оказавшись в той части нашей страны, где закон предписывает разделять расы в железнодорожных поездах, я однажды наблюдал курьезный случай, который показал, как трудно иногда понять, где начинается черный и заканчивается белый.

В этом поезде ехал человек черной расы, но его кожа была настолько светлой, что даже эксперту стоило бы большого труда классифицировать его как темнокожего. Он находился в той части поезда, которая была отведена для цветных. Кондуктор приблизился к нему и застыл в нерешительности, опасаясь отправить в вагон для белых человека, которого могут счесть темнокожим. С другой стороны, окажись пассажир белым, служащий мог унизить его вопросом о цвете кожи. Кондуктор внимательно осмотрел этого человека, изучил его волосы, глаза, нос и руки, но все равно выглядел озадаченным. Наконец, пытаясь разрешить задачу, он наклонился, чтобы увидеть ноги мужчины. Заметив его действия, я сказал себе: «Это наконец все решит». Так оно и случилось: кондуктор удостоверился в том, что перед ним темнокожий, и позволил ему остаться в вагоне. Я поздравил себя с тем, что моей расе повезло, ведь она не потеряла одного из своих членов.

Как показывает мой опыт, истинного джентльмена можно определить по его обхождению с представителями расы, менее удачливой, чем его собственная. Это объяснит все более доходчиво, чем поведение южного джентльмена старой школы во время общения с его бывшими рабами или их потомками.

Примером того, что я имею в виду, может послужить история, рассказанная Джорджем Вашингтоном, который однажды встретил на дороге цветного человека. Мужчина вежливо приподнял шляпу, а политик сделал ответный приветственный жест. Друзья раскритиковали Вашингтона за его поступок, на что тот заявил: «Неужели вы думаете, что я позволю бедному, невежественному цветному человеку быть более вежливым, чем я?»

Когда я был ответственным за индейцев в Хэмптоне, со мной произошла пара случаев, которые иллюстрируют любопытные особенности восприятия разных рас в обществе. Один из индейских юношей заболел, и я должен был отвезти его в Вашингтон и под расписку передать министру внутренних дел, чтобы его вернули в западную резервацию. В то время я был довольно невежественен в отношении того, как устроен мир. Во время нашего путешествия на пароходе раздался звонок на обед, и я не входил в столовую до тех пор, пока большинство пассажиров не закончили трапезу. Затем мы вместе с моим подопечным направились в обеденный зал. Официант вежливо сообщил мне, что индейца будут обслуживать, а меня – нет. Для меня оставалось загадкой, откуда он знает, где проходит эта граница, ведь у нас с индейцем был примерно один цвет кожи. Однако стюард, похоже, был экспертом в этом вопросе. От властей в Хэмптоне я получил предписание остановиться с юношей в одной из гостиниц Вашингтона, но, когда я пришел туда, портье заявил, что будет рад, если индеец остановится у них, однако меня он разместить в номере не сможет.

Схожий случай я наблюдал в одном городе, который в момент моего приезда буквально бурлил от возмущения. Градус гнева общественности был столь высок, что я опасался суда Линча[126]. Поводом для волнений послужило то, что темнокожий мужчина остановился в местном отеле. Однако в ходе расследования выяснилось, что этот человек был гражданином Марокко, хотя, путешествуя по Штатам, и говорил на английском. Как только стало известно, что он не американский негр, от негодования не осталось и следа. Тем не менее человек, который невольно взбудоражил горожан, счел благоразумным после этого не говорить по-английски.

В конце первого года кураторства над студентами-индейцами мне предложили работу, которая, как я теперь понимаю, подготовила меня к открытию университета в Таскиги. Генерал Армстронг обнаружил, что довольно много темнокожих юношей и девушек хотят получить образование, но не могут себе этого позволить. У них попросту не было возможности накопить достаточное количество денег, чтобы оплатить еду и книги в процессе обучения. Генерал задумал открыть вечернюю школу для этой молодежи. Туда должны были принимать только одаренных юношей и девушек при условии, что они будут работать по десять часов в день, а вечером еще два часа учиться. За работу предполагалось выдавать сумму чуть бо́льшую, чем было необходимо для покрытия расходов на питание. При этом основная часть их доходов шла в бухгалтерию института. По окончании студентами вечерней школы эти средства позволяли им оплатить свое содержание за время обучения в Хэмптоне. Таким образом, они не только получали начальное образование и осваивали азы какой-либо профессии, но и могли благополучно окончить учебное заведение.

Генерал Армстронг попросил меня возглавить вечернюю школу. Я не мог ему отказать. Класс состоял из двенадцати юношей и девушек, которые были невероятно нацелены на учебу. Днем юноши в большинстве своем работали на лесопилке, а девушки трудились в прачечной. Занятия эти не из легких, однако никогда мне не встречалось столь увлеченных студентов, как первый выпуск вечерней школы. Они были так сосредоточены на учебе, что порой только звон колокольчика мог заставить их прерваться, и часто я поддавался на уговоры продолжить урок уже после того, как наступал час отхода ко сну.

За прилежание и усердие я стал называть их выпуск «Счастливый класс». Вскоре это название полюбилось всем студентам в школе и распространилось далеко за ее пределы. По окончании занятий в школе студент получал сертификат, в котором значилось примерно следующее:

Настоящим удостоверяется, что Джеймс Смит, ученик «Счастливого класса» Хэмптонского института, прилежен в учебе и находится на хорошем счету.

Выпускники высоко ценили эти сертификаты, которые подстегивали их в гонке за образование, служили наградой за все испытания. В течение нескольких недель мой класс увеличился до двадцати пяти человек. Признаюсь, я отслеживал их судьбы после того, как они окончили школу. Многие теперь занимают почетные должности во всех регионах Юга. Сейчас вечерняя школа Хэмптона ежегодно выпускает триста-четыреста будущих студентов института и является неотъемлемой частью образовательного комплекса.

Глава VII

Первые дни в Таскиги

Итак, в моем ведении оказались класс индейцев и класс вечерней школы. Помимо этого, я сам брал уроки у других преподавателей. Одним из моих наставников стал преподобный доктор Фрисселл, нынешний директор Хэмптонского института, преемник генерала Армстронга.

В мае 1881 года, ближе к концу моего первого года преподавания в вечерней школе, мне представилась возможность начать дело всей моей жизни. Какое-то время назад я не смел и мечтать о подобном. Однажды вечером в часовне после обычных занятий генерал Армстронг упомянул о письме, которое он получил из Алабамы. К нему обратились с просьбой порекомендовать кого-нибудь для руководства педагогическим училищем для темнокожих в маленьком городке Таскиги. Эти джентльмены, казалось, считали, что ни один цветной не справится со столь ответственной работой, поэтому надеялись, что генерал Армстронг порекомендует им кого-то из Хэмптона. Предположить, что в институте может преподавать темнокожий, они, конечно, не могли. На следующий день Армстронг попросил меня зайти к нему в офис и, к моему удивлению, спросил, не хотел бы я занять эту должность в Алабаме. Я сказал, что готов попробовать. В ответном письме людям, которые к нему обратились, генерал сообщил, что ни одного белого порекомендовать не может, но если они согласны взять цветного, то у него есть на примете один человек, за которого он готов поручиться. Далее Армстронг указал мое имя.

Прошло несколько дней, но ответа не последовало. Через некоторое время, в воскресенье вечером, во время занятий в часовне пришел посыльный и передал генералу телеграмму. По окончании занятий он зачитал ее. В ней говорилось следующее: «Нам подходит Букер Т. Вашингтон. Пришлите его немедленно».

Ученики и преподаватели бросились поздравлять меня. В тот же день я начал готовиться к переезду. Перед этим мне даже удалось на несколько дней съездить домой, в Западную Вирджинию. Таскиги оказался небольшим городом на две тысячи человек, половина из которых были темнокожими. Городок располагался в так называемом черном поясе Юга. В округе, к которому принадлежал Таскиги, на одного белого человека приходилось примерно три темнокожих. В некоторых частях штата это соотношение составляло один к шести.

Меня часто просили дать определение термину «черный пояс». Насколько я могу судить, его стали использовать для обозначения части страны, которая отличалась плодородием земель. Столь богатая черноземом территория прекрасно подходила для развития аграрного бизнеса, в котором чаще всего и использовался рабский труд. После войны этот термин приобрел сугубо политическое значение и стал применяться для обозначения территорий, где темнокожих больше, чем белых.

Я ожидал увидеть в Таскиги здание с оборудованными классами. К моему разочарованию, ничего подобного не было и в помине. Однако я нашел то, чего не могут дать никакие дорогостоящие здания и высокотехнологичное оборудование, – сотни глаз, распахнутых навстречу знаниям.

Таскиги был идеальным местом для училища. Он преимущественно состоял из темнокожего населения, но находился в пяти милях от крупного города и от железной дороги, соединяясь с ней короткой веткой. Во времена рабства город был центром образования белых. Это было дополнительным преимуществом, так как я обнаружил, что местное белое население по своему культурному уровню и образованности в значительной мере превосходило среднего жителя Юга. Темнокожие, хоть и были невежественными, не стремились пасть еще ниже и не имели склонности к порокам, что обычно свойственно городским беднякам. К примеру, самым крупным хозяйственным магазином в городе владели цветной и белый. Они управляли бизнесом на паевой основе. Так продолжалось вплоть до смерти одного из партнеров – белого человека.

Примерно за год до моего приезда несколько темнокожих, кто был наслышан об институте в Хэмптоне, обратились в Законодательное собрание штата через своих представителей с просьбой о субсидии на открытие педагогического училища для цветных в Таскиги. Законодательное собрание удовлетворило эту просьбу, предоставив ежегодную субсидию в размере двух тысяч долларов. Однако вскоре я узнал, что эти деньги могут быть использованы только для оплаты труда преподавателей, но не предназначены для строительства здания, покупки земли или оборудования для учебного заведения. На первый взгляд задача казалась невыполнимой. Нам предстояло делать кирпичи без соломы[127]. Темнокожие горожане крайне воодушевились моим приездом и готовы были во всем мне помогать, но я совершенно не представлял, что делать.

Для начала нужно было найти помещение. Мне пришлось тщательно изучить все здания в городе. Наиболее подходящим вариантом оказалась ветхая хибара рядом с методистской церковью. Сама церковь служила своего рода залом для собраний. И церковь, и лачуга находились в самом плачевном состоянии. В первые месяцы моей работы, когда шел дождь, один из студентов любезно откладывал учебники и вставал возле меня с зонтом, в то время пока я слушал, как они читают. Моя квартирная хозяйка держала надо мной зонтик, пока я завтракал.

Когда я только приехал в Алабаму, местные темнокожие горели желанием участвовать в политической жизни штата. Они очень хотели, чтобы я взялся представлять их интересы и начал политическую карьеру. Помню, как ко мне постоянно подходил человек, которого подрядили агитировать меня. Он говорил: «Мы бы хотели, чтобы ты голосовал так же, как и мы. Конечно, мы не умеем читать газет, но смотрим, как голосуют белые, и поддерживаем противоположного кандидата. Так мы знаем, что поступили правильно».

Справедливости ради стоит сказать, что традиция голосовать против белых уходит глубоко в прошлое. Постепенно люди учатся выбирать кандидатов, чьи программы отвечают интересам обеих рас.

Повторюсь, я приехал в Таскиги в начале июня 1881 года. Первый месяц я потратил на поиски помещения для училища, а также на поездки по Алабаме. Я изучал, как живут люди в сельских районах, рекламировал наше учебное заведение тем, кого хотел бы в нем видеть. По большей части я перемещался из деревни в деревню на телеге, запряженной мулом, а иногда путешествовал в повозке. Я ел и спал с местными жителями в их маленьких хижинах. Я видел их фермы, школы и церкви. Большинство таких визитов приходилось наносить без предупреждения, поэтому мне удавалось увидеть настоящую жизнь без прикрас.

В районах бывших плантаций я обнаружил, что, как правило, вся семья спит в одной комнате. Иногда, помимо домочадцев, там же ночевали дальние родственники или другие люди, не связанные с семьей. Не раз я выходил из дома, чтобы приготовиться ко сну и подождать, пока все в доме улягутся. Обычно они устраивали для меня спальное место на полу или на чей-то кровати. Редко в какой хижине было где помыться – обычно это можно было сделать только во дворе.

Эти люди ели на ужин жареную свинину и кукурузный хлеб. В иных домах трапеза состояла только из хлеба и гороховой похлебки. Казалось, все, что их интересует, – это способ раздобыть денег на пропитание. Эти нехитрые продукты покупали за большие деньги в магазине, тогда как чернозем вокруг лачуги прекрасно подходил для выращивания любых видов овощей. Однако население продолжало возделывать хлопок, который засеивался вплоть до самых дверей домов.

В хижинах я часто обнаруживал швейные машинки, которые покупались в рассрочку, по цене до шестидесяти долларов, или красивые часы, за которые было заплачено двенадцать или четырнадцать долларов. Помню, как я однажды заглянул в одну из таких лачуг на ужин и уселся за стол, чтобы перекусить вместе с семьей, состоявшей из четырех человек. Оказалось, что на нас пятерых в доме нашлась только одна вилка. Естественно, возникла неловкая пауза. При этом в углу стояла шарманка стоимостью в шестьдесят долларов – за нее все еще выплачивались ежемесячные взносы. Одна вилка на всех и шарманка за шестьдесят долларов!

Чаще всего швейная машинка пылилась в углу, а часы врали – впрочем, даже если они шли верно, в семье не было человека, который мог определять по ним время. Шарманка же использовалась крайне редко, так как сложно было отыскать кого-то, кто умел бы на ней играть.

В тот раз, когда на пятерых в доме нашлась лишь одна вилка, я видел, что люди испытывают неловкость из-за непривычной ситуации. За столом они собрались впервые за очень долгое время. Было видно, что они сделали это только ради меня. Обычно поутру жена клала кусок мяса и теста на сковороду и ставила ее в печь. Муж брал мясо и хлеб в руки и отправлялся на работу. Мать семейства завтракала, усевшись в углу. Возможно, она использовала для этого тарелку, а возможно, все ту же сковороду. Дети же уплетали свои порции еды, бегая по двору. Зимой, когда провизии не хватало, детям мясо редко перепадало.

Позавтракав и практически не уделив внимания домашнему хозяйству, вся семья, как правило, отправлялась на хлопковое поле. Каждый ребенок, который был достаточно взрослым, чтобы нести мотыгу, привлекался к работе. Младенцев обычно укладывали в конце хлопковой полосы, и мать могла уделить ему внимание, когда заканчивала обрабатывать свой ряд. Полдник и ужин мало чем отличались от завтрака.

Все дни проходили по такому же сценарию, за исключением субботы и воскресенья. В субботу все семейство проводило по крайней мере полдня, а часто и целый день, в городе. Изначально идея такой поездки, я полагаю, заключалась в том, чтобы сделать покупки. Но то, на что у этих людей хватило бы денег, можно было приобрести за десять минут в одиночку. Тем не менее все домочадцы оставалась в городе до вечера. Женщины судачили на улице, а мужчины проводили время в курилках и барах. Воскресенье обычно предназначалось для посещения каких-нибудь собраний. Я обнаружил, что за редким исключением земля и дом у местных темнокожих были заложены.

Штат не мог строить школы в сельских районах, и, как правило, занятия проводились в церквях или в деревянных лачугах рядом с молельным домом. Не раз я обнаруживал, что в таких «школах» не предусмотрено отопление. Огонь приходилось разводить во дворе, а учитель и ученики выходили из здания по мере того, как им становилось холодно. Учителя в этих сельских школах зачастую были очень плохо подготовлены к своей работе и имели сомнительный моральный облик.

Учебный год длился от трех до шести месяцев. В школьном здании редко было представлено какое-то специальное оборудование, кроме разве что грубой доски. Помню, как однажды я зашел в такую школу, вернее, в заброшенный сруб, приспособленный для занятий, и обнаружил пятерых учеников, которые изучали предмет по одной-единственной книге. Двое мальчиков, сидя на передней скамье, держали книгу. Позади них располагалась еще пара ребят, которые заглядывали в нее, нависая над одноклассниками. Позади всех стоял пятый ученик, пытавшийся разглядеть хоть что-то за плечами своих товарищей. Школы в церковных зданиях также не могли похвастаться хорошим обустройством.

Во время своих поездок я встретил несколько очень интересных персонажей. В качестве иллюстрации деревенской жизни хочу привести один случай. Как-то я попросил одного цветного мужчину, которому было около шестидесяти лет, рассказать мне что-нибудь о себе. По его словам, он родился в Вирджинии и был продан в Алабаму в 1845 году. Я спросил его, скольких невольников продали вместе с ним, на что он ответил: «Всего пятеро: я, брат и три мула».

Несмотря ни на что, местность вокруг Таскиги не производила совсем уж тягостного впечатления. Постоянно встречались приятные и неожиданные исключения из правил. Должен сказать, что сейчас этих исключений стало значительно больше.

Глава VIII

Школа в хлеву и курятнике

Признаюсь, то, что я увидел за месяц путешествий по штату, не внушало оптимизма. Поставленная передо мной задача казалась невыполнимой. Казалось, один человек, как бы он ни старался, не сможет привести жителей штата к столь глобальным переменам. Я все чаще задавался вопросом, стоит ли мне вообще браться за это дело.

За этот месяц я уверился лишь в одном: всем этим людям требовалось нечто большее, чем простое калькирование системы книжного образования Новой Англии в том виде, в котором оно тогда существовало. Ясно как никогда я увидел, что система образования в Хэмптоне организована куда лучше. Взять хотя бы всех тех детей, с которыми я успел познакомиться за прошедшие дни. Было очевидно, что несколько часов ежедневных занятий по учебникам будут для них и для меня лишь пустой тратой времени.

С одобрения жителей Таскиги я назначил дату открытия училища, и 4 июля 1881 года двери маленькой лачуги по соседству с церковью распахнулись. В день открытия туда пришли не только темнокожие, но и белые, которым было интересно взглянуть на то, что представляет собой новое учебное заведение. Впрочем, в окрестностях Таскиги было немало белых людей, которые не одобряли этот проект. Они сомневались в необходимости училища для цветных и опасались, что это приведет к расовым конфликтам. Некоторые считали, что если темнокожий получит образование, то его ценность как работника на рынке снизится. Эти люди опасались, что, обучившись грамоте, темнокожие покинут фермы и их трудно будет заинтересовать вакансиями в сельскохозяйственном секторе.

Белые люди, которые полагали, что цветному человеку не обязательно уметь читать, представляли себе образованного темнокожего как франта в очках с позолоченной оправой, с тростью, в лайковых перчатках и модных ботинках. Словом, перед их взором представал некий интеллектуал, решивший жить своим умом, а не ручным трудом. В их голове не укладывалось, что образование может привести к появлению темнокожего человека иного типа.

С самого начала моей работы в Таскиги и на протяжении девятнадцати лет упорного труда у меня и у моего предприятия появлялись сторонники, друзья и единомышленники, число которых постоянно росло. Однако с самого начала более и прежде всего я ценил мнение и советы двух человек. Один из них – белый, мистер Джордж Кэмпбелл, бывший рабовладелец, а другой – темнокожий, мистер Льюис Адамс, бывший раб. Именно эти люди когда-то обратились к генералу Армстронгу за помощью в поиске преподавателя.

Мистер Кэмпбелл всю свою жизнь занимался торговлей и ростовщичеством. Он поднаторел в знании банковского дела, но слабо себе представлял, как устроен процесс образования. Мистер Адамс работал механиком. Это сложное ремесло он освоил еще во времена рабства. Ни дня в своей жизни он не ходил в школу, но каким-то чудом, еще будучи в неволе, научился читать и писать. Эти двое с самого начала верили в успех дела, сочувствовали мне и поддерживали во всех начинаниях. В самые тяжелые для училища дни мистер Кэмпбелл оказывал нам финансовую поддержку даже тогда, когда мы об этом не просили. Бывший рабовладелец и бывший раб… Я не знаю других людей, чье мнение я ценил бы столь же высоко.

Я всегда подозревал, что мистеру Адамсу удалось освоить грамоту благодаря тому, что еще во времена рабства он обучился сразу трем профессиям. Если сегодня в любом южном городе попросить назвать темнокожего, которому можно доверять, то в пяти случаях из десяти вам укажут на человека, обучившегося какому-либо ремеслу еще будучи в неволе.

В день открытия училища перед его дверями собралось тридцать человек. Я был здесь единственным преподавателем на пятнадцать мужчин и столько же женщин. Большинство из них жили в округе Макон, к которому относился Таскиги. Претендентов на место студента было значительно больше, но мы решили принимать только тех, кому уже исполнилось пятнадцать и кто уже получил некоторое образование. Бо́льшая часть собравшихся были учителями бесплатных средних школ для темнокожих. Некоторым из них было по сорок лет.

Вместе с учителями приходили и их ученики. Было забавно наблюдать за тем, как иной раз на экзамене ученик поступал в более продвинутый класс, чем его наставник. Примечательным было и то, как много сложных книг они успели прочесть, сколько предметов с замысловатыми и высокопарными названиями они прежде изучали. Ученики частенько делали акцент на свои узкоспециализированные знания по тому или иному вопросу. Чем длиннее было название предмета или книги, тем более образованным считал себя человек и тем больше поводов для гордости он находил. Некоторые из них изучали латынь, один или два человека – греческий. Это, как им казалось, выгодно отличало их среди прочих.

Одним из самых печальных зрелищ, которые мне довелось наблюдать на протяжении многочисленных поездок по штату, был некий молодой человек. Они жил в убогой лачуге, двор перед которой порос сорняками. Его одежда была заляпана жиром, а под ногтями у него скопилась грязь. При этом юноша гордился тем, что знает в совершенстве французскую грамматику.

Мои первые студенты увлекались заучиванием длинных и сложных правил математики и грамматики, но не имели ни малейшего понятия о том, как применить эти правила в жизни. Одним из предметов, который чаще всего любили называть мои студенты в числе ранее изученных, был «бухгалтерский учет и банковское дело». Они упорно считали, что освоили арифметику сполна, раз поднаторели в таком сложном деле. Однако вскоре я выяснил, что ни у кого из этих студентов никогда не было банковского счета. Более того, его не было у подавляющего большинства жителей Таскиги. Когда я записывал учеников в группу, то обнаружил, что почти у каждого абитуриента между именем и фамилией был один или несколько инициалов. Когда я спросил, что означает «Дж.» в имени Джон Дж. Джонс, мне сказали, что это титул, передаваемый по наследству. Большинство студентов хотели получить образование, полагая, что это позволит им зарабатывать больше в качестве школьных учителей.

Несмотря на все это, я никогда не видел более искренних, упорных и жадных до знаний людей, чем те, кто пришел в тот день к дверям училища. Все они были готовы переучиваться делать все правильно, как только им показывали, что значит «правильно». Я был полон решимости приступить к их обучению, основываясь на том прочном и основательном фундаменте, какой они указывали в своих резюме. Вскоре я обнаружил, что большинство из них имеют лишь самое отдаленное представление о тех абстрактных вещах, которые они изучали. Некоторые девушки могли отыскать на глобусе пустыню Сахара или столицу Китая, но при этом не имели понятия, с какой стороны от тарелки кладется нож, а с какой – вилка, как подавать хлеб или мясо на стол.

Мне пришлось набраться мужества, чтобы объяснить ученику, знавшему все про кубические корни и логарифмы, владеющему основами банковского дела, что для начала он должен освоить таблицу умножения.

Число студентов росло каждую неделю, пока к концу первого месяца оно не достигло пятидесяти человек. Многие из них, однако, утверждали, что поскольку они могут себе позволить учиться только два или три месяца, то хотели бы поступить в старший класс и получить диплом в первый же год, если это возможно.

Спустя шесть недель после начала учебного года в школу пришла устраиваться на должность учителя весьма интересная особа. Эта молодая женщина, которую звали Оливия Дэвидсон, впоследствии стала моей женой. Мисс Дэвидсон родилась в Огайо и получила начальное образование в государственной школе штата. Будучи практически ребенком, она услышала о том, что на Юге нужны учителя. Юная и отчаянная мисс отправилась в штат Миссисипи и начала преподавать. Позже она работала учителем в городе Мемфис.

В Миссисипи один из ее учеников заболел оспой. Все в общине были так напуганы, что никто не захотел ухаживать за мальчиком. Мисс Дэвидсон закрыла свою школу и оставалась у постели ребенка днем и ночью, пока тот не поправился. Когда она была на каникулах в своем доме в Огайо, в Мемфисе, штат Теннеси, разразилась эпидемия желтой лихорадки[128], возможно, одна из самых свирепых за всю историю Юга. Узнав об этом, Оливия телеграфировала мэру Мемфиса, предложив свои услуги в качестве медсестры, хотя она ни разу не болела этой болезнью.

Опыт работы мисс Дэвидсон на Юге показал ей, что люди нуждаются в чем-то большем, чем простое книжное обучение. Она услышала о системе образования в Хэмптоне и решила, что это ей подходит. Ее редкие способности привлекли внимание миссис Мэри Хемэнвей из Бостона. Благодаря доброте и щедрости миссис Хемэнвей мисс Дэвидсон после окончания Хэмптона получила возможность пройти двухлетний курс обучения в Массачусетском университете во Фрамингеме.

Кожа мисс Дэвидсон была настолько светлой, что ее вполне можно было принять за белую женщину со смуглым оттенком лица. Кое-кто перед началом обучения в университете посоветовал ей не афишировать свою принадлежность к негроидной расе, а лучше и вовсе выдать себя за белую. Однако мисс Дэвидсон наотрез отказалась так поступать, сказав, что никогда не стыдилась своего народа и не собирается делать это впредь.

Вскоре после окончания Фрамингемского университета мисс Дэвидсон приехала в Таскиги. Эта невероятная женщина была полна свежих идей и новых знаний. Именно она привнесла в школу современные методы преподавания, организации быта и воспитания. Ее невероятно высокие моральные качества и альтруизм сразу же поразили меня. И по сей день я не могу назвать другого человека со схожим набором качеств и со столь же мощным внутренним стержнем.

Мы с мисс Дэвидсон стали часто обсуждать будущее училища. Студенты неплохо справлялись с освоением новых книг, их интеллектуальные способности развивались, однако мы хотели большего. Этим людям нужны были не просто знания, они нуждались в понимании того, как применять их на практике. В нашу задачу входило не только книжное обучение. Мы хотели вырастить образованных и современных людей с соответствующими манерами и привычками. Подростки и молодые люди приходили к нам из семей, где не было принято совершать ежедневные гигиенические процедуры. За редким исключением, дома в Таскиги, где жили студенты, мало чем отличались от тех, откуда они приехали. Нашей задачей было научить молодежь ежедневно принимать душ, ухаживать за зубами и одеждой. Нужно было рассказать им о том, что и как нужно есть, как правильно следить за домом и зачем это нужно. Кроме того, мы намеревались дать им практические знания в какой-нибудь одной отрасли, а также воспитать в них индустриальный дух новой эпохи. Они должны были понять не только, как зарабатывать, но и как правильно тратить, экономить и копить деньги. Без этих навыков невозможно себе представить современного человека.

Большинство наших студентов приезжали из сельской глуши, регионов, где аграрный сектор до сих пор составлял основу экономики. Оказалось, что около восьмидесяти пяти процентов темнокожего населения так или иначе были заняты в этой сфере, а значит, нужно было предельно бережно подойти к образовательному процессу, чтобы за время учебы они не отвыкли от сельской жизни, не разучились работать на земле. Нельзя было допустить, чтобы их потянуло с ферм и ранчо в крупные города, чтобы они поддались соблазну найти себе там более высокооплачиваемую и интеллектуальную профессию. Мы хотели дать им такое образование, которое позволило бы большинству из них стать учителями. При этом мы стремились побудить их вернуться на плантации и показать местным жителям, как привнести новую энергию и новые идеи в сельское хозяйство, а также обогатить свою интеллектуальную и духовную жизнь.

Все эти цели накладывали на нас огромную ответственность. Задачи казались невыполнимыми, из-за чего опускались руки. Что же нам было делать? В нашем распоряжении оказались только старая маленькая лачуга и заброшенная церковь, которую цветные жители города Таскиги любезно предоставили для проведения занятий. Число учеников росло с каждым днем. Чем больше людей встречалось на нашем пути и чем чаще нам доводилось ездить по сельским районам, тем мы все более убеждались в том, что благодаря нашим усилиям возможно лишь частично реализовать поставленные задачи. Мы изучали реальные потребности людей, культурный уровень которых мы хотели поднять с помощью наших же студентов.

Чем больше мы общались со студентами, которые приезжали из разных частей штата, тем отчетливее понимали, что их главным устремлением было получить образование, чтобы больше не работать руками. Отличной иллюстрацией является история об одном цветном из Алабамы, который одним жарким июльским днем работал на хлопковой плантации. Внезапно он остановился и, посмотрев на небо, произнес: «Господи, хлопка так много, работа такая тяжелая, а солнце такое жаркое, что я слышу, как Твой глас призывает меня идти и проповедовать!»

Примерно через три месяца после открытия училища стало понятно, что невозможно и дальше заниматься с таким количеством студентов в старой лачуге. В этот момент на продажу выставили старую брошенную плантацию, которая располагалась примерно в миле от Таскиги. «Большой дом», который некогда занимали хозяева-рабовладельцы, сгорел. Тщательно изучив это место, мы решили, что оно нам подходит и теперь нам удастся облегчить жизнь наших студентов.

Оставался вопрос, как его заполучить. За землю просили очень небольшую цену – каких-то пятьсот долларов, но у нас не было денег, мы были чужими в этом городе и не имели кредитной истории. Владелец разрешил нам занять это место, если мы внесем двести пятьдесят долларов залога, с условием, что остальные двести пятьдесят будут выплачены в течение года. Пятьсот долларов – невысокая цена за плантацию, но она кажется огромной, если у тебя нет и десятой части этой суммы.

Не найдя другого выхода, я набрался мужества и написал моему другу, генералу Маршаллу, казначею Хэмптонского института. Я изложил ситуацию и попросил одолжить мне двести пятьдесят долларов под честное слово. В ответном письме, которое пришло спустя несколько дней, Маршалл сообщил, что у него нет полномочий одалживать средства, принадлежащие институту, но он с радостью выделит мне необходимую сумму из личных сбережений.

Признаться, я не ожидал, что казначей поможет мне своими собственными деньгами, но когда он сообщил об этом, моей радости не было предела. До этого времени я никогда не имел в своем распоряжении такой денежной суммы. Я даже ни разу не держал в руках сотню долларов, так что стоимость старой плантации казалась мне заоблачной. Необходимость отвечать за возвращение столь крупного кредита тяготила меня.

Тянуть с переездом было нельзя. В то время когда мы вступили во владение старой фермой, на ней имелись хижина, которая раньше служила столовой, старая кухня, конюшня и курятник. В течение нескольких недель все эти строения были задействованы. В отремонтированном сарае разместился читальный зал, а вскоре и бывший курятник начал использоваться для этих целей.

Однажды утром я встретил пожилого темнокожего и попросил его о помощи, пояснив, что наша школа разрослась настолько, что теперь потребовалось и здание курятника, поэтому его нужно вычистить на следующий день. Услышав мою просьбу, старик удивленно спросил: «Вы его за день вычистить собираетесь?»

Почти всю работу по подготовке нового места для училища выполняли студенты, которые занимались этим после занятий, во второй половине дня. Как только мы привели домики в состояние, пригодное для использования, я решил расчистить немного земли, чтобы мы могли разбить огород. Объяснив свой план ученикам, я увидел, что они не очень-то его поддерживают. Эти люди не видели связи между работой на земле и образованием. Кроме того, многие из них служили учителями в сельских школах и считали подобный род деятельности недостойным их высокого статуса. Увидев, что я не боюсь и не стыжусь испачкать руки в земле, они стали помогать мне с большим энтузиазмом. Мы продолжали работать каждый день после обеда, пока не расчистили около двадцати акров и не посадили семена и саженцы.

Тем временем мисс Дэвидсон разрабатывала план по возврату займа. Ее первой удачной идеей стало проведение ярмарок и благотворительных вечеров. Она лично обошла все семьи Таскиги с просьбой дать что-то, что можно продать на ярмарке. Темнокожие с радостью делились чем могли. Нередко это оказывалось какой-нибудь снедью вроде курицы, хлеба или пирожков. К чести белого населения могу сказать, что мисс Дэвидсон не получила отказа ни от одного семейства в городе. Все жертвовали столько, сколько могли или сколько считали нужным отдать на образование темнокожих. Во многом именно белое население стало помогать и развивать училище в Таскиги.

Мы провели несколько ярмарок и собрали немного денег. Мисс Дэвидсон агитировала людей жертвовать деньги на развитие нашего учебного заведения. Мы получали очень мало отказов, порой с грустью наблюдая за тем, как деньги приносят пожилые темнокожие, которые провели свои лучшие дни в рабстве. Иногда они давали пять центов, иногда – двадцать пять. Иной раз это было одеяло или несколько мешков сахарного тростника. Никогда не забуду одну старую цветную женщину в возрасте около семидесяти лет. В тот момент мы собирали деньги для покупки фермы. Старушка вошла в мой кабинет, опираясь на трость. Одежда на ней давно превратилась в лохмотья, но при этом была чистой. «Мистер Вашингтон, – произнесла она, – Бог знает, что я провела лучшие дни своей жизни в рабстве. Бог знает, что я невежественна и бедна. Но я узнала, что вы и мисс Дэвидсон задумали, и понимаю, что вы пытаетесь сделать темнокожих лучше. У меня нет денег, но я хочу, чтобы вы взяли эти шесть яиц, которые я сберегла, и вложили эти шесть яиц в образование этих мальчиков и девочек».

С начала работы в Таскиги мне посчастливилось получить много подношений на благо нашего учебного заведения, но ни одно, я думаю, не тронуло меня так глубоко, как это.

Глава IX

Тревожные дни и бессонные ночи

Мне вспоминается наше первое Рождество. О наступлении праздника нам напомнили десятки детей, которые ежеминутно стучались в ворота с криками: «Рождественские подарки, рождественские подарки!» С двух до пяти ночи к нам постучалось, наверное, пятьдесят детей. Такой обычай процветает в этой части Юга и по сей день.

Во времена рабства во всех южных штатах было принято давать темнокожим неделю отпуска на Рождество или продлевать выходные до тех пор, пока теплится святочное полено[129]. Мужчины, а часто и женщины, в эти дни напивались до полусмерти. Мы обнаружили, что темнокожие в Таскиги и его окрестностях бросали работу за день до Рождества, и вплоть до Нового года их невозможно было заставить что-то делать. Люди, которые в другое время не употребляли крепких напитков, считали вполне уместным налегать на них в течение всей рождественской недели. Всюду веселились, везде можно было уловить запах пороха от ружей и пистолетов. Религиозный смысл праздника, казалось, давно был утрачен.

Во время этих первых рождественских каникул я отправился за город, чтобы навестить жителей одной из больших плантаций. Они жили в такой нищете, что не могли насладиться праздниками, как это делали их соседи. Было горько наблюдать за их попытками устроить себе торжество. В одной хижине я заметил, что в семье, где было пятеро детей, о Рождестве напоминала только связка петард, которую они разделили между собой. В другой лачуге, где было шестеро детей, праздничное угощение состояло из имбирных пряников, которые накануне удалось выручить за десять центов. Еще одна семья довольствовалась парой кусков сахара. В последнем доме обнаружилась только бутылка дешевого виски, к которой то и дело прикладывались супруги, несмотря на то что мужчина был одним из местных священников.

Несколько раз я видел, как люди радовались бесплатным разноцветным открыткам, которые были напечатаны в рекламных целях. В одном из домов семья утешалась покупкой нового ружья. В большинстве же случаев в хижине не было ничего, что напоминало бы о приходе Спасителя: люди просто прекращали работу в поле и бездельничали, сидя по домам. Вечером в рождественскую неделю они обычно устраивали так называемое веселье в одной из хижин на плантации. Это означало что-то вроде грубых танцулек, где спиртное лилось рекой и нередко в ход шло огнестрельное оружие или устраивалась поножовщина.

Нанося рождественский визит, я повстречал темнокожего старика, который был одним из местных проповедников. Этот человек пытался убедить меня, основываясь на примере Адама в Эдемском саду, что Бог проклял всякий труд и, следовательно, работать грешно для любого человека. По этой причине старик старался работать как можно меньше. В то время он казался в высшей степени счастливым, потому что прожил, как он выразился, «неделю, свободную от греха».

В училище мы приложили все силы, чтобы донести до наших студентов смысл Рождества и научить их правильно отмечать этот праздник. В этом мы преуспели. Я могу с уверенностью сказать, что теперь сам праздник и рождественские каникулы видоизменились и вернули свой первоначальный смысл не только в окрестностях Таскиги, но и повсюду, куда разъехались наши выпускники.

Сегодня одной из самых отрадных примет празднования Рождества и Дня благодарения[130] в Таскиги является то, что эти дни люди стараются провести, помогая ближнему. В это время наши выпускники стремятся сделать что-то для нуждающихся и обездоленных, вернуть им радость жизни, улучшить условия их существования и наладить быт. Не так давно некоторые из наших молодых людей провели каникулы, восстанавливая хижину для немощной пожилой женщины. Однажды вечером в часовне на проповеди я упомянул об одном бедном студенте, который очень нуждался в верхней одежде. На следующее утро в мой кабинет принесли целых два пальто для этого юноши.

Я уже упоминал о готовности белых жителей Таскиги и его окрестностей помогать училищу. С самого начала мне хотелось, чтобы наше учебное заведение играло важную роль в общественной жизни. Ни у кого не должно было сложиться ощущения, что это всего лишь ненужное заведение, за которое горожане не несут никакой ответственности и в котором они не заинтересованы. Сам факт того, что людей попросили внести свой вклад в покупку земли, заставил их почувствовать себя в какой-то мере хозяевами училища. Мы надеялись, они ощущали свою причастность к этому учреждению. Мы нуждались в поддержке богатых жителей Бостона, но не менее важно было завести друзей среди состоятельных семей Таскиги, сделать училище более привлекательным для них местом.

Отмечу, что сегодня колледж в Таскиги имеет огромное количество друзей среди белых горожан, а также пользуется почетом и уважением во всей Алабаме, да и в целом на юге страны. С первых дней работы я просил людей наладить отношения со своими соседями, вне зависимости от их расы. Я всегда советовал в любом деле учитывать интересы местных общин и сообществ, решать любые вопросы с помощью голосования.

Сбор денег на покупку фермы продолжался несколько месяцев подряд. Велась ежедневная круглосуточная работа. По истечении трехмесячного срока нам удалось выручить достаточно средств для погашения займа в двести пятьдесят долларов, которые были направлены генералу Маршаллу, а еще через два месяца мы скопили оставшуюся сумму, и документ о праве собственности на сто акров земли был у нас на руках. Наконец мы могли вздохнуть полной грудью. Отрадно было не столько само погашение долга, сколько то, что эти деньги большей частью предоставило темнокожее население Таскиги. Львиную долю средств собрали благодаря ярмаркам и званым вечерам, и лишь незначительная часть была погашена за счет частных пожертвований.

Следующей нашей целью стало освоение угодий, полученных в полноправное владение. Мы хотели обработать и засеять новоприобретенные акры силами студентов, которым в любом случае был нужен практический опыт в аграрной отрасли. В Таскиги все жили благодаря натуральному хозяйству. Мы не хотели быть исключением. Нам нужно было чем-то кормить студентов, а для этого как нельзя кстати пришлись вверенные нам участки земли.

Развивать хозяйство было важно еще и потому, что это могло помочь бедным студентам зарабатывать достаточно, чтобы оплачивать все девять месяцев своего обучения. Очень многие из них приезжали только на несколько недель в год, не имея средств на то, чтобы оплатить полноценное образование.

Первым животным, которое у нас появилось, была старая слепая лошадь, подаренная одним из белых жителей Таскиги. Сейчас в ведении училища более двухсот лошадей, жеребят, мулов, коров, телят и волов, около семисот свиней и поросят, а также множество овец и коз.

Число студентов постоянно росло. Выкупив ферму, приступив к возделыванию земли и чуть подлатав старые постройки, которые здесь сохранились, мы задумались о строительстве главного здания. Это решение далось нам нелегко, но все же мы дерзнули сделать макет будущего учебного корпуса. Здание должно было обойтись в шесть тысяч долларов. Эта сумма казалась совершенно неподъемной, но отступать было некуда. Мы понимали, что колледж должен развиваться и привлекать новых студентов.

В эти дни произошел случай, который сильно меня удивил. Когда в городе стало известно, что мы обсуждаем планы строительства нового большого здания, один белый южанин, который работал на лесопилке недалеко от Таскиги, пришел ко мне и сказал, что он с радостью поставит все пиломатериалы, необходимые для строительства. Он не потребовал никакой гарантии оплаты, кроме моего честного слова. Я признался ему в том, что сейчас у нас нет ни единого лишнего цента, но пообещал при первой же возможности выплатить все долги. Несмотря на шаткость нашего положения, он продолжал настаивать на своем предложении. Получив первый денежный транш, мы все же согласились принять его помощь.

Мисс Дэвидсон снова начала работу по сбору пожертвований, обратившись к жителям Таскиги и его окрестностей. Полагаю, мне никогда не доводилось видеть более счастливых людей, чем темнокожие горожане в момент, когда они узнавали о строительстве нового здания училища. На благотворительном вечере по сбору средств на возведение нового корпуса присутствовал старый темнокожий человек, заставший эпоху Ante bellum[131]. Он приехал за двенадцать миль и привез на своей телеге, запряженной волами, большую свинью. В разгар вечера этот человек поднялся и сказал, что у него нет денег на пожертвование, но он вырастил двух прекрасных свиней и привез одну из них в качестве взноса на расходы по строительству. В конце своей речи он произнес: «Любой темнокожий, в котором есть хоть капля любви к своей расе или уважения к себе, привезет на следующий вечер свинью». Значительное число горожан также вызвались выделить несколько собственных выходных на то, чтобы помочь со строительными работами.

После того как мы заручились поддержкой в Таскиги, мисс Дэвидсон решила отправиться на Север, чтобы собрать дополнительные пожертвования. В течение нескольких недель она посещала влиятельных людей, выступала в церквях, воскресных школах и других организациях. Она считала эту работу довольно трудной, а часто и унизительной. О колледже там мало кто слышал, но мисс Дэвидсон все же завоевала доверие лучших людей Севера.

Первый подарок от северян вручила некая нью-йоркская дама, которую мисс Дэвидсон встретила на корабле, следовавшем на Север. Они разговорились, и северянка так заинтересовалась колледжем в Таскиги, что перед расставанием вручила мисс Дэвидсон чек на пятьдесят долларов. В течение некоторого времени до нашего брака, а также после его заключения мисс Дэвидсон продолжала работу по сбору денег на Севере и на Юге, заинтересовывая людей личными визитами и перепиской. В то же время она продолжала работать в Таскиги, будучи директором училища и классным руководителем. Кроме того, она работала с пожилыми людьми в Таскиги и его окрестностях, а также вела занятия в воскресной школе. Она никогда не отличалась железной волей, но была по-настоящему счастлива только в те моменты, когда отдавала все силы любимому делу. Часто она целыми днями ходила от двери до двери, пытаясь заинтересовать людей разговорами об образовании темнокожих. К вечеру она обычно была так измотана, что не находила сил, чтобы раздеться. Одна дама, к которой мисс Дэвидсон обращалась в Бостоне, впоследствии рассказала мне, что однажды немного замешкалась в другой комнате, а когда вошла в гостиную, увидела свою гостью спящей.

Во время строительства нашего первого здания, которое было названо Портер-холлом в честь мистера Портера из Бруклина, который выделил щедрую сумму на его возведение, вдруг возникла острая необходимость в деньгах. Я дал одному из наших кредиторов обещание, что в определенный день ему выплатят четыреста долларов. Утром того дня у нас не было ни цента. В десять часов в школу пришла почта, где был чек от мисс Дэвидсон. Ровно на четыреста долларов.

Я мог бы рассказать о многих случаях, когда помощь буквально возникала из ниоткуда. Эти четыреста долларов пожертвовали две дамы из Бостона. Пару лет спустя, когда работы в Таскиги прибавилось, деньги были на исходе и рисовались самые мрачные перспективы, те же бостонские дамы прислали нам шесть тысяч долларов. Словами не описать ни нашего удивления, ни того ободрения, которое принес нам этот щедрый подарок. Остается лишь добавить, что в течение четырнадцати лет эти женщины высылали нам по шесть тысяч долларов ежегодно.

Как только мы разработали план нового здания, студенты начали копать котлован, работая после занятий. Поначалу я не наблюдал в них особенного рвения, потому как они все еще пребывали в убеждении, что образование – это нечто противоположное ручному труду. Они утверждали, что приехали сюда «учиться, а не работать». С течением времени настроения среди студентов переменились. Через несколько недель напряженной работы фундамент был готов, и мы назначили день для закладки первого камня.

Если учесть, что это событие происходило в самом сердце Юга, в «черном поясе», в центре той части нашей страны, которая была более всего отравлена рабством, оно приобретало особенное значение. Всего шестнадцать лет назад ни один темнокожий не имел права на образование. Любой, кто осмелился бы на такое, получил бы общественное порицание и даже реальное наказание. С учетом этих обстоятельств тот весенний день в Таскиги был поистине удивительным. Думаю, в мире найдется немного мест, где могла бы произойти подобная сцена.

С главной речью выступил достопочтенный Уодди Томпсон, суперинтендант[132] образования округа. У камня, который должен был стать первым в фундаменте здания, собрались преподаватели, студенты, их родители и друзья, чиновники округа и все влиятельные белые люди штата, а также множество темнокожих мужчин и женщин, на которых эти же белые господа всего лишь несколько лет назад имели право собственности. Представители обеих рас стремились использовать возможность, чтобы поместить под первый камень какую-нибудь памятную вещь.

Прежде чем строительство здания было завершено, мы пережили несколько очень тяжелых периодов. Не раз наши сердца обливались кровью, потому что приходили счета, оплатить которые было нам не под силу. Нужно было пройти этот путь вместе с нами, чтобы до конца понять наши чувства. Месяц за месяцем мы вели строительство, совершенно не представляя, где раздобыть денег для покрытия следующего счета. В первые годы в Таскиги я каждую ночь ворочался в своей кровати без сна из-за тревоги и чувства неопределенности. Я понимал, что в значительной степени на нас смотрят как на эксперимент, проверяют, можно ли темнокожим доверять строительство зданий и руководство учебными заведениями. Я знал, что в случае провала удар будет нанесен по всей расе. Предрассудки работали против нас. Когда белые люди начинают такое предприятие, считается само собой разумеющимся, что они добьются успеха, но в нашем случае я чувствовал, что люди будут удивлены, если у нас что-то выйдет. Все это давило, иногда казалось, груз этой ответственности вот-вот нас раздавит.

Невзирая на трудности, я никогда не обращался за денежной помощью ни к черным, ни к белым, если понимал, что это вызовет у него финансовые проблемы. Десятки раз, когда приходили счета на сотни долларов, а денег на их оплату не было, я шел к белым людям Таскиги за небольшими займами. Иногда приходилось занимать у шести-семи человек, чтобы оплатить один только счет. Однако это позволило сохранить высокий кредитный потенциал колледжа, которым я всегда дорожил.

Я всегда буду помнить отеческий совет, который дал мне мистер Джордж Кэмпбелл. Этот белый человек, порекомендовавший генералу Армстронгу направить меня в Таскиги, сказал: «Вашингтон, всегда помни, что кредит – это капитал».

Однажды, когда нам особенно остро понадобились деньги, я обратился к генералу Армстронгу за советом. Тот молча выписал мне чек на немалую сумму, которую он выделил из своих личных накоплений. Это был единственный раз, когда он помог колледжу подобным образом. Вряд ли он где-то упоминал об этом факте.

Летом 1882 года, по окончании первого года работы училища, я женился на мисс Фанни Смит из Малдена, Уэльс. В начале осени мы приобрели дом в Таскиги, который превратили в общежитие для учителей, коих теперь у нас было четыреста человек. Моя жена также была выпускницей Хэмптонского института. Неустанная работа в школе и дома подкосила ее здоровье, и она скончалась через два года после нашей женитьбы. За время нашего брака у нас родился один ребенок, Порша Вашингтон.

С самого начала моя жена всем сердцем болела за наше общее дело. Однако она умерла, так и не увидев, чем станет училище для темнокожих.

Глава X

Задачка посложнее, чем кирпичи без соломы

С первых дней работы в Таскиги я старался занять студентов строительными и сельскохозяйственными работами. Мой план состоял в том, чтобы они, работая на благо колледжа, обучались самым современным и продвинутым техникам, осваивали новые средства производства. Важно было не только занять студентов полезным делом, но и заставить их полюбить это занятие, научить уважать чужой труд и работать, сохраняя чувство собственного достоинства. Студенты должны были подняться над рутиной, осознать собственную значимость и искренне загореться общей идеей. Мой план состоял не в том, чтобы учить их работать по-старому, а показать, как можно заставить силы природы – воздух, воду, пар, электричество, лошадиную силу – помогать им в их труде.

Поначалу многие отговаривали меня от идеи строительства силами студентов. Я знал, что рискую, но твердо решил придерживаться избранного курса. Я говорил всем сомневающимся, что понимаю всю сложность плана. Пусть первые постройки будут далеки от идеала, но сам процесс научит их гораздо большему, чем они могли бы вынести из всех книг мира. Это с лихвой восполнит все тяготы и лишения, окупит все издержки.

Тем, кто сомневался, я напоминал, что большинство наших студентов выросли в бедности и нищете, в хижинах на рисовых, хлопковых и сахарных плантациях. Конечно, было бы здорово поселить их в комфортные общежития и посадить за добротные парты. Однако я понимал, что более естественным путем развития будет научить их строить такие общежития и делать подобные столы. Я понимал, что ошибки неизбежны, но именно из них можно было извлечь самые ценные уроки на будущее.

В течение девятнадцати лет существования училища Таскиги мы придерживались плана возведения всех зданий силами студентов. За это время было построено сорок корпусов, включая малые и большие постройки, и все они, за исключением четырех, почти целиком являются результатом труда студентов. Кроме того, по всему Югу сейчас можно встретить сотни мужчин, которые научились строить, обучаясь в Таскиги. Этот опыт приучил их к самостоятельности и взаимопомощи. Знания и навыки передавались от учителей к студентам годами, мы постоянно совершенствовались и тренировались. Теперь я с уверенностью могу сказать, что любой выпускник Таскиги – прекрасный инженер, способный с нуля построить здание любой сложности. Он сможет произвести все виды работ, от создания чертежа до установки электрического светильника, ни разу не прибегнув к помощи стороннего специалиста.

Если какой-то новобранец брал в руки карандаш или нож, чтобы нарисовать или вырезать на стене какую-нибудь надпись, кто-то из старших студентов обязательно останавливал его и говорил: «Не делай этого. Это наше здание. Я помогал его строить».

Поначалу наибольшую трудность представлял процесс изготовления кирпичей. Научившись ухаживать за фермой, мы принялись осваивать эту науку. Кирпичи были нужны для строительства, а в городе и его окрестностях не было кирпичного завода, и спрос на этот строительный материал был высоким. Я всегда сочувствовал «сынам Израиля», которым приходилось делать кирпичи без соломы. В нашем же случае мы собирались изготавливать их без денег и опыта.

Прежде всего эта работа была тяжелой и грязной, поэтому привлечь к ней студентов было нелегко. Когда дело дошло до изготовления кирпичей, они стали особенно бурно протестовать против ручного труда в пользу книжного образования. Их можно было понять. Часами стоять в яме по колено в грязи – занятие не из приятных. На этом этапе мы потеряли немало учеников, которые предпочли покинуть колледж и выбрать более простой путь.

Несколько раз нам приходилось копать новую яму для добычи глины, пока мы не научились делать это правильно. Стыдно сказать, но я всегда считал производство кирпичей делом примитивным, но на горьком опыте мне пришлось убедиться в обратном. Это настоящее мастерство, требующее специальных знаний и навыков. Особенно трудно обжигать кирпичи. Приложив невероятные усилия, мы сформовали около двадцати пяти тысяч кирпичей и поместили их в только что построенную печь. Она оказалась неисправной, и процесс обжига пошел наперекосяк. Все двадцать пять тысяч кирпичей пришлось выбросить. Мы занялись строительством новой печи, но и она оказалась негодной. Эти препятствия отвратили от обжига даже самых преданных делу студентов.

Несколько наших преподавателей, прошедших обучение в Хэмптоне, вызвались помочь. Так нам удалось построить третью печь, в которую мы загрузили очередную партию кирпичей. Обжиг должен был занять около недели. Спустя несколько дней, когда оставалось ждать всего пару часов до того момента, когда можно будет вынимать кирпичи, печь рухнула.

Неудача с последней печью оставила меня без единого доллара. Продолжать эксперименты было не на что. Все уверяли меня в бессмысленности этих попыток, но я старался не терять веры в себя и наших студентов. Поиски средств не увенчались успехом, и я вспомнил о дорогих часах, которые хранил уже много лет. Взяв их, я отправился в Монтгомери, небольшой городок неподалеку от Таскиги. Там я сдал часы в ломбард. Мне удалось выручить за них пятнадцать долларов, на которые можно было продолжить эксперименты. Деморализованные и обессилившие студенты все же подчинились мне и приступили к строительству четвертой печи. На сей раз нам все удалось. Срок залогового билета истек быстрее, чем нам удалось продать первую партию кирпичей, но я никогда не жалел о том, что сдал те часы в ломбард.

Производство кирпичей стало одним из основных источников дохода колледжа. В прошлом сезоне студентам удалось произвести и продать свыше миллиона двухсот тысяч кирпичей первоклассного качества, аналога которым на рынке нет. Помимо этого, десятки молодых людей освоили профессию каменщика. Они овладели как ручным, так и машинным методами, и сейчас зарабатывают этим ремеслом в разных штатах Юга.

Многие белые, не имевшие никакого отношения к училищу и, возможно, не одобрявшие его существование, приходили к нам за кирпичами, зная о том, что продукт первоклассного качества никто, кроме нас, в этом регионе предложить не сможет. Они увидели, что мы производим конкурентоспособный товар, который пользуется высоким спросом, и начали нас уважать. Белые люди осознали, что образование вовсе не вредит темнокожим, не делает их бесполезными бездельниками. Напротив, обучение студентов улучшало жизнь Таскиги.

Жители города и окрестностей приходили к нам за кирпичами. Мы знакомились с ними, а они – с нами. Они торговались, а мы не уступали. Так мы укрепляли деловые связи, развивали бизнес. У нас был отличный продукт, нужный им, а у них были товары, необходимые нам. В значительной мере это помогло заложить основу для тех дружеских отношений, которые не только по сей день существуют между цветными и белыми в этом районе, но и распространяются по всему Югу.

Куда бы ни поехал кто-то из наших мастеров, он мог предоставить уникальные услуги, продемонстрировать навыки, которых не было у других. Он становился полезным и незаменимым членом общества, что заставляло окружающих уважать его. Так мы налаживали добрые отношения между представителями разных рас.

Как показывает мой опыт, в человеческой природе существует некий механизм, благодаря которому он способен признать и оценить заслуги ближнего, вне зависимости от цвета его кожи. Я обнаружил, что реальные контакты между представителями разных рас налаживают процесс развития толерантности. Люди обязательно оценят мастерство человека, если он действительно знает свое дело. Одним словом, вид шикарного дома, построенного темнокожим, производит несравнимо более сильный эффект, чем тонны литературы с рассуждениями о том, как цветной человек должен это делать.

Тот же принцип производственного обучения с самого начала был реализован в изготовлении наших собственных повозок, тележек и колясок. Сейчас мы используем на нашей ферме и в училище десятки таких транспортных средств, и каждое из них было сделано руками учеников. Кроме того, мы поставляем их на местный рынок. Здесь действует тот же принцип, что и с кирпичами. Человек, который способен изготовить кирпичи и починить повозку, незаменим, независимо от того, какой он расы. Соседи такого мастера десять раз подумают, прежде чем прекратить с ним общение.

Тот, кто умеет что-то делать руками, в конце концов обязательно преуспеет. Цвет кожи здесь не имеет значения. Человек может прийти в деревню и предложить свои услуги знатока греческой грамматики. Такие специалисты, несомненно, нужны, но, скорее всего, в том месте изучение тонкостей древнегреческого языка ни к чему. В то же время там совершенно точно востребованы люди, которые умеют строить дома, делать кирпичи или чинить повозки. Если человек сумеет удовлетворить спрос на услуги первостепенной значимости, он добьется успеха и сможет объяснить людям, что и грамматика древнегреческого языка им необходима.

Как только нам удалось обжечь первую партию кирпичей, стали поступать первые жалобы от студентов. Им не хотелось учиться работать. В то время уже по всему штату ходили слухи о том, что в Таскиги всех заставляют вкалывать, независимо от финансовых возможностей. Каждый должен был пройти этот путь. К нам поступило немало писем от возмущенных родителей, которые не хотели, чтобы в колледже студенты приобщались к ручному труду. По их мнению, этому можно было выучиться и без поступления в учебное заведение. Иные приходили к нам, чтобы лично выразить свой протест. Большинство новых студентов приносили письменное или устное заявление от своих родителей о том, что они не хотят работать в колледже и требуют исключительно книжного образования. Чем больше было книг в программе, чем толще они были по размеру и чем длиннее были их названия, тем больше были довольны ученики и их родители.

Я не обращал внимания на эти протесты. По крайней мере, старался. В то же время я снова стал ездить по окрестным городам. Моей целью было поговорить с как можно большим количеством родителей, чтобы лично объяснить ценность образования, которое предлагал я. Кроме того, я постоянно беседовал на эту тему со студентами. Никто не хотел учиться физическому труду и осваивать рабочие профессии, однако количество студентов с каждым месяцем неуклонно росло. К концу второго года у нас было уже около ста пятидесяти учеников из всех уголков Алабамы, а также несколько человек из других штатов.

Летом 1882 года мы с мисс Дэвидсон отправились на Север и занялись сбором средств на строительство нового здания. По пути я остановился в Нью-Йорке, чтобы попытаться получить рекомендательное письмо от сотрудника миссионерской организации, с которым я познакомился несколько лет назад. Этот человек не просто отказался нам в чем-либо помогать, но и настоятельно рекомендовал мне вернуться домой и прекратить сбор денег на строительство. Он убедительно рассказывал мне о том, что я не смогу найти средств даже на то, чтобы покрыть дорожные расходы, не говоря уж о поиске спонсоров для столь глобального предприятия. Мне ничего не оставалось, кроме как поблагодарить его за совет и продолжить свой путь.

Первым местом на Севере, куда мы приехали, был Нортгемптон, штат Массачусетс. Там я потратил добрую половину дня на то, чтобы отыскать цветную семью, готовую меня принять. У меня и в мыслях не было остановиться в отеле. Однако выяснилось, что здесь этому ничто не препятствует.

Нам удалось собрать достаточно крупную сумму, и в День благодарения мы смогли провести службу в часовне Портер-холла – в здании, которое еще даже не было достроено.

В поисках того, кто мог бы прочитать проповедь на День благодарения, я познакомился с одним из самых интересных людей, которых мне когда-либо посчастливилось знать. Это был преподобный Роберт Бедфорд, белый из Висконсина, который в то время был пастором маленькой цветной конгрегациональной[133] церкви в Монтгомери, штат Алабама. До поездки в Монтгомери, где я искал проповедника, мне никогда не приходилось слышать о мистере Бедфорде, а он ничего не знал обо мне. Однако этот человек с радостью согласился приехать в Таскиги и провести праздничную службу. Это была первая подобная служба для цветного населения, и она произвела на всех глубочайшее впечатление. Вид почти достроенного здания сделал это День благодарения незабываемым.

Мистер Бедфорд согласился стать одним из попечителей школы, и вот уже на протяжении восемнадцати лет он выступает в качестве местного проповедника. Все это время он всем сердцем денно и нощно радеет за колледж и всегда счастлив, когда ему удается сделать что-то полезное для нас. Этот искренний и совершенно бескорыстный человек радуется, если оказывается нужным людям. Пожалуй, именно он лучше всего соответствует образу идеального учителя.

Чуть позже появилась еще одна личность, без которой Колледж Таскиги не был бы таким, каким его узнал мир. В то время мистер Уоррен Логан был совсем еще молодым человеком, только что окончившим Хэмптон. И вот уже семнадцать лет как он является главным бухгалтером училища в Таскиги и исполняет обязанности директора во время моего отсутствия. Мистер Логан неизменно проявлял искреннее рвение в работе и редкий деловой такт в сочетании с ясностью суждений, что и позволяло сохранять дела нашего учебного заведения в порядке, даже если я покидал его стены. Во время всех кризисов, через которые мы прошли, его никогда не оставляли терпение и вера в успех.

Когда строительство первого здания подходило к концу и мы уже могли частично использовать его для нужд колледжа, нам пришло в голову открыть интернат. Это произошло в середине второго года работы. Студенты приезжали издалека, и мы не видели, как и чем они живут. Это начинало нас тревожить. Колледжу требовалось общежитие.

Если начистоту, то у нас не было ничего для обустройства быта студентов, да и начать было не с чего. В новом здании не было предусмотрено даже места под кухню и столовую. Пришлось основательно поломать голову, чтобы придумать, как все организовать. Мы решили выкопать нечто вроде подвала, который можно было бы использовать. Пришлось снова призвать на помощь студентов, так как иначе мы бы просто не смогли все это осуществить. Через несколько недель мы все же подготовили помещение, где можно было готовить и принимать пищу, хотя поначалу все и выглядело крайне неудобным. Любой, кто увидит это место сейчас, не поверит, что когда-то оно использовалось как столовая.

Когда наше первое здание было построено, главной проблемой стало внутреннее оснащение колледжа. Нужно было закупить мебель, посуду и прочий скарб. Продавцы часто разрешали нам взять все, что мы хотели, но от этого я постоянно чувствовал себя неловко. Люди, казалось, верили в меня больше, чем я сам. Большую проблему представляла готовка. Без печей организовать этот процесс было крайне трудно, а без посуды и подавно. Поначалу мы пользовались полевой кухней, устроенной так же, как все кухни на плантациях во времена рабства. Мы готовили на открытом огне, а ели за наспех сколоченными столами и на примитивных деревянных скамьях. Что касается посуды, то ее было слишком мало, чтобы тратить время на ее описание.

Ни сотрудники, ни студенты понятия не имели, что есть нужно в определенное время и всем вместе, а не в тот момент, когда этого вдруг захочется. Это сильно беспокоило меня. Все было так некстати и не вовремя, организация этого процесса хромала на обе ноги. В первые две недели буквально каждый прием пищи сопровождался какими-то нелепостями. Мясо подгорало или было сырым, в хлебе недоставало соли, а иногда кто-то забывал подать чай.

Однажды я стоял у двери столовой и слушал жалобы студентов. В то утро они были особенно выразительными и многочисленными, потому что завтрак оказался на редкость несъедобным. Одна из девушек, которой не хватило еды, вышла из-за стола и направилась к колодцу, чтобы набрать воды и выпить ее вместо завтрака. Подойдя к колодцу, она обнаружила, что веревка, на которой держалось ведро, оборвана. Она повернулась и, не зная, что я слышу ее, отчаянным тоном произнесла, обращаясь к стоящим возле нее студентам: «В этом училище даже капли воды не дождешься». Думаю, ни одно замечание, ни до ни после, не ранило меня так сильно.

В другой раз в колледж приехал один из наших попечителей, мистер Бедфорд. Его разместили в комнате прямо над столовой. Ранним утром его разбудил спор двух студентов, которые решали, кому сегодня достанется чашка. Оказалось, что один из юношей вот уже три дня не имеет возможности ею воспользоваться.

Постепенно, усердием и трудом, из хаоса стал вырисовываться порядок. Так происходит всякий раз и с любым делом, если только иметь достаточно терпения.

Сейчас, когда я вспоминаю наши невзгоды, я рад, что мы прошли через все это. Я рад, что мы терпели все эти неудобства и дискомфорт. Я рад, что нашим студентам пришлось вырыть подвал для кухни и столовой. Я рад, что наша первая столовая находилась в этом мрачном, плохо освещенном и сыром подвале. Если бы мы начали в прекрасном, удобном месте, боюсь, успех вскружил бы нам голову. Мне кажется, очень важно в любом деле уметь начинать с самого начала, с фундамента.

Когда бывшие студенты приезжают в Таскиги, а происходит это достаточно часто, они заходят в нашу просторную, красивую, хорошо проветриваемую и освещенную столовую и видят качественную еду – приготовленную в основном из продуктов, выращенных учащимися, – аккуратные скатерти, салфетки и вазы с цветами на столах. Они слышат пение птиц и отмечают, что каждое блюдо подается точно в установленное время, без перебоев и почти без жалоб со стороны сотен студентов, которые сейчас заполняют помещение. И тогда выпускники тоже признаются, что все было не зря и они рады тому, как мы начинали, совершенствуясь год за годом, постепенно и естественно.

Глава XI

Застилают постели прежде, чем улечься

Спустя какое-то время после открытия училища нас посетил генерал Маршалл, главный бухгалтер Хэмптонского института, который доверял нам настолько, что выделил те первые двести пятьдесят долларов, столь необходимые для покупки земли. Он пробыл у нас неделю и тщательно все осмотрел. Кажется, генерал остался доволен увиденным. По крайней мере, он написал несколько писем в Хэмптон и дал положительную оценку нашей работе. Чуть позже нас навестила мисс Мэри Макки, которая устроила мне экзамен по уборке, когда я поступал в Хэмптон, а еще позже к нам прибыл сам генерал Армстронг.

Эти визиты нам очень помогли, ведь благодаря им штат преподавателей пополнился выпускниками Хэмптона. Мы старались оказать гостям самый радушный прием. Все они были приятно удивлены теми достижениями, которых мы смогли добиться в столь короткий срок. Темнокожие со всей округи приходили, чтобы посмотреть на генерала Армстронга, о котором они так много слышали. Генерала приветствовали не только темнокожие, но и белые южане.

Эти визиты генерала Армстронга помогли мне лучше его узнать. Я с удивлением отметил его живой интерес к общению с местным белым населением. Прежде я думал, что генерал, воевавший с белыми южанами, должен недолюбливать их и именно по этой причине помогать темнокожим. Оказалось, я недооценивал великодушие этого человека. Беседуя с ним и его друзьями, я узнал, что Армстронг желал процветания белым не меньше, чем благоденствия темнокожим. Он не испытывал неприязни к белым южанам и был счастлив встрече с ними. За все время нашего знакомства я не слышал от него ни одного плохого слова в адрес этих людей. Ни разу он не говорил ничего подобного – ни публично, ни в частной беседе. Я постарался усвоить этот урок. Великие люди культивируют любовь к ближнему, и только мелочные и недостойные личности взращивают ненависть. Помощь слабым делает человека сильнее, а угнетение несчастных лишает сил. Прошло немало времени с тех пор, как я получил это знание от генерала Армстронга и решил, что не позволю ни одному человеку, к какой бы расе он ни принадлежал, умалить и унизить мою душу, заставив меня ненавидеть его. С божьей помощью я верю в то, что полностью избавился от обиды и ненависти к белому человеку Юга за все то зло, что он причинил моим собратьям. Сегодня я радуюсь, когда чувствую, что могу быть полезным людям, независимо от того, какого цвета их кожа. От всего сердца желаю всем избавиться от расовых предрассудков.

Чем дольше я изучаю этот вопрос, тем больше убеждаюсь в том, что самое большое зло, которое мог причинить человек Юга, он совершил, лишив темнокожих права называться человеком и гражданином. Это пагубно сказалось не столько на представителях черной расы, сколько на белых. Ущерб, нанесенный их сердцам, непоправим. Темнокожий пережил это однажды, тогда как искажение нравственных ориентиров белого – болезнь неизлечимая. Это прекрасно видно во время любого голосования. Я раз за разом наблюдаю за тем, как белые голосуют не за своих кандидатов только потому, что хотят навредить темнокожим. Белый человек, обманувший сегодня темнокожего, завтра обязательно одурачит белого. Белый, который нарушает закон, линчуя цветных, вскоре поддается искушению линчевать своих собратьев. Именно поэтому так важно, чтобы вся нация протянула руку помощи южанам, и они смогли наконец сбросить бремя невежества.

С каждым годом я все отчетливее наблюдаю еще одну тенденцию в развитии образования на Юге. Она связана с внедрением идей генерала Армстронга и касается представителей обеих рас. Так, сегодня нет практически ни одного южного штата, где не прилагались бы значительные усилия для того, чтобы наладить профессиональное образование белых юношей и девушек. И в большинстве случаев все подобные попытки восходят к инициативам Армстронга.

После открытия первого общежития число желающих стать студентом нашего колледжа продолжило расти. В течение первых нескольких недель у нас постоянно возникали многочисленные проблемы: то не хватало еды, то ее не могли как следует приготовить, то не было денег на покупку самого необходимого. Вскоре мы столкнулись с еще одной проблемой – теперь нам не хватало спальных мест. Чтобы разместить всех студентов, пришлось арендовать несколько убогих домишек неподалеку от колледжа. Зимой проживавшие в этих ветхих лачугах студенты страдали от холода. За питание мы брали с них восемь долларов в месяц – бо́льшую сумму они не могли себе позволить. Помимо еды, сюда входили проживание, топливо для обогрева и стирка. Стоимость пансиона также покрывалась за счет всей той работы, которую они выполняли для школы и которая шла во благо учебного заведения. Расходы на обучение составляли пятьдесят долларов в год.

Вырученные средства не позволяли сделать сколько-нибудь существенные накопления, благодаря которым мы могли бы открыть еще одно общежитие. Зима во второй год нашей работы выдалась суровой, а студенты не были обеспечены теплым бельем и одеялами. Собственно говоря, зачастую нам вообще не удавалось предоставить им белье, матрасы и то, чем они могли бы укрыться. В самые холодные ночи я так беспокоился о своих подопечных, что сам не мог уснуть. Помню, как не раз заходил посреди ночи в лачуги, в которых жили молодые люди, чтобы подбодрить их. Часто я заставал их бодрствующими – они сидели вокруг огня, сгорбившись и закутавшись в одеяла, чтобы хоть как-то согреться. Многие из них даже не пытались заснуть на протяжении всей ночи. Как-то утром, после особенно ледяной ночи, я попросил поднять руки тех студентов, кто считал, что получил сегодня обморожение. Поднялось три руки. Несмотря на все это, студенты не жаловались, понимая, что мы делаем для них все возможное. Они были счастливы тем, что им представился шанс улучшить свое положение в обществе. Многие из них постоянно интересовались, чем они могут облегчить жизнь учителей.

Как на Севере, так и на Юге мне не раз приходилось слышать, что цветные не будут подчиняться и уважать друг друга, если один представитель расы будет иметь власть над другими. Что касается этого общего мнения и подобных заявлений, могу сказать, что за девятнадцать лет моего обучения в Таскиги я ни разу не столкнулся с неуважительным отношением со стороны студентов или сотрудников этого учебного заведения. С другой стороны, меня не раз смущали многочисленные проявления заботы и доброты. Кажется, учащиеся просто не в силах видеть, как я несу увесистую книгу, ранец или любой другой груз. В таких случаях несколько человек всегда спешат предложить мне свою помощь. Мне редко удается выйти из своего кабинета во время дождя, чтобы какой-нибудь студент не подошел ко мне с зонтом и не предложил подержать его над моей головой.

Касаясь этой темы, мне отрадно отметить, что за все время моего общения с белыми людьми Юга меня ни разу никто не оскорбил. Белые в Таскиги и его окрестностях проявляют ко мне максимум уважения, на которое они только способны. Часто они стараются изо всех сил, лишь бы случайно не задеть мои чувства.

Не так давно я следовал из Далласа, штат Техас, в Хьюстон. Каким-то образом людям стало известно, что я еду в этом поезде. Почти на каждой станции, где останавливался поезд, множество белых людей, включая официальных лиц города, заходили в мой вагон, чтобы познакомиться и от всего сердца поблагодарить меня за работу, которую я пытаюсь сделать для Юга.

В другой раз я ехал из Огасты в Атланту, штат Джорджия, и чувствовал себя совершенно разбитым из-за долгого путешествия. Решив рискнуть, я приобрел билет в пульмановский[134] спальный вагон. Сев на поезд, я повстречал двух дам из Бостона, моих давних знакомых. Похоже, они были незнакомы с обычаями Юга и по доброте душевной настояли на том, чтобы я занял место в их купе. После некоторых колебаний я согласился. Прошло всего несколько минут, как одна из моих попутчиц без моего ведома приказала подать ужин нам троим. Это еще больше смутило меня. Вагон был полон белых южан, большинство из которых не сводили глаз с нашей компании. Узнав о сделанном заказе, я попытался придумать предлог, который позволил бы мне покинуть купе, но дамы настаивали на том, чтобы я перекусил с ними. В итоге я со вздохом уселся на свое место, сказав про себя: «Это добром не кончится».

Спустя некоторое время неловкость ситуации еще более усугубилась. Вскоре после того как принесли ужин, одна из дам вспомнила, что у нее в сумке лежит чай особого сорта, которым ей захотелось нас угостить. Поскольку моя знакомая была уверена в том, что официант не знает, как правильно заварить напиток, она решила приготовить и подать его своими руками. Когда этот, без сомнения, самый долгий ужин в моей жизни подошел к концу, я решил удалиться в курительный отсек, чтобы не усложнить свое и без того незавидное положение. К тому времени там уже собралось немало пассажиров, которые любовались пейзажем за окном. Каким-то образом стало известно, кто я такой, и каждый второй хотел подойти ко мне и выразить свою признательность. Учитывая, что большинство присутствовавших были из Джорджии, сказать, что я удивился, – это ничего не сказать. Их поведение не было продиктовано желанием втереться ко мне в доверие, ведь они знали, что мне нечего предложить им взамен.

С самого начала я старался внушить студентам мысль о том, что колледж в Таскиги – это не моя собственность и не собственность его сотрудников. Это учебное заведение принадлежало им, и они сами должны были быть заинтересованы в качественном образовании – не меньше, чем любой из попечителей или преподавателей. Я стремился стать для них другом и советником, а не надзирателем. Мне хотелось, чтобы они прямо и откровенно говорили обо всем, что касается жизни школы. Два или три раза в год я прошу студентов написать мне письмо с критикой, жалобами или предложениями по поводу всего, что связано с колледжем. Если они по какой-то причине не делают этого, я приглашаю их на встречу в часовне, где мы можем по душам поговорить об учебе. Ни одна встреча с нашими студентами не доставляет мне большего удовольствия, чем эти, и ни одна так сильно не помогает мне в планировании будущего. Эти беседы, как мне кажется, позволяют проникнуть в самую суть всех процессов. Лучшая поддержка для человека – это осознание того, что вы ему доверяете. Читая о конфликтах между работодателями и работниками, я часто думал, что многих забастовок и других беспорядков можно было бы избежать. Руководителям стоило лишь постараться стать ближе к своим подчиненным, научиться советоваться с ними и давать им понять, что их интересы совпадают. Любой человек позитивно реагирует на искреннее отношение к себе. Для темнокожих это важно вдвойне. Дайте им понять, что вы бескорыстно интересуетесь их проблемами, и вы можете повести их за собой куда угодно.

С самого начала я стремился к тому, чтобы студенты не только своими руками возводили учебные корпуса, но и сами изготавливали для себя мебель, насколько это было в их силах. Я и сейчас удивляюсь терпению молодых людей, которые соглашаются спать на полу, пока их товарищи пытаются сколотить что-то похожее на кровать, или обходятся без матраса, пока он не будет готов.

Поначалу у нас было очень мало студентов, которые умели обращаться со столярными и плотницкими инструментами. Самодельные кровати получались весьма неказистыми и непрочными. Заходя утром в спальню, я обычно видел как минимум пару развалившихся экземпляров. Проблема изготовления матрасов стояла не менее остро. В конце концов мы справились и с этой задачей, раздобыв дешевую ткань и сшив из нее большие мешки, которые наполнялись сосновой хвоей из близлежащего леса. Отрадно заметить, что с тех пор мы очень продвинулись в вопросе изготовления матрасов. Этому мы всегда обучаем девушек. Матрасы, которые производят в мастерской Таскиги, примерно так же хороши, как и те, что можно купить в обычном магазине.

Долгое время в студенческом общежитии не было стульев и других предметов мебели. Вместо них мы использовали табуреты, которые были кое-как сколочены из необработанных досок. В первые дни существования училища в комнатах стояли лишь кровати, несколько табуретов и изредка – грубо сколоченные самодельные столы. Мы и сегодня сами производим мебель, но качество ее изготовления заметно выросло, и теперь она мало отличается от той, что продают в мебельных лавках. Одна из вещей, на которых я всегда настаивал и настаиваю в Таскиги, – это соблюдение чистоты. Из года в год я твержу студентам, что люди могут закрыть глаза на нашу бедность или неустроенность, но никогда не простят нечистоплотность.

Не менее важный момент – это пользование зубной щеткой. «Евангелие зубной щетки», как называл это генерал Армстронг, является частью нашего кредо в Таскиги. Ни одному студенту не разрешат здесь учиться, если он ее не признает. Несколько раз за последние годы к нам приходили студенты, у которых с собой не было практически ничего, кроме зубной щетки. Они слышали от старших студентов о том, что мы настаиваем на использовании этого предмета личной гигиены, и поэтому, чтобы произвести хорошее впечатление, всегда приносили ее с собой. Помню, как однажды я сопровождал классную даму во время традиционного утреннего обхода. Мы зашли в одну комнату, где жили три новенькие девушки. Когда я спросил, есть ли у них зубные щетки, одна из студенток ответила: «Да, сэр. Вот наша щетка. Вчера мы вместе купили ее». Им не потребовалось много времени, чтобы усвоить другой урок: зубную щетку нельзя использовать по очереди.

Было интересно наблюдать, как пользование зубной щеткой влияло на повышение уровня культуры. За редким исключением, я замечал, как меняется человек на этапе третьей щетки. Мы выдавали первую щетку, затем вторую, а когда и та приходила в негодность, студент самостоятельно шел в магазин и покупал третью. С этого момента я был спокоен за его будущее. С самого начала мы настаивали на поддержании тела в абсолютной чистоте. Студентов учили мыться так же регулярно, как принимать пищу. Этот урок мы начали преподавать еще до того, как у нас появилось что-то похожее на баню. Большинство учащихся приехали к нам с плантаций, и часто нам приходилось учить их правильно использовать простыни, то есть спать между ними. Естественно, это произошло после того, как мы смогли обеспечить их спальными принадлежностями. Не меньшее внимание уделялось и необходимости использовать ночную сорочку.

Долгое время одной из самых трудных задач было научить студентов тому, что их одежда должна содержаться в порядке: все пуговицы на месте, одежда без дыр и жирных пятен. С радостью могу констатировать, что урок они усвоили хорошо. На утреннем собрании в часовне я больше не наблюдаю оборванцев в грязной одежде.

Глава XII

Где найти деньги?

Вскоре после открытия общежития мы поселили несколько девушек, изъявивших желание учиться в Таскиги, на чердак. Однако число студентов обоих полов неуклонно росло, и вскоре стало понятно, что мы не сможем уместить всех желающих в этом помещении. Юношей можно было поселить за пределами колледжа, но со студентками мы так поступить не могли, это было рискованно. Вскоре проблема нехватки спальных мест для девушек встала перед нами настолько остро, что пришлось признать необходимость наличия женского общежития. В результате было решено, что лучшим выходом будет построить большое здание для молодых людей обоих полов. Мы сделали макет будущего корпуса и посчитали, во сколько обойдется его строительство. Оказалось, что на это потребуется не менее десяти тысяч долларов. У нас и в помине не было таких денег, но мы все же начали думать, как назвать новое общежитие. Когда даешь чему-то имя, оно становится реальностью. В конце концов здание стали именовать Алабама-холлом, в честь штата, в котором мы открыли наш колледж. И снова мисс Дэвидсон обратилась к цветным и белым жителям Таскиги и его окрестностей. Они охотно откликались и помогали по средствам. Студенты, как и в случае с нашим первым зданием, Портер-холлом, начали рыть котлован, чтобы можно было заложить фундамент.

Когда наши ресурсы, казалось, были уже на исходе, произошло событие, которое стало очередным доказательством благородства генерала Армстронга, подтверждением того, насколько он превосходил обычного человека. Когда у нас закончились все средства для строительства нового здания, я получил от него телеграмму с вопросом, смогу ли я в течение месяца сопровождать его в путешествии по Северу. Телеграмма заканчивалась просьбой незамедлительно приехать в Хэмптон. Конечно, я принял его приглашение и немедленно отправился в альма-матер. По прибытии в Хэмптон я узнал, что генерал решил присоединиться к группе вокалистов и проехать с ними по северу Штатов, чтобы в течение месяца, останавливаясь в крупных городах, проводить встречи с их жителями. Предполагалось, что мы оба будем выступать с обращениями. Представьте себе мое удивление, когда генерал заявил, что эти встречи будут проводиться не в интересах Хэмптона, а для поддержки Таскиги, причем институт берет на себя все расходы.

Хотя генерал никогда не обсуждал это со мной в подобных выражениях, я узнал, что он воспользовался этим поводом, чтобы представить меня жителям Севера и оперативно собрать средства на возведение Алабама-холла. Слабый и ограниченный человек рассудил бы, что все деньги, которые таким образом поступят в Таскиги, будут отняты у Хэмптонского института, но ни одно из этих эгоистических или недальновидных соображений никогда не посещало генерала Армстронга. Он был слишком велик, чтобы быть мелким, слишком добр, чтобы быть скаредным. Ему было известно, что северяне, дающие деньги, делают это с целью помочь общему делу и понимают, что все это задумано ради повышения культурного уровня негритянской расы, а не только для продвижения какого-то конкретного учебного заведения. Генерал также понимал, что участие в решении насущных проблем Юга поможет Хэмптону еще более упрочить свои позиции.

Что касается моих выступлений на Севере, то генерал дал мне только один совет, которого я придерживаюсь по сей день. Он сказал мне: «Пусть за каждым твоим словом стоит идея». Полагаю, этот совет можно применить ко всем публичным выступлениям. Наши мероприятия проходили в Нью-Йорке, Бруклине, Бостоне, Филадельфии и других крупных городах, и на всех этих собраниях Армстронг вместе со мной просил о помощи, но не для Хэмптона, а для Таскиги. На этих встречах мы искали попечителей и спонсоров, которые могли способствовать завершению строительства Алабама-холла, а также старались сделать все возможное, чтобы как можно большее количество людей узнало о нашем колледже. Могу сказать, что цели эти были достигнуты в полном объеме.

После этой поездки я стал регулярно посещать северные штаты уже в одиночку. В течение следующих пятнадцати лет я был вынужден проводить значительную часть своего времени вне училища, пытаясь найти средства для удовлетворения растущих потребностей нашего учебного заведения. Могу с уверенностью сказать, что я поднаторел в этом деле. Много раз мне задавали вопросы, как мне удается доставать деньги на абсолютно невыгодные с точки зрения бизнеса проекты и не стыдно ли этим заниматься, ведь добывание денег во имя гуманных целей ассоциируется с попрошайничеством. Эту нехитрую науку можно свести к двум правилам: во-первых, я старался как можно более ярко и подробно рассказывать о нашем колледже, а во-вторых, пытался не беспокоиться о результате. Следовать второму правилу было сложнее всего. Когда в руках стопка неоплаченных счетов и нет ни единого доллара в кармане, трудно сохранять спокойствие. Впрочем, с каждым годом я все лучше понимаю, что беспокойство отнимает слишком много душевных сил, которые более целесообразно направить на эффективную работу. Имея довольно солидный опыт общения с богатыми и успешными людьми, я давно заметил, что наилучших результатов удается достичь тем, кто умеет держать лицо, независимо от того, в каких он сейчас обстоятельствах. Тот, кто всегда спокоен, терпелив и вежлив, обычно успешнее других. Полагаю, что президент Уильям Маккинли[135] ярче других олицетворяет образ того типа личности, о котором я сейчас говорю. Думаю, главное в успешности любого предприятия – это готовность человека полностью пренебречь личными интересами и раствориться в том, чем он занимается. Именно тогда он получает наивысшее удовлетворение от собственной деятельности.

Мой опыт поиска денег для Таскиги научил меня не терпеть рядом с собой тех, кто привык осуждать зажиточных людей за их материальный достаток, и за то, что те не выделяют больше средств на благотворительность. Прежде всего, любители такой огульной критики не представляют, какое количество человек обнищает и сколько страданий будет причинено, если богатые разом расстанутся со значительной частью своего состояния. Сколько предприятий будет парализовано и сколько рабочих мест будет потеряно в этом случае! Кроме того, очень немногие знают, сколь огромное число просьб о помощи постоянно поступает к состоятельным людям. Я знаком с теми, кто получает до двадцати звонков в день с подобными воззваниями. Не раз, заходя в офисы финансово успешных людей, я заставал там с полдюжины просителей, ожидающих аудиенции, и все они приходили с одной и той же целью – получить деньги. Звонки, встречи и письма с прошениями – неотъемлемая часть жизни богатого человека. И все эти звонки адресованы ему лично, не говоря уже о почтовой корреспонденции. Мало кто имеет представление о том, сколько денег отдают те, кто никогда не позволяет упоминать в этой связи свое имя. Мне много раз приходилось слышать, как распекают и осуждают обеспеченных людей за то, что они не выделили достаточно денег на тот или иной благотворительный проект. Тем временем я знал, что они ежегодно отдают тысячи долларов на помощь нуждающимся, но предпочитают это не афишировать.

В качестве примера можно привести двух дам из Нью-Йорка. Их имена редко появляются в печати, но именно они негласно спонсировали строительство трех больших и нужных зданий, которые были возведены за последние восемь лет. Помимо поддержки строительства, они делали и другие щедрые пожертвования колледжу. Эти люди не только помогают Таскиги, но и постоянно находят возможность содействовать другим достойным начинаниям.

Хотя мне выпала честь быть тем, через кого прошло много сотен тысяч долларов, направленных на развитие Таскиги, я всегда избегал того, что называют попрошайничеством. Не устаю повторять, что я никогда не выпрашивал денег и что я не попрошайка. Не перестаю убеждаться в том, что настойчивое выклянчивание денег у богатых, как правило, не гарантирует помощи. Я обычно исхожу из принципа о том, что люди, у которых достаточно ума, чтобы заработать денег, знают, как ими распорядиться, и просто распространение информации о Таскиги, и особенно об успехах наших выпускников, было более эффективным, чем хождение с протянутой рукой. Полагаю, что моя главная задача – качественно донести информацию о колледже. Если я благополучно с ней справлюсь, то обеспечу успех и процветание колледжа.

Работа, связанная с хождением от двери к двери и от офиса к офису, тяжела, неприятна и требует больших физических усилий. При этом в ней все же есть некоторые преимущества, так как она дает редкую возможность изучить человеческую природу. Еще одним плюсом этой деятельности является то, что благодаря ей ты знакомишься с лучшими людьми – полагаю, следует сказать «лучшими в мире». Присмотревшись, можно заметить, что самые влиятельные люди страны чаще других поддерживают сферу образования, так как понимают, что тем самым они могут сделать мир более совершенным.

Однажды, находясь в Бостоне, я позвонил в дверь довольно состоятельной дамы. Меня попросили подождать в вестибюле, и я передал свою визитку. Пока я ждал ответа, вышел ее муж и в самой резкой форме поинтересовался, что мне нужно. Когда я попытался объяснить цель моего визита, он стал еще более резким в выражениях и поведении и в конце концов так разволновался, что мне пришлось покинуть дом, не дождавшись ответа. В нескольких кварталах от этого места я зашел к джентльмену, который принял меня самым радушным образом. Он выписал чек на огромную сумму и прежде, чем я успел поблагодарить его, сказал: «Я так признателен вам, мистер Вашингтон, за предоставленную возможность помочь хорошему делу. Для меня большая честь участвовать в нем. Бостон в постоянном долгу перед вами за то, что вы выполняете столь важную работу». Мой опыт в добывании денег убеждает меня в том, что первый тип людей становится все более редким, а второй встречается все чаще. Состоятельные люди все больше начинают рассматривать мужчин и женщин, которые обращаются к ним за помощью во имя достижения достойных целей, не как попрошаек, а как агентов.

В Бостоне мне редко приходилось просить обеспеченных людей помочь нашему колледжу, обычно они начинали благодарить меня и выписывать чеки раньше, чем я успевал что-то сказать. В этом городе жертвователи, похоже, в значительной степени почитают за честь, когда им предоставляют такую возможность. Нигде больше я не встречал такого поистине христианского отношения к ближнему, как в Бостоне, хотя и за его пределами наблюдалось немало ярких примеров подобного поведения. Повторюсь, мы становимся лучше, отдавая. Главное правило, которым я руководствовался при сборе денег, – это выполнять свой долг и одновременно предоставлять шанс внести свой вклад тем, кто обладает финансовым благополучием.

В первые годы работы колледжа я день за днем обивал пороги северян и не мог раздобыть ни единого цента. Часто, не получив отклика от людей, на которых больше всего рассчитывал, я был озлоблен и разочарован, но внезапно приходила помощь – нередко от тех, с кем я даже не был знаком лично.

Однажды мне сообщили, что в двух милях от Стэмфорда, штат Коннектикут, живет человек, который заинтересовался тем, чем мы занимаемся, и он хочет подробнее узнать о наших чаяниях и нуждах. В необычайно холодный и ветреный день я преодолел две мили, чтобы встретиться с ним. Наконец получив возможность пообщаться с этим человеком, я рассказал ему обо всем, к чему мы стремимся. Мой собеседник благосклонно выслушал мою речь, но в итоге так ничем и не помог. Выйдя за дверь, я не мог отделаться от мысли, что потратил добрых три часа впустую. Однако, следуя своим же принципам, я довел дело до конца и рассказал все, что планировал. В противном случае мне было бы досадно из-за того, что я не выполнил свою миссию.

Спустя два года после этого визита в Таскиги пришло письмо от этого человека, в котором говорилось следующее: «Прилагаю нью-йоркский вексель на десять тысяч долларов, которые предназначены для продолжения вашей работы. Я завещал эти средства вашему колледжу, но считаю более разумным передать их сейчас, пока я жив. С удовольствием вспоминаю ваш визит».

Трудно вспомнить, какое событие доставило мне большее удовлетворение, чем получение этого векселя. Это было самое крупное пожертвование, которое до этого времени получал колледж. Особенно приятно было и то, что чек пришел чрезвычайно вовремя. Мы давно не получали никаких денежных вливаний, а стопка неоплаченных счетов росла. Все пребывали в огромном нервном напряжении. Нет более сложной задачи, чем управлять крупным учреждением, которое испытывает серьезные финансовые затруднения, когда нужно из месяца в месяц оплачивать счета, а у тебя на это попросту нет денег. Сложно представить ситуацию, которая бы больше действовала на нервы.

В моем случае я чувствовал двойную ответственность, что еще более усиливало тревогу. Если бы образовательное учреждение для темнокожих управлялось белыми и потерпело бы неудачу, то в результате пострадала бы сама идея образования для цветных. Но неудача колледжа, управляемого темнокожими, будет обозначать не только потерю его самого, но и во многом утрату веры в потенциал всей нашей расы. Получение векселя в существенной мере снизило груз той ответственности, который давил на меня в течение многих дней.

С самого начала нашей работы и по сей день меня не покидает убежденность в том, что училище всегда будет обеспечено всем необходимым, если в нем будут поддерживаться чистота, порядок и благоразумие. Я стараюсь не упускать возможности внушить нашим преподавателям ту же мысль.

При нашем знакомстве ныне покойный Коллис Хантингтон[136], выдающийся железнодорожный промышленник, ассигновал на колледж пару долларов. В последний раз, когда мы встретились за несколько месяцев до его смерти, он вручил мне пятьдесят тысяч долларов. Между этими двумя пожертвованиями были и другие щедрые взносы, которые ежегодно поступали от мистера и миссис Хантингтон.

Кто-то скажет, что Таскиги просто повезло получить эти пятьдесят тысяч долларов. Однако это была не удача, а итог напряженной работы. Действительно ценное приходит к человеку лишь благодаря упорному труду. Когда мистер Хантингтон дал мне первые два доллара, я не винил его за то, что он пожертвовал так мало. Я решил убедить его в том, что мы достойны большего, предъявив ощутимые результаты. В течение дюжины лет я старался, чтобы у мистера Хантингтона не возникло сомнений в ценности нашего предприятия. Было очевидно, что по мере того, как росла известность колледжа, увеличивались и взносы мецената. Мне ни разу не встречался человек, который проявлял бы более искренний и сочувственный интерес к нашему училищу, чем мистер Хантингтон. Он не только поддерживал нас материально, но и находил время, чтобы дать отеческий совет об общем ведении дел.

Собирая деньги на Севере, я не раз оказывался в довольно стесненных обстоятельствах. Следующий случай я упомянул лишь однажды, опасаясь, что мне не поверят. Как-то утром я оказался в Провиденсе, штат Род-Айленд, без единого цента в кармане, так что даже завтрак в тот день не предвиделся. Переходя улицу, по пути к даме, которая могла выручить нас деньгами, я обнаружил посреди трамвайных путей новенький четвертак. В итоге мне достались не только эти двадцать пять центов, благодаря которым я смог перекусить, но и пожертвование от дамы, к которой я планировал обратиться.

На одном из наших выпускных вечеров я имел смелость попросить преподобного Винчестера Дональда, доктора философии, настоятеля церкви Тринити в Бостоне, прочитать проповедь. Поскольку у нас тогда не было достаточно просторного помещения, чтобы вместить всех желающих, мы собрались в большой импровизированной беседке, построенной частично из хвороста, частично – из грубых досок. Вскоре после того как доктор Дональд начал говорить, хлынул дождь, и ему пришлось прерваться.

Прошло совсем немного времени, дождь прекратился, и доктор Дональд закончил свою речь; и это была прекрасная проповедь, несмотря на непогоду. Удаляясь в свою комнату, чтобы просушить одежду, доктор Дональд отметил, что большая часовня в Таскиги была бы не лишней. На следующий день пришло письмо от двух дам, которые в то время путешествовали по Италии. Как говорилось в послании, они решили выделить денег на такую часовню, какая нам нужна.

Некоторое время назад мы получили двадцать тысяч долларов от мистера Эндрю Карнеги[137], благодаря которым мы начали строительство нового здания библиотеки. Наша первая библиотека и читальный зал располагались в лачуге площадью примерно пять на двенадцать футов. Потребовалось десять лет упорной работы, прежде чем мне удалось заручиться поддержкой мистера Карнеги. При знакомстве он, казалось, не воодушевился деятельностью нашего учебного заведения, но я был полон решимости показать ему, что мы достойны его помощи. После десяти лет основательной подготовки я написал ему письмо следующего содержания:

15 декабря 1900 года

Мистеру Эндрю Карнеги,

5 W, 55-я улица, Нью-Йорк

Уважаемый сэр!

В соответствии с просьбой, озвученной несколько дней назад во время последней встречи у Вас дома, направляю письменное прошение о пожертвовании на строительство библиотеки в нашем учебном заведении.

У нас одна тысяча сто студентов, восемьдесят шесть инструкторов и преподавателей, которые проживают вместе со своими семьями, и около двухсот человек цветного населения, проживающих рядом с колледжем. Все эти люди могли бы пользоваться зданием библиотеки.

У нас более двенадцати тысяч книг, периодических изданий и другой литературы, подаренной нашими друзьями, но у нас нет ни подходящего места для их хранения, ни читального зала для посетителей.

Наши выпускники направляются во все районы Юга, и те знания, которые можно было бы почерпнуть благодаря библиотеке, пойдут во благо представителям моей расы.

Для строительства подходящего здания требуется примерно двадцать тысяч фунтов стерлингов. Все работы по возведению библиотеки, такие как изготовление и укладка кирпича, столярные работы, ковка и другие, будут выполняться студентами. Благодаря Вашему вкладу мы не только сможем построить новое здание. В результате большое число студентов изучит строительные профессии. Кроме того, они смогут потратить деньги, выплаченные им за работу, на обучение в колледже. Думаю, нечасто предоставляется возможность с помощью денежного взноса повлиять на развитие целой расы.

Если Вы желаете получить дополнительную информацию, буду рад ее предоставить.

Искренне Ваш,

Букер Т. Вашингтон, директор колледжа

Какое-то время спустя в стопке корреспонденции я обнаружил ответ от мистера Карнеги: «Буду чрезвычайно рад по мере необходимости покрывать расходы на строительство библиотеки в размере двадцати тысяч долларов. Мне отрадно, что тем самым я могу проявить заинтересованность в вашей работе и выразить свою благодарность».

Я не раз убеждался в том, что проверенные и строгие методы ведения бизнеса, включая официальную переписку, позволяют добиться уважения и признания со стороны влиятельных людей. Очень важно использовать в своей работе именно такой подход.

После историй о крупных пожертвованиях может сложиться впечатление, что именно на них и жил колледж долгие годы. Однако это не так. Бо́льшая часть денег, на которые было построено учебное заведение, поступила в виде небольших взносов от людей со средним достатком. Именно такие скромные пожертвования, которые исчислялись сотнями, доказывают необходимость поддерживать любые благотворительные начинания. В своих попытках собрать средства я не уставал удивляться терпению и глубокой заинтересованности пасторов, которых ежедневно и ежечасно осаждали со всех сторон многочисленными просьбами о помощи. Если бы ничто другое и не смогло убедить меня в ценности христианской жизни, деятельность во славу Христа, которую церковь всех конфессий в Америке осуществила за последние тридцать пять лет, чтобы поднять на новый уровень чернокожего человека, сделала бы меня христианином. Во многом именно монеты в один, два и пять центов, поступающие от воскресных школ, христианских благотворительных организаций, миссионерских обществ и пожертвований прихожан, помогли черной расе так быстро подняться с колен.

Говоря о небольших пожертвованиях, стоит отметить, что очень немногие выпускники Таскиги пренебрегают возможностью сделать ежегодное отчисление в фонд колледжа. Эти взносы составляют от двадцати пяти центов до десяти долларов.

Вскоре после начала третьего года работы мы были приятно удивлены поступлением средств из трех особых источников, помощь от которых мы принимаем по сей день. Во-первых, законодательное собрание штата Алабама увеличило ежегодное финансирование с двух тысяч долларов до трех. Добавлю, что чуть позже эта сумма выросла до четырех с половиной тысяч долларов. Достопочтенный мистер Фостер, член законодательного собрания от Таскиги, предпринял немало усилий для того, чтобы это произошло. Во-вторых, мы получили тысячу долларов от Фонда Джона Слейтера[138]. Наша работа, похоже, понравилась попечителям фонда, и вскоре они начали увеличивать ежегодный грант. В настоящее время мы получаем от них одиннадцать тысяч долларов в год. Также весомый вклад принадлежит фонду Пибоди[139], пособие которого выросло с пятисот до полутора тысяч долларов в год.

В процессе моих попыток заручиться поддержкой фондов Слейтера и Пибоди судьба свела меня с двумя замечательными людьми, которые сделали неоценимый вклад в формирование программы образования темнокожих. Я имею в виду достопочтенного Джейбеза Карри[140] из Вашингтона, который является генеральным агентом обоих фондов, и Морриса Джесупа[141] из Нью-Йорка. Доктор Карри – уроженец Юга, бывший боец армии Конфедерации, но в стране найдется не так много человек, столь же неравнодушных к процветанию темнокожих. Так же сложно найти более свободного от расовых предрассудков человека. Он обладает уникальной особенностью, в равной степени пользуясь доверием темнокожих и белых южан. Никогда не забуду нашу с ним первую встречу. Это было в Ричмонде, штат Вирджиния, где он тогда проживал. Я был наслышан об этом человеке. Впервые попав в его дом, я дрожал от волнения по причине своей молодости и неопытности. Однако он так сердечно пожал мне руку, сказал столь ободряющие слова и дал такие мудрые советы относительно стратегии дальнейшего развития, что я навсегда уверился в том, что передо мной личность, беззаветно преданная службе человечеству.

Мистер Моррис Джесуп, казначей фонда Слейтера, заслуживает быть упомянутым особо. Мне вряд ли вспомнится хотя бы один человек, обремененный столь же внушительными и сложными бизнес-функциями, кто вкладывался бы не только материально, но и своим временем и идеями в поиск действенных способов освободить темнокожую расу от оков рабства. Таков мистер Моррис Джесуп. Во многом благодаря его усилиям и влиянию за последние несколько лет тема профессионального образования приобрела такое большое значение.

Глава XIII

Две тысячи миль ради пятиминутной речи

Сразу после открытия общежития к нам поступили заявления о приеме от довольно большого числа перспективных студентов, не способных внести даже столь скромную плату за обучение, которую мы назначили. Это были весьма достойные представители молодежи обоих полов. Нам было бы слишком тяжело отказать им в приеме, поэтому в 1884 году для них открылась вечерняя школа.

Она была организована по образцу школы в Хэмптоне. Сначала сюда было зачислено около дюжины студентов. Их принимали в вечернюю школу, только если у них не было денег, чтобы оплатить свой пансион на дневной форме обучения. Эти молодые люди должны были работать не менее десяти часов в день, а вечером посещать занятия, которые длились два часа. Такие требования существовали в первые два года работы школы. Им должны были платить небольшие деньги сверх того, что уходило на их довольствие. При этом весь их заработок, за исключением очень небольшой части, оставался в казне колледжа и использовался для оплаты пансиона после их поступления на дневное отделение. Вскоре количество желающих учиться в вечерней школе начало расти, и сейчас она насчитывает четыреста пятьдесят семь студентов.

Вряд ли можно придумать более жесткое испытание для студента, чем вечерняя школа. Именно потому, что она дает возможность увидеть, насколько велика его тяга к знаниям и через какие испытания он готов пройти, я так ценю это направление нашей работы. Любой, кто готов по десять часов в день трудиться на кирпичном заводе или в прачечной в течение одного или двух лет, чтобы иметь возможность изучать академические дисциплины в течение пары часов вечером, уже только этим подтверждает свое право на обучение в колледже.

После окончания вечерней школы студент поступает на дневное отделение, где он четыре дня в неделю изучает академические дисциплины, а два дня работает по специальности. Кроме того, он обычно трудится на протяжении трех летних месяцев. Как правило, успешно пройдя испытание вечерней школой, студент с легкостью осваивает обычный курс производственного и академического обучения. Ни одному ученику, независимо от того, сколько денег он может заплатить, не разрешается окончить колледж, не пройдя производственную практику. На самом деле, отраслевая деятельность сейчас так же популярна, как и академические предметы. Некоторые из самых успешных студентов, окончивших учебное заведение, начали свой путь с вечерней школы.

Хотя в Таскиги особое внимание уделяется трудовому воспитанию, мы не упускаем из виду религиозную и духовную составляющие образовательного процесса. Колледж строго неконфессиональный, но полностью христианский, и духовное воспитание является неотъемлемым элементом образовательного процесса. У нас проходят службы, читаются проповеди, организуются молитвенные собрания, работает воскресная школа, созданы Общество христианских устремлений, Христианская ассоциация молодежи и различные миссионерские организации.

В 1885 году я женился на Оливии Дэвидсон, о которой уже шла речь выше в связи с ее значительным вкладом в становление колледжа. В течение всей нашей супружеской жизни эта мужественная женщина продолжала отдавать все свое время и силы общему делу, разрываясь между семьей и колледжем. Параллельно с работой в Таскиги она по-прежнему ездила на Север и занималась сбором средств. Ее не стало в 1889 году, после того как мы прожили вместе четыре счастливых года. Восемь лет своей недолгой жизни она всецело посвятила самоотверженному труду на благо нашего учебного заведения, буквально надорвав свои силы во имя дела, которое она так любила. За время нашей супружеской жизни у нас родились двоек прекрасных мальчиков, Букер Тальяферро и Эрнест Дэвидсон. На сегодняшний день старший из них, Букер, уже освоил в Таскиги ремесло кирпичника.

Меня часто спрашивали, как я увлекся ораторским искусством. Откровенно говоря, я никогда не планировал посвятить бо́льшую часть жизни публичным выступлениям. Во главу угла я всегда ставил скорее необходимость делать что-то, чем просто говорить об этом. Когда я отправился на Север с генералом Армстронгом, чтобы выступить на серии публичных собраний, о которых я уже упоминал, президент Национальной ассоциации образования, достопочтенный Томас Бикнелл[142], увидел меня на одной из встреч. Через несколько дней после этого я получил от него приглашение произнести речь на очередном собрании ассоциации, которое должно было состояться в Мэдисоне, штат Висконсин. Я с радостью принял это предложение. В каком-то смысле это и стало началом моей карьеры публичного оратора.

В тот вечер, когда я предстал перед членами ассоциации, в зале присутствовало не менее четырех тысяч человек. Я и не подозревал, что среди них будет множество жителей Алабамы и даже несколько человек из Таскиги. Эти белые впоследствии признавались, что пришли на собрание, ожидая услышать оскорбления в адрес южан, но были приятно удивлены, не услышав от меня ни слова критики. Напротив, я благодарил южан за все те достойные похвалы вещи, которые они совершили. Одна леди, преподаватель колледжа в Таскиги, написала в местную газету, что она была обрадована и удивлена моим словам признательности в адрес белых жителей ее города за их помощь в открытии училища. Это выступление в Мэдисоне было первым докладом о расовых проблемах, который мне довелось прочитать. Аудитория, похоже, осталась довольна содержанием услышанного и приняла высказанную мной позицию.

После первого же приезда в Таскиги у меня не оставалось сомнений в том, что это место станет моим домом. Именно поэтому, подобно любому белому человеку, я гордился добродетелями жителей города и сожалел об их неблаговидных поступках. Я твердо решил никогда не говорить в публичных выступлениях на Севере ничего такого, чего не хотел бы сказать на Юге. Я рано осознал, что непросто преобразить человека, лишь критикуя его, – проще достичь этой цели, сделав акцент на достойных делах, чем указывая на сотворенное им зло.

Придерживаясь этой политики, я не преминул в подходящий момент и в соответствующей манере без обиняков указать на неправедные проступки, в которых был повинен каждый уголок Юга. Я обнаружил, что там есть много людей, готовых слышать критику в свой адрес. Однако критиковать южан, если действительно назрела такая необходимость, нужно не в Бостоне, а на Юге. Точно так же я не считаю, что бостонец, порицающий свой город на чужбине, заслуживает уважения.

Выступая в Мэдисоне, я подчеркнул, что в отношении сосуществования рас следует проводить политику, которая всеми доступными средствами сближает их и способствует развитию дружеских связей, а не сеет раздор между ними. Далее я говорил о том, что, отдавая свой голос за того или иного кандидата, темнокожие должны руководствоваться интересами социума, в котором они живут, а не стремиться угодить кому-то, кто живет за тысячу миль от них и так же далек от их интересов.

Помимо всего прочего, я говорил о том, что будущее каждого темнокожего во многом зависит от него самого. Сможет ли он при помощи своих умений, интеллекта и характера сделать себя настолько ценным для общества, в котором он живет, что оно не сможет обойтись без него. Я считаю, что любой человек, овладев каким-то ремеслом лучше других, научившись делать обычное дело незаурядным путем, решил свою проблему, независимо от того, к какой расе он принадлежит. Насколько быстро и качественно темнокожие научатся производить нужные людям вещи, настолько быстро они станут важной частью социума.

Я рассказал о случае, когда один из наших выпускников собрал двести шестьдесят шесть бушелей батата с одного акра земли в общине, где средняя урожайность составляла всего сорок девять бушелей с акра. Он смог добиться этого благодаря своим знаниям в области почвоведения и при помощи новых методов ведения сельского хозяйства. Белые фермеры со всей округи приходили к нему за советами. Эти люди почитали и уважали его за то, что он своим умением и знаниями привнес что-то ценное в общественную жизнь. Я объяснил, что моя теория образования для темнокожих не ограничивает его исключительно фермерской жизнью – производством самого лучшего и сладкого картофеля. Однако если он преуспеет в этой сфере, то заложит фундамент, на котором его дети и внуки смогут стать кем-то еще более важным и значимым.

Примерно такими были основные положения моего доклада, посвященного сложным вопросам взаимоотношений двух рас. До сих пор я не нашел причины, чтобы изменить свою точку зрения по какому-то из перечисленных пунктов.

В молодости я злился всякий раз, когда кто-то оскорблял темнокожего, выступал за сегрегацию или пытался еще как-то ограничить свободы моего народа. Сегодня, слыша, как кто-то стремится помешать развитию ближнего, я жалею этого человека. Ведь тот, кто совершает подобную ошибку, поступает так из-за того, что сам не имеет возможности для роста. Мне жаль его, ведь я знаю, что он пытается остановить прогресс, а это само по себе абсурдно. Скорее есть шанс остановить мощный железнодорожный состав, бросившись на пути, чем воспрепятствовать человечеству развиваться в плане интеллекта, культуры, умений, свободы, а также проявления взаимопонимания и братолюбия.

Речь, которую я произнес в Мэдисоне перед Национальной образовательной ассоциацией, сделала меня довольно известным на Севере, и вскоре я начал получать приглашения выступить на других мероприятиях.

Однако мне было важно выйти на авторитетную аудиторию белых южан. Отчасти такая возможность представилась мне в 1893 году, когда в Атланте, штат Джорджия, проходила международная встреча Союза рабочих христиан. Когда мне поступило это приглашение, я был в Бостоне и поначалу решил, что в моем расписании нет места для этого мероприятия. Однако, поразмыслив, я понял, что успею за полчаса добраться на поезде до Атланты, где у меня будет час времени, а затем вернуться обратно в Бостон. В приглашении было оговорено, что я должен выступать не дольше пяти минут. Вопрос заключался в том, смогу ли я вложить в пятиминутное выступление столько, чтобы эта поездка обрела хоть какой-то смысл. Я знал, что аудитория в основном будет состоять из самых влиятельных белых мужчин и женщин, а значит, нельзя было упустить столь редкую возможность рассказать о том, что мы пытаемся сделать в Таскиги. И конечно же, я должен был остановиться на вопросе межрасовых отношений. Я говорил в течение пяти минут перед двумя тысячами человек – в большинстве своем это были белые южане и северяне. Моя речь была воспринята благосклонно и с энтузиазмом. Газеты Атланты на следующий день доброжелательно отозвались о моем выступлении, его также обсуждали по всей стране. Я чувствовал, что в какой-то степени выполнил свою задачу и добился того, что господствующий класс Юга меня услышал.

Меня все чаще стали приглашать выступить перед разными аудиториями, причем предложения практически в равной степени поступали от моего народа и от белых северян. Я уделял этим поездкам все свободное от работы в Таскиги время. Приезжая на Север, я обычно ставил своей целью получить финансирование для нашего колледжа. Обращаясь к цветному населению, я стремился внушить им важность индустриального и технического образования в дополнение к академическому и религиозному обучению.

Теперь я перехожу к одному случаю, который, как мне кажется, стал наиболее ярким в моей биографии. Благодаря ему я заслужил репутацию активиста в вопросе, который в определенном смысле является государственным. Я имею в виду мое выступление 18 сентября 1895 года на открытии хлопковой ярмарки и международной выставки в Атланте, штат Джорджия.

Об этом событии было так много сказано и написано и мне было задано так много вопросов по поводу моего спича, что, полагаю, стоит рассказать о нем подробно. Пятиминутное выступление в Атланте, ради которого я тогда примчался из Бостона, возможно, стало главной причиной того, что мне было предоставлено слово во второй раз. Весной 1895 года я получил телеграмму от влиятельных граждан Атланты с просьбой сопровождать их делегацию в Вашингтон. Целью поездки было обращение в комитет конгресса об обеспечении правительственной помощи в проведении выставки. В состав делегации входило порядка двадцати пяти самых видных и влиятельных белых мужчин Джорджии. За исключением епископа Гранта, епископа Гейнса и меня, все остальные делегаты были белыми. Перед нами выступили мэр и несколько других официальных лиц города и штата. Затем слово взяли два цветных епископа. Мое имя было последним в списке спикеров. Прежде мне не приходилось обращаться к такой аудитории, и я ни разу не произносил речей в столице страны. У меня было много сомнений относительно того, что именно я должен сказать и какое впечатление произведет мое выступление. Хотя мне сложно воспроизвести всю речь в деталях, помню, что я пытался искренне и открыто донести до комитета остроту расового вопроса. Особенно я подчеркнул то, как важно способствовать росту благосостояния и культуры обеих рас, ведь только так можно снизить градус существующей напряженности. Наконец, я сказал, что выставка в Атланте позволит людям, вне зависимости от цвета их кожи, продемонстрировать свои достижения, которых они добились после отмены рабства, и одновременно будет свидетельствовать о поддержке их устремлений.

Моей целью было донести до аудитории мысль о том, что, хотя темнокожие и имеют право участвовать в политической жизни страны, одна лишь агитация не спасет положение. Помимо избирательного бюллетеня, они должны получить право на собственность, возможность развиваться в сфере профессионального мастерства и экономической деятельности, а также совершенствовать свой интеллект и характер. Я отметил, что, выделив средства, Конгресс может сделать нечто действительно полезное для обеих рас и это первая реальная возможность подобного рода, представившаяся после окончания Гражданской войны.

Я говорил пятнадцать или двадцать минут, и в конце выступления был удивлен, получив искренние слова поддержки от членов комитета Джорджии и Конгресса. Комитет единодушно вынес положительное заключение, и через несколько дней законопроект был принят Конгрессом. С его принятием успех выставки в Атланте был обеспечен.

Вскоре после этой поездки в Вашингтон у организаторов выставки родилась прекрасная идея – возвести просторное и презентабельное здание, которое будет полностью использоваться для демонстрации достижений темнокожих, сбросивших оковы рабства. Этот городской объект предполагалось спроектировать и построить исключительно силами цветных. Задуманное было осуществлено в полной мере. По красоте и удобству новое здание ничуть не уступало другим городским постройкам.

После того как было принято решение о создании особой экспозиции, посвященной темнокожим, встал вопрос о том, кто возглавит этот проект. Руководство выставки хотело возложить на меня эту ответственность, но я отказался, сославшись на то, что работа в Таскиги отнимает у меня слишком много времени и сил. Во многом с моей подачи бразды правления взял на себя Ирвин Гарленд Пенн из Линчбурга, штат Вирджиния. Я со своей стороны оказывал ему посильную помощь. Выставочный зал получился действительно внушительным. Особый резонанс вызвали экспозиции Хэмптонского института и Колледжа Таскиги. Казалось, белые южане были больше других поражены тем, что они там увидели.

День торжественного открытия экспозиции приближался, и совет директоров начал готовить программу мероприятий. В ходе обсуждения программы встал вопрос о целесообразности пригласить темнокожего в качестве одного из спикеров. Сторонники этой идеи утверждали, что подобный шаг ознаменует собой начало нового этапа взаимоотношений между расами. Конечно, были и те, кто противился признанию прав темнокожих, но совет директоров, состоявший из самых прогрессивных людей Юга, добился своего и проголосовал за привлечение цветного оратора. Далее предстояло решить, кто будет представлять черную расу. Спустя несколько дней, в течение которых шли дискуссии, совет постановил, что лучшей кандидатурой на эту роль являюсь я, а еще через пару дней мне поступило официальное приглашение.

Получив приглашение, я ощутил огромный груз ответственности, возложенный на мои плечи. Это тяжело понять тому, кто не находился в подобном положении. Что я чувствовал, когда мне поступило это предложение? Я вспомнил, что был рабом, что мои ранние годы прошли на самом дне жизни, среди нищеты и невежества, и что у меня было мало возможностей подготовить себя к такому ответственному шагу. Совсем недавно любой белый в зале мог объявить меня своим рабом, и вполне возможно, некоторые из моих бывших хозяев могли оказаться там.

Впервые за всю историю представителя моей расы попросили выступить вместе с белыми южанами и высказаться на тему, имеющую значение национального масштаба. Мне предстояло выйти к аудитории, в основном состоящей из видных представителей белого Юга, вчерашних рабовладельцев. В то же время предполагалось значительное присутствие белых северян, а также представителей моей собственной расы.

Я намеревался не говорить ничего, что не казалось бы мне истинным и справедливым. В приглашении я не увидел рекомендаций, каких тем мне стоило коснуться, и это было демонстрацией уважения со стороны совета директоров. Они понимали, что одной-единственной фразой я мог серьезно навредить дальнейшему успеху всего предприятия. Храня верность своей расе, я в этот момент обладал властью сказать нечто такое, после чего ни один темнокожий больше не выступил бы с этой трибуны еще много лет. Несмотря на мучительные сомнения, я был полон решимости оставаться верным себе.

Газеты, северные и южные, бросились обсуждать мое предстоящее выступление, и по мере приближения даты торжественного открытия накал в прессе нарастал. Было немало южных белых газет, которые не вполне дружелюбно отнеслись к идее моего участия. От темнокожих я получил множество советов о том, что они хотели бы услышать от меня. Я усердно готовился, но чем ближе было восемнадцатое сентября, тем тяжелее становилось у меня на сердце и тем чаще мне казалось, что моя попытка окажется провальной.

Приглашение поступило в начале учебного года, и я был крайне загружен работой в училище. Готовую речь я обсудил с миссис Вашингтон, как обычно делал перед всеми выступлениями, которые считал особенно важными. Она одобрила то, что я собирался сказать. Так много преподавателей Таскиги выразили желание услышать мое обращение, что за день до отъезда в Атланту, 16 сентября, я согласился прочитать его в стенах колледжа. Сделав это и выслушав их критику и комментарии, я почувствовал некоторое облегчение. Кажется, мне удалось вложить в свой доклад именно то, что они ожидали услышать.

Утром 17 сентября вместе с миссис Вашингтон и моими тремя детьми я отправился в Атланту. Наверное, подобные ощущения испытывает человек, который совершает свой последний путь на эшафот. Проезжая через Таскиги, я встретил белого фермера, который жил в деревне неподалеку. В шутливой манере этот человек сказал: «Вашингтон, вы выступали перед белыми людьми Севера, неграми Юга и перед нами, южными белыми селянами. Но раньше вы говорили со всеми по отдельности. Завтра в Атланте перед вами соберутся все вместе. Боюсь, вашему положению не позавидуешь». Этот человек правильно оценил ситуацию, но его слова, как ни странно, подействовали на меня успокаивающе.

По пути из Таскиги в Атланту и цветные, и белые подходили к поезду, чтобы взглянуть на меня, при этом они без стеснения обсуждали в моем присутствии то, что должно было произойти на следующий день. В Атланте нас встретила целая делегация. Практически первым, что я услышал, сойдя с поезда, были слова, брошенные пожилым цветным человеком, который произнес: «Этот темнокожий будет завтра выступать, хотел бы я его послушать».

Атланта в то время была наводнена людьми, которые съехались со всех штатов, включая представителей иностранных правительств, а также сотрудников военных и общественных организаций. Вечерние газеты пестрели заголовками с анонсом событий следующего дня. Все это подливало масла в огонь. В ту ночь я долго не мог заснуть. На следующее утро, еще до начала рабочего дня, я еще раз тщательно проанализировал то, что собирался сказать. Также я преклонил колени и попросил божьего благословения. Здесь, пожалуй, стоит добавить, что я взял за правило никогда, ни при каких обстоятельствах не выступать перед аудиторией, не заручившись поддержкой Господа.

Я всегда тщательно готовлюсь к каждому выступлению. Нет двух одинаковых аудиторий. Моя цель – достучаться до сердца каждого. Когда я обращаюсь к залу, меня мало волнует, как мои слова прозвучат в газетах, перед другими людьми или одним человеком. В тот момент все мое сочувствие, мысли и энергия нацелены на собравшихся.

Рано утром за мной заехал представитель делегации, чтобы сопроводить меня на конференцию, которая должна была пройти на территории выставочного центра. Наша процессия включала важного вида цветных граждан, в том числе представителей военных организаций. Было видно, что устроители выставки постарались сделать все возможное, чтобы участники чувствовали себя комфортно. Дорога до выставочного комплекса заняла около трех часов, и все это время нещадно палило солнце. Когда мы наконец прибыли, жара вкупе с моим нервным напряжением привели к тому, что я готов был вот-вот рухнуть в обморок. Оказавшись на месте, я обнаружил, что зал забит до отказа. Снаружи толпились тысячи жаждущих попасть внутрь.

Зал был громадным и прекрасно подходил для публичных выступлений. Темнокожие приветствовали мое появление бурными аплодисментами, которым вторили вялые хлопки белых. Когда я приезжал в Атланту, меня предупреждали, что аудитория будет весьма пестрой. Одни придут из любопытства, вторые разделяют мои взгляды, а большинство просто захочет взглянуть на то, как я выставлю себя в глупом виде, чтобы потом сказать кому-нибудь: «Ну вот, этого и следовало ожидать».

Один из попечителей Института Таскиги, а также мой личный друг, Уильям Болдуин-младший, в те годы главный управляющий Южной железной дорогой, случайно оказался в Атланте. Он так переживал по поводу того, какой прием мне окажут и какой эффект произведет моя речь, что не смог заставить себя войти в здание. Он ходил взад и вперед по улице, пока мероприятие не подошло к концу.

Глава XIV

Выступление в Атланте

Выставка в Атланте открывалась коротким обращением губернатора Буллока. Затем слово брали другие искусные ораторы, включая епископа Нельсона из Джорджии, Альберта Хауэлла-младшего, президента выставки и Джозефа Томпсона, президента Женского совета. Наконец, губернатор Буллок представил меня, произнеся следующие слова: «Сегодня с нами представитель темнокожего бизнеса и темнокожей культуры».

Когда я встал, чтобы направиться к трибуне, раздались одобрительные возгласы, особенно со стороны цветного населения. Помню, как в моей голове стучала одна-единственная мысль – я обязан донести то главное, что скрепит дружбу между расами и подвигнет нас на тесное сотрудничество. Передо мной были тысячи глаз, пристально изучавших мое лицо. Привожу обращение, с которым я тогда выступил перед аудиторией:

Мистер Президент,

господа члены Совета директоров,

граждане!

Треть населения Юга составляют темнокожие. Ни одна отрасль, стремящаяся к материальному, гражданскому или моральному благополучию, не может оставить без внимания этот факт. В противном случае она вряд ли добьется успеха. Мистер Президент и члены Совета директоров, я выражаю мнение представителей моей расы, когда говорю, что вклад темнокожих в историю страны никогда не демонстрировался столь ярко, как в процессе создания этой великолепной выставки. Ее признание укрепит дружеские связи между расами в большей мере, чем любое другое событие с момента зарождения нашей свободы.

Предоставленная возможность открывает двери в новую эру промышленного прогресса. Невежественные и лишенные опыта, в первые годы нашей новой жизни мы вынуждены были начинать с вершины, а не с нижней ступени. И нет ничего удивительного в том, что место в Конгрессе или законодательном собрании штата выглядело для кого-то более желанным, чем недвижимость или производственные навыки, а участвовать в политическом собрании или разводить демагогию казалось более привлекательным, чем содержать молочную ферму или овощеводческое хозяйство.

Сбившийся с курса и много дней дрейфовавший в море корабль вдруг встречает дружественное судно. С мачты злополучного корабля поступает сигнал бедствия: «Воды, воды, мы умираем от жажды!» Со встречного судна мгновенно следует ответ: «Опустите ведро там, где вы есть». Во второй раз передают сигнал: «Воды, воды, дайте нам воды!» В ответ все то же: «Опустите ведро там, где вы есть». И на третий, и на четвертый сигнал с призывом дать воды отвечают так же. Капитан терпящего бедствие судна наконец внимает приказу, опускает ведро и вытаскивает его наполненным освежающей, искрящейся водой из устья реки Амазонки. Тем представителям моей расы, которые рассчитывают улучшить свое положение на чужбине или недооценивают важность дружеских отношений с белым человеком Юга, их соседом, я дам совет: «Опустите свое ведро там, где вы есть» – опустите его, чтобы найти дружескую поддержку у представителей всех рас.

Опустите его в сельском хозяйстве, механике, торговле, в домашнем хозяйстве и в других сферах. В этой связи нельзя забывать, что, какими бы грехами ни была отягощена история Юга, когда речь заходит о деле, ясном и простом, именно здесь темнокожий получает шанс стать значимой частью социума. Эта выставка – лучшее тому подтверждение. Мы совершили гигантский прыжок от рабства к свободе. Однако самая главная опасность – это упустить из виду тот факт, что большинство людей вынуждено жить натуральным хозяйством. Мы рискуем забыть, что предстоит процветание лишь в той мере, в какой мы научимся ценить и прославлять человеческий труд, прикладывать умственные усилия и навыки, работая на благо общества. Мы будем благоденствовать в той степени, в какой научимся проводить границу между поверхностным и существенным, поддельным и истинным. Ни одна раса не сможет добиться прогресса, пока не узнает, что в обработке поля столько же достоинства, сколько в написании поэмы. Мы должны начать жизнь с чистого листа. Но нельзя позволить нашим обидам затмевать наши возможности.

Тем представителям белой расы, которые надеются, что процветание Юга будет обеспечено за счет притока иностранцев, с вашего позволения, я повторю слова, обращенные к моему народу: «Опустите свое ведро там, где вы есть». Передайте его восьми миллионам темнокожих, чьи привычки вы изучили, чью верность и любовь вы испытали в те дни, когда предательство означало разорение ваших амбаров. Протяните ведро с водой людям, которые обрабатывали ваши поля, расчищали ваши леса, строили ваши железные дороги и города, добывали сокровища из недр земли и помогали преобразить юг нашей страны. Передав ведро моему народу, помогая ему и поощряя его, как вы это делаете здесь сегодня, вы увидите, что он купит ваши излишки земли, заставит цвести пустоши на ваших полях и будет следить за работой ваших предприятий. Делая это, вы можете быть уверены в том, что в будущем, как и в прошлом, вас и ваши семьи будут окружать самые терпеливые, верные, законопослушные и непритязательные люди, каких только видел свет. В прошлом мы доказали вам свою преданность, нянча ваших детей, дежуря у постелей ваших больных матерей и отцов и провожая их со слезами на глазах в последний путь. Но так же и в будущем, делая свой скромный вклад, мы будем стоять рядом с вами, гарантируя надежность, которую не может обеспечить ни один иностранец, готовые, если потребуется, отдать свои жизни, защищая вас, сплетая нашу деловую, коммерческую, гражданскую и религиозную жизнь с вашей таким образом, чтобы интересы обеих рас совпадали. Во всем, что является сугубо социальным, мы можем быть разделены, как пальцы, и быть едины, как ладонь, во всем, что существенно для общего прогресса.

Только совместное развитие защитит нас и позволит двигаться вперед, в новую эру. Если где-то делается что-то против прогресса темнокожих, пусть эти силы обратятся во благо, пусть помогут цветному человеку стать разумным гражданином. Это окупится тысячекратно. Такие усилия будут дважды благословлены, ведь «благословен как пощадивший, так и пощаженный»[143].

Законы неизбежного суда

Связывают гонителя и угнетенного.

И, подобно греху и страданиям,

Мы бок о бок шагаем навстречу судьбе[144].

Почти шестнадцать миллионов рук помогут вам толкать камень в гору или же столкнут его вниз. Мы составим треть и более всех невежественных и преступных южан или же треть лучших тружеников; на нас будет приходиться тридцать процентов бизнеса, или же мы окажемся балластом, застойным, угнетающим, тормозящим прогрессивное развитие.

Господа, участники выставки, с моей стороны это всего лишь скромная попытка доложить о наших успехах. Не ждите слишком многого. Тридцать лет назад у нас было несколько одеял, тыкв и цыплят, добытых неизвестно каким образом. С тех пор проделан нелегкий путь, который привел нас к изобретению и производству сельскохозяйственных орудий, транспорта и паровых двигателей, к созданию газет, литературы, скульптуры, резьбы, живописи, а также к управлению аптеками и банками. Этот путь был труден и тернист. Гордясь тем, что экспонируется в качестве результата наших самостоятельных усилий, мы ни на минуту не забываем о том, что наш вклад в успех этой выставки оказался бы намного меньше ваших ожиданий, если бы не постоянная помощь со стороны южан и жителей северных штатов.

Самые мудрые представители моей расы понимают, что пропаганда вопросов социального равенства – это величайшая глупость и прогресс должен происходить постепенно, а не путем принуждения. Ни одна раса, которая может внести хоть какой-то вклад в развитие мировых рынков, не должна подвергаться остракизму. Важно и правильно, чтобы мы получили все привилегии обычных граждан, но гораздо важнее, чтобы мы умели ими пользоваться. Возможность заработать доллар на фабрике сейчас стоит бесконечно больше, чем возможность потратить его в оперном театре.

В заключение повторюсь, что ничто за тридцать лет не давало нам больше надежды и ободрения, не приближало нас к вам, представителям белой расы, как эта возможность, предоставленная мне сегодня устроителями выставки. Здесь, склонившись над алтарем, на котором представлены результаты борьбы вашей и моей расы, начинавшейся практически с пустыми руками три десятилетия назад, я обещаю, что ваши усилия по нормализации расовых вопросов всегда будут поддержаны представителями моего народа. Мы должны понимать, что никакие достижения, будь то поля, шахты, фабрики, книги или предметы искусства, не должны цениться нами выше, чем стирание расовых различий и расовой вражды. Мы равны перед законом. Именно это в сочетании с материальными благами приведет нас к процветанию Юга.

Первое, что я помню, после того как закончил говорить, – это то, что губернатор Буллок поспешно пересек сцену и крепко пожал мою руку. К нему присоединились остальные. Такое количество человек стремилось выразить мне искренние слова благодарности, что выйти из здания оказалось не так просто. Однако я тогда еще не осознавал, какое впечатление произвело мое выступление. Понял я это только следующим утром, когда отправился в деловую часть города. К моему удивлению, прохожие указывали на меня пальцем и собирались вокруг, стремясь пожать мою руку. Так продолжалось на каждой улице, где бы я ни появился. Это настолько смутило меня, что я поспешил вернуться к себе. На следующее утро я отбыл в Таскиги. На вокзале в Атланте и почти на всех станциях, где останавливался поезд, собиралась толпа людей, жаждущих поприветствовать меня.

Газеты по всей стране опубликовали мою речь без сокращений, и в течение нескольких месяцев после этого появлялись хвалебные отзывы. Кларк Хауэлл, редактор газеты Atlanta Constitution, телеграфировал в одну из нью-йоркских газет, среди прочего, следующее: «Не преувеличу, если скажу, что вчерашняя речь профессора Букера Вашингтона была одной из самых выдающихся из когда-либо произнесенных перед южанами – как по характеру, так и по теплоте полученного отклика. Это выступление стало откровением. Вся речь – это платформа, которая позволит черным и белым выступить заодно, по справедливости отдавая должное друг другу».

Газета Boston Transcript заявила: «Речь Букера Вашингтона на выставке в Атланте на этой неделе, кажется, затмила все другие мероприятия да и саму выставку. Сенсация, которую она вызвала в прессе, беспрецедентна».

Очень скоро я начал получать всевозможные предложения от лекториев, а также от редакторов журналов и газет выступить с докладом или написать статью. Одно лекционное бюро предложило мне пятьдесят тысяч долларов единовременно или двести долларов за вечер и покрытие всех расходов, если я соглашусь на сотрудничество с ними в течение определенного срока. На все эти предложения я отвечал, что работа всей моей жизни связана с Таскиги, когда бы я ни выступал, это должно быть в интересах колледжа и моей расы, и я не буду подписывать никакие контракты из коммерческих соображений.

Через несколько дней после выступления я отправил копию своего доклада президенту Соединенных Штатов Америки, достопочтенному Гроверу Кливленду[145]. Некоторое время спустя я получил от него следующий ответ с автографом:

6 октября 1895 года

Букеру Т. Вашингтону, эсквайру

Дорогой сэр!

Благодарю Вас за копию речи, произнесенной Вами на выставке в Атланте.

Я очень признателен Вам за это обращение. Я прочитал его с большим интересом и думаю, что цель выставки достигнута, если Вам предоставили возможность выступить. Ваши слова не могут не восхитить и не ободрить всех, кто желает добра вашей расе. Будет странно, если наши цветные сограждане не почерпнут из Ваших слов надежду и не наберутся решимости получить все привилегии своего гражданства.

Искренне Ваш,

Гровер Кливленд

Позже я впервые встретил мистера Кливленда, когда он, будучи на посту президента, посетил выставку в Атланте. По моей просьбе он согласился провести час в зале, посвященном достижениям темнокожих, чтобы осмотреть экспозицию и дать возможность цветным посетителям поприветствовать его. Познакомившись с мистером Кливлендом, я был поражен его простотой, величием и добропорядочностью. С тех пор я встречался с ним много раз, как на общественных мероприятиях, так и в его частной резиденции в Принстоне, и чем чаще я его вижу, тем больше восхищаюсь. Во время посещения выставки в Атланте он целый час посвятил общению с темнокожими. Он был столь же учтив, пожимая руку какой-нибудь пожилой «мамушке» в поношенной одежде, как если бы приветствовал миллионера. Многие пользовались случаем, чтобы попросить у него автограф, протягивая ему книгу или листок бумаги. Он делал это так же аккуратно и терпеливо, как если бы ставил свою подпись под важным государственным документом.

Мистер Кливленд не только был со мной дружелюбен, но и всегда соглашался сделать все, о чем я просил в интересах колледжа, – будь то личное пожертвование или использование своих связей для поиска других благотворителей. Судя по моему личному знакомству с мистером Кливлендом, не думаю, что у него есть расовые предрассудки. Он слишком велик для этого. Общаясь с людьми, я понял, что, как правило, только мелкие и ограниченные личности живут исключительно для себя, не читают хороших книг, не путешествуют, не открывают свою душу, чтобы она могла соприкоснуться с душами других. Ни один человек, имеющий расовые предрассудки, не сможет постичь то высокое и чистое, что существует в мире. Побывав во многих местах, я обнаружил, что самые счастливые люди – это те, кто больше делают для других, а самые несчастные – те, кто живут для себя. Мало что еще, кроме расовых предрассудков, способно сделать человека слепым и ограниченным. Во время наших воскресных бесед в часовне я раз за разом делюсь с нашими студентами своим житейским опытом: чем старше становишься, тем больше убеждаешься в том, что, в конце концов, единственное, ради чего стоит жить и умереть, если понадобится, – это возможность сделать кого-то другого более счастливым.

Поначалу темнокожие и цветная пресса, казалось, были абсолютно удовлетворены моим докладом в Атланте. Но после того как первый всплеск энтузиазма стал утихать и цветные люди начали вчитываться в текст речи, некоторые из них почувствовали себя обманутыми. Им казалось, что я был слишком либерален в своих высказываниях по отношению к белым южанам и недостаточно решительно выступал за то, что они называли «правами расы». Вскоре, однако, эти недовольные голоса стихли, когда люди начинали понимать мой образ мыслей и действий.

Говоря об изменениях в общественных настроениях, я вспоминаю, как примерно через десять лет после основания колледжа со мной случилась история, которую я никогда не забуду. Доктор Лайман Эбботт, тогда пастор Плимутской церкви, а также редактор газеты Outlook (в то время Christian Union), попросил меня подготовить заметку для его издания и высказать свое мнение о моральном и материальном благополучии цветных священнослужителей Юга. В статье я изложил мое собственное видение ситуации. Нарисованная картина вышла излишне черной – или мне стоило сказать белой, раз уж я сам черный? Но иначе и быть не могло, ведь речь шла о расе, совсем недавно сбросившей рабские оковы, о народе, у которого не было ни времени, ни возможности создать полноценный институт священнослужителей.

Мои слова услышало большинство цветных пасторов по всей стране, и мне поступило немало возмущенных отзывов. Где-то в течение года после выхода публикации каждая ассоциация, каждое объединение или религиозное учреждение требовали, чтобы я отказался от сказанного. Многие из этих организаций доходили до того, что советовали родителям прекратить посылать своих детей в Таскиги. Одна ассоциация даже назначила «миссионера», в обязанности которого входило предостерегать людей от учебы в нашем учреждении. Сын этого миссионера был студентом колледжа. Что бы «миссионер» ни говорил и ни делал в отношении других, он не спешил забирать свое чадо.

За все время, пока шла волна критики, я не произнес ни слова, чтобы объяснить или опровергнуть свою позицию. Я был уверен в своей правоте и в том, что время все расставит на свои места. Вскоре епископы и другие руководители церкви начали тщательно изучать методы служения, и выяснилось, что все обстояло именно так, как я описал. Старейший и самый влиятельный епископ одной из ветвей методистской церкви заявил, что моя характеристика была еще слишком мягкой. Очень скоро общественные настроения начали давать о себе знать, посыпались требования очистить ряды священнослужителей. Хотя полностью все проблемы еще не решены, думаю, могу сказать без обиняков, что мои слова во многом способствовали тому, чтобы в церковной сфере начались реформы. Приятно, что многие из тех, кто когда-то выступал с осуждением в мой адрес, впоследствии искренне благодарили меня за честность.

Ситуация внутри негритянской церкви изменилась столь радикально, что сейчас большинство моих друзей – священнослужители. Полагаю, реформа в церковной сфере – одно из самых отрадных событий последних лет. Мой опыт убедил меня в том, что, если человек уверен в правильности своих слов, он должен твердо стоять на своем, невзирая на всеобщее осуждение, а жизнь рассудит.

В разгар дискуссий, предметом которых была моя речь в Атланте, я получил письмо от доктора Гилмана, президента Университета Джонса Хопкинса. Гилман был назначен председателем жюри по присуждению наград в связи с выставкой в Атланте. Привожу ниже его послание:

Университет Джонса Хопкинса,

Балтимор, офис президента,

30 сентября 1895 года

Уважаемый мистер Вашингтон!

Предлагаем Вам стать членом жюри конкурса Департамента образования в Атланте. В случае положительного ответа буду рад внести Ваше имя в список. Буду благодарен, если ответите телеграммой.

Искренне Ваш,

Д. К. Гилман

Я был удивлен этим приглашением даже больше, чем предложением выступить на открытии выставки. Как член жюри я должен был проанализировать экспозиции не только цветных, но и белых учебных заведений. Согласившись принять участие в этом деле, я провел месяц в Атланте, исполняя возложенные на меня обязанности. Жюри было большим – всего в него входило шестьдесят человек, причем белых южан и белых северян было примерно поровну. Среди этих людей были директора колледжей, видные ученые и литераторы, а также специалисты по различным вопросам. Когда группа членов жюри, куда входил я, собралась для того, чтобы объявить вынесенное решение, мистер Томас Нельсон Пейдж предложил назначить меня секретарем. Предложение было принято единогласно. Почти половину нашей коллегии составляли южане. При выполнении своих обязанностей по оценке экспозиций белых образовательных учреждений я неизменно ощущал всеобщее уважение и по завершении работы с сожалением расставался со своими коллегами.

Нередко меня просят высказаться более свободно о политических условиях, в которых существует моя раса, а также о ее политическом будущем. Мой опыт в Атланте позволяет мне сделать это. Я убежден, хотя никогда прежде не говорил об этом столь многословно, что придет время, когда темнокожий на Юге получит все политические права, которых заслуживает. Думаю, однако, что возможность свободно пользоваться этими правами не придет благодаря искусственному принуждению – ее предоставит белое население Юга, которое в конечном итоге будет защищать интересы цветных. Верю, что изменения начнутся, как только южане преодолеют свой извечный страх быть вынужденными делать то, чего им не хочется, оказавшись под давлением «чужеземцев» или «пришельцев». На самом деле, есть основания полагать, что эти перемены уже начались.

Думаю, стоит пояснить, что я имею в виду. Предположим, за несколько месяцев до открытия выставки в Атланте пресса и общественные платформы, существующие за пределами южных штатов, высказываются за то, чтобы темнокожему было предоставлено слово на торжественном мероприятии и он вошел в состав жюри конкурса. Могли бы там иметь место подобные моменты, сигнализирующие о признании нашей расы? Сомневаюсь. Официальные лица Атланты зашли так далеко, потому что они чувствовали своей прерогативой и даже обязанностью воздать должное цветным. Можете говорить что угодно, но в самой человеческой натуре содержится нечто, чему мы не можем противостоять и что в конечном счете заставляет одного человека оценить по достоинству заслуги другого, вне зависимости от расовой принадлежности последнего.

Считаю, темнокожему следует сдержанно относиться к политическим притязаниям, полагаясь на медленные, но верные изменения, которые уже происходят в отношении его прав на собственность и образование. Вскоре волна докатится и до политических требований. Думаю, это вопрос естественного, медленного роста – так обычно растет батат. Это не дело одной ночи, как в случае с тыквенным побегом. Я не считаю, что темнокожие должны отказаться от избирательного права. Мы не сможем научиться самоуправлению без него. Однако при голосовании они должны начать учитывать интересы своих соседей и опираться на их опыт.

Мне доводилось знать немало цветных мужчин, которые сколотили состояние в тысячи долларов благодаря сотрудничеству с белыми, но они никогда и не подумали бы обратиться к тем же людям за советом по поводу голосования. Это, как мне кажется, неразумно. Говоря это, я не имею в виду, что темнокожий должен голосовать так, как ему сказали, но и делать это из принципа неправильно.

Не думаю, что какому-нибудь из штатов стоит принять закон, позволяющий голосовать невежественному и нищему белому человеку и не разрешающий делать то же самое черному, который находится в таком же положении. Подобный закон не просто несправедлив. Как все несправедливые законы, он со временем даст обратный эффект, ведь он не только поощряет темнокожего получать образование и наращивать капитал, но в то же время позволяет белому оставаться в невежестве и бедности. Не сомневаюсь, что со временем любое надувательство у избирательных урн на Юге прекратится. Очевидно, что белый человек, который начинает с обмана темнокожего при голосовании, вскоре научится водить за нос другого белого, а после начнет воровать и совершать более тяжелые преступления. По моему мнению, не за горами то время, когда Юг призовет всех своих граждан голосовать. Только так можно добиться здоровой ситуации в обществе, только имея своего представителя в правительстве, любая часть населения может быть спокойна за свои интересы.

Я верю во всеобщее свободное избирательное право, но при этом считаю, что на Юге мы сталкиваемся с особыми условиями. Именно поэтому целесообразно на время ограничить это право, руководствуясь такими критериями, как наличие образования или собственности либо обоих сразу. Однако какие бы критерии ни требовались, они должны применяться в равной степени к представителям обеих рас.

Глава XV

Секрет успешного публичного выступления

Пусть о том, как мое выступление в Атланте было воспринято аудиторией, расскажет известный военный корреспондент Джеймс Крилман. Мистер Крилман присутствовал в зале и по окончании торжеств телеграфировал в нью-йоркскую World следующий отчет:

Атланта, 18 сентября

Сегодня президент Кливленд, который остановился в «Грей Гейблс»[146], готовился отдать сигнал о начале работы выставки в Атланте. В это же время перед огромной аудиторией белых предстал темнокожий, который произнес речь в ознаменование новой эпохи в истории Юга. Сегодня же цветные полки прошли строем, плечом к плечу с солдатами из Джорджии и Луизианы. Этим вечером весь город взбудоражен осознанием чрезвычайной важности двух беспрецедентных событий. После бессмертной речи Генри Грейди[147], выступившего перед обществом Новой Англии в Нью-Йорке, не произошло ничего, что так глубоко отражало бы дух Нового Юга. Исключение, пожалуй, составит лишь сам факт открытия выставки.

Когда профессор Букер Вашингтон, директор ремесленного училища для цветного населения в Таскиги, штат Алабама, стоял на трибуне и солнце, сиявшее над головами зрителей, светило ему в глаза, все его лицо было будто озарено пламенем предвидения. Кларк Хауэлл, преемник Генри Грейди, произнес: «Речь этого человека – начало нравственной революции в Америке».

Впервые темнокожий произнес речь на Юге, обращаясь с животрепещущей проблемой к аудитории, состоящей из белых мужчин и женщин. Выступление наэлектризовало зал до предела, казалось, сейчас полетят искры.

Миссис Томпсон едва успела занять свое место, как все взгляды обратились на высокого темнокожего, сидевшего в первом ряду трибуны. Это и был профессор Букер Вашингтон, президент индустриально-педагогического Колледжа Таскиги (Алабама), который с этого времени должен считаться самым выдающимся человеком своей расы в Америке. Оркестр Гилмора исполнил «Звездное знамя»[148], и зрители зааплодировали. После гимна зазвучала «Дикси»[149], и в зале раздался смех. Затем музыка снова сменилась, на этот раз на «Янки-дудл»[150], и шум затих.

Все это время глаза тысяч присутствующих смотрели на темнокожего оратора. Должно было произойти нечто примечательное: чернокожий человек собирался говорить от имени своего народа, и никто не смел его прервать. Когда профессор Вашингтон подошел к краю сцены, последние солнечные лучи скользнули по его лицу. В зале послышались одобрительны возгласы. Он повернул голову, чтобы свет не слепил глаза, а затем, сохраняя невозмутимость и практически не моргая, начал говорить.

Оратор обладал примечательной внешностью: высокий, поджарый, прямой, словно вождь племени сиу[151], с высоким лбом, прямым носом, тяжелыми челюстями и волевым подбородком, пронзительным взглядом и властной манерой поведения. На его бронзовой шее выделялись сухожилия, а мускулистая правая рука высоко взметнулась в воздух. Он стоял как солдат: пятки вместе, а носки вывернуты. Его голос звучал четко и убедительно, и он делал внушительные паузы, прежде чем перейти к следующему пункту. В течение десяти минут толпа была охвачена восторгом – зрители махали платками, стучали тростями, подбрасывали шляпы. Достойнейшие женщины Джорджии аплодировали стоя. Оратор словно околдовал всех.

Он поднял над головой смуглую руку с широко растопыренными пальцами и, обратившись к людям Юга от имени своей расы, провозгласил: «Во всем, что является сугубо социальным, мы можем быть разделены, как пальцы, и быть едины, как ладонь, во всем, что существенно для общего прогресса». И зал взорвался аплодисментами, а мне в тот момент вспомнился тот вечер, когда Генри Грейди, окутанный клубами табачного дыма в банкетном зале «Дельмонико», произнес свои знаменитые слова: «Чувствую себя как кавалер среди круглоголовых»[152].

Я слышал великих ораторов многих стран, но даже сам Гладстон[153] не смог бы отстаивать свою позицию с большей энергией, чем этот угловатый негр, стоящий в солнечных лучах перед людьми, которые когда-то боролись за то, чтобы удержать таких, как он, в рабстве. Рев нарастал, но его серьезное лицо оставалось невозмутимым.

Потрепанный гигант с кожей цвета эбенового дерева сидел на корточках в одном из проходов и смотрел на оратора горящими глазами, пока зал не взорвался аплодисментами, и тогда по его лицу побежали слезы. Большинство темнокожих в зале плакало, возможно, даже не осознавая этого.

В конце речи губернатор Буллок поспешил к оратору через всю сцену и крепко пожал ему руку. Этот порыв был встречен очередным одобрительным гулом, и в течение нескольких минут два человека стояли лицом друг к другу, не разжимая рук.

Если я мог выкроить немного времени, освободившись от своей работы в Таскиги, я соглашался выступить с лекцией. После речи в Атланте это стало случаться все чаще. Обычно я принимал приглашение, если оно поступало из таких мест, где моя речь могла способствовать улучшению положения темнокожих. Я всегда это делал, если понимал, что получу возможность говорить о деле моей жизни и о потребностях моего народа. При этом мне не хотелось становиться профессиональным лектором и зарабатывать этим делом.

Мне до сих пор трудно осознать, что руководило людьми, которые приходили на эти выступления. Я стоял на улице перед зданием и видел, как огромная толпа мужчин и женщин валит в зал, где мне предстояло говорить. Мне было неловко, что из-за меня люди – как мне казалось – теряют драгоценный час времени. Несколько лет назад я должен был обратиться с речью к литературному обществу в Мэдисоне, штат Висконсин. За час до назначенного времени началась сильная метель, которая продолжалась несколько часов. Решив, что никто не придет и мой приезд был напрасным, я все же отправился в церковь. К моему удивлению, она оказалась заполнена людьми. Это действительно меня впечатлило.

Люди часто спрашивают, нервничаю ли я перед выступлением или уже привык к повышенному вниманию. Должен признаться, что я всегда сильно переживаю. Не раз накануне события это нервное напряжение бывало настолько сильным, что я зарекался когда-нибудь еще выходить на публику. Я волнуюсь не только перед выступлением, но и по его окончании. Нередко меня охватывает сожаление, так как мне кажется, что я упустил из своего доклада главное, о чем хотел сказать.

Впрочем, все эти переживания компенсируются теми эмоциями, которые овладевают мной спустя несколько минут после начала выступления. В этот момент я осознаю, что действительно завладел вниманием зала и теперь мы понимаем друг друга. Мне кажется, мало кто может ощутить такое сочетание физического и душевного удовлетворения, какое испытывает оратор, видя благодарную и чуткую аудиторию. Связь между выступающим и его слушателями столь сильна, что представляется мне чем-то осязаемым.

Если в зале из тысячи человек есть хоть один, кто не разделяет моих взглядов, я могу его вычислить. Отыскав его взглядом, я обычно иду в атаку, и мне доставляет огромное удовольствие наблюдать за тем, как тает на глазах его скептицизм. Уверен, что самое эффективное лекарство для таких людей – это реальные истории, хотя я никогда не рассказываю их просто ради красного словца.

Думаю, человек всегда поступает несправедливо по отношению к себе и своей аудитории, когда говорит просто ради того, чтобы говорить. Я не считаю, что нужно сотрясать воздух, если в глубине души ты не испытываешь уверенности в том, что у тебя есть послание, которое важно передать. Только если всем своим существом ты чувствуешь – тебе есть что сказать, и это поможет какому-то человеку или делу, – только тогда стоит выходить к людям. В этом случае тебе не понадобятся все эти дешевые ораторские приемы, которым учат за пару долларов нечистые на руку люди. Конечно, есть определенные вещи, такие как паузы, дыхание и высота голоса, которые очень важны, но ни одна из них не может занять место смысла того, о чем идет речь. Когда мне нужно обратиться к людям, я забываю об ораторских приемах, о риторике и тому подобном, и мне нравится заставлять аудиторию также забыть обо всем этом.

Ничто так не выводит меня из равновесия, как если кто-то покидает зал. Чтобы предотвратить это, я взял себе за правило стараться сделать свое выступление настолько интересным, изложить столько значимых фактов один за другим, чтобы никто не захотел уйти. Средняя аудитория, как я убедился, хочет услышать факты, а не обобщения и проповеди. Уверен, что большинство людей способны сделать правильные выводы, если рассказывать им о реальных вещах.

Что касается того, с кем мне больше всего нравится общаться, то я бы поставил во главу угла сильных, мыслящих, деловых людей, таких как, например, в Бостоне, Нью-Йорке, Чикаго и Буффало. Я не встречал другой аудитории, которая бы так же быстро улавливала суть того, что я хочу сказать, и столь же стремительно откликалась на мои слова. За последние несколько лет я имел честь выступить перед огромным числом людей подобного склада в крупных городах США. Наиболее благоприятный момент, чтобы завладеть вниманием деловых людей, – это время после хорошего ужина. К слову, один из наиболее изощренных способов пытки, когда-либо изобретенных человеком, – это заставлять оратора сидеть за ужином из четырнадцати блюд и нервничать перед грядущим выступлением.

Принимая участие в этих продолжительных застольях, я не могу избавиться от воспоминаний о маленькой хижине, где я, мальчик-раб, раз в неделю получаю патоку из большого дома. Наш обычный рацион на плантации состоял из кукурузного хлеба и свинины, но в воскресенье утром матери разрешалось принести из большого дома немного патоки для своих троих детей. Получая это лакомство, я мечтал, чтобы каждый день был воскресеньем! Я брал оловянную тарелку и подставлял ее под тягучую сладкую патоку. При этом я всегда закрывал глаза, пока патока выливалась в тарелку, в надежде, что, открыв их, с удивлением увижу, как много мне досталось. Затем я наклонял тарелку из стороны в сторону, чтобы патока растеклась. Я был уверен, что таким образом ее станет больше. Мои детские впечатления от этих воскресных утренних пиршеств чрезвычайно сильны. И никто не сможет разубедить меня в том, что патоки становится больше, если она размазана, а не занимает лишь маленький уголок, – если у тарелки вообще есть уголок. Во всяком случае, я никогда не верил в то, что сироп «в углу» такой же вкусный, как и размазанный по тарелке. Моя доля патоки обычно составляла около двух столовых ложек, и они доставляли мне гораздо больше удовольствия, чем ужин из четырнадцати блюд, после которого я должен выступать с речью.

На втором месте после компании деловых людей я предпочитаю говорить перед южанами любой расы, вместе или по отдельности. Их энтузиазм и отзывчивость всегда вызывают восторг. «Аминь» и «да, это правда», которые спонтанно звучат из уст цветных людей, способны воодушевить любого оратора.

Думаю, что следующей в порядке приоритетов следует поставить аудиторию колледжа. Мне посчастливилось выступать во многих ведущих учебных заведениях, включая Гарвард, Йель, Уильямс, Амхерст, Университет Фиска, Университет Пенсильвании, Колледж Уэллсли, Университет Мичигана, Тринити-колледж в Северной Каролине и многие другие. Каждый раз было приятно отметить то количество людей, которые после выступления подходили пожать мне руку и признавались, что впервые в жизни называют темнокожего «мистер».

Выступая в интересах Колледжа Таскиги, я обычно заранее организую серию встреч в значимых местах: церквях, воскресных школах, христианских обществах старания, мужских и женских клубах. Иногда за день мне приходится побывать в четырех разных залах.

Три года назад, по предложению Морриса Джесупа из Нью-Йорка и доктора Карри, генерального агента фонда Джона Слейтера, попечители выделили деньги для покрытия наших с миссис Вашингтон расходов на проведение встреч с цветным населением больших городов. Эти встречи проходили в крупных центрах для темнокожих. Ежегодно в течение последних трех лет мы посвящали этой работе несколько недель. В соответствии с нашим распорядком утром я выступал перед священниками, учителями и различными специалистами. После обеда миссис Вашингтон встречалась с женщинами, а вечером я обращался с речью к большому собранию. Почти в каждом случае в зале присутствовало не только цветное население, но и белые. Например, в Чаттануге, штат Теннеси, на вечерней лекции собралось не менее трех тысяч человек, и мне сообщили, что восемьсот из них были белыми. Сложно придумать занятие, которое приносило бы мне больше радости.

Эти встречи дали мне и миссис Вашингтон возможность получить из первых рук точную информацию о реальном положении темнокожих, увидев людей в их домах, церквях, воскресных школах, на рабочих местах, а также в тюрьмах и трущобах. Эти поездки также позволили понаблюдать за отношениями между представителями разных рас. Никогда мне не приходилось испытывать такой надежды на светлое будущее моего народа, как после участия в серии этих встреч. Знаю, что в таких случаях на поверхность выходит много наносного и обманчивого, но у меня достаточно опыта, чтобы не обманываться обычной вежливостью. Я стараюсь докопаться до сути вещей и изучить холодные факты.

Недавно мне на глаза попалось заявление, сделанное одним человеком, который безапелляционно заявляет, что девяносто процентов негритянских женщин распутны и неискренни. Никогда не слышал более подлой лжи, не имеющей под собой фактического обоснования.

Если вы в течение двадцати лет следите за тем, чем живет раса, то видите перемены – в материальном и нравственном плане. Можно взять жизнь самого отпетого ньюйоркца и доказать все что угодно на примере белого человека. Однако любой согласится, что это не слишком показательный эксперимент.

В начале 1897 года я получил письмо с приглашением выступить на открытии памятника Роберту Гоулду Шоу в Бостоне. Я согласился. Думаю, мне не нужно объяснять, кем был этот человек и что он сделал. Монумент, увековечивающий память о нем, стоит напротив Дома правительства. Считается, что это самая совершенная скульптура в нашей стране.

Мероприятия, связанные с открытием памятника, проходили в бостонском Мюзик-холле, и большой зал был заполнен самыми выдающимися людьми, когда-либо собиравшимися в этом городе. Среди присутствующих были борцы с рабством и расовыми предрассудками. Покойный достопочтенный Роджер Уолкотт, тогдашний губернатор Массачусетса, был председателем. На сцене рядом с ним находились другие официальные лица и сотни известных личностей. Отчет о собрании, опубликованный в Boston Transcript, гораздо лучше меня расскажет об этом событии.

На вчерашнем собрании в Мюзик-холле в центре внимания было великолепное выступление директора Колледжа Таскиги. По словам губернатора Уолкотта, в июне прошлого года Букер Вашингтон получил степень магистра Гарварда за мудрое руководство своим народом. Этот человек стал первым представителем своей расы, кто удостоился этой чести, оказываемой старейшим университетом страны. Когда мистер Вашингтон поднялся на сцену Мюзик-холла, публика воочию увидела социальное обоснование извечного аболиционистского духа Массачусетса. Весь облик оратора служил доказательством той самой несокрушимой веры. В его содержательной и искусной речи запечатлелись сила и слава былых военных дней, многих лет страданий и угнетения. Все происходящее было исполнено глубокой исторической значимости. «Холодный» Бостон отогрелся у огня, который вечно пылает в сердцах тех, кто сражается во имя справедливости. Зал был забит зрителями, которых редко увидишь на общественных мероприятиях, – целые семьи тех, кто обычно проводит эти праздничные дни за городом. Бостон праздновал день своего рождения. Сотни лучших граждан, мужчин и женщин, чьи имена и жизнь олицетворяют добродетели, составляющие гордость столицы штата, затаив дыхание, слушали этого человека.

Звуки бравурного марша наполнили воздух. Овация сменялась овацией. Аплодисментами встречали офицеров и соратников полковника Шоу, скульптора Сент-Годенса, мемориальный комитет, губернатора и сотрудников его штаба, а также темнокожих солдат 54-го Массачусетского полка, когда они поднимались на сцену или входили в зал. Полковник Генри Ли из старой гвардии губернатора Эндрю произнес прекрасную речь, обратившись к делегатам и отдав должное Джону Форбсу, место которого он занял. Губернатор Уолкотт в своем выступлении упомянул, что «форт Вагнер ознаменовал целую эпоху в истории расы, призвав ее к мужественности». Мэр Куинси торжественно принял дар Бостону. Кратко, но выразительно была изложена история полковника Шоу и его черного полка, а затем, после исполнения песни «Мои глаза увидели славу Божию», поднялся со своего места Букер Вашингтон. Без сомнения, то была его минута славы. Публика, которая обычно хранит спокойствие концертного зала, была необычайно взбудоражена и не сдерживала своих эмоций. Люди вскакивали на ноги, восторженно размахивая руками, и голоса сливались в едином приветственном крике. Когда этот темнокожий человек, прекрасно образованный, обладающий мощным голосом и внутренней силой, заговорил, произнеся имена Стернса и Эндрю, напряжение в зале стало нарастать. В глазах солдат и гражданских блестели слезы. Затем оратор обратился к цветным солдатам на трибуне, к знаменосцу форта Вагнер, который когда-то, невзирая на ранение, не выпустил свое знамя: «Вам, израненным и разрозненным остаткам 54-го, тем, кто с пустым рукавом или лишенный ноги почтил это событие своим присутствием, говорю это вам: ваш командир жив! Пусть Бостон не воздвиг отдельного памятника каждому, а история не запечатлела всех деталей произошедшего. Однако в вас и в верной расе, которую вы представляете, Роберт Гоулд Шоу будет иметь монумент, который время не сможет уничтожить!» Затем наступил кульминационный момент: Роджер Уолкотт и губернатор Массачусетса поднялись со своих мест, а главный судья первым вскочил на ноги и провозгласил: «Тройное ура Букеру Вашингтону!»

Среди тех, кто находился на сцене, присутствовал сержант Уильям Карни из Нью-Бедфорда, штат Массачусетс, – отважный цветной офицер, который когда-то был знаменосцем в форте Вагнер. Когда бо́льшая часть его полка погибла, именно он, уцелев в этой бойне, воскликнул: «Старый флаг не коснулся земли!»

Тот самый флаг сержант Карни держал в руках и сегодня, стоя на сцене, и когда я повернулся, чтобы обратиться к выжившим солдатам полка, которые собрались здесь, и упомянул сержанта Карни, он, словно следуя инстинкту, поднял флаг. Мне посчастливилось быть свидетелем многих удивительных сцен, выступая перед людьми, но ни одна из них не может сравниться по силе эмоционального накала с этой. На несколько минут аудитория, казалось, полностью утратила контроль над собой.

Когда вся страна ликовала по поводу окончания Испано-американской войны[154], в крупных городах состоялись празднования в честь установления мира. Президент Чикагского университета Уильям Харпер, который был председателем комиссии по организации городских торжеств, попросил меня сказать несколько слов. Я принял приглашение и в течение недели несколько раз обратился к жителям и гостям города. Первое, и главное, выступление состоялось в чикагском «Аудиториуме» воскресным вечером 16 октября. Это была самая большая аудитория, перед которой я когда-либо выходил. В тот же вечер я произнес речь перед двумя переполненными залами в других частях города.

Мне сказали, что в зале собралось шестнадцать тысяч человек, но мне показалось, что еще примерно столько же пыталось туда попасть. Пробраться к входу без помощи полиции оказалось делом непростым. На вечере присутствовал президент Уильям Маккинли, а также члены его администрации, министры, офицеры армии и флота, многие из которых отличились в минувшей войне. Тем воскресным вечером, кроме меня, выступали раввин Эмиль Хирш[155], отец Томас Ходнетт и доктор Джон Берроуз[156].

Чикагская газета Times-Herald, описывая собрание, сказала о моем выступлении такие слова:

Он олицетворял темнокожего, который скорее выберет рабство, чем вымирание; напоминал Криспуса Аттакса[157], пролившего свою кровь в начале войны, чтобы белые американцы могли сохранить свободу, в то время как черные оставались в рабстве; пробудил воспоминания о действиях цветных в Джексоне, в Новом Орлеане; нарисовал яркую и патетическую картину того, как южные рабы защищали и поддерживали семьи своих хозяев, в то время как последние стояли за сохранение черного невольничества; рассказал о храбрости цветных войск при Порт-Хадсоне и фортах Вагнер и Пиллоу; воспел героизм черных полков, которые штурмовали Эль-Каней и Сантьяго, чтобы дать свободу порабощенному народу Кубы, забыв на время о несправедливой дискриминации, которую закон и обычаи проводят против них в их собственной стране.

Во всех этих событиях, заявил оратор, его раса повела себя наилучшим образом. Затем он обратился с красноречивым призывом, воззвав к совести белых американцев: «После того как вы узнали о героизме темнокожих в Испано-американской войне, услышали ее из уст солдат Севера и Юга, бывших офицеров и знаменосцев, я предлагаю вам ответить на вопрос: не следует ли дать право жить полноценной жизнью людям, готовым умереть за свою страну?»

Самый большой отклик вызвал момент, когда я поблагодарил президента за то, что он отметил героизм темнокожих во время Испано-американской войны. Президент сидел в ложе справа от сцены, и я повернулся в том направлении, обращаясь к нему. Когда я закончил фразу, поблагодарив его за отзывчивость, весь зал поднялся и начал аплодировать. Овации продолжались долго, люди размахивали платками, шляпами и тростями, пока президент не встал и не поклонился в знак благодарности. Тогда ликование достигло своего пика.

Часть моего выступления в Чикаго, похоже, была неправильно понята южной прессой, и некоторые газеты воспользовались случаем, чтобы подвергнуть меня довольно резкой критике. Критические заметки выходили в течение нескольких недель, пока, наконец, я не получил письмо от редактора Age-Herald, издаваемой в Бирмингеме, штат Алабама. Он попросил меня уточнить, что именно я имел в виду. Я составил письменный ответ, который, похоже, удовлетворил моих критиков. В этом послании я заявил, что взял за правило никогда не говорить перед северной аудиторией ничего такого, чего бы я не сказал перед южанами. Затем я добавил, что не считаю нужным пускаться в пространные комментарии: если моя семнадцатилетняя работа в сердце Юга не была достаточным аргументом, я не знаю, как можно объяснить это с помощью слов. В моей речи содержалась та же просьба, что и в моем обращении в Атланте: мне важно сказать о стирании расовых предрассудков в «деловых и гражданских отношениях». Отметив, что так называемое общественное признание – это вопрос, который меня мало волнует, я процитировал свою речь в Атланте в той части, которая имела отношение к этому вопросу.

Когда я встречаюсь с публикой, есть тип людей, который пугает меня. Это чудаки. Я уже настолько привык к этим личностям, что могу различить их на расстоянии, когда вижу, как они пробираются ко мне, расталкивая толпу локтями. У среднестатистического чудака длинная неухоженная борода и худое вытянутое лицо. Обычно на нем болтается черное пальто. Перед его жилета и верней одежды вечно заляпан жиром, а брюки пузырятся на коленях.

В Чикаго после одного из моих выступлений мне повстречался подобный персонаж. Чаще всего у них есть какое-то изобретение, позволяющее излечить все болезни мира. Чикагский экземпляр имел патент на технологию, с помощью которой, по его словам, индийская кукуруза может храниться в течение трех или четырех лет. Он уверял, что если темнокожие южане освоят эту технологию, то это решит все расовые разногласия. Он и слушать не желал мои объяснения, когда я попытался убедить его в том, что наша текущая проблема заключается в необходимости научить темнокожих производить достаточно кукурузы, которой хватило бы на год. У другого чикагского одержимого был план, согласно которому я должен был присоединиться к его движению, выступавшему за то, чтобы упразднить все национальные банки в стране. По его мнению, лишь в этом случае темнокожие поднимутся с колен.

Число людей, готовых отнимать у человека время без всякой цели, бесконечно. Однажды вечером я выступал перед большой аудиторией в Бостоне. На следующее утро меня разбудили, доставив в мою комнату записку о том, что кто-то срочно хочет меня видеть. Решив, что дело не терпит отлагательств, я поспешно оделся и спустился вниз. В холле отеля меня ждал худой и безобидный на вид человек, который заявил: «Я присутствовал на вашем выступлении вчера вечером. Мне очень понравилось, и я пришел сюда, чтобы послушать вас еще раз».

Меня часто спрашивают, как я могу руководить колледжем в Таскиги и в то же время находиться далеко от него. Отчасти отвечая на этот вопрос, я бы сказал, что, кажется, я научился – по крайней мере, в определенной степени – игнорировать старую максиму, которая гласит: «Не заставляй других делать то, что можешь сделать сам». Мой девиз звучит иначе: «Не делай того, что другие могут сделать так же хорошо».

Нам удалось так организовать учебный процесс в Таскиги, что ежедневная работа колледжа не зависит от присутствия того или иного человека. Руководящий состав, включая наставников и секретарей, насчитывает сегодня восемьдесят шесть человек. Эти люди так организованны, а обязанности их так распределены, что колледж всегда работает как часы. Большинство наших преподавателей с нами уже довольно давно и заинтересованы в процессе так же, как и я. В мое отсутствие обязанности руководителя исполняет мистер Уоррен Логан, главный бухгалтер, который работает в училище уже семнадцать лет. Ему очень помогают миссис Вашингтон и мой верный секретарь, мистер Эмметт Скотт, который изучает бо́льшую часть моей корреспонденции и поддерживает ежедневную связь с жизнью Таскиги, а также рассказывает мне все новости Юга. Его такту, мудрости и трудолюбию я обязан гораздо больше, чем могу описать словами.

Основная административная работа, независимо от того, нахожусь я в Таскиги или нет, осуществляется нашим исполнительным советом. Этот совет собирается дважды в неделю и состоит из девяти человек, возглавляющих девять отделов школы. Например, миссис Брюс, вдова покойного экс-сенатора Брюса, является членом совета и представляет в нем все, что относится к студенческой жизни девушек. В дополнение к исполнительному совету существует финансовый комитет, состоящий из шести человек. Комитет собирается каждую неделю и принимает решение о расходах на ближайшие семь дней. Раз в месяц, а иногда и чаще, проходит общее собрание всех преподавателей. Помимо этого, существует бесчисленное множество более мелких заседаний, таких как, например, встреча преподавателей Библейской школы Фелпс Холл или преподавателей сельскохозяйственного факультета.

Для того чтобы я мог постоянно следить за жизнью учебного заведения, у меня есть система отчетов, организованная таким образом, что доклад о работе колледжа поступает ко мне ежедневно в течение года, независимо от того, в какой части страны я нахожусь. Благодаря этим ежедневным отчетам я знаю, какие студенты освобождены от занятий и почему – по состоянию здоровья или по каким-то другим причинам. Мне известно о наших доходах, о том, сколько галлонов молока и фунтов масла завезли с молочной фермы, каков тарифный план для преподавателей и студентов, какое мясо подавали на ужин – вареное или жареное, а овощи – куплены в магазине или выращены на собственном участке колледжа. Мне кажется, человек по своей природе везде одинаков. Именно поэтому иногда легко поддаться искушению и взять мешок риса, привезенного из магазина, – ведь его можно моментально отправить в кастрюлю и сварить. Гораздо сложнее потратить время и труд на то, чтобы выйти в поле, выкопать и вымыть выращенный своими руками батат, который может стать прекрасной альтернативой рису.

Меня часто спрашивают, как при таком объеме публичной деятельности мне удается находить время на отдых и какими видами спорта я увлекаюсь. На этот вопрос довольно сложно ответить. Думаю, каждый человек обязан следить за собой и своим телом, чтобы держать в порядке дела и мысли. Я взял за правило исполнять все намеченные на день дела, но по возможности избавляю себя от рутины, чтобы находить время для новых проектов. Каждый день перед тем, как покинуть офис, я непременно убираю всю корреспонденцию, чтобы начать новый день за чистым столом. Я никогда не позволяю своей работе управлять мной, стараюсь держать все под контролем, чтобы оставаться хозяином ситуации, а не ее заложником. Есть физическое, умственное и духовное наслаждение, которое приходит от сознания того, что вы являетесь абсолютным господином своей жизни во всех ее проявлениях. Это очень вдохновляет. Как показывает практика, такой подход помогает сохранять бодрость духа и продолжать получать удовольствие от того, чем ты занимаешься. Считаю, каждому человеку важно дорасти до такого уровня, чтобы его деятельность начала дарить наслаждение.

Утром, приступая к своим делам, я рассчитываю, что день пройдет успешно и благоприятно, но в то же время меня не пугают неожиданные трудности. Я готов услышать, что один из учебных корпусов горит, а может, уже сгорел, что произошел какой-то неприятный случай, кто-то оскорбил меня в публичном обращении или в печатной статье, критикуя мои действия или бездействие, обвиняя меня в чем-то на основании полученной от кого-либо информации.

За девятнадцать лет непрерывной работы я взял отпуск только однажды. Это произошло два года назад, когда друзья буквально всучили мне деньги и заставили нас с миссис Вашингтон провести три месяца в Европе. Как уже было сказано, я считаю долгом каждого человека поддерживать себя в хорошей физической форме и поэтому стараюсь не оставлять без внимания маленькие недуги. Надеюсь, если я буду заботиться о легких болячках, серьезные болезни обойдут меня стороной. Обнаружив у себя неспособность нормально спать, я понимаю – что-то идет не так. Чувствуя легкое недомогание, я обращаюсь к хорошему врачу. Умение заснуть в любое время и в любом месте я считаю очень полезным и важным. Я так приучил себя, что могу прилечь вздремнуть на пятнадцать или двадцать минут и встать полностью обновленным.

Повторюсь, что стараюсь завершить днем все намеченное прежде, чем отойти ко сну. Однако случаются и исключения. Трудные решения я предпочитаю обсуждать с женой и друзьями и только после этого приходить к какому-то решению.

Что касается чтения, то больше всего времени на это занятие мне удается выкроить, пока я нахожусь в дороге. Газеты для меня – постоянный источник удовольствия и отдыха. Единственная проблема в том, что я читаю их слишком много. Художественная литература меня мало интересует. Часто мне приходится чуть ли не силой заставлять себя взять в руки роман, который у всех на устах. Больше всего я люблю изучать биографии. Мне нравится быть уверенным в том, что передо мной рассказ о реальном человеке или событии. Думаю, я не переборщу, если скажу, что проштудировал почти все книги и журнальные статьи, написанные об Аврааме Линкольне. В литературе он мой святой покровитель.

Из двенадцати месяцев в году в среднем полгода я провожу вдали от Таскиги. Хотя столь длительное отсутствие, несомненно, влечет за собой определенные трудности, в то же время есть здесь и некоторые плюсы. Смена вида деятельности по сути становится для меня отдыхом. Я наслаждаюсь поездками на дальние расстояния, когда удается ехать там, где мне удобно. Мой отдых длится до тех пор, пока не находится пассажир, который указывает на меня пальцем со словами: «А вы случаем не Букер Вашингтон? Хочу с вами познакомиться». Отсутствие в колледже позволяет мне не обращать внимания на несущественные детали работы и видеть процесс глобально, мыслить более широко. Благодаря моим поездкам я могу соприкоснуться с лучшей работой, проводимой в области образования, и с лучшими педагогами в стране.

Однако наиболее полноценную передышку и восстановление я получаю, оказываясь в Таскиги, когда после вечерней трапезы, как у нас заведено, сижу с женой, Поршей, Бейкером и Дэвидсоном – моими тремя детьми, – и мы читаем по очереди книгу. Ничто не приносит мне большего умиротворения, чем эти тихие воскресные вечера. Отобедав, мы уходим в лес, где можем побыть какое-то время наедине с природой, и никто не смеет нас потревожить. Там, на свежем воздухе, мы оказываемся среди деревьев, кустарников, цветов и сладкого аромата, исходящего от сотни растений. Побродить там, наслаждаясь стрекотом сверчков и песнями птиц, – это и есть самый настоящий отдых.

Мой сад – еще один вид досуга и источник наслаждения. Так или иначе, мне нравится как можно чаще соприкасаться с живой природой. Иногда мне удается покинуть свой кабинет и провести тридцать или сорок минут, пропалывая грядки, сажая семена или обрезая растения. В этот момент я чувствую, что вступаю в контакт с чем-то, способным дать мне силы для выполнения моих многочисленных обязанностей и для преодоления трудностей, которые ждут меня в большом мире. Мне жаль того, кто так и не научился наслаждаться природой и черпать в ней силу и вдохновение.

Помимо большого количества птиц и животных, которые имеются в хозяйстве колледжа, я сам держу несколько свиней и птиц лучших пород, и их разведение доставляет мне огромное удовольствие. Полагаю, свинья – мое любимое животное. Мало что может доставить мне бо́льшую радость, чем вырастить породистую беркширскую или польско-китайскую свинку.

Игры меня мало занимают. Признаюсь, я ни разу не видел ни одного футбольного матча. В картах я тоже абсолютный профан. Иногда я играю в старые добрые шарики с моими двумя сыновьями. Полагаю, я бы интересовался подобными вещами, если бы в молодости у меня была возможность хоть иногда уделять им время, но, к сожалению, этого не случилось.

Глава XVI

Европа

В 1893 году я женился на мисс Маргарет Джеймс Мюррей, уроженке Миссисипи, выпускнице Университета Фиска в Нэшвилле, штат Теннесси. За несколько лет до этого она приехала в Таскиги, чтобы занять место преподавателя, а в то время, когда мы поженились, уже занимала должность заместителя директора. Миссис Вашингтон делит со мной все трудности, связанные с управлением колледжем. Она освободила меня от многих обязанностей, взяла на себя решение самых разных проблем. Помимо этого, каждую неделю Маргарет проводит собрания матерей в Таскиги, а также руководит несколькими плантациями колледжа, расположенными в отдалении от нашего основного здания. Именно она следит за работой сотен людей на плантациях, которые, используя самые современные технологии, выращивают батат и другие овощи, столь необходимые для обеспечения здорового питания студентов. Собрания, которые проводит миссис Вашингтон, служат не только для того, чтобы прояснить некоторые учебные вопросы, но и с целью обучить людей правильно работать на плантации.

Помимо этого, миссис Вашингтон отвечает за женский клуб Таскиги, который собирается дважды в месяц. На эти мероприятия приходят все женщины, живущие на территории студенческого городка и поблизости, для обсуждения какой-то определенной насущной проблемы. Помимо всего прочего, Маргарет является президентом так называемой Федерации клубов цветных женщин Юга и председателем исполнительного комитета Национальной федерации клубов цветных женщин.

Порша, старшая из моих троих детей, научилась шить одежду. Кроме того, у нее прекрасные способности к инструментальной музыке. Учась в Таскиги, она уже начала преподавать в нашем колледже.

Букер Тальяферро – мой старший сын. Он еще слишком молод, но уже почти освоил профессию каменщика. Букер начал интересоваться этим ремеслом, когда был еще совсем маленьким. В школьные годы сразу после занятий он бежал на уроки профессиональной подготовки. По его словам, он собирается стать архитектором и каменщиком. Одно из самых приятных писем, которые я когда-либо получал, пришло мне от Букера прошлым летом. Уезжая, я сказал ему, что он должен работать по специальности половину каждого дня, а вторую половину использовать по своему усмотрению. После моего двухнедельного отсутствия я получил от него письмо следующего содержания:

Таскиги, Алабама

Дорогой папа!

Перед отъездом ты сказал, чтобы я половину каждого дня работал. Мне так нравится мое занятие, что я хочу посвящать ему весь день. Кроме того, мне хочется заработать как можно больше денег, чтобы к моменту поступления в другое учебное заведение у меня были деньги на расходы.

Твой сын Букер

Мой младший ребенок, Эрнест Дэвидсон Вашингтон, собирается стать врачом. После занятий он читает специальную литературу и занимается ручным трудом. Каждый день он заходит в офис нашего приглашенного врача и уже научился выполнять некоторые простые медицинские процедуры.

Больше всего в своей жизни я сожалею о том, что моя работа и общественная деятельность отнимают слишком много времени, которое я мог бы проводить с семьей. Именно здесь, в кругу близких, мне хочется быть постоянно. Я завидую тем, кто сумел так организовать свою жизнь, чтобы приходить сразу после работы домой и проводить все вечера с родными. Полагаю, большинство людей, чья жизнь устроена подобным образом, не ценят своего счастья. А ведь это дарует столько душевных сил! Когда ты можешь себе позволить на время скрыться от взглядов толпы и бесконечной череды рукопожатий, пусть даже на короткое время, ты чувствуешь себя невероятно счастливым.

Еще одна вещь в Таскиги, от которой я получаю огромное удовольствие, – это встречи с нашими студентами, преподавателями и их семьями в часовне. Каждый вечер в половине восьмого, прежде чем отойти ко сну, мы собираемся в церкви, чтобы поблагодарить Бога за прошедший день. Когда ты стоишь на сцене у алтаря и видишь перед собой одиннадцать или двенадцать сотен пар горящих восхищением глаз, это действительно вдохновляет. В такие моменты я чувствую гордость за то, что мне выпала честь вести всех этих людей к другой, более полезной и достойной жизни.

Весной 1899 года произошло то, что я могу назвать одним из самых больших сюрпризов в моей жизни. Несколько добрых дам в Бостоне организовали благотворительный вечер в поддержку Таскиги. Мероприятие должно было состояться в театре на Холлис-стрит. На собрании присутствовали лучшие люди города. Председательствовал епископ Лоренс. Помимо моего выступления, мистер Пол Лоренс Данбар[158] прочитал свои стихи, а доктор Уильям Дюбуа[159] – свое эссе на общественно значимую тему.

Некоторые из тех, кто присутствовал на этом собрании, заметили, что я выглядел необычайно уставшим. Через какое-то время после окончания торжественной части одна из дам-организаторов как бы невзначай поинтересовалась, бывал ли я когда-нибудь в Европе. Я ответил, что никогда. Она спросила меня, думал ли я когда-нибудь о такой поездке. И я сказал, что нет. Мне всегда казалось, что столь дальние путешествия совершают люди совсем иного достатка. Этот разговор вскоре вылетел у меня из головы, но через несколько дней мне сообщили, что друзья в Бостоне, включая мистера Фрэнсиса Гаррисона, собрали сумму, достаточную для оплаты всех расходов миссис Вашингтон и меня во время трех-четырехмесячной поездки в Европу. В конце письма стояла приписка: «Вы должны поехать, мистер Вашингтон». За год до этого мистер Гаррисон пытался уговорить меня отправиться в Европу на летний отдых. Он обещал, что будет отвечать за сбор денег для оплаты всех расходов. В то время такое путешествие казалось настолько невероятным и дорогим, что я не придал этому разговору значения. Однако когда мои бостонские друзья развили бурную деятельность по сбору средств, мистер Гаррисон не только внес значительную сумму, но и принялся активно помогать в организации поездки, разметил маршрут и даже выбрал пароход, на котором мы должны были отплыть в Европу. Все это было очень неожиданно.

Я был совершенно выбит из колеи, так как в течение восемнадцати лет непрерывно работал в Таскиги и никогда не думал, что смогу себе позволить на несколько месяцев уехать отдыхать в Европу. Колледж в те дни вновь стал испытывать серьезные финансовые трудности. С каждым днем мне все сильнее начинало казаться, что он не сможет долго продержаться на плаву без моих выступлений, которые вносили значительный вклад в формирование бюджета. Мои друзья из Бостона узнали о сомнениях, которые не давали мне покоя в последние дни, еще до того, как я успел о них поведать. Набравшись смелости, я уже собирался сказать одной бостонской даме, что, скорее всего, не смогу покинуть колледж на столь значительный срок. Однако она опередила меня, сообщив, что Генри Хиггинсон и некоторые другие мои друзья, которые предпочли не быть упомянутыми здесь, собирают деньги для того, чтобы колледж мог работать в период моего отсутствия. В этот момент я сдался. Я вынужден был это сделать. Все пути к отступлению были закрыты.

В глубине души все это казалось мне скорее сном, чем реальностью. Долгое время мне было трудно заставить себя поверить в то, что я действительно еду в Европу. Я родился и вырос в глубинах рабства, невежества и нищеты. В детстве я страдал из-за отсутствия кровати, недостатка пищи, одежды и крыши над головой. Я не мог себе позволить роскошь есть за столом до тех пор, пока не стал взрослым. Достаток всегда казался мне чем-то, предназначенным для белых людей, а не для моей расы. Я всегда относился к Европе – Лондону, Парижу – как к райским кущам. Разве возможно, что теперь я действительно еду туда? Подобные размышления не давали мне покоя.

В те дни меня также беспокоила мысль о том, как другие темнокожие воспримут новость о том, что мы с миссис Вашингтон едем Европу. С детства я помнил, что любой цветной, которому удавалось достичь хоть какого-то успеха, начинал подражать белым богачам, хвастаться и сорить деньгами. Я с юности слышал массу нелестных отзывов о таких людях. Те, кто не знал всех обстоятельств поездки, вполне могли подумать о нас именно так. Нас могли счесть богачами, которые не знают, куда девать деньги. Кроме того, я привык работать и совершенно не понимал, чем можно занять три-четыре месяца. Совесть не позволяла мне предаваться праздности и чувствовать себя счастливым. Мне казалось подлым и эгоистичным брать отпуск в то время, когда другие будут трудиться и когда нужно сделать еще так много. Я совершенно не представлял, как должен вести себя человек в отпуске.

Миссис Вашингтон испытывала примерно те же чувства, но при этом очень хотела поехать. Она видела, что мне требуется отдых, но в те дни проводилось несколько конференций, на которых обсуждались важные национальные вопросы. Они должны были продолжаться и в то время, когда мы уже будем в отъезде, и я переживал, что не смогу на них присутствовать. В конце концов мы дали нашим бостонским друзьям обещание, что поедем, и решили назначить точную дату отъезда. Мы остановились на мае. Мой добрый друг, мистер Гаррисон, любезно взял на себя всю подготовку к путешествию. Он, а также другие наши друзья дали нам рекомендательные письма, адресованные влиятельным людям во Франции и Англии. Словом, они сделали все возможное для нашего комфортного пребывания в Европе. Мы сердечно простились со всеми в Таскиги и 9 мая были в Нью-Йорке, готовые отплыть на следующий день. Наша дочь Порша, которая в то время училась в Южном Фрамингеме, штат Массачусетс, приехала, чтобы проводить нас. Мистер Скотт, мой секретарь, сопровождал меня до Нью-Йорка, чтобы я мог уладить последние дела перед отъездом. Другие друзья также прибыли в Нью-Йорк, чтобы пожелать нам доброго пути. Перед самым отплытием парохода мы получили еще один приятный сюрприз. Две щедрые дамы прислали нам письмо, в котором сообщалось, что они решили выделить деньги на возведение нового женского общежития.

Мы должны были плыть на пароходе «Фрисландия», принадлежавшем компании «Ред Стар Лайн». Это было прекрасное судно. Близился час отплытия, и мы поспешили подняться на борт. Я никогда раньше не бывал на больших трансокеанских лайнерах, и чувства, которые завладели мной, когда я оказался на борту, трудно описать. Полагаю, это была смесь благоговения и восторга. Мы были приятно удивлены, обнаружив, что капитан, как и несколько других офицеров, не только знал, кто мы такие, но и ждал нас, чтобы устроить торжественный прием. Среди пассажиров были известные нам лица, включая сенатора Сьюэлла из Нью-Джерси и корреспондента газеты Эдварда Маршалла. У меня было опасение, что кто-то из пассажиров не будет относиться к нам уважительно. Этот страх был основан на рассказах, услышанных мной от других людей моей расы, которым довелось плавать на таких лайнерах. В нашем случае все было иначе. Все, начиная с капитана и заканчивая самым скромным стюардом, демонстрировали по отношению к нам величайшую доброжелательность и заботу. Учтивость проявлял не только персонал судна, но и пассажиры. На борту оказалось немало мужчин и женщин с Юга, и они были так же радушны, как и люди из других частей страны.

Как только прозвучали последние слова прощания и пароход отчалил, груз суеты, тревог и ответственности, который я нес на своих плечах в течение восемнадцати лет, начал таять – мне показалось, что он убывал со скоростью фунт в минуту. Впервые за все эти годы я почувствовал себя хоть отчасти свободным от забот. Это чувство трудно выразить словами. Сюда же добавлялось восхитительное предвкушение того, что скоро я окажусь в Европе. Все это больше походило на сон.

Мистер Гаррисон предусмотрительно устроил так, что у нас была одна из самых комфортабельных кают. На второй или третий день ко мне вернулся здоровый сон, и думаю, я спал по пятнадцать часов в сутки в течение оставшихся десяти дней путешествия. Именно тогда я начал понимать, насколько на самом деле устал. Я продолжал отсыпаться на протяжении всего нашего плавания. Это было такое необычное чувство – проснуться утром и понять, что у меня нет никаких дел, мне не нужно спешить на поезд, у меня не назначена с кем-то встреча и я не должен торопиться на очередную лекцию в другой город. Это разительно отличалось от всегдашних моих деловых поездок, когда я порой спал в трех разных постелях за одну ночь!

Когда наступило воскресенье, капитан предложил мне провести религиозную службу, но я не имел священного сана и поэтому отказался. Однако пассажиры стали просить меня выступить перед ними с речью в ресторане лайнера, и на это мне пришлось согласиться. После десяти дней плавания мы высадились в старинном бельгийском городе Антверпен. Ни разу за все эти дни мне не довелось испытать приступа морской болезни, ни разу тучи не затмевали солнце.

В городе отмечался один из тех бесчисленных праздников, о которых в моей стране никто даже не слышал. Это был прекрасный, яркий день. Окна нашего гостиничного номера выходили на главную площадь. Отсюда можно было видеть людей, приезжающих со всей страны, чтобы торговать цветами, женщин, прогуливающихся со своими собачками, фермеров, волочащих за собой бидоны с молоком. Все это вдохновляло меня, наполняло свежими эмоциями.

После нескольких дней, проведенных в Антверпене, нам поступило приглашение отправиться в Голландию вместе с компанией других путешественников. Среди них были Эдвард Маршалл[160] и несколько американских художников, которые прибыли на одном пароходе с нами. Мы приняли приглашение и получили огромное удовольствие от поездки. Думаю, она стала для нас такой интересной и полезной потому, что бо́льшую часть пути мы проделали на одном из медленных старомодных катеров, который курсирует по каналам. Это дало нам возможность увидеть и изучить реальную жизнь людей в сельской местности. Таким образом мы добрались до Роттердама, а затем отправились в Гаагу, где в то время проходила миротворческая конференция и где нас любезно приняли американские представители.

Более всего в Голландии на меня произвели впечатление организованность сельского хозяйства и превосходный голштинский скот. До посещения этой страны я и не представлял, сколько можно получить с небольшого участка земли. Мне показалось, что ни один миллиметр земли не пропадает здесь зря. Поездка в Голландию стоила того, чтобы увидеть три или четыре сотни прекрасных голштинских коров, пасущихся на одном из этих невероятно зеленых пастбищ.

Из Голландии мы снова отправились в Бельгию и совершили короткое турне по стране, остановившись в Брюсселе, где посетили поле битвы при Ватерлоо. Далее мы поехали прямо в Париж, где познакомились с Теодором Стэнтоном, сыном миссис Элизабет Кэди Стэнтон, который любезно предоставил нам жилье. Мы едва успели устроиться, как мне пришло приглашение на банкет, устраиваемый Парижским университетским клубом. Среди гостей мероприятия были экс-президент Бенджамин Гаррисон[161] и архиепископ Ирландский, которые в то время находились в Париже. Председательствовал на банкете американский посол, генерал Гораций Портер[162]. Мое выступление, похоже, понравилось слушателям. Генерал Гаррисон любезно посвятил мне бо́льшую часть времени за ужином, и мы подробно обсудили влияние работы в Таскиги на решение расового вопроса в Америке. После моего спича на том банкете мне стали поступать другие приглашения, но я отклонил большинство из них, понимая, что, если я начну здесь выступать с лекциями, весь отдых пойдет насмарку. Тем не менее я согласился произнести речь в американской часовне утром следующего дня. На этой встрече присутствовали генерал Гаррисон, генерал Портер и другие выдающиеся американцы, гостившие в то время в Париже.

Чуть позже от американского посла мы получили официальное приглашение на прием в его резиденцию. Там мы познакомились со многими влиятельными американцами, среди которых были судьи Фуллер и Харлан, а также члены Верховного суда США. В течение месяца, который мы провели в Париже, посол и его супруга, а также несколько других американцев были чрезвычайно добры к нам. Мы часто встречались с ныне прославленным американским темнокожим художником Генри Таннером, с которым ранее познакомились в Штатах. Было очень приятно узнать, насколько хорошо мистер Таннер известен в среде европейских деятелей искусства. Он пользовался уважением у представителей всех классов. Когда мы сообщили нашим знакомым, что идем в Люксембургский дворец, чтобы увидеть картину американского темнокожего художника, никто не поверил, что она действительно существует. Полагаю, они сомневались в этом до тех пор, пока не увидели экспонат своими собственными глазами. Мое знакомство с мистером Таннером укрепило меня во мнении о том, что любой человек, независимо от того, какого цвета у него кожа, способен добиться успеха и признания в обществе, если он научится делать что-то лучше других. Я всегда повторяю это своим студентам в Таскиги, говорю об этом на своих лекциях. Как я уже не раз упоминал, у меня нет сомнений в том, что секрет процветания людей моей расы – научиться быть полезными и незаменимыми в обществе. Именно это помогло мне однажды поступить в Хэмптон. У меня не было ни цента, но я умел очень хорошо подметать полы. Я понимал, что вся моя будущая жизнь зависит от того, насколько тщательно я уберу ту комнату, и был полон решимости сделать это идеально, чтобы никто не смог найти в работе ни одного недостатка.

Удивительно, но в Люксембургском дворце очень многие останавливались перед картиной мистера Таннера, но никого не интересовало, какого цвета у него кожа или какой он национальности. Людям было достаточно знать, что этот художник способен подарить миру великую красоту, и вопрос о его расе им просто не приходил в голову. Когда негритянская девочка учится готовить, мыть посуду, шить или писать книги, а негритянский мальчик овладевает искусством ухода за лошадьми, выращивания батата, производства масла, строительства или постигает сложную науку врачевания так же хорошо или лучше, чем кто-то другой, никто не спросит о цвете их кожи. В конечном счете никакие различия в расе, религии или прошлой истории не смогут оградить мир от прогресса.

Думаю, будущее моей расы зависит от того, сможем ли мы доказать свою полезность и незаменимость для общества, в котором живем. Ни один человек, внося свой вклад в нравственное, материальное или интеллектуальное развитие общества, не останется без награды. Этот закон природы никто не в силах изменить.

Меня очень впечатлила любовь к развлечениям и праздникам, которой славятся французы. Полагаю, в этом отношении они значительно превосходят представителей моей расы. При этом я не думаю, что с точки зрения морали и нравственности французы находятся впереди нас. Условия жесткой конкуренции заставили их все делать более тщательно и проявлять большую бережливость, но со временем, надеюсь, мой народ придет к тому же. Вряд ли в вопросах чести средний француз опережает американского темнокожего. А вот в том, что касается милосердия и доброты к бессловесным тварям, моя раса далеко впереди. На самом деле, когда я покидал Францию, моя вера в будущее темнокожего человека в Америке была крепче, чем когда-либо.

Из Парижа мы отправились в Лондон, куда добрались в начале июля, в самый разгар светского сезона. Шли заседания парламента, и в городе проходило множество интересных событий. Мистер Гаррисон и другие друзья снабдили нас большим количеством рекомендательных писем, а также сообщили о нашем приезде многим замечательным людям в разных частях Соединенного Королевства. Вскоре после прибытия в Лондон мы были завалены приглашениями на всевозможные светские мероприятия. Мне поступило очень много просьб выступить с публичной речью. Большинство из них я отклонил по той причине, что хотел отдохнуть. Преподобный доктор Брук Херфорд и миссис Херфорд, с которыми я познакомился в Бостоне, посоветовались с американским послом, достопочтенным Джозефом Чоутом, и договорились о моем выступлении в Эссекс-холле. Мистер Чоут любезно согласился председательствовать на этой встрече, где присутствовали лучшие люди страны. Были здесь и несколько членов парламента, включая мистера Джеймса Брайса[163], который также обратился к собравшимся. Речь посла, представлявшего меня публике, а также краткое изложение моего спича опубликовали в американских газетах. Мистер и миссис Херфорд устроили для меня и миссис Вашингтон прием, на котором мы имели честь познакомиться с выдающимися британцами. На протяжении всего времени нашего пребывания в Лондоне мистер Чоут был очень добр и внимателен к нам. На приеме в посольстве я впервые встретил великого американского писателя Марка Твена.

Несколько раз мы посетили миссис Унвин, дочь английского государственного деятеля Ричарда Кобдена[164]. В течение той же недели мы нанесли визит дочери Джона Брайта[165], ныне миссис Кларк. Через год эта дама вместе с мужем и дочерью посетила нас в Таскиги. В Бирмингеме мы несколько дней гостили у мистера Джозефа Стерджа, отец которого был великим аболиционистом и дружил с Уиттьером и Гаррисоном. Для нас было большой честью встретиться в Англии с теми, кто знал и почитал покойного Уильяма Ллойда Гаррисона, Фредерика Дугласа и других аболиционистов. Британские борцы против рабства, с которыми мы общались, постоянно вспоминали наших выдающихся соотечественников. До поездки в Англию я не имел верного представления о глубоком интересе, который английские аболиционисты проявляют к вопросам свободы, и не осознавал, сколь существенную помощь они оказывают.

В Бристоле мы с миссис Вашингтон выступили в Женском либеральном клубе. Также я произнес речь на выпускных экзаменах Королевского колледжа для незрячих. Эти мероприятия проходили в Хрустальном дворце, а председательствовал на них ныне покойный герцог Вестминстерский, который, как мне кажется, на тот момент был самым богатым человеком в Англии, а может, и в мире. Герцог, его жена и дочь сказали несколько любезных слов о моем выступлении. Благодаря доброте леди Абердин мы с женой вместе с группой участников Международного конгресса женщин, проходившего в то время в Лондоне, отправились на встречу с королевой Викторией в Виндзорский замок. После официальной церемонии нас пригласили выпить чашку чая в компании Ее Величества. В числе приглашенных была Сьюзен Энтони[166]. На протяжении всего вечера я не уставал радоваться возможности наблюдать двух настолько выдающихся женщин, как Сьюзен Энтони и королева Виктория.

В Палате общин[167], которую нам довелось посетить несколько раз, мы встретили сэра Генри Стэнли[168]. Мне удалось побеседовать с этим выдающимся человеком об Африке и о положении темнокожих на черном континенте. После этого разговора я укрепился в своем мнении о том, что идея эмиграции американских темнокожих в Африку обречена на провал. В те годы эта мысль довольно часто озвучивалась в дискуссионных клубах.

Во время нашего пребывания в Англии мы с миссис Вашингтон не раз гостили в загородных резиденциях лучших людей этой страны. Мы с интересом изучали, как протекает жизнь обычных англичан, и эти наблюдения глубоко впечатлили меня. Я убежден, что британцы во многом опережают американцев. Они умеют получать от жизни больше, работать и развлекаться более цивилизованно и организованно, чем это заведено в Штатах. Частная жизнь англичан кажется мне настолько идеальной, насколько это вообще возможно. Все работает как часы. Меня также поразило то почтение, которое слуги демонстрируют по отношению к своим «хозяевам» и «хозяйкам». Они используют именно такое обращение, хотя, полагаю, в Штатах это сочли бы варварством. Как правило, английский слуга рассчитывает навсегда остаться на этой службе, и поэтому он совершенствуется в своем ремесле до такой степени, которой вряд ли под силу достичь кому-либо еще в мире. В нашей стране слуга сам надеется через несколько лет стать «хозяином». Какая система предпочтительнее? Я не рискну ответить на этот вопрос.

Еще одна вещь, которая произвела на меня впечатление в Англии, – это высокое уважение представителей всех классов к закону и порядку, а также простота и тщательность, с которыми все делается. Я обнаружил, что англичане уделяют массу времени процессу принятия пищи, при этом в конечном счете они успевают не меньше, чем вечно спешащие американцы.

Мой визит в Англию заставил меня по-новому взглянуть на аристократию и начать относиться к аристократам с бо́льшим уважением, чем прежде. Я не знал, что их так любят и уважают в народе, и не имел правильного представления о том, сколько времени и денег они тратят на гуманистические цели и сколько сил вкладывают в эту деятельность. Раньше я полагал, что эти люди бо́льшую часть времени проводят в праздных развлечениях.

Мне было трудно научиться говорить с английской аудиторией. Средний британец чрезвычайно серьезен и очень основательно ко всему относится. Поэтому, когда я рассказывал историю, которая заставила бы американскую публику надорвать животы от смеха, англичане зачастую смотрели на меня без тени улыбки на лицах.

Если англичанин начинает считать вас своим другом, то нет ничего крепче этих уз. Он как будто навсегда принимает ответственность за все хорошее и плохое, что случится в вашей жизни. Это как нельзя лучше иллюстрирует один случай. Мы с миссис Вашингтон были приглашены на прием, который давали герцог и герцогиня Сазерлендские в Стаффорд-Хаусе. Этот особняк считается самым роскошным в Лондоне, а герцогиню Сазерлендскую называют прекраснейшей женщиной Англии. На приеме присутствовало, должно быть, не менее трехсот гостей. Дважды за вечер герцогиня находила повод побеседовать с нами и на прощание попросила меня написать ей по возвращении домой и рассказать больше о работе в Таскиги. Я так и поступил. Когда наступило Рождество, мы были приятно удивлены, получив ее фотографию с автографом. Между нами завязалась переписка, и теперь герцогиня Сазерлендская является одним из самых верных попечителей нашего колледжа. Кто бы мог подумать, что так случится, ведь мы оказались всего лишь гостями на светском рауте, где, помимо нас, присутствовало еще триста человек.

После трех месяцев пребывания в Европе мы отплыли из Саутгемптона на пароходе «Сент-Луис», где была прекрасная библиотека, которая была преподнесена в дар жителями Сент-Луиса, штат Миссури. Среди книг мне попалась автобиография Фредерика Дугласа, в которой меня особенно заинтересовало описание того, как с ним обращались на корабле во время его первого или второго визита в Англию. Он рассказал, как ему не разрешили войти в каюту и он был вынужден разместиться на палубе. Через несколько минут после того, как я закончил читать описание этого случая, ко мне приблизилась делегация из нескольких человек. Они просили меня выступить с речью на концерте, который должен был состояться следующим вечером. И при этом остаются люди, которые считают, что расовое напряжение в Штатах продолжает быть столь же острым, что и несколько десятилетий назад! На концерте председательствовал достопочтенный Бенджамин Оделл-младший, нынешний губернатор Нью-Йорка. Более радушного приема, чем тот, что мне оказали леди и джентльмены в тот вечер, я не встречал нигде. Бо́льшая часть пассажиров была южанами. После концерта некоторые из них решили стать постоянными попечителями колледжа в Таскиги.

Пока мы были в Париже, я был приятно удивлен, получив следующее приглашение от жителей Западной Вирджинии и города, рядом с которым я провел свои детские годы.

Чарльстон, штат Западная Вирджиния,

16 мая 1899 года

Профессору Букеру Т. Вашингтону,

Париж, Франция

Господин Вашингтон!

Лучшие жители Западной Вирджинии выражают Вам искреннее восхищение Вашей работой и просят Вас по возвращении из Европы почтить нас своим присутствием и выступить с одной из Ваших вдохновляющих речей. С одобрения жителей Чарльстона мы сердечно просим Вас приехать в наш город. Не теряем надежды лично поприветствовать Вас, человека, так много сделавшего для того, чтобы поднять с колен угнетенный народ.

Искренне Ваш,

Муниципальный совет города Чарльстона,

мэр У. Герман Смит

За этим приглашением от городского совета Чарльстона последовало еще одно:

Профессору Букеру Т. Вашингтону,

Париж, Франция

Сэр!

Мы, жители Чарльстона и Западной Вирджинии, гордимся тем, какую великолепную карьеру сделал уроженец нашего города. Вы недавно посещали свой старый дом, но, к сожалению, в тот раз мы не попросили Вас выступить с речью. Надеемся, что Вы почтите нас своим визитом по возвращении из Европы. Мы бы очень хотели вдохновиться Вашими словами.

Будем благодарны за скорейший ответ на это приглашение с указанием времени, когда Вы сможете приехать в наш город.

С глубоким уважением,

Daily Gazette, Daily Mail Tribune, Чарльстон; Дж. В. Аткинсон, губернатор; Э. Л. Боггс, секретарь губернатора; В. М. О. Доусон, государственный секретарь; Л. М. Ла Фоллетт, ревизор; Дж. Троттер, смотритель училищ; Э. У. Уилсон, экс-губернатор; У. А. Маккоркл, экс-губернатор; Дж. К. Дикинсон, президент банка «Канова Вэлли»; Л. Причард, президент Чарльстонского национального банка; Дж. С. Коуч, президент Национального банка Кановы; Э. Рид, кассир Национального банка Кановы; Дж. С. Лэйдли, смотритель городских школ; Л. Е. Макуортер, президент совета по образованию; Ч. К. Пейн, оптовый торговец, и многие другие

Это приглашение, поступившее от городского совета, чиновников штата и всех значительных граждан города, где я провел свое детство и откуда уехал несколько десятилетий назад, произвело на меня неизгладимое впечатление. Я покинул эти места в поисках образования никому не нужным, бедным невеждой и теперь был не просто удивлен этим посланием, но и обескуражен. Мне было непонятно, чем я заслужил все эти почести.

Я принял приглашение, и в назначенный день на железнодорожной станции в Чарльстоне меня встретила делегация во главе с экс-губернатором Маккорклом. В числе встречающих были представители обеих рас. Торжественный прием состоялся в Оперном театре Чарльстона. Председательствовал губернатор штата, достопочтенный Джордж Аткинсон, а с приветственным словом выступил мистер Маккоркл. Меня приятно удивило, что на приеме присутствовали и другие темнокожие. Среди белых было немало тех, на кого я работал в детстве. На следующий день губернатор и миссис Аткинсон организовали мое выступление в здании Законодательного собрания штата, на котором присутствовали горожане разных социальных классов.

Вскоре после этого цветное население Атланты, штат Джорджия, устроило мне прием, на котором председательствовал губернатор штата. Такая же встреча была организована в Новом Орлеане, где присутствовал мэр города. Приглашения приходили из многих других мест, но я уже просто не мог их принять по причине отсутствия времени.

Глава XVII

Несколько слов в заключение

После моего возвращения из Европы последовала череда неожиданных событий. На самом деле, вся моя жизнь в основном состоит из сюрпризов. Полагаю, любой человек способен черпать вдохновение в каждом из дней, если он старается жить правильно. Мне кажется, каждый должен стараться использовать отведенное ему судьбой время на то, чтобы быть полезным другим. Мне жаль человека, черного или белого, который никогда не испытывал радости от того, что стал кому-то нужным, сделал кого-то чуть счастливее.

За полгода до смерти генерал Армстронг изъявил желание в последний раз увидеть Таскиги. К тому времени его уже год как разбил паралич, он практически утратил возможность передвигаться и нуждался в постоянной помощи. Несмотря на многочисленные сложности, его желание тотчас же было исполнено. Владельцы железной дороги Таскиги, белые жители города, бесплатно пустили дополнительный состав, который следовал до главной станции, расположенной в пяти милях от города. Кортеж генерала прибыл в колледж около девяти часов вечера. Кто-то предложил устроить для почетного гостя факельное приветствие, и идея была принята с энтузиазмом. Как только его экипаж въехал на территорию колледжа, по обе стороны дороги стали вспыхивать факелы, которые держали сотни преподавателей и студентов. Все это было так необычно и удивительно, что генерал был вне себя от счастья. Он гостил у меня почти два месяца. Практически полностью лишенный возможности говорить и двигаться, этот человек ежечасно размышлял о том, как помочь Югу. Во время своего визита он снова и снова говорил мне о том, что в деле решения расовых проблем важна не столько помощь государства, сколько поддержка белого человека. Когда второй месяц был на исходе и генерал уже собирался уезжать, я еще сильнее уверился в правильности своих идеалов. Этот человек, как и прежде, сумел зажечь пламя в моем сердце. Если он в своем беспомощном положении не утратил стремления помогать людям, то какое право имел я сидеть сложа руки и пожинать плоды своего труда?

Спустя несколько недель генерал Армстронг скончался. На похоронах этого великого человека я познакомился с одной из самых выдающихся личностей, когда-либо встречавшихся на моем пути. Я имею в виду преподобного доктора Холлиса Фрисселла, ныне директора Хэмптонского института, преемника генерала Армстронга. Четкое и уверенное руководство этого человека – я с уверенностью могу сказать, что его административный стиль настолько идеален, насколько это вообще возможно, – вывело институт на такой уровень, о котором мечтал его прежний руководитель. Зачастую доктор Фрисселл старается умалить свои заслуги во имя высшей цели и скромно прячется за фигурой генерала Армстронга.

Меня не раз спрашивали, что стало самым удивительным событием в моей жизни. Я всегда одинаково отвечаю на этот вопрос. Одним воскресным утром, отдыхая на веранде своего дома в Таскиги вместе с женой и детьми, вместе с прочей корреспонденцией я получил письмо следующего содержания:

Гарвардский университет, Кембридж,

28 мая 1896 года

Президенту Букеру Т. Вашингтону

Сэр!

Гарвардский университет принял решение присвоить Вам почетную степень. Присуждение состоится на предстоящем торжественном мероприятии, но по нашему обычаю необходимо личное присутствие джентльменов. В этом году церемония вручения ученых степеней состоится 24 июня. Ваше присутствие желательно с полудня до пяти часов вечера. Сможете ли Вы быть в Кембридже в этот день?

С огромным уважением,

искренне Ваш,

Чарльз У. Элиот

Это был тот уровень признания, о каком я не смел и мечтать. Мне трудно было осознать, что я буду удостоен ученой степени старейшего и самого известного университета Америки. Я сидел на веранде с письмом в руках, и мои глаза наполнились слезами. Все прожитые годы пронеслись перед моим внутренним взором. Жизнь раба на плантации, работа в угольной шахте, времена, когда я нуждался в еде и одежде, когда я ночевал под тротуаром, борьба за образование, тяжелые дни, проведенные в Таскиги, моменты, когда я не знал, куда обратиться в поисках средств, которые позволят продолжить работу, годы гонений и угнетений моей расы… Все эти события вспыхивали в моей памяти.

Мне никогда не были нужны известность или общественное признание. Я всегда смотрел на славу как на вещь, которую можно использовать во благо человека. Хорошо, если мне удается использовать свой авторитет как инструмент для совершения добра. Если же у меня нет такой возможности, то популярность и слава мне совершенно ни к чему.

Чем больше я общаюсь с богатыми людьми, тем чаще убеждаюсь в том, что они становятся влиятельнее, если рассматривают деньги как орудие, которое Бог вложил в их руки для того, чтобы творить благо. Я никогда не бывал в офисе Джона Рокфеллера, который не раз оказывал щедрую помощь Таскиги. Тщательное, осторожное и детальное расследование, которое он всегда проводит, чтобы убедиться в том, что каждый доллар, который он дает, принесет наибольшую пользу, позволило ему предоставить нам помощь, хотя мы о ней не просили. Его анализ компании, которая занимается благотворительностью, ничуть не отличается от той проверки, которую он учиняет потенциальным деловым партнерам.

В девять часов утра 24 июня я встретился с директором Гарвардского института мистером Элиотом. Совет попечителей и другие почетные гости уже были на месте. Нас проводили в зал Сандерса, где должно было состояться торжественное присуждение ученых степеней. Одновременно со мной степени вручались генералу Нельсону Майлзу[169], доктору Беллу[170], изобретателю телефона, епископу Винсенту и преподобному Майноту Сэвиджу[171]. Мы выстроились в ряд сразу за Президентом и Советом попечителей.

Губернатор Массачусетса занял свое место рядом с президентом Элиотом. Там же присутствовали другие члены правления и профессора, облаченные в мантии и шапочки. В таком порядке мы проследовали к залу Сандерса, где должно было состояться центральное событие вечера. Пожалуй, это самая интересная часть мероприятия. До тех пор пока в зал не войдут люди, которым планируется вручить степень, никто не знает их имен. Только когда они появляются перед публикой, студенты и остальные присутствующие приветствуют лауреатов в соответствии с их известностью. Момент вручения степени самый волнительный и торжественный. В эту минуту восторг и воодушевление зала достигают кульминации.

Услышав, как произнесли мое имя, я встал. Президент Элиот на прекрасном английском произнес речь и закрепил за мной степень магистра гуманитарных наук. По окончании торжественной части те, кто получил почетные степени, были приглашены на президентский ланч. Затем в сопровождении епископа Уильяма Лоуренса, который выступил в качестве церемониймейстера дня, мы прогулялись по территории университета к Мемориальному залу, где должен был состояться званый вечер выпускников. По мере нашего продвижения выкрикивались имена лауреатов и скандировались традиционные гарвардские приветствия. Увидеть воочию тысячи выдающихся личностей, цвет государства, церкви, бизнеса и сферы образования, воодушевленных энтузиазмом и признанием, – вряд ли когда-нибудь это зрелище сотрется из моей памяти.

После ужина выступили президент Элиот, губернатор Роджер Уолкотт, генерал Майлз, доктор Майнот Сэвидж, достопочтенный Генри Кэбот Лодж и другие лица. Когда пришел мой черед произнести речь, среди прочего, я сказал:

Вполне возможно, это помогло бы побороть то смущение, которое я сейчас испытываю, если бы мне хоть в малой степени удалось бы почувствовать себя достойным той великой чести, которую вы мне оказали. Мне трудно вообразить, по какой причине вы выбрали именно меня как представителя «черного пояса» Юга. И все же я хочу отметить, что одной из самых важных проблем в жизни Америки является необходимость рассказать сильным, влиятельным и состоятельным людям страны о самых бедных, невежественных и смиренных. Взаимопонимание между этими классами – насущнейшая из задач. Невероятно ценно то живительное влияние, какое богатые могут оказать на бедных. Но как заставить первых увидеть проблемы последних? Как мы принудим жителей особняков на Бикон-стрит почувствовать и увидеть нужды обитателей самой ветхой хижины на хлопковой плантации Алабамы или на плантации сахарного тростника в Луизиане? Эту проблему Гарвардский университет решает, не заставляя богачей спуститься на самое дно жизни, но поднимая вверх и сажая за один стол с лучшими умами страны представителей народа.

Если моя прежняя жизнь и стоила чего-то в попытках поднять с колен мою расу и наладить диалог между нашими народами, то уверяю вас, с этого дня ее ценность возрастет вдвойне. По божьему промыслу, есть только одно мерило успеха – единое для всех рас. В этой стране каждая раса должна ориентироваться на американский критерий успеха. Согласно ему, раса должна или упасть и примириться с поражением, или подняться и возвыситься. Чувства здесь мало что значат. В течение последующих пятидесяти лет моему народу предстоит и далее проходить через суровое американское горнило. Нас проверят на стойкость, умение бороться, конкурировать, учитывать ошибки прошлого, противостоять искушениям, сберегать, добывать и использовать знания. Нас готовят к экзамену на умение выделять главное и отбрасывать ненужную мишуру, преуспевать в науках и служить.

Поскольку в моем случае университет Новой Англии впервые присвоил почетную степень темнокожему, это стало поводом для многочисленных публикаций, выходивших по всей стране. Корреспондент одной из нью-йоркских газет писал:

Когда произнесли имя Букера Вашингтона и он встал, чтобы поблагодарить за оказанную честь, раздался такой взрыв аплодисментов, какой не приветствовал ни одного другого лауреата, кроме разве что популярного солдата-патриота генерала Майлза. Аплодисменты не были заученными и искусственными, сочувственными и соболезнующими; в них слышались лишь энтузиазм и восхищение. Щеки окружающих меня людей покрылись румянцем в доказательство искренней признательности бывшему рабу за борьбу и ту работу, которую он проделал для своей расы.

Одна бостонская газета напечатала в редакционной колонке:

Присваивая почетную степень магистра гуманитарных наук директору Колледжа Таскиги, Гарвардский университет оказал честь как самому себе, так и ее обладателю. Вклад, который профессор Букер Вашингтон внес, посвятив свою жизнь сфере образования, воспитания гражданственности и народного просвещения на Юге, дает ему право встать в один ряд с нашими национальными благотворителями. Университет, который решил включить этого человека в список своих сыновей, присвоив ему почетную степень, может испытывать гордость.

Как уже отмечалось, мистер Вашингтон – первый представитель своей расы, получивший почетную степень в университете Новой Англии. Это само по себе является беспрецедентным случаем. Но степень была присуждена не потому, что мистер Вашингтон темнокожий, или потому, что он родился в рабстве, а в знак признания его заслуг. В своей деятельности по возвышению людей «черного пояса» Юга он продемонстрировал талант и высокие гуманистические идеалы, которые считаются добродетелями в любом человеке, независимо от того, белая у него кожа или темная.

Другая бостонская газета писала:

Гарвард первым из образовательных учреждений Новой Англии присудил почетную степень темнокожему человеку. Всякий, кто следил за историей колледжа в Таскиги, восхищается упорством Букера Вашингтона. Прекрасно, что Гарвард воздал должное бывшему рабу, истинное значение заслуг которого, как для его расы, так и для страны, смогут оценить будущие поколения.

Корреспондент газеты New York Times отметил:

Все речи были восприняты хорошо, но самые громкие и продолжительные аплодисменты сопровождали выступление темнокожего.

Начиная работу в Таскиги, в глубине души я лелеял мечту построить колледж, который будет настолько полезен стране, что однажды его посетит президент Соединенных Штатов. Признаюсь, это было настолько утопической идеей, что я много лет ни с кем не решался ей поделиться.

В ноябре 1897 года я сделал первый шаг в этом направлении, добившись визита члена кабинета президента Маккинли, достопочтенного Джеймса Уилсона, министра сельского хозяйства. Он приехал, чтобы выступить с речью на официальном открытии корпуса Слейтера-Армстронга, нашего первого большого здания, которое было построено для обучения студентов в сфере сельского хозяйства и смежных отраслей.

Осенью 1898 года я узнал, что президент Маккинли собирается посетить Атланту, штат Джорджия, чтобы принять участие в праздновании юбилея окончания Испано-американской войны. В это время я решил сделать все возможное, чтобы добиться визита президента в колледж. Я отправился в Вашингтон и, пробыв в городе совсем недолго, нашел способ попасть в Белый дом. Приехав туда, я обнаружил, что приемная полна народа, и расстроился, так как боялся, что в тот день мне не удастся увидеть президента. Тем не менее я получил возможность встретиться с Джоном Эддисоном Портером, секретарем президента, и объяснил ему цель своего визита. Мистер Портер любезно отправил мое прошение непосредственно президенту, и через несколько минут от мистера Маккинли пришло сообщение о том, что он примет меня.

Мне сложно постичь, как человек может принимать такое количество абсолютно разных людей, которые обращаются с самыми разными просьбами, выполнять столько тяжелой работы и при этом сохранять спокойствие, терпение и бодрость для каждого посетителя, как это делает президент Маккинли. Когда я наконец попал на прием, он любезно поблагодарил меня за работу, которую мы делаем в Таскиги. Затем я вкратце рассказал ему о цели своего посещения и постарался убедить в том, что его визит не только вдохновит наших студентов и преподавателей, но и поможет всей расе. Он выглядел заинтересованным, но не дал никаких обещаний, так как его рабочий график был слишком плотным, чтобы выделить время для такой поездки. Президент попросил меня поднять этот вопрос снова через пару недель.

К середине следующего месяца стало известно, что господин Маккинли планирует прибыть на юбилейные мероприятия в Атланте. Я снова отправился в Вашингтон, чтобы убедить президента продлить свое пребывание в городе и выделить день на посещение колледжа в Таскиги. Перед самым отъездом Чарльз Хэйр, один из самых влиятельных белых людей города, предложил мне свою помощь. Он вызвался сопроводить меня в Вашингтон, чтобы продемонстрировать поддержку белого населения.

Незадолго до моего второго приезда в Вашингтон на Юге произошло несколько бунтов темнокожих. Вся страна говорила об этом. Приехав в Белый дом, я заметил, что недавние волнения у всех на устах. Президент выглядел встревоженным. Несмотря на большое число посетителей, он задержал меня, чтобы обсудить сложившуюся обстановку. Я сказал, что едва ли можно придумать что-то более ободряющее, чем визит президента в колледж для цветных. Тот факт, что глава государства решил сделать крюк в сорок миль только для того, чтобы встретиться с темнокожими студентами, ободрит людей и подарит им надежду. Пока я говорил, президент казался взволнованным, ему явно понравились мои слова.

Во время нашего разговора с президентом в комнату вошел белый житель Атланты, демократ и бывший рабовладелец. Президент поинтересовался его мнением относительно целесообразности поездки в Таскиги. Человек из Атланты без колебаний ответил, что это дальновидный поступок. Это мнение поддержали и другие лица, и в итоге президент назначил свой визит на 16 декабря.

Когда стало известно, что президент собирается посетить колледж, белые жители Таскиги, расположенного в миле от колледжа, обрадовались не меньше, чем наши студенты и преподаватели. Было решено украсить улицы города и организовать приветственную делегацию, чтобы обеспечить достойный прием высокопоставленному гостю. Думаю, до этого я никогда до конца не осознавал, насколько белые жители Таскиги и его окрестностей поддерживают наше учебное заведение. Пока мы готовились к приезду главы государства, десятки людей приходили ко мне и предлагали посильную помощь, при этом соглашаясь остаться в тени и не стремясь быть в первых рядах встречающих. На самом деле, в те дни меня до глубины души покорило то, с какой гордостью жители Алабамы говорили о колледже.

Утром 16 декабря город был наводнен людьми. Маленький Таскиги никогда не видел такого количества народа на своих улицах. Президента сопровождали миссис Маккинли и все члены кабинета. Большинство из них привезли своих жен и близких. Прибыли несколько известных генералов, в том числе Уильям Шафтер и Джозеф Уилер, недавно вернувшиеся с Испано-американской войны. Ну и конечно, событие привлекло огромное число журналистов. В это время в Монтгомери проходила сессия Законодательного собрания Алабамы. Этот законодательный орган подтвердил визит президента, а потом, за несколько дней до его приезда, нас посетила специальная комиссия.

Город, от вокзала до колледжа, был пышно украшен силами жителей Таскиги. В целях экономии времени мы договорились, чтобы весь колледж прошел строем перед президентом. Каждый студент нес стебель сахарного тростника с прикрепленными к нему коробочками хлопка. Затем состоялась демонстрация того, чем мы занимаемся, включая достижения в области сельского хозяйства: освоение новых методов возделывания почвы и изучение самых современных технологий. В сравнении были представлены старые и усовершенствованные методы производства молока, обработки почвы, приготовления пищи и ведения домашнего хозяйства. Торжественная часть заняла приблизительно полтора часа.

В речи, произнесенной в нашей большой новой часовне, которая совсем недавно была возведена силами студентов, президент, среди прочего, сказал:

Для меня честь побывать здесь и увидеть то, чего вы смогли добиться за столь короткий период времени. Индустриально-педагогический колледж Таскиги представляет собой идеальное по своей концепции сочетание академического и профессионального образования. С каждым днем слава учебного заведения растет, о нем уже знают во всех уголках страны. Поздравляю всех, кто причастен к его созданию. Вы проделываете выдающуюся работу в сфере образования, помогая своим студентам жить достойной и полезной для общества жизнью и таким образом возвеличивать свою собственную расу.

Не думаю, что можно было бы выбрать более подходящее место для этого уникального образовательного эксперимента, который привлек внимание и получил поддержку со стороны самых консервативных филантропов во всех частях страны.

Невозможно говорить о Таскиги, не воздавая должное гению и настойчивости Букера Вашингтона. Начало этому благородному предприятию было положено именно этим человеком, и он заслуживает самого высокого признания. Его энтузиазм и предприимчивость позволили развивать колледж, строить новые учебные корпуса, осваивать новые технологии. Он заслуженно завоевал репутацию одного из великих лидеров своей расы, широко известного и уважаемого в стране и за рубежом, опытного педагога, выдающегося оратора и истинного филантропа.

Достопочтенный Джон Лонг, министр военно-морского флота, в частности, заявил:

Сегодня я не хочу произносить громких речей. Мое сердце исполнено надежды, восхищения и гордости за представителей обеих рас. Я испытываю благодарность и восхищаюсь проделанной вами работой. С этого момента и впредь я спокоен за решение расового вопроса, которым заняты столь достойные и выдающиеся люди.

Полагаю, эта проблема в определенной мере уже решена. Сегодня картина, которая открывается нашему взору, достойна кисти художника, и ее место в Белом доме, рядом с портретами Вашингтона и Линкольна. Пресса должна разнести весть об этом событии по всей стране, о нем должны вспоминать наши внуки и правнуки. Президент Соединенных Штатов, губернатор Алабамы и темнокожий директор индустриально-педагогического колледжа находятся на одной трибуне. Представитель расы, которая еще несколько лет назад пребывала в оковах рабства, сейчас стоит на одной сцене с лучшими людьми Америки.

Да благословит Бог президента, под чьим мудрым руководством такая сцена предстала взору американцев. Благослови Господь штат Алабама, который демонстрирует свою способность самостоятельно решить эту проблему. Благослови Бог Букера Вашингтона – оратора, филантропа и ученика великого генерала Армстронга, который, будь он сейчас с нами, занимался бы той же работой.

Министр связи мистер Смит завершил свое выступление такими словами:

За последние несколько дней мы стали свидетелями многих интересных событий. Мы видели блистательное великолепие одного из главных городов Юга. Мы видели, как герои войны проходили маршем. Мы видели парады, утопающие в цветах. Но я уверен, что мои коллеги согласятся со мной, если я скажу, что мы не видели зрелища более впечатляющего и более воодушевляющего, чем то, которое мы наблюдаем здесь сегодняшним утром.

Через несколько дней после возвращения президента в Вашингтон я получил следующее письмо:

Резиденция президента, Вашингтон,

23 декабря, 1899

Сэр!

С удовольствием направляю Вам экземпляры заверенных отзывов о памятном визите президента в Ваше учреждение. Документы имеют автографы президента и членов кабинета, сопровождавших его в поездке. Позвольте мне воспользоваться предоставленной возможностью и сердечно поздравить Вас с большим успехом. Прием, оказанный президенту в Таскиги, действительно всех впечатлил. Каждая часть программы была организована безупречно, и все присутствовавшие получили истинное наслаждение. Уникальная демонстрация умений ваших студентов не только выглядела увлекательно, но и глубоко вдохновила всех гостей. Президент и представители кабинета министров высоко оценили Вашу работу, и, как мне кажется, это свидетельствует о прекрасных перспективах Вашего учебного заведения. В заключение хочу отметить, что скромность, проявленная Вами во время визита президента, впечатлила всех членов нашей группы.

С пожеланием дальнейшего процветания, а также личных успехов, искренне Ваш,

Джон Эддисон Портер, секретарь президента

Президенту Букеру Т. Вашингтону, Таскиги

Индустриально-педагогический колледж, Таскиги, штат Алабама

Двадцать лет прошло с тех пор, как я начал свою работу в Таскиги: в разрушенной хижине и старом курятнике, не имея ни доллара, с одним преподавателем и тридцатью студентами. Сегодня училище владеет двадцатью тремя сотнями акров земли, тысяча из которых ежегодно обрабатывается исключительно усилиями студентов. В настоящее время на территории имеется шестьдесят шесть больших и малых зданий, и все они, за исключением четырех, почти полностью построены руками нашей молодежи. Пока студенты работают на земле и возводят здания, компетентные преподаватели обучают их новейшим методам ведения сельского хозяйства и строительным ремеслам.

Наряду с основной академической образовательной программой, религиозной подготовкой и нравственным воспитанием в колледже обучают тридцати востребованным профессиям. Мужчины и женщины, окончившие наше учебное заведение, пользуются огромным спросом на рынке труда. Пожалуй, для нас сегодня одна из самых больших проблем – это шквал заявок от работодателей южных штатов, которые готовы нанять специалистов из числа наших выпускников. Мы не может обеспечить и половину из них. Кроме того, мы не в состоянии зачислить всех желающих поступить в наш колледж – не хватает учебных корпусов и преподавателей.

В сфере индустриального обучения мы преследуем три цели. Во-первых, студент должен получить такое образование, которое даст ему знания, актуальные для жизни в той части Юга, откуда он прибыл. Во-вторых, каждый студент, окончивший колледж, должен обладать достаточным количеством знаний, умений и навыков, чтобы обеспечить себя и свою семью. В-третьих, каждый выпускник должен знать, что труд – это достойный и прекрасный вид деятельности, он обязан любить работать руками и не пытаться избежать этого. В дополнение к сельскохозяйственной подготовке, которую мы даем юношам, и к обучению девушек домашнему хозяйству теперь мы ежегодно готовим нескольких студенток к сельскохозяйственным специальностям. Эти девушки получают профессиональные навыки в таких отраслях, как садоводство, выращивание фруктов, молочное хозяйство, пчеловодство и птицеводство.

Хотя колледж ни в коем случае не является религиозным учреждением, у нас есть отделение, известное как Библейская школа Фелпс Холл, в которой студенты готовятся к проповедничеству и другим формам христианской работы, ориентируясь на работу в сельских районах. Не менее важно то, что эти студенты половину каждого дня посвящают работе, благодаря чему они приобретают полезные навыки и любовь к труду. Выпускник нашего учебного заведения должен подавать людям достойный пример.

Суммарная стоимость всей нашей собственности сейчас составляет более семисот тысяч долларов. Если добавить к этому наш благотворительный фонд, в котором сейчас еще миллион долларов, то общая стоимость имущества колледжа достигает миллиона семисот тысяч долларов. Полагаю, мы увеличим фонд до трех миллионов. Ежегодные текущие расходы составляют около ста пятидесяти тысяч долларов. Бо́льшую часть этой суммы я собираю каждый год, переходя от двери к двери и от дома к дому. Вся наша собственность свободна от залога и передана попечительскому совету, который осуществляет контроль над учреждением.

Если в самом начале у нас училось тридцать студентов, то сейчас в колледже числится тысяча четыреста человек, приехавших из двадцати семи штатов, а также из Африки, Кубы, Пуэрто-Рико, Ямайки и других стран. У нас работают сто десять наставников и преподавателей, а если добавить сюда семьи наших сотрудников, то постоянное население студенческого городка составит тысячу семьсот человек.

Меня спрашивают, как нам удается поддерживать дисциплину в таком огромном учреждении. Во-первых, все наши студенты отличаются сильной мотивацией, а во-вторых, они постоянно чем-то загружены. Об этом свидетельствует весьма насыщенный распорядок дня.

5.00 – подъем;

5.50 – сигнал о начале завтрака;

6.00 – начало завтрака;

6.20 – окончание завтрака;

6.20–6.50 – уборка комнат;

6.50 – сигнал о начале рабочего дня;

7.30 – учебный час, подготовка к урокам;

8.20 – сигнал о начале учебных занятий;

8.25 – проверка внешнего вида студентов;

8.40 – молитва;

8.55 – «обзор ежедневных новостей»;

9.00 – начало учебных занятий;

12.00 – конец учебных занятий;

12.15 – обед;

13.00 – сигнал о начале работы;

13.30 – начало учебных занятий;

15.30 – конец учебных занятий;

17.30 – сигнал об окончании рабочего дня;

18.00 – ужин;

19.10 – вечерняя молитва;

19.30 – начало вечерних занятий;

20.45 – окончание вечерних занятий;

21.20 – приготовление ко сну;

21.30 – отбой.

Каждый студент свято чтит наши ценности. Более шести тысяч человек, мужчин и женщин в самых разных частях Юга, являются нашими друзьями и единомышленниками, близкими нам по духу. Все эти люди – наглядный пример того, как темнокожие могут улучшить свою жизнь путем упорного труда. Немаловажную роль здесь играет и деятельность миссис Вашингтон, которая продолжает проводить регулярные женские собрания.

Куда бы ни отправились наши выпускники, вскоре там начинают происходить значительные изменения. Жители, сами того не замечая, преображаются, усваивают наши ценности, совершенствуются в вопросах экономики, образования и знания законов. Целые сообщества кардинально меняются благодаря нашим выпускникам.

Десять лет назад я организовал в Таскиги первую конференцию для цветных. С тех пор это собрание проводится ежегодно. Восемьсот или девятьсот темнокожих в течение нескольких дней обсуждают реальное положение дел в экономической, ментальной и духовной сферах, а также намечают планы по их улучшению. Вскоре подобные конференции стали проводиться по всей стране. Под влиянием этих собраний, по недавнему сообщению одного из делегатов, десять семей в его поселении смогли приобрести и полностью расплатиться за жилье.

Летом 1900 года при содействии таких выдающихся темнокожих, как мистер Тимати Томас Форчун[172], который всегда поддерживал меня во всех моих начинаниях, я организовал Национальную негритянскую бизнес-лигу. Первый конгресс лиги состоялся в Бостоне, где впервые собралось огромное число представителей моей расы, занятых в различных сферах торговли или бизнеса. На первом собрании было представлено тридцать штатов. Из этого национального собрания выросли лиги бизнеса штатов и местных организаций.

Помимо управления колледжем и сбора средств, мне часто приходится выступать перед белыми и темнокожими южанами и северянами. О том, сколько времени я трачу на эту сферу деятельности, расскажет выдержка из статьи, опубликованной в периодическом издании города Буффало, штат Нью-Йорк. Речь идет о моем выступлении перед Национальной образовательной ассоциацией в этом городе.

Букер Вашингтон, самый выдающийся педагог среди темнокожих, был чрезвычайно занят с того самого момента, как он прибыл в город с Запада и зарегистрировался в отеле «Ирокез». Он едва успел привести себя в порядок после долгого путешествия, как настало время ужина. Затем он провел деловую встречу в гостиной отеля, которая продолжалась до восьми часов. За это время его успели поприветствовать более двухсот выдающихся учителей и преподавателей из всех уголков Соединенных Штатов. Вскоре за ним прибыл экипаж, и он отправился в Мюзик-холл, где за полтора часа выступил с двумя яркими речами об образовании для темнокожих перед пятью тысячами человек. Затем мистер Вашингтон, по приглашению делегации во главе с преподобным мистером Уоткинсом, отправился на небольшой неофициальный прием, устроенный в честь гостя представителями его расы.

В добавление к этим выступлениям я стремлюсь посредством средств массовой информации привлечь внимание Юга и всей страны к проблемам, которые затрагивают интересы обеих рас. Одной из этих проблем является варварский обычай линчевания. Когда проходила сессия Конституционного собрания штата Луизиана, я написал открытое письмо в этот орган, взывая к справедливости по отношению к моей расе. Во всех этих попытках я неизменно получал горячую поддержку со стороны газет Юга, а также прессы из других частей страны.

Иногда тучи сгущаются, а полемика в обществе раскаляется до предела, но вскоре все вновь успокаивается. Не считая этих вспышек, могу признать, что никогда раньше я не чувствовал так остро грядущие перемены, никогда темнокожие не были так близко к тому, чтобы подняться с колен. Закон мировой справедливости универсален для всех. Нам не видна та борьба, которая ежедневно ведется в сердцах белых южан и их бывших рабов, каждый день пытающихся избавиться от расовых предрассудков.

Сейчас, когда я пишу заключительные слова этой автобиографии, меня по долгу службы забросило в Ричмонд, штат Вирджиния. Это город, который всего несколько десятилетий назад был столицей Южной Конфедерации. Здесь около двадцати пяти лет назад из-за своей бедности я много ночей был вынужден ночевать под тротуаром.

На этот раз меня пригласили в Ричмонд в качестве почетного гостя по просьбе темнокожего населения. Я приехал, чтобы выступить с обращением к представителям обеих рас в Академии музыки, самом большом и лучшем зале в городе. Впервые темнокожим разрешили войти в этот зал. За день до моего приезда городской совет проголосовал за то, чтобы прибыть на собрание в полном составе и послушать мое выступление. В присутствии сотен темнокожих и многих уважаемых белых граждан из городского совета я произнес речь, исполненную надежды и радости, от всего сердца поблагодарив всех за этот радушный прием.

Примечания

1

Независимая черная колония внутри белого государства по своей организации напоминает то, что в свое время существовало в Коннектикуте. Там работала организация с председателем, судьей и другими должностями, которая разбирала мелкие правонарушения рабов. Таким образом, рабы Коннектикута получили орган самоуправления задолго до того, как в Штатах задумались об отмене рабства. Эта организация, по-видимому, существовала по принципу совета старейшин, которые действовали с согласия своих хозяев, в условиях полного уважения и принятия со стороны молодых рабов. – Прим. авт.

2

Фердинанд II Арагонский, Фердинанд Католик (1452–1516) – король Кастилии (как Фернандо V), Арагона (как Фернандо II), Сицилии и Неаполя (как Ферранте III). Супруг и соправитель королевы Изабеллы Кастильской. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

3

Васко Нуньес де Бальбоа (ок. 1475–1517) – испанский конкистадор, который основал первый европейский город на южноамериканском континенте, первым из европейцев пересек Панамский перешеек и достиг берега Тихого океана.

4

Франсиско Писарро-и-Гонсалес (1476–1541) – испанский конкистадор, завоеватель империи инков, основатель города Лима.

5

Бартоломе де Лас Касас (1474–1566) – испанский священник-доминиканец, первый постоянный епископ Чьяпаса и историк Нового Света. Прославился протестами против зверств в отношении коренного населения Америки со стороны испанских колонистов. Считается одним из первых борцов за права человека в истории.

6

Лукас Васкес де Айльон (1480–1526) – испанский судья и исследователь. В 1526 году основал недолговечную колонию Сан-Мигель-де-Гвальдапе, что стало одной из первых попыток поселения европейцев на территории нынешних Соединенных Штатов.

7

Франсиско Васкес де Коронадо (1510–1547 или 1554) – испанский путешественник и конкистадор, первый европеец, в поисках баснословных семи городов Сиволы посетивший юго-запад современных США и открывший среди прочего Скалистые горы и Большой каньон.

8

Эрнандо де Сото (ок. 1498–1542) – испанский мореплаватель и конкистадор, который возглавил первую завоевательную экспедицию европейцев к северу от Мексики, в глубь территории современных Соединенных Штатов. Первый европеец, пересекший реку Миссисипи и оставивший документальное подтверждение этого.

9

Панфило де Нарваэс (ок. 1473–1528) – испанский конкистадор. Участвовал в походе на Ямайку в 1510 году, а также в завоевании Кубы испанцами в 1511–1512 годах. Возглавил военную экспедицию в северо-западную Флориду в поисках золота, которая потерпела фиаско.

10

Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес (1478–1557) – испанский историк и писатель, чиновник, натуралист и этнограф.

11

Педро Менендес де Авилес (1519–1574) – испанский конкистадор, адмирал, прославившийся своей борьбой с разбоем на море. Основатель первого постоянного европейского поселения в Северной Америке, первый губернатор испанской Флориды.

12

Magazine of American History, Vol. 26, pp. 349–366. – Прим. авт.

13

«Мэйфлауэр» (дословно переводится как «майский цветок», так называют в Англии эпигею) – английское торговое судно, на котором англичане в 1620 году пересекли Атлантический океан и основали Плимутскую колонию, одно из первых британских поселений в Северной Америке.

14

Квакеры (буквально «трепещущие») – официальное самоназвание религиозного общества. Изначально протестантское христианское движение, возникшее в годы Английской революции (середина XVII века) в Англии и Уэльсе.

15

Гугеноты – с XVI века так называли французских протестантов-кальвинистов.

16

Кальвинизм – направление протестантизма, созданное и развитое французским теологом и проповедником Жаном Кальвином.

17

Bancroft’s History of the United States, Vol. II, p. 176. – Прим. авт.

18

Реформация – религиозное и общественно-политическое движение в Западной и Центральной Европе XVI – начала XVII века, направленное на реформирование католической церкви.

19

History of the Negro Race, Williams, Vol. I, p. 129. – Прим. авт.

20

Джеймс Эдвард Оглторп (1696–1785) – британский генерал, депутат парламента, основатель колонии Джорджия. Известен как социальный реформатор, автор плана переселения представителей бедных слоев населения Великобритании в Новый Свет.

21

Цитируется по Williams, History of the Negro Race, Vol. I, p. 169. – Прим. авт.

22

Bancroft’s History of the United States, Vol. II, p. 171. – Прим. авт.

23

Suppression of the Slave Trade, DuBois, p. 131. – Прим. авт.

24

Мунго Парк (1771–1806) – шотландский исследователь Центральной Африки. Также совершил два путешествия в Западную Африку.

25

The Domestic Slave Trade of the Southern States, Winfield N. Collins, pp. 18 and 19. – Прим. авт.

26

В своей истории «Работорговля в южных штатах» профессор Уинфилд Коллинз из колледжа Клэрмонта, штат Северная Каролина, отмечает: «Поражает воображение то количество рабов, которое было привезено на Юг и Юго-Запад. По подсчетам газеты Merivale, в 1835–1836 годах 60 000 рабов были привезены на Юг. Газета Virginia Times заявляла о 120 000 рабов… При перевозке требовались самые суровые меры, чтобы предотвратить попытки побега. Для недельного путешествия рабов сковывали друг с другом цепями, причем за обе руки. – Прим. авт.

27

Масса – обращение рабов к своим хозяевам. Происходит от англ. master – «хозяин, господин», или от лат. magister – «главный, начальник», восходящего к лат. magnus – «большой, великий».

28

Писатель, которого цитирует мисс Кингсли (West African Studies, p. 511), утверждает, что в среднем на пути из центральных районов страны к невольничьим суднам умирало до 40 процентов рабов. Речь шла о районах близ реки Нигер. Согласно историку Кларксону, именно оттуда было привезено больше рабов, чем из всех других районов западной и юго-западной Африки.

«Смерть всегда витала над невольничьим кораблем, – говорит историк Бэнкрофт. – Темнокожие плохо питались в этом путешествии, вынуждены были спать на земле безо всякого укрытия и часто достигали побережья в неблагоприятное время года. Здесь они становились жертвами болезней. На борту начиналась лихорадка, которая усугублялась условиями содержания рабов на борту. Иногда половина или даже две трети пленников на корабле погибали. Из сотни в лучшем случае пятнадцать-двадцать человек достигали берегов Америки. Вряд ли что-то может сравниться с ужасом и отчаянием, которые царят на переполненном рабовладельческом судне во время шторма. Разве что безысходность на том же самом судне, потерявшем курс и нуждающемся в воде и пище: несчастные, оказавшиеся на его борту, страдают под лучами жгучего солнца и бессмысленно мечутся, тщетно пытаясь найти хоть каплю влаги». – History of the United States, Vol. III, p. 405. – Прим. авт.

29

Факсимиле (от лат. fac simile – букв. «делай подобное») – воспроизведение любого графического оригинала – рукописи, рисунка, чертежа, гравюры, подписи, монограммы, – передающее его со всеми подробностями.

30

Поражение Брэддока, или экспедиция Брэддока, – военная кампания британской армии, организованная летом 1755 года, в период франко-индейской войны, и возглавленная генералом Брэддоком. В сражении на подходе к форту Дюкен британская армия понесла тяжелые потери, что стало серьезным ударом для англичан на ранних этапах войны с Францией.

31

Bancroft’s History of the United States, Vol. I, p. 175. – Прим. авт.

32

Лондонская компания – английское акционерное общество XVII века, занимавшееся колонизацией Северной Америки, составная часть Вирджинской компании.

33

Джеймс Гамильтон Баллах (1832–1920) – американский протестантский миссионер, действовавший в Японии в эпоху Мэйдзи.

34

White Servitude in the Colony of Virginia, Johns Hopkins University Studies, p. 44. – Прим. авт.

35

Бристоль последним отказался от работорговли, а за 600 лет до этого он являлся центром сбыта живого товара. В то время любой, у кого было больше детей или слуг, чем он мог содержать, приводил их на рыночную площадь в Бристоле. Как пишет историк того времени Уильям из Мальмсбери, в те дни на бристольском рынке нередко можно было увидеть молодых девушек, выставленных для продажи. – Greene’s Short History of the English People, Vol. 1. History for Ready Reference, Larned, Vol. I, p. 317. – Прим. авт.

36

Slavery and Servitude in the Colony of North Carolina. Johns Hopkins University Studies, p. 45 et seq. – Прим. авт.

37

White Servitude in the Colony of Virginia. Johns Hopkins University Studies, p. 63. – Прим. авт.

38

A True and Historical Narrative of the Colony of Georgia, p. 130. – Прим. авт.

39

History of Georgia, Stevens, p. 312. Bancroft, Vol. III, p. 448. – Прим. авт.

40

History of Slavery in Cuba, 1511–1868, Herbert H. S. Aimet. – Прим. авт.

41

Шарль-Этьен Артур Гаярре (1805–1895) – американский историк, политик, автор пьес, эссе и романов. Известен как автор «Истории Луизианы» и как человек, разоблачивший генерала армии США Джеймса Уилкинсона как испанского шпиона.

42

Джон Лоу (1671–1729) – шотландский финансист, предложивший Филиппу Орлеанскому заменить монеты банковскими билетами.

43

Миссисипская компания – торговая корпорация, работавшая во французских колониях в Северной Америке и Вест-Индии.

44

North America, Reclus, Vol. II, p. 411. – Прим. авт.

45

Джеймс Гиллеспи Бирни (1792–1857) – американский аболиционист, политик и адвокат. Бирни участвовал в публикации еженедельного издания аболиционистов Philanthropist и дважды выдвигался кандидатом в президенты от Партии свободы против рабства.

46

Slavery in the State of North Carolina, John Spencer Bassett. – Прим. авт.

47

American Historical Assn. Report, Vol. 11, 1899, p. 74 et seq. – Прим. авт.

48

Методистская церковь – протестантская конфессия, распространенная главным образом в США и Великобритании. Возникла в XVIII веке, отделившись от англиканской церкви с требованием последовательного и методичного соблюдения евангельских предписаний.

49

Темнокожие работали на износ, из-за чего часто получали травмы. Об этом факте свидетельствуют жалобы жителей Юга, которые заносились в сельскохозяйственные журналы. Эти документы свидетельствуют о пагубной политике, способствовавшей растрате человеческого ресурса. Некий торговец из Алабамы заявил Олмстеду, что если надсмотрщики выдают «много хлопка, то хозяева никогда не спрашивают, сколько негров при этом они убили». Он также сообщил, что решительный и неумолимый надсмотрщик может получить почти любую зарплату, которую захочет, потому что когда становится известно, что этот человек способен выжать из рабов по максимуму, все его стараются заполучить. – History of the United States, James Ford Rhodes, Vol. 1, p. 308. – Прим. авт.

50

Jefferson Davis, Ex-President of the Confederate States, A memoir by his wife, Vol. II, p. 934. – Прим. авт.

51

Бушель (англ. bushel) – единица объема, используемая в английской системе мер. Применяется для измерения сыпучих товаров, в основном сельскохозяйственных.

52

Джоэль Чандлер Харрис (1845/1848—1908) – американский журналист, писатель и фольклорист. Автор «Сказок дядюшки Римуса».

53

Томас Нельсон Пейдж (1853–1922) – американский юрист и писатель. Во время Первой мировой войны был послом США в Италии. В своих книгах популяризировал «плантаторский» жанр.

54

Гражданская война в США (Война Севера и Юга) – вооруженный конфликт 1861–1865 годов между Союзом двадцати штатов и четырех пограничных рабовладельческих штатов Севера, оставшихся в Союзе с одной стороны и Конфедерацией одиннадцати рабовладельческих штатов Юга – с другой.

55

Гикори, или хикори, – индейское название орехового дерева.

56

Slavery and Anti-Slavery, p. 51. – Прим. авт.

57

Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803) – лидер Гаитянской революции, в результате которой Гаити стало первым независимым государством Латинской Америки.

58

Нат Тернер (1800–1831) – американский чернокожий, возглавивший восстание рабов в штате Вирджиния 21 августа 1831 года, в результате которого погибло 60 белых и по меньшей мере 100 чернокожих – крупнейшее число погибших в одном восстании до Гражданской войны в южной части Соединенных Штатов.

59

Джон Браун (1800–1859) – американский аболиционист, лидер антирабовладельческого движения, возглавил восстание за освобождение рабов 1859 году в Вирджинии.

60

Фредерик Дуглас (1818–1895) – американский писатель, просветитель, аболиционист, редактор и оратор. Один из известнейших борцов за права чернокожего населения Америки, руководитель негритянского освободительного движения.

61

Уильям Питт, лорд Чатем, был членом британского кабинета министров и его неформальным лидером с 1756 по 1761 год (с коротким перерывом в 1757 году). Он снова возглавил министерство, получив официальный титул лорда – хранителя печати между 1766 и 1768 годами. Сила его влияния основывалась на исключительных способностях к ораторскому искусству. Он был не у власти бо́льшую часть своей карьеры и прославился благодаря критическим замечаниям в адрес правительства. – Прим. авт.

62

Ричард Бринсли Шеридан (1751–1816) – британский поэт, писатель-драматург, политик и общественный деятель.

63

Реконструкция Юга – период в истории США после окончания Гражданской войны, с 1865 по 1877 год, когда происходили реинтеграция проигравших в войне южных штатов Конфедерации в состав США и отмена рабовладельческой системы на всей территории страны.

64

Бенджамин Ланди (1789–1839) – основатель одной из первых антирабовладельческих организаций, редактор ряда изданий, выступавших за отмену рабства.

65

Уильям Ллойд Гаррисон (1805–1879) – американский аболиционист, основатель Американского антирабовладельческого общества, секретарь Общества непротивления Новой Англии, публицист и поэт.

66

Кассиус Марселлус Клей (1810–1903) – американский плантатор из штата Кентукки, политический деятель-аболиционист.

67

В 1822 году США на приобретенных в Африке землях основали колонию – независимое государство свободнорожденных и отпущенных на свободу афроамериканцев. В 1824 году она получила название «Либерия» (от лат. liber – «свободный, независимый»). В 1847 году была провозглашена Республика Либерия.

68

Джордж Вашингтон (1732–1799) – американский государственный и политический деятель, первый всенародно избранный президент Соединенных Штатов Америки (1789–1797), один из отцов-основателей США, главнокомандующий Континентальной армией, участник Войны за независимость и создатель американского института президентства.

69

Джон Рэндольф (1773–1833) – американский плантатор и конгрессмен из Вирджинии, служивший в Палате представителей, сенатор.

70

Роджер Брук Тони (1777–1864) – американский государственный деятель, 5-й Верховный судья Соединенных Штатов.

71

Дред Скотт против Сэндфорда – знаковый судебный процесс, в котором суд постановил, что Конституция Соединенных Штатов не признает американское гражданство для людей африканского происхождения, независимо от того, были ли они в рабстве или на свободе, и поэтому права и привилегии, которыми обладают граждане Америки, не могут распространяться на них.

72

The Domestic Slave-Trade of the Southern States, Winfield H. Collins M. A., p. 94. – Прим. авт.

73

Economic History of Virginia in the Seventeenth Century, Bruce, Vol. II, p. 123. – Прим. авт.

74

Economic History of Virginia in the Seventeenth Century, Bruce, Vol. II, p. 114. – Прим. авт.

75

Slavery and Abolition, Hart, pp. 53, 83. – Прим. авт.

76

Cf. Hart’s Slavery and Anti-slavery, p. 90. – Прим. авт.

77

Johns Hopkins University Studies: Slavery in the State of North Carolina, by John Spencer Bassett, p. 43. – Прим. авт.

78

Johns Hopkins University Studies: Slavery in the State of North Carolina, by John Spencer Bassett, p. 45. – Прим. авт.

79

Чарльз Чеснат (1858–1932) – американский писатель, публицист, политический и общественный деятель, известный своими романами и рассказами о расовых и социальных взаимоотношениях на Юге США в период Реконструкции.

80

Фредерик Лоу Олмстед (1822–1903) – родоначальник американской ландшафтной архитектуры, журналист, общественный деятель.

81

Seaboard Slave States, Frederick Law Olmsted, pp. 14–15. – Прим. авт.

82

Джон Гринлиф Уиттьер (1807–1892) – американский поэт, публицист, квакер и аболиционист, член Общества борьбы с рабством.

83

Уильям Стилл (1821–1902) – афроамериканский аболиционист, бизнесмен, писатель, историк и борец за гражданские права в США.

84

«Подземная железная дорога» (англ. The Underground Railroad) – название тайной системы, применявшейся в США для организации побегов и переброски темнокожих рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Действовала вплоть до начала Гражданской войны в США в 1861 году.

85

Quoted in Siebert’s The Underground Railroad, pp. 7, 8. – Прим. авт.

86

Лукреция Мотт (1793–1880) – американская активистка движения за права женщин, участница движения квакеров, аболиционистка.

87

The Underground Railroad, William Still, pp. 83, 84. – Прим. авт.

88

Спрингтаун – одна из множества небольших негритянских общин, до сих пор существующая в Нью-Джерси. – Прим. авт.

89

Среди других белых северян, отправлявшихся на Юг для спасения рабов, были преподобный Кельвин Фэйрбэнк, преподобный Чарльз Торри и доктор Александр Росс из Канады. Мистер Фэйрбэнк вывез из окрестностей Ковингтона семью Стэнтон – отца, мать и шестерых детей, – спрятав их в соломе. Преподобный Чарльз Торри обосновался в Мэриленде и оттуда разными путями отправил в Канаду около четырехсот рабов. Доктор Александр Росс ездил по рабовладельческим штатам, чтобы рассказать о возможности переселения в Канаду, а также показать пути, по которым можно достичь границы. Он побывал в Мэриленде, Кентукки, Вирджинии и Теннесси. После Нового Орлеана Росс отправился в путешествие, в ходе которого посетил Виксбург, Сельму и Колумбус, штат Миссисипи, Огаст, Джорджию и Чарльстон, штат Южная Каролина. – The Underground Railroad. Siebert, p. 8. – Прим. авт.

90

Виги – старинное название британских либералов и созданной ими в 1780-е годы политической партии. В XVIII–XIX веках виги считались партией торгово-промышленной буржуазии, в противоположность тори – партии земельной аристократии.

91

Сиракузы – пригород Нью-Йорка.

92

Сэмюэль Джозеф Мэй (1797–1871) – американский проповедник, общественный деятель, выступавший за реформы, включая всеобщее образование, права женщин и отмену рабства.

93

Джеррит Смит (1797–1874) – политический деятель, аболиционист, один из руководителей Американского общества борьбы с рабством.

94

The Underground Railroad, Siebert, p. 28. – Прим. авт.

95

«Хижина дяди Тома» (1852) – роман американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу, обличающий рабство в США. История старого чернокожего раба, принявшего мученическую смерть, произвела огромный резонанс, во многом поспособствовав формированию общественного мнения по вопросу необходимости отмены рабства.

96

Rise and Fall of the Slave Power in America, Henry Wilson, Vol. I, pp. 8–10. – Прим. авт.

97

Liberia, Sir Harry Johnston, Vol. I, p. 115. – Прим. авт.

98

Роберт Гоулд Шоу (1837–1863) – полковник армии Союза во время Гражданской войны в США. Родившись в семье аболиционистов, он принял командование первым чернокожим полком (54-й Массачусетский).

99

Авраам Линкольн (1809–1865) – американский государственный и политический деятель, 16-й президент США (1861–1865) и первый – от Республиканской партии, национальный герой американского народа.

100

Патрик Генри (1736–1799) – американский государственный деятель, юрист и фермер, активный борец за независимость американских колоний, широко известный своей речью на конференции в Вирджинии, где он произнес: «Дайте мне свободу или смерть!»

101

Нантский эдикт – закон, изданный в апреле 1598 года и даровавший французским протестантам-гугенотам право на вероисповедание. Издание эдикта завершило тридцатилетний период религиозных войн во Франции и положило начало столетию относительного межконфессионального мира, известного как «Великий век».

102

Джон Джей, министр иностранных дел, говоря о связи между белым рабством в Африке и черным рабством в Америке, сказал: «Если Франция и Алжир вступят в военное противостояние и в его ходе Франция призовет американских рабов бежать от своих хозяев, примет и защитит их в своем лагере, что скажет Конгресс? Что подумает и скажет весь мир о Франции, если, заключив мир с Алжиром, она отдаст этих американских рабов их бывшим алжирским хозяевам? Есть ли какая-нибудь разница между этими двумя ситуациями, кроме того, что американские рабы в Алжире – белые люди, тогда как африканские невольники в Нью-Йорке – темнокожие?» Цитата из лекции «Белое рабство в берберийских государствах», 1847 год. The Works of Charles Samner, Vol. I, p. 449. – Прим. авт.

103

Box (англ.) – коробка. Генри Бокс Браун сбежал с плантации, спрятавшись в коробку.

104

Элайджа Пэриш Лавджой (1802–1837) – американский пресвитерианский священник, журналист, редактор газет и аболиционист.

105

В статье, опубликованной в журнале Atlantic Monthly и описывающей первый съезд против рабства, Джон Уиттьер, поэт-квакер, упоминает Роберта Пурвиса и других цветных членов съезда. Вот его слова: «Президент, вызвав на сцену Джеймса Маккраммелла, одного из двух или трех цветных членов конвенции, сделал несколько красноречивых замечаний в адрес тех редакторов, которые осмелились выступать за расовое равноправие. В конце его речи поднялся молодой человек, внешность которого сразу же привлекла мое внимание. Думаю, я никогда не видел более красивого лица и фигуры, а его манеры и речь только усиливали это впечатление. “Кто это?” – спросил я одного из делегатов от Пенсильвании. “Роберт Пурвис, цветной человек из этого города”, – услышал я в ответ. Он начал со слов искренней благодарности, обратившись к делегатам, собравшимся во имя освобождения его народа. Он говорил о Гаррисоне в самых теплых хвалебных выражениях как о человеке, который всколыхнул сердце нации, нарушил мертвое молчание церкви и заставил ее выслушать историю о несчастьях раба. В заключение он заявил, что друзья темнокожих американцев не будут забыты. “Память о них будет вечной, – сказал он. – Когда все памятники рассыплются в прах, мы все равно будем хранить их в наших сердцах. Время сметает лишь ложь, но возвышает защитников правды”» (The Atlantic Monthly, Vol. XXXIII, pp. 168–169). – Прим. авт.

106

The Underground Railroad, Wilbur H. Siebert, p. 70. – Прим. авт.

107

Дэвид Уокер родился в Уилмингтоне, Северная Каролина, в 1785 году, от свободной матери и отца-раба. Он рано уехал жить в Массачусетс и в 1827 году, получив образование, начал заниматься бизнесом на Брэттл-стрит в Бостоне. В 1829 году он опубликовал свой «Призыв», который широко обсуждался на Юге. Публикация заставила губернатора Джайлса направить послание в законодательное собрание Вирджинии, в котором он называл «Призыв» подстрекательским памфлетом, присланным из Бостона. History of the Negro Race in America from 1619 to 1880, Williams, Vol. II, app., p. 153. – Прим. авт.

108

Джон Колдвелл Кэлхун (1782–1850) – американский государственный деятель и политический теоретик из Южной Каролины, который занимал многие важные должности, в том числе был седьмым вице-президентом США, активно отстаивал рабовладельческую политику и интересы белого Юга.

109

Битва при Банкер-Хилле – первое крупное сражение между английскими и американскими войсками, которое произошло на высотах Банкер-Хилл и Бридс-Хилл к северу от Бостона 17 июня 1775 года во время Войны за независимость США.

110

Сражение при Монмуте – последнее сражение Филадельфийской кампании американской Войны за независимость, в ходе которого 28 июня 1778 года Континентальная армия Джорджа Вашингтона встретилась с британской армией под командованием генерала Генри Клинтона.

111

History of the Negro Race in America from 1619 to 1880, Williams, Vol. I, p. 369. – Прим. авт.

112

History of the Negro Race in America from 1619 to 1880, Williams, Vol. I, p. 369. – Прим. авт.

113

В письме Аарона Уайта из Томпсона, штат Коннектикут, адресованном Джорджу Ливермору, говорится: «Примерно в 1807 году я слышал, как один солдат революции, присутствовавший в битве при Банкер-Хилле, рассказывал моему отцу историю о смерти майора Питкерна. По его словам, майор прошел под нашим огнем и взобрался на редут. Размахивая оружием, он приказал мятежникам сдаться. Его внезапное появление и властный окрик сначала напугали солдат, оказавшихся непосредственно перед ним. В растерянности они не отвечали и не открывали огонь. В этот критический момент темнокожий солдат вышел вперед и, направив свой мушкет прямо в грудь майора, прострелил его насквозь». – Прим. авт.

114

Шассер (от фр. chasseur – «охотник») – части легкой пехоты или кавалерии, обученные навыкам быстрого реагирования.

115

Капеллан – должность священнослужителя, священник, совмещающий сан с какой-либо дополнительной (как правило, светской) должностью.

116

Джон Кэбелл Брекинридж (1821–1875) – американский политик, член Демократической партии, вице-президент США (1857–1861).

117

За интересный взгляд на образование мистера Вашингтона я признателен Роберту Огдену, эсквайру, председателю попечительского совета Хэмптонского института и близкому другу генерала Армстронга на протяжении всего периода его обучения. – Прим. ред. изд.

118

Госпел (от англ. Gospel music – евангельская музыка) – жанр духовной христианской музыки, появившийся в конце XIX века и развившийся в первой трети XX века в США.

119

Отцы-основатели США – группа американских государственных деятелей, сыгравших ключевую роль в основании и становлении американской государственности, в том числе в завоевании независимости и создании принципов новой политической системы.

120

Томас Джефферсон (1743–1826) – американский государственный деятель, один из авторов Декларации независимости (1776), 3-й президент США, один из отцов-основателей государства, выдающийся политик, дипломат и философ.

121

«Хлопок – король!» – ставшая крылатой фраза, использованная в речи, произнесенной Джеймсом Генри Хаммондом в Сенате США в 1858 году. Хаммонд был фермером, выступавшим за отделение Южной Каролины.

122

Батат – вид клубнеплодных растений рода Ипомея семейства вьюнковых; известен также под названиями «кумара» и «сладкий картофель». Ценная пищевая и кормовая культура.

123

Прокламация об освобождении рабов – документ, состоящий из двух указов Авраама Линкольна, изданных во время Гражданской войны в США. Первый указ, изданный 22 сентября 1862 года, объявлял свободными всех рабов в любом штате, не возвратившемся в состав США до 1 января 1863 года.

124

«Словарь Вебстера» – американский толковый словарь английского языка, созданный Ноа Вебстером в первой половине XIX века. Термином «словарь Вебстера» обозначают также всю линейку словарей, созданных Вебстером, а иногда и словари других авторов, добавлявших имя Вебстера в названия своих изданий для придания им большего авторитета.

125

Ку-клукс-клан – ультраправая расистская организация в США, отстаивающая превосходство белых и белый национализм. С этой организацией связывают появление понятия «суд Линча».

126

Суд Линча – убийство человека, подозреваемого в преступлении или нарушении принятых обычаев, без суда и следствия, обычно уличной толпой путем повешения.

127

«Кирпичи без соломы» – фраза, обозначающая выполнение какой-либо задачи без необходимых ресурсов, восходит к ветхозаветному библейскому тексту. Книга Исход повествует о том, как фараон заставлял израильтян возводить города. Кирпичи при этом изготавливались с использованием соломы. Когда Моисей сказал, что иудеям необходимо совершить богослужение, разгневанный фараон приказал больше не давать народу соломы для делания кирпича: «…сами пойдите, берите себе солому, где найдете, а от работы вашей ничего не убавляется. И рассеялся народ по всей земле Египетской собирать жниво вместо соломы» (Исх. 5:5–9).

128

Желтая лихорадка – острое вирусное заболевание, передающееся с укусом комаров. Характеризуется тяжелыми изменениями со стороны крови, повышением температуры тела и поражением внутренних органов. Распространена преимущественно в Африке и Южной Америке.

129

Святочное полено – часть рождественской традиции: в очаг помещается массивный чурбан, который постепенно прогорает. Согласно христианской интерпретации, разгорающийся все ярче и жарче огонь, превращающий полено в пепел, символизирует окончательную победу Христа.

130

День благодарения – североамериканский праздник, отмечается во второй понедельник октября в Канаде и в четвертый четверг ноября в США. С этого дня начинается праздничный сезон, который включает в себя Рождество и продолжается до Нового года.

131

Ante bellum (лат.) – букв. «до войны». Период истории страны, народа или региона до некоего грандиозного события или потрясения, вызванного крупномасштабными событиями военного или политического характера (мировая война, гражданская война, революция, интервенция, острый политический кризис, переросший в военный конфликт и т. д.).

132

Суперинтендант образования – в американской системе образования администратор или менеджер, отвечающий за ряд государственных школ или школьный округ, орган местного самоуправления, осуществляющий надзор за государственными школами.

133

Конгрегационализм (конгрегациональная церковь) – радикальная ветвь английского кальвинизма, утверждавшая автономию каждой поместной общины (конгрегации).

134

Пульмановский вагон – железнодорожный спальный вагон первого класса, в котором пассажирам предоставлялся высочайший уровень обслуживания. Назван по имени разработчика, изобретателя и промышленника Джорджа Пульмана, который представил первый вагон такого класса в 1865 году.

135

Уильям Маккинли-младший (1843–1901) – политический деятель и 25-й президент Соединенных Штатов Америки (1897–1901), представитель Республиканской партии. Маккинли был последним президентом США XIX века и первым президентом XX века, а также последним президентом США, участвовавшим в Гражданской войне.

136

Коллис Поттер Хантингтон (1821–1900) – американский промышленник и железнодорожный магнат, один из представителей «большой четверки» бизнесменов, которые в 1860-х годах спонсировали строительство Центральной Тихоокеанской железной дороги.

137

Эндрю Карнеги (1835–1919) – американский предприниматель шотландского происхождения, крупный сталепромышленник, мультимиллионер и филантроп.

138

Джон Фокс Слейтер (1815–1884) – американский филантроп, который поддерживал и финансировал образование бывших рабов после Гражданской войны.

139

Джордж Пибоди (1795–1869) – американский, а затем и британский коммерсант и банкир, крупный меценат.

140

Джейбез Ламар Монро Карри (1825–1903) – американский политик-демократ и дипломат, служивший офицером армии Конфедеративных штатов во время Гражданской войны в США.

141

Моррис Кетчум Джесуп (1830–1908) – американский капиталист, филантроп и меценат. Известен как один из учредителей Американского музея естественной истории, во главе которого финансировал ряд научных экспедиций.

142

Томас Бикнелл (1834–1925) – американский педагог, историк и писатель.

143

Перевод И. Мандельштама. Цитата из пьесы У. Шекспира «Венецианский купец». Героиня пьесы, Порция, произносит эти слова о милосердии в акте IV, сцене 1, во время суда над венецианским купцом Антонио, не выполнившим долговые обязательства.

144

Стихотворение Джона Уиттьера.

145

Стивен Гровер Кливленд (1837–1908) – государственный деятель США. Единственный президент США, занимавший свой пост два срока с перерывом и соответственно получивший два номера в списке президентов (в 1885–1889 годах – как 22-й президент и в 1893–1897 годах – как 24-й президент).

146

«Грей Гейблс» – поместье в Борне, штат Массачусетс, принадлежавшее президенту США Гроверу Кливленду и служившее его летней резиденцией.

147

Генри Вудфин Грейди (1850–1889) – американский журналист и оратор, который выступал за реинтеграцию Штатов Конфедерации в Союз после Гражданской войны в США.

148

«Звездное знамя» – с 1931 года государственный гимн США.

149

«Дикси», также известна как «Я хотел бы быть в Дикси», «Земля Дикси», – американская народная песня, один из неофициальных гимнов южных штатов США. Во время Гражданской войны была очень популярна среди конфедератов.

150

«Янки-дудл» – национальная песня в США, популярная среди американских солдат в годы Войны за независимость. В настоящее время воспринимается в патриотическом ключе, хотя изначально считалась юмористической. Гимн штата Коннектикут.

151

Сиу – индейский народ группы сиу, или группа лингвистически родственных племен, проживающих на севере США и юге Канады.

152

«Кавалеры» – английские роялисты, аристократы, сторонники англиканской церкви и Карла I в ходе Гражданской войны в Англии. Их непримиримыми противниками были «круглоголовые», сторонники Парламента во время Английской революции. Название «круглоголовые» связано с короткой стрижкой, которую носили последователи этого движения.

153

Уильям Эварт Гладстон (1809–1898) – английский государственный деятель, премьер-министр второй половины XIX века.

154

Испано-американская война – военный конфликт между Испанией и США в 1898 году. В ходе боевых действий США захватили Кубу, Пуэрто-Рико и Филиппины, которые с XVI века принадлежали испанцам.

155

Эмиль Густав Хирш (1851–1923) – американский библеист, раввин-реформатор, редактор многочисленных статей Еврейской энциклопедии (1906) и член-основатель Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP).

156

Джон Генри Берроуз (1847–1902) – американский священник Первой пресвитерианской церкви, в 1893 году – председатель Генерального комитета конгресса религий.

157

Криспус Аттакс (ок. 1723–1770) – афроамериканец, убитый во время Бостонской резни, считался первой жертвой Американской революции.

158

Пол Лоренс Данбар (1872–1906) – американский афроамериканский писатель и поэт, одним из первых получивший широкую известность и признание.

159

Уильям Эдуард Беркхардт Дюбуа (1868–1963) – афроамериканский общественный деятель, панафриканист, социолог, историк и писатель.

160

Эдвард Маршалл Холл (1858–1927) – английский адвокат, заслуживший репутацию выдающегося оратора.

161

Бенджамин Гаррисон (1833–1901) – 23-й президент США (1889–1893).

162

Гораций Портер (1837–1921) – американский военный дипломат. Подполковник, старший офицер и штаб-офицер в армии Союза во времена Гражданской войны, посол США во Франции с 1897 по 1905 год.

163

Джеймс Брайс, 1-й виконт Брайс (1838–1922) – британский государственный деятель, правовед, историк, филантроп. Один из инициаторов создания Лиги Наций. Нравственные принципы зачастую побуждали его действовать вразрез с официальной линией Лондона.

164

Ричард Кобден (1804–1865) – английский политический деятель, промышленник, лидер движения за свободу торговли в Англии в середине XIX века.

165

Джон Брайт (1811–1889) – английский политик, государственный деятель, один из величайших ораторов своего поколения, продвигал идеи свободной торговли.

166

Сьюзен Браунелл Энтони (1820–1906) – американская активистка и борец за гражданские права женщин, сыгравшая в XIX веке одну из ключевых ролей в суфражистском движении США. Кроме того, она боролась за социальное равенство и выступала против рабства.

167

Палата общин – нижняя палата парламента Великобритании.

168

Генри Мортон Стэнли (1841–1904) – британский журналист, путешественник, исследователь Африки.

169

Нельсон Эплтон Майлз (1839–1925) – американский генерал, участник Гражданской войны, индейских войн и Испано-американской войны.

170

Александр Грэм Белл (1847–1922) – американский и канадский ученый, изобретатель и предприниматель, один из основоположников телефонии, основатель American Telephone and Telegraph Company, определившей все дальнейшее развитие телекоммуникационной отрасли в США.

171

Майнот Джадсон Сэвидж (1841–1918) – американский унитарианский священник, писатель.

172

Тимоти Томас Форчун (1856–1928) – американский оратор, лидер движения за гражданские права, журналист, писатель, редактор ведущей газеты для темнокожих New York Age.

Content

Букер Вашингтон
Восставая из рабства
История свободы, рассказанная бывшим рабом

Предисловие Их университеты: Букер Вашингтон

Часть I История рабства, рассказанная бывшим рабом

Глава I От первого до последнего торгового судна с рабами

Глава II Первые рабы

Глава III Жизнь человека в рабстве

Глава IV Восстания рабов и черная угроза

Глава V Свободные темнокожие во времена рабства

Глава VI Беглые рабы

Глава VII Поселения темнокожих в Огайо и на северо-западной территории

Глава VIII Темнокожие аболиционисты

Глава IX Борьба темнокожего солдата за свободу

Часть II Восставая из рабства

Предисловие

От редактора первого издания

Глава I Раб среди рабов

Глава II Отрочество

Глава III Борьба за образование

Глава IV Взаимопомощь

Глава V Период Реконструкции

Глава VI Темнокожие и краснокожие

Глава VII Первые дни в Таскиги

Глава VIII Школа в хлеву и курятнике

Глава IX Тревожные дни и бессонные ночи

Глава X Задачка посложнее, чем кирпичи без соломы

Глава XI Застилают постели прежде, чем улечься

Глава XII Где найти деньги?

Глава XIII Две тысячи миль ради пятиминутной речи

Глава XIV Выступление в Атланте

Глава XV Секрет успешного публичного выступления

Глава XVI Европа

Глава XVII Несколько слов в заключение

Примечания