Ашира Хаан

Одноклассники бывшими не бывают

15 лет выпуска

Мой муж называл встречи бывших одноклассников «ярмаркой тщеславия».

Они нужны только для того, чтобы взять реванш за школьные унижения. Доказать всем, что они были не правы!

Троечники демонстрируют «мерседесы» и дорогие часы. Отличницы хвастаются идеальной фигурой с накачанной жопой. Лузеры якобы случайно открывают на телефоне эротические фото красоток. Оторвы рассказывают про успехи своих многочисленных детей. А те, кого дразнили за дешевое пальто, не забывают заплатить за всех остальных.

На встречах одноклассников взрослые ответственные люди вдруг начинают вести себя как семнадцатилетние идиоты. Рассказывают, что алгебра так и не пригодилась за последние пятнадцать лет, закрывают гештальты, высказывая учителям в лицо то, что не решились тогда. И спят со звездами выпускного, не замечая, что мальчик в косухе и с подведенными глазами давно превратился в лысого толстяка с одышкой, а девочка с пухлыми губами и бесконечными ногами год назад родила четвертого, а ноги ее усеяны сосудистыми «звездочками».

Я ни разу не была ни на одной такой встрече, хотя меня упорно приглашали каждый год, включали в группы в соцсеточках: «Пять лет нашему выпуску!», «Десять лет нашему выпуску!», «Последний год нашей молодости!» Последнее — это когда почти всем исполнялось тридцать. Это приглашение я удалила с особенным удовольствием.

Мне было некому ничего доказывать и нечего завершать. Мои одноклассники — чужие мне люди, с которыми никогда не было ничего общего.

Школа запомнилась мне как бесконечно тоскливое и неприятное время, по которому я не скучала вообще ни разу в жизни.

Все школьные годы я была неудачницей.

Училась с тройки на четверку, потому что даже самые интересные предметы наши учителя умудрялись преподавать так, что мухи дохли на лету. Мою любимую историю вообще отменили на несколько лет. Талантов у меня никаких не было, поэтому взрослым я была не особенно интересна.

Мальчики не обращали на меня внимание из-за очков и длинной, «бабушкиной» юбки, в которой я проходила все старшие классы.

Девчонки издевались и презирали, потому что моя семья была небогатой и не могла отправлять меня в заграничные поездки со всеми. У меня так и не появилось близкой подруги.

Даже влюбиться я умудрилась в парня, которого все дразнили за длинные, до плеч, волосы и заикание. Да и тот таскался за другой и на выпускной подарил ей букет из сотни красных роз.

Тогда я поставила жирную точку на попытках найти что-то общее с бывшими уже одноклассниками и с радостью забыла о них.

Поэтому когда я нашла в своем почтовом ящике приглашение, первым порывом было выкинуть его в мусор. Остановило меня только то, что напечатано оно было золотым тиснением на бархатистой на ощупь белоснежной бумаге. Раньше-то присылали на электронную почту и не парились. Что вдруг изменилось?

Оказывается, вместе с нашим пятнадцатилетием выпуска родная школа празднует юбилей! Поэтому зовут всех-всех-всех, обещают красочное шоу, танцы, бесплатный бар с закусками и «уютные уголки для встреч со старыми друзьями».

Даже когда у меня в жизни все было хорошо, я не рвалась никому ничего доказывать и хвастаться высокооплачиваемой работой, красавцем мужем и каникулами за границей четыре раза в год. А сейчас, когда я могу послужить только удобным фоном для самоутверждения бывших одноклассников, мне тем более нечего там делать.

Они будут задавать провокационные вопросы и со смехом переглядываться: Кондратьева как всегда все просрала!

Только этого мне не хватало. Я только-только перестала плакать после развода и потери работы.

Не пойду.

Но приглашение выбрасывать не стала.

На следующий день я все еще была уверена, что никуда не пойду.

И еще через день.

И даже через неделю.

Но за четыре часа до назначенного времени я каким-то неведомым образом оказалась сидящей в кресле стилиста в ближайшем салоне красоты. Вокруг меня танцевал их лучший парикмахер, ногти на руках подпиливали сразу две маникюрши, расположившиеся с двух сторон, ступни отмокали в ножной ванночке с подогревом, а за спиной туда-сюда как тигрица металась, нахлестывая бока хвостом, хозяйка салона, пожилая армянка с сигаретой в длинном мундштуке.

— Мы из тебя такую конфетку сделаем! Хоть на «Евровидение» иди и пой!

— Я не умею петь!

— Это неважно! Пусть хоть повесятся и сожрут свои тапочки от зависти! Звезда будешь, я отвечаю!

* * *

Печально то, что на всю эту роскошь у меня не было денег. Совсем.

После того, как спустя двенадцать лет брака муж бросил меня и ушел к женщине, уже родившей от него ребенка, я не могла работать. Сначала еще приходила в офис, но сидела, глядя мимо монитора в пустую серую стену. Потом перестала даже выходить из дома. Конечно, меня уволили. Никто бы не стал этого терпеть.

Бывший супруг из чувства вины подкидывал мне денег на квартплату и дешевые макароны, но это длилось недолго. Его малышке понадобилось лечение, потом реабилитация, потом еще что-то, а потом благотворительные порывы как-то и вовсе забылись, и мне пришлось выкарабкиваться самой.

Работать головой я все еще не могла, начиная рыдать, стоило вспомнить о муже, ногами тоже не получалось — попробовала курьером, но иногда в метро накатывала тошнотворная слабость, и я опаздывала везде, где можно. Зато руками — вышло! Я научилась делать украшения из стеклянных бусин и камней и оказалось, что они нравятся людям. Работа собачья, наглости задирать цены во мне маловато, но я хотя бы перестала бояться умереть с голоду.

Прическа и маникюр в этом салоне в мой бюджет не вписывались от слова «совсем». Но во всех остальных не было мест, а идти в родную школу с отросшими сантиметров на пять корнями было совсем неприлично. Сюда я забежала просто для очистки совести. Надо было доказать себе, что я сделала, что могла, и безумная моя авантюра — абсолютная глупость. Но случайно оказавшаяся в зале хозяйка Раиса вдруг начала меня пытать, зачем мне так срочно нужны сразу и прическа, и маникюр и вечерний макияж.

Я блеяла что-то про приглашение на свадьбу лучшей подруги, но проницательную женщину было не обмануть.

— Не ври! — отрезала она. — Свадьбы обычно с утра, и к ним заранее готовятся. Да у тебя и платья, вижу, нет. К чему мы тебе макияж будем делать? Давай, признавайся!

— У меня свидание с мужчиной мечты! — тут же сменила я версию. Говорить правду было отчего-то стыдно. Так суетиться из-за ерунды… Подумают, что ничего более значительного в моей жизни не бывает.

— Такие как ты на свидание берут только задорную улыбку и ворох историй, — покачала головой Раиса. — И мужчина мечты потом не может вспомнить не то что, была ли у тебя прическа, а даже была ли у тебя голова! Ну? Признаешься — найду тебе мастера. А то и сама возьмусь, нравишься ты мне!

Не имею ни малейшего представления, чем я могла понравиться стокилограммовой энергичной и громкой женщине, непрерывно курящей вопреки всем нормам прямо в помещении и громовым голосом шпыняющей худеньких бледных работниц салона «Парижский шик». Сомневаюсь, что в Париже все малиновое и в сверкающих стразах, включая ногти владелицы, но кто я такая, чтобы с ней спорить?

Я опустила глаза, сжалась от стыда и тихо-тихо проблеяла про юбилей выпуска.

И тут она прямо взвилась!

Боевые вертолеты вылетели на позиции, подводные лодки погрузились на дно, а линкоры нацелили орудия!

— Девочки! — прогремело на весь зал. — Подъем! Чрезвычайная ситуация! Мобилизуем все силы! Рахиль, Маша, на ногти! Одна взяла левую руку, другая правую! Все, чем заняты, передайте Леночке!

— Но Леночка делает хуже! — возмутилась клиентка, которой успели расписать цветами ногти только на одной руке.

— У женщины встреча одноклассников! Весь мир подождет! — отрезала Раиса. — На свадьбу никого так не крашу, как тебя накрашу, звезда моя! Где Ангел? Куда запропастился этот любитель волосатых… Ах вот ты где!

* * *

Я уж было решила, что она немножко двинулась головой, раз призывает ангелов небесных, но тут появился немного манерный и очень красивый мальчик — как выяснилось, болгарин, которого действительно звали Ангел, вполне обычное там имя, как у нас Любовь.

Он был приставлен к моей голове, и я глазом не успела моргнуть, как меня начали стричь и красить, причем практически одновременно. Пальцы у него были невероятно ловкие и нежные, и про мои волосы он через пять минут знал больше, чем я узнала за всю свою жизнь.

Когда освободилась Леночка, кое-как, в авангардной манере, дорисовавшая клиентке ногти, она по собственной инициативе взялась за педикюр. Напомнив нам между делом, что Фрекен Бок была права — в женщине в ответственные моменты все должно быть безупречно. Даже то, что на первый взгляд не видно.

— Платье есть? — сурово спросила Раиса.

Она нервничала чуть ли не больше меня. Курила одну за другой, ловко выщелкивая окурки из мундштука и вставляя новые темные, терпко пахнущие вишней сигареты. Вентиляция в салоне была прекрасная — дым мгновенно всасывался где-то наверху вместе с запахами лаков, пылью от спиленных ногтей и прочей малярно-штукатурной взвесью.

Я помотала головой. Планировала влезть в свои самые узкие джинсы и надеть под полупрозрачную блузку кружевной лифчик, который держала только для постели. Грудь он поднимал божественно, но за это приходилось платить ощущением туго затянутой сбруи.

Но Раиса не дала.

Первую же освободившуюся работницу она послала в шоурум вечерних нарядов, где работала двоюродная сестра ее третьего зятя, которая после краткой беседы по телефону пообещала прислать самые лучшие платья вместе с VIP-картой на скидку. Встреча одноклассников — святое!

Даже со скидкой я не могла их себе позволить. Если визит в салон опустошал мой бюджет на развлечения на полгода вперед, то платье грозило лишить отпуска и усадить на гречку на год.

— Не жадничай! — нахмурилась Раиса. — Ты этот день будешь вспоминать дольше, чем свадьбу вспоминала! Ты себя будешь такой звездой чувствовать, что и на работе дадут повышение и премию!

Увы, на моей работе мне никто ничего не даст. Но я сдалась. В конце концов, заодно и похудею на той гречке, сплошные плюсы.

И я ткнула пальцем в облегающее платье выше колен, которое умело ловко спадать с одного плеча. Оно было короче того, что стоило бы носить женщине тридцати с лишним лет, однако на то и был расчет! Ноги у меня всегда были стройные, но в школе я ходила в длинных юбках и планировала теперь шокировать своих дорогих одноклассников зрелищем того, что они упустили в юности.

Как и обещала, Раиса лично взялась за мой макияж и потратила на него времени столько же, сколько ушло на весь остальной тюнинг.

И вот я стояла перед зеркалом в полный рост и не могла поверить своим глазам.

Меня и правда превратили в звезду.

Вопреки подспудно еще теплящимся страхам, что сейчас мне нарисуют «парижский шик» со стразиками, я выглядела по-настоящему стильно и элегантно. Я была похожа на себя… только лучше. Намного лучше.

Словно я стала совсем другой. Улучшенной версией себя, как на картинке в «Инстаграме» со всеми фильтрами и улучшениями.

Только настоящей.

Глядя в свои сияющие глаза, которым умелая рука Раисы добавила пикантной стервозинки, я решила, что вполне могу обмануть своих одноклассников. Показать, что я не такая, как на самом деле.

Не разведенка, а независимая женщина, которая устала работать служанкой в собственной семье и хочет насладиться свободой, меняя поклонников как перчатки.

Не пустоцвет и неудачница, а чайлдфри, блистательная эгоистка, сознательно решившая посвятить свою жизнь только удовольствиям.

Не рукодельница, с трудом наскребающая на квартплату, которой покупка платья пробивает брешь в годовом бюджете, а творческая личность, востребованный мастер с уникальными авторскими техниками.

Ведь все зависит лишь от точки зрения.

Могу я хотя бы на один вечер притвориться, что моя жизнь не полный провал, а сознательный выбор идти своим собственным путем, не оглядываясь на мнение окружающих?

Хотя бы на один день взмахом руки превратить свою тыкву в карету, мышей в лошадей, а крыс в кучеров?

* * *

Я живу недалеко от своей бывшей школы. Буквально пять минут быстрым шагом. Десять — если нога за ногу, останавливаясь у каждого дерева, говоря «Кис-кис!» каждому котику и мечтательно глядя в небеса. Если очень-очень-очень постараться, то можно засмотреться на двух дерущихся жуков-пожарников или на стаю птиц, улетающих на юг, и опоздать к первому уроку. Но получалось у меня редко. Тем, кому надо было ехать в школу на автобусе, везло больше.

Но как будто мне мало было десяти лет заключения в казенном доме, всю свою жизнь утром первого сентября я просыпаюсь под «Учат в школе, учат в школе, учат в школе», двадцать пятого мая под «Когда уйдем со школьного двора», а в конце июня и вовсе не сплю всю ночь под ритмы дискотеки и пьяные крики выпускников. Наверное потому я и не испытываю ностальгии по чудесным школьным годам и не плачу, когда вижу выпускниц в советской школьной форме из секс-шопа.

Так что добираться мне недолго и перед своим бенефисом я еще успеваю забежать домой, чтобы найти подходящие туфли, сумку и побрызгаться любимыми духами «Angel», которые в первый раз купила как раз пятнадцать лет назад, на выпускной. Ванильное печенье, шоколад, карамель, сахарная вата — запах сладкий, как моя выдуманная на этот вечер жизнь.

Время уже подходило, но явиться раньше всех было бы провалом. Поэтому я гипнотизировала часы и металась по квартире, не зная, чем заняться. С удовольствием бы сожрала что-нибудь на нервах, но боялась испортить Раисин шедевр мейкапа — губы ей особенно удались. Я и не знала, что они у меня такие сочно-глянцевые, как отравленное яблоко в «Белоснежке». Хотелось часами на них любоваться, а лучше — пойти в таком виде повидать героев всех самых моих неудачных свиданий и показать им, что они упустили. Бывшему мужу тоже похвастаться, чтобы не думал, что я тут без него себя похоронила.

Ладно, специально для него сделаю селфи и выложу в «Фейсбук».

Чтобы убить время, я откопала в шкафу выпускной альбом. Много лет уже его не открывала, поэтому очень удивилась, когда поняла, что из всего выпускного класса в пятьдесят человек могу назвать по именам не больше десятка. И то — с трудом. Лучше всех помню тех, с кем зафрендилась в соцсетях, а остальные…

Я достала общее фото, на котором мы все такие дети с испуганными глазами, хотя казались друг другу взрослыми людьми, перевернула — а там одинокая надпись «11-й класс, 730-я школа». И все. Думала, что вряд ли я забуду тех, с которыми провела десять лет вместе. А теперь щурилась на все эти полузнакомые лица и как будто Альцгеймером пришибло. Хотя в этом случая я наоборот должна лучше помнить, что было пятнадцать лет назад.

Вот, например, Оля. Что Оля — помню, а фамилию уже нет. Моя бабушка эту Олю очень любила и все время ставила мне в пример: какая она аккуратная, какая у нее прическа красивая, не то что мои лохмы. И на переменах не носится, а стоит у стеночки, как хорошая девочка.

Хорошая девочка Оля в выпускном классе оказалась беременна и сдавала экзамены на восьмом месяце. Но это помогло от нравоучений только на год! Стоило мне закончить школу, как бабушка начала по новой: какая Олечка хорошая жена и мать, какая у нее доченька красивая, а ты когда замуж?

Даже потом, когда я забеременела и вышла замуж, Олечка оставалась светлой путеводной звездой.

Потом, конечно, бабушка примолкла из-за всего, что со мной случилось. Но я часто видела, как после новости о том, что Олечка родила третьего ребенка от третьего — самого успешного! — мужа, ей хотелось завести старую пластинку.

Но это уже слишком грустная история, а мне пора в школу!

Сама засмеялась. Пятнадцать лет не говорила эту фразу.

Хорошо все-таки, что идти недалеко. Если будет совсем печально, всегда можно сбежать домой. И сидеть тут красивой в платье стоимостью в отпуск и шедевральным макияжем. Нет уж! Отступать некуда!

Школа была ярко освещена, железные ворота на входе увиты гирляндами искусственных цветов, словно на гавайской свадьбе, над дверьми сияли неоновые буквы: «Добро пожаловать, выпускники!» и стелилась прямо к порогу красная ковровая дорожка.

Я прошла по ней, гордо выпрямив спину. Звезда я или нет, в конце концов!

Открыла дверь… и застыла столбом. Зато мое сердце сначала подпрыгнуло к горлу, потом камнем рухнуло в желудок, метнулось в пятки и, еще пять-шесть раз сменив местонахождение, наконец вернулось в свою клетку в груди, но и там отказалось нормально биться, сжавшись от чувств, которые я считала давно забытыми.

Там стоял Илья Соболев — моя невыносимая школьная любовь, несбыточная мечта, причина всех моих слез и улыбок в два последних школьных года.

Он чертовски изменился.

Пятнадцать лет назад он был типичным школьным изгоем: лузером и лохом, над которым все издевались за его длинные волосы, хипповские шмотки и гитару, которую он везде таскал за собой. По его виду сразу было понятно, кто тут главный козел отпущения, и ему прилетало даже за пределами школы.

Сейчас же передо мной был высокий, атлетичного вида молодой мужчина, одетый неброско, но дорого, со стильной прической и взглядом абсолютно уверенного в себе человека. И этим взглядом он смотрел на меня в упор, но не узнавал.

А я не могла сдвинуться с места, пока сзади кто-то не толкнул меня и прямо над ухом не заорали:

— Соболев, ну ты чего застрял там?

Тогда он адресовал мне равнодушно вежливую улыбку, аккуратно обогнул, чтобы не задеть, и вышел на улицу.

Так и не сказав даже: «Привет!»

* * *

Я даже не удивилась.

Сама вот только что не могла вспомнить, как зовут некоторых одноклассников на фото, а ведь с ними я в школьные годы болтала, ругалась, делала общие проекты, прыгала в резиночку, сбегала с уроков, ходила в походы и встречалась на вечеринках. С кем-то танцевала, с кем-то дралась за булочку в столовой или помогала зашить юбку в школьном туалете.

Только с Ильей, кажется, не обмолвилась и парой фраз. Даже в те времена я не была уверена, что он знает, как меня зовут, хотя мы учились в одном классе.

Это нисколько не мешало мне его любить.

Он был какой-то совершенно нездешний, как инопланетянин. Даже выглядел не как все: со своим прямым тонким носом и острыми скулами, пшеничного цвета волосами до плеч, в вышитых цветами расклешенных джинсах, он походил на американского хиппи шестидесятых годов, взявшего в руки гитару еще до Вудстока.

Подойти к нему и завести разговор о фильме, который идет сейчас в кино, или попросить помочь с домашним заданием, как наивно советовали девичьи журналы в те времена, было совершенно немыслимо. Он был не из этой реальности. Однажды на английском мы задавали друг другу вопросы о наших любимых книгах, фильмах и музыке. Все называли «Терминатор» или «Грязные танцы», и на это фоне особенно странно прозвучал его ответ: «Забриски пойнт». Никто не понял, что это было. На каком это языке? Это что, кино? Никогда о таком не слышали.

Точно так же дело обстояло с музыкой и книгами.

Куда я к нему сунусь со своей любимой Астрид Линдгрен, если он с таким же нездешним видом отвечает, что его любимый писатель Фаулз?

Которого я даже прочитать-то смогла только лет в двадцать пять.

Но это не мешало мне мечтать, что однажды неземные серые глаза посмотрят на меня с чем-то иным, кроме терпеливого равнодушия, которое доставалось всем окружающим.

Кроме Вари.

Варя тоже была не такой как все, так что я его могла понять. В ней смешалось столько разных кровей, что глядя на темноглазую бойкую красотку с ворохом каштановых кудряшек, сложно было понять, где помотало ее предков. Сама она рассказывала про бабушку цыганку, деда итальянца, прадеда монгола и прапрадеда австралийского аборигена, но запросто могла и врать. Она вообще легко и беззаботно врала, и так же легко сочиняла забавные и страшные истории. Была похожа на налитую соком тугую смешливую черешенку и тоже читала книги и смотрела фильмы, о которых остальные даже не слышали.

Неудивительно, что Илья влюбился в нее, как только впервые увидел на линейке в школьном дворе в десятом классе. Она переехала к нам с родителями, двумя сестрами и пятнадцатью кошками из Владивостока, где ее отец служил на подводной лодке — или она придумала это, чтобы казаться интереснее, как и все остальные свои истории.

Он таскал ей шоколадки, писал разноцветные записочки с признаниями в любви и длинные письма о своей жизни. На всех переменах он всегда ошивался неподалеку и не спускал с нее влюбленных глаз. Каждый день провожал ее до дома: иногда с ее разрешения шел рядом, а если она не позволяла — на несколько метров позади. Вызывался дежурить вместо нее в классе, а на субботниках делал и ее часть работы, и свою.

Он посвящал ей стихи и даже классные сочинения, если речь шла о любви.

До момента ее появления я считала, что он бесплотный, как эльф, и бесконечно далек от пубертатного сумасшествия, которое началось в седьмом классе. Все эти разговоры о том, кто с кем гуляет, кто на кого запал, перебрасывание записочками, пошлые рисунки на листочках в клеточку, передающиеся под партами по рядам, первые поцелуи и пересказанная страшным шепотом книга «1001 вопрос про это».

Но я ошибалась — ему тоже были не чужды все эти глупости.

Варя всегда могла быть уверена, что он первый подойдет пригласить ее на танец на дискотеке и 14 февраля первой валентинкой на ее парте будет его сердечко.

Его любовь была безответна, безнадежна, но от этого становилась только сильнее.

Мне оставалось только тайком писать о нем в свой розовый дневничок с замочком, отчанно шифруя его имя, чтобы никто не догадался, даже если прочитают.

Я гадала на него с зеркалами и пеплом, я шептала выдуманные заклинания на рождающуюся луну и носила в ухе сережку со стилизованной буквой «И», Илья. Она была настолько вычурной, что казалась похожей на «М» — Маргарита. Никто не догадывался.

Я не могла вымолвить рядом с ним ни слова и опускала глаза, когда он смотрел на меня. Однажды мы с Варей возвращались вместе из музея после экскурсии, она жила недалеко от меня. Илья напросился ее проводить, и всю дорогу домой я молчала и смотрела в пол, умирая от счастья его близости.

А потом школа закончилась и нам было негде больше встретиться. Он снился мне еще несколько месяцев в счастливых, наполненных солнцем снах. И еще однажды я шла по улице, и мне показалось, что я увидела его, идущего мне навстречу в толпе. Не смогла разглядеть — испуганно уткнулась взглядом в асфальт, чувствуя как бешено бьется сердце и заливает жаром лицо. Тут же свернула в ближайшую парикмахерскую и там потребовала покрасить меня в рыжий и сделать сумасшедшую стрижку. Просто так, на всякий случай. Вдруг он сейчас пойдет по улице обратно, заметит меня и…

И с тех пор мы больше не виделись.

Через год я встретила своего будущего мужа, и образ нездешнего мальчика потускнел в моей памяти. Я думала, что за пятнадцать прошедших лет мои чувства давно истлели и рассыпались в прах.

Я ошибалась. Как я ошибалась!

* * *

Мне понадобилось всего три секунды, чтобы взять себя в руки и вспомнить, что я давно не школьница. Я взрослая женщина тридцати с лишним лет, которая умеет держать лицо, когда ее увольняют с работы, когда ей говорят, что у нее никогда не будет детей и когда любимый муж заявляет, что уходит к другой. На фоне всего, что случалось со мной в жизни, то, что Илья Соболев меня не узнал — такая ерунда! Не стоит даже потускневшей улыбки.

Возвращаемся к изначальному плану. Я тут не за тем, чтобы сохнуть и тосковать по школьной любви. Моя задача — утереть нос бывшим одноклассникам, стать звездой на этот вечер и потом черпать силы в этом воспоминании для того, чтобы выкарабкаться из той ямы, в которую я попала.

Собственно, для этого я сюда и отправилась вопреки всем разумным доводам. Пока только сама себя уговариваешь, что твоя жизнь не так уж и плоха, легко усомниться. Но когда эту веру поддерживает вера самых пристрастных в мире судий — вот тут можно многое! Даже лютые враги, заполученные во взрослом возрасте, никогда не будут настолько уверены в твоей никчемности, как школьные друзья.

Самый уверенный в себе плейбой скукоживается, когда на него смотрит девочка, отказавшая в танце на школьной дискотеке. И неважно, что у его ног рыдали самые красивые актрисы мира, пока он с жестокой улыбкой говорил: «Ты знала, что это будет всего одна ночь». Если домохозяйка из Бутово пятьдесят четвертого размера помнит, как стыдилась того, что ты посмел с ней заговорить, в твоей душе навсегда останется та часть, которая верит, что она была права.

Так что задача сотворить невозможное и переломить воспоминания одноклассников обо мне стоит усилий. Но для этого надо их шокировать. Просто зарплаты в пять тыщ евро и встречи Нового года на вилле Робби Уильямса недостаточно. Они тоже Пугачеву вживую видали! Нет, надо потрясти самые основы их представлений обо мне, как о бедной скромнице и тихоне. Золушке, которой не досталось крестной феи, поэтому за балом она наблюдает из-за забора.

Поэтому спину прямо! Грудь, губы, томный взгляд! И не оглядываться как селянка на ярмарке, а задумчиво встать посреди холла с видом обнаженной Мэрилин Монро, доставшей сигарету неизвестно откуда. Сейчас мир выйдет из ступора и со всех сторон поднесут зажигалки.

Сработало.

— Вы какого года выпуска? — тут же прилетел мне вопрос, оглянуться не успела.

А вот теперь успела. Красивый мальчик в белой рубашке и очках, одиннадцатиклассник, видимо. Вопрос задал, правда, не мне, а моей груди. Но это ничего, в таком возрасте стоит даже на линолеум, ожидать, что он оценит мой изысканный стиль было бы преждевременно.

В руках у него был планшет, в который он быкал, не глядя, пока я медленно меряла его взглядом. Наклонилась к его уху и с придыханием спросила:

— Года выпуска? Как «жигули»?

— В смысле… — он мгновенно растерялся и покраснел. — В каком году…

Он совсем смутился и опустил глаза. А там у меня — ноги!

Вот эти, которые стройные и от ушей. Моя гордость, одноклассниками еще не виденная, даже круче груди.

Совсем засмущала парня. Молодец, монстра первого уровня победила, перехожу на следующий уровень.

На котором уже без попыток флирта быстренько назвала свой год выпуска, и мальчик охнул.

Я удивленно подняла бровь. Одну. И руки на груди скрестила. Взгляд его тут же метнулся от ног обратно, до моих глаз так и не добравшись.

— Я думал, вы лет пять назад выпустились… — забормотало несчастное создание, отмечая меня в списках.

Что еще нужно девушке для счастья? Такого комплимента мне хватит надолго!

Сколько лет прошло, а лифты в школе так и не сделали. Престарелой женщине тридцати с лишним лет и на каблуках пришлось карабкаться по выщербленным бетонным ступенькам аж на третий этаж, помахивая бейджиком с именем и буклетом о школе.

Наш 33-й кабинет находился в углу рекреации, и по пути с любопытством рассматривала изменившуюся школу. На дверях других кабинетов были наклеены бумажки с надписями: «Выпуск 2003-го года», «Выпуск 2011 года», «Выпуски 1975-85 года». У последних, видать, совсем мало бойцов осталось.

Некоторые двери были распахнуты, и я с заглядывала туда, где веселые люди разных возрастов пили и пели, сидели за столами, расслабив галстуки и скинув туфли, нагло курили прямо в распахнутое окно и рассматривали наваленные ворохом фотографии.

Другие были закрыты — и оттуда доносилась музыка самых разных поколений. Можно было без табличек угадать десятилетие выпуска.

Мимо двери, где звенела гитара, я проскочила побыстрее. Голос нашего физика, любителя походов и авторской песни, я узнаю даже в старческом маразме.

А мимо следующей прошла на цыпочках — рефлекторно. За полтора десятка лет ремонт наверняка делали не раз, но дверь учительской осталось такой же жуткой, обитой черной кожей и с острыми металлическими заклепками.

В родной 33-й кабинет я заходила уверенной в себе звездой — но едва переступив через порог, мгновенно провалилась в прошлое.

Вроде там было все новое: интерактивная доска, пластиковые окна, кулер, портрет президента над учительским столом, а запах и атмосфера остались все те же. Будто и не было тех пятнадцати лет. Будто бы мне приснился и выпускной в роскошном платье, и студенческие пьянки, и свадьба в районном загсе, и работа, на которой меня, как взрослую, называли Маргаритой Борисовной…

Как бы я ни ненавидела школу, а десять лет моей жизни она была мне вторым домом. И сейчас я почуствовала именно это — что я вернулась домой. Пусть меня тут не особенно любили и ценили, все равно — дом.

И сегодня в нем праздник.

На сдвинутых столах стоят бутылки «Советского шампанского», дешевые соки в картонных упаковках, горками навалены бутерброды с колбасой, в пластиковые стаканчили разлита водка.

Не выходя из образа, я с кривой улыбкой осмотрела угощение и наконец перевела взгляд на собравшихся.

Как говорится, попала в ад, а тут все свои!

* * *

На секунду мне показалось, что я не туда попала.

Кто эти чужие тетки и мужики с раскрасневшимися лицами? Разве на двери был написан не наш год выпуска?

— Кондратьева! Ты ли это? — раздался возглас, и я прозрела.

Моргнула — и вдруг увидела перед собой тех, с кем мы расстались на рассвете в выпускной. Большинство я с тех пор и не видела. Но сразу узнала, хотя они все чудовищно изменились. Надеюсь, и я тоже. Но в другую сторону.

Дом домом, но как бы мне ни хотелось размякнуть и кинуться всем на шею, нельзя забывать, что у меня есть план! Глобальный план!

А тут передо мной настоящий второй шанс произвести первое впечатление. Которое у меня не удалось при первой встрече, когда я маленькая, лопоухая, испуганная, с букетом гладиолусов больше себя самой пришла на школьный двор и моментально потерялась. Попыталась прибиться к третьему классу, откуда меня шугнули, потом ко второму — там начали смеяться над «мелочью» и когда меня наконец отловила моя будущая первая учительница, я уже почти ревела.

Когда нас завели в класс и все стали занимать места, я выбрала себе сначала первую парту посередине, бабушка говорила, там сидят отличники. Но кто-то сказал: «Это мое место!» и я послушно ушла, потому что подумала, что опять ошиблась. И ушла с первой парты у окна — по той же причине. А вот на третью никто не претендовал, так что я забилась там в угол и испуганно отгородилась букетом. Который, конечно, надо было отдать учительнице!

Так с тех пор и пошло, что Кондратьева бестолковая мямля.

А уж когда в третьем классе мне выписали очки, тут-то и появился законный повод для дразнилок, а то на весь класс не было никого толстого или маленького. Здоровому детскому коллективу всегда нужен аутсайдер.

Если сейчас я дам слабину, меня тут же запихают обратно в мою экологическую нишу мямли и неудачницы. Нет уж.

Под сканирующими взглядами полутора десятков человек я прошла к своему месту у окна. Оно тянуло меня как магнитом. Теперь-то мне казалось, что это идеальная позиция: можно смотреть на школьный двор, можно повернуться спиной и видеть весь класс и при желании штора скрывает от орлиного взора учительницы.

На мгновение заколебалась перед тем, как сесть. Школьные стулья всегда цепляют колготки, это закон. Со времен моей учебы финансирование стало лучше, но закон есть закон — неровные края стула щерили зубы, готовые наставить мне зацепок.

Звезда я или кто?

Развернулась, бросила сумку и буклет на хищный стул, а сама уселась прямо на парту, закинув ногу на ногу. Платье тут же поползло вверх, еще больше открывая бедра, но я ослепительно улыбнулась и сама обвела всех оценивающим взглядом:

— Привет!

Их пристальное внимание ощущалось как щекотка. Хотелось елозить и почесываться. Внутри нарастала паника и кто-то маленький и испуганный бегал кругами в моей голове и верещал: «АААААА!»

Но снаружи я держала улыбку на идеально накрашенных глянцевых губах.

К счастью, большинство никак не могло оторваться от разглядывания моих ног. Зато теперь я могла сканировать их критическим взглядом и изображать строгую комиссию по оценке успешности жизни.

Это у кого тут животик через ремень переваливается и проплешинка на макушке отражает свет ламп?

Женя Протасов, наш плейбой! Был таким кудрявым светленьким мальчиком с голубыми глазами, как с картинки из детской книжки. В третьем классе все девчонки были в него влюблены! Я тоже, разумеется. До Ильи я добралась чуть позже.

Память потихоньку распаковывает архивы, и плоские черно-белые фото потихоньку обретают цвет и объем, над ними шуршит неумолчный шепот историй, случившихся за десять лет, а за ними встают в очередь на воспоминания тени тех, кого пока здесь нет.

Вот этот сутулый усталый мужчина с кудлатой черной бородой, спускающейся на грудь был когда-то худым высоким растрепанным парнем с горящими глазами безумного ученого. Обожал теоретическую физику! Называл нас всех тупыми и недалекими, делая исключение только для тех, кто любил математику. Потому что физика, повторял он, — единственный язык, на котором с нами говорит мир. Если не учить физику, то рано или поздно скатишься во тьму Средневековья и будешь думать, что гроза гремит оттого, что Илья-Пророк ездит по небу на колеснице.

Коля. Коля Денисов, я вспомнила!

— Коль, а чего такой бородатый как моджахед? — я решила первой перейти в атаку. Раньше, чем кто-нибудь спросит, как у меня с мужем и детьми. — Или ты модный хипстер из барбершопа?

— Я священник, — пробурчал он.

— Да ладно?! — я так изумилась, что моя идеальная маска треснула.

— Рит, будешь шампанское? — тут же засуетилась Дашка Новикова, цапнув со стола бутылку. Она всегда была главной примирительницей, остро чувствовала, когда кто-то на грани ссоры и разряжала обстановку. В этом она не изменилась. — Мы тут уже все познакомились и рассказали о себе, ты немножко опоздала…

Я сверкнула глазами, и она тут же исправилась:

— Но можем быстренько повторить, а потом про тебя послушать!

Мой внутренний компас, указывающий на цель, повернулся, стрелка задрожала — и мы с ним согласились, что отчет бывших одноклассников перед звездой будет выглядеть достойно.

Только все испортил Соболев.

* * *

— Никакого шампанского! — раздалось от входа громко и пафосно. — Мы принесли вам благую весть!

Все обернулись — на входе стоял Соболев с ворохом набитых пакетов и за ним пытался протиснуться еще Вася Морозов, с таким же набором.

— Весть о том, что мы будем пить нормальное итальянское «ламбруско», а не эту дрянь, — пропыхтел он. — Ну и жратву заодно принесли.

Он все же вломился в кабинет мимо застывшего в дверях Ильи и принялся доставать из своих сумок разнокалиберные бутылки, шуршащие упаковки с мясом и сыром, какие-то фрукты в разноцветных сеточках, коробки с шоколадом.

Я отметила это краем глаза, потому что не отрываясь смотрела на Соболева.

А он смотрел на меня.

Хотя нет, сначала он смотрел на мои ноги. Очень внимательно рассматривал, начиная с кончиков туфель — увы, не Маноло Бланик, не Джимми Чу и совсем не «лабутены». Вот что мне стоило в тучные годы их купить?

Он скользнул взглядом выше, обвил им лодыжки, погладил колени и так надолго задержался на бедрах, что захотелось натянуть подол платья пониже. Дальше случилась опасная зона с моей грудью, но он ее, в отличие от того одиннадцатиклассника, мужественно преодолел. Все-таки взрослый, опытный мужчина.

И наконец добрался до глаз.

Я встретила его взгляд с прохладной полуулыбкой, хотя внутри то самое испуганное существо пялилось на него, умирая от своей смелости — я впервые в жизни так прямо смотрела ему в лицо!

Все рванули распаковывать пакеты с таким энтузиазмом, словно получили подарки от Деда Мороза. Или очень большие и взрослые «Киндер-сюрпризы». Сюрприз, игрушка, шоколад — как в рекламе нашего детства. Всегда интересно, что будет в пластиковой коробочке внутри шоколадного яйца. Нынешние дети, которым достались «киндеры», поделенные по содержимому для мальчиков и девочек, для любителей динозавров или собирающих коллекции игрушек из мультиков, такого наслаждения от настоящего сюрприза не получат уже никогда!

На меня больше никто не обращал внимания. Доставали бутылки, разливали, раскладывали по тарелкам треугольные сэндвичи, умело резали на квадратики сочащиеся соком желтые тайские манго, вылавливали из банок огурцы, ломали плитки шоколада.

Илья в этом участия не принимал. Он подошел, встал рядом, оперевшись на парту и, глядя на бывших одноклассников, вполголоса, словно по большому секрету сообщил мне:

— Ты потрясающе выглядишь. Я тебя даже не узнал сначала. Не поздоровался — не был уверен, что правда ты. Даже мелькнула мысль, что у тебя такая взрослая дочь. А я наброшусь с объятиями: «Привет, Ритка!» Не так поймет.

В лицо будто кипятком плеснули, я даже задохнулась от жара и захотелось прислонить мгновенно заледеневшие ладони к пылающим щекам. Во рту пересохло, и я сразу не нашлась, что ответить и только загадочно улыбнулась, стрельнув в него глазами из-под прикрытых ресниц.

— Давай я расскажу про всех, пока они заняты.

Он сложил руки на груди, и я быстрым взглядом пробежалась по его потертым голубым джинсам и белой рубашке с закатанными до локтя рукавами. Все-таки потрясающе выглядит. С годами стал не просто лучше, а неприлично лучше.

— Женька Протасов, — кивнул он на нашего плешивого плейбоя. — Владелец автомойки. Очень этим гордится, не вздумай усомниться, что это высшее достижение для человека. Морозову уже объяснил, что тот, изменник родины, сбежавший в Израиль, должен в ножки кланяться поднимающим экономику России.

И он хитро посмотрел на меня искрящимися от смеха глазами.

Это было так странно. Как будто мы с ним были и остаемся хорошими друзьями, и у нас етсь общие шуточки. Он меня точно ни с кем не перепутал?

— Таня Рикита, — Илья указал на стройную, даже тощую, очень загорелую белокурую девицу с явно силиконовым бюстом. — Вышла замуж за доктора и живет с ним в Германии.

— Это Рикита? — удивилась я.

Ее совсем не узнать. Была такой скромной пухлой девочкой с косой ниже попы, бездонными славянскими глазами и воплощением истинно русской красоты. Как и когда она превратилась в сушеную фитоняшную звезду пластической хирургии? Нос ей, похоже, тоже подправили. И вообще перешили лицо так, что я с трудом уловила только знакомую бездну в глазах.

— Да, я тоже был сначала шокирован, — покачал он головой, снова говоря вполголоса и придвигаясь все ближе. — Но ей все нравится. Наоборот, говорила, что жалеет нас, неудачников. А это…

— Сплетничаете? — к нам подошла Оленька Синаева — вот уж кто совсем не изменился! Как была рыжей и веснушчатой, легко краснеющей, так и осталась, только раздалась в бедрах, погрузнела, и под глазами залегли круги.

— Конечно, — подмигнул ей Илья, а она бросила на него типично женский оценивающий взгляд. Оценила весьма высоко. — Это наша почетная мать-героиня. У нее пятеро прекрасных детишек, фотографии которых она тебе с удовольствием покажет. И расскажет обо всех их успехах. Особенно младшая у нее хорошо поет.

— Нет, младшая танцует, — поправила Оленька и полезла в телефон. — Сейчас покажу ее выступление. А поет у меня средняя.

— Вторая с конца, — серьезно кивнул Илья.

— Другая средняя лошадница, недавно выиграла соревнования по выездке, сейчас тоже фото покажу… Ой, а тут у меня старшенький в форме пограничника, хотите посмотреть?

— Не понимаю, зачем столько детей, — проворчал вроде бы вполголоса Протасов, но так, что его, сидящего за столом с бутербродом в руке, услышали даже здесь у окна. — Вечерами заняться нечем было? Сериал можно посмотреть.

— Вот из-за таких как вы у нас и проседает демография! — моментально взвилась Оленька, а я подумала: «Началось». — Вот у тебя есть дети? Есть?

— Двое! Оглоедов! Спиногрызов! Вандалов! Я свой долг выполнил! Вместо армии на памперсах оттрубил, теперь никому ничего не должен! — он с каким-то наслаждением тщательно скрутил кукиши на обеих руках и продемонстрировал разом покрасневшей Оленьке.

— У Насти Шмидт одна дочка, зато она работает начальником в главной налоговой, — быстро попытался переключить тему Илья. — Представляете, какие среди нас люди?

— А я работаю мамой! — прошипела Оленька. — Лучше бы тоже помогали демографию улучшать! Кому нужна ваша карьера без детей?

Илья ловко поймал кинутую Морозовым пачку «рафаэлок», достал одну конфету и протянул ей.

— Мы будем стараться, — смеясь одними глазами, сказал он. — У нас еще вся жизнь впереди.

— А ты, Рит? Детишки есть? А то часики, сама знаешь! — Оленька зашуршала фантиком, но замерла, ожидая моего ответа.

Ух, как вспотели ладони… Пришла моя пора.

— Вась, разлей пока, — Илья кивнул на стол, где только у Протасова был налит виски. — Мы какие-то неприлично трезвые для встречи выпускников. Ты что будешь? — спросил он у меня и мягко толкнул плечом в плечо. Мол, держись.

* * *

Я дождалась, пока мне в руки попадет стаканчик с игристым розе, малодушно надеясь, что пока его донесут, меня что-нибудь спасет. Хотелось чего-нибудь покрепче, конечно. Но я знала, на что шла. Вообще в последние пять лет, я заметила, стало неприлично задавать вопросы: «а почему у вас ребеночка нет?», «а когда за вторым?», «не хотите еще и девочку?», «нафига вы столько нарожали?»

Правда только среди приличных людей, а бывшие одноклассники — что-то вроде родственников, считают себя вправе интересоваться любыми интимными подробностями.

Хотя встречаться с теми, кто видел меня беременной, было намного хуже.

— А я… — небрежно откинулась, оперевшись локтем на подоконник. — Считаю, что Земля и так перенаселена. Восемь миллиардов, куда еще детей рожать?

— В смысле? — Оленька так округлила рот, что белоснежный шарик «рафаэлки» вошел бы туда, как шар в лузу.

— Семь с половиной миллиардов, — зачем-то уточнил Морозов. Это, конечно, принципиально.

— Я решила жить для себя, — пояснила я. Пожалуй, про перенаселение — это слишком сложно. Упростим. Я отпила шампанское, собираясь с мыслями и вспоминая все то, в чем меня обвиняли, когда я говорила, что не готова снова рисковать. — Не портить фигуру беременностью, высыпаться по ночам, тратить деньги на курорты, а не на школьную форму.

— По Турциям катаешься? — нахмурил лоб и быстро, угрожающе надвинулся на меня высокий и лысый как колено мужик, которого я даже испугалась в первый момент.

Но через три суматошных удара сердца узнала Славу Першина, нашего школьного поэта. Очень талантливый. Был. Сейчас он выглядел как скинхед: лысый череп вместо есенинских кудрей, куртка-бомбер вместо бархатного пиджака и «говнодавы» с железными носами вместо лаковых туфлей. Еще один претендент на приз в конкурсе на самые кардинальные перемены.

— Нравятся их мусульманские… — он шагнул вперед, сжимая кулаки.

— Эй, эй, — Илья перехватил его запястье и встретил порыв напряженным взглядом. — Мы же тут все хорошие друзья, правда?

Как он сам умудрился так сильно измениться? Из неловкого и забитого подростка превратиться в человека, который ловко рулит беседой в компании и сглаживает самые острые моменты.

— Олька, конечно, клуша, но права. Если не мы, то кто перерожает этих! — Протасов снова подал голос из-за стола и снова посреди откушенного бутерброда.

— Вам надо, вы и рожайте! — я демонстративно пожала плечами, стараясь унять испуганно бьющееся после атаки Першина сердце. — И нет, не по Турциям. Я предпочитаю активный отдых. Вулканы в Исландии, хайкинг в Новой Зеландии, изучение японской культуры…

Не думала, что это будет так тяжело. Казалось, что все давно отболело, заросло. Но, похоже, знакомые и друзья меня просто жалели. А тут бьют в самую мякоть, думая, что у меня там щит эгоистки. А у меня там едва наросшая тонкая кожица и неумело выстроенная поверх иллюзия благополучия.

— И ты светлые детские глазки и молочный запах волосиков променяла на эти свои вулканы? Тьфу! — Оленька даже такую милоту умудрилась сказать с презрением. — И не познала главное женское счастье — как под сердцем зажигается теплое солнышко!

Познала. И не только, как зажигается. Еще — как гаснет. И как никто вокруг не верит, что беда уже случилась. Говорят, что все беременные мнительные. И только через несколько дней…

— Как растет паразит, питающийся моими соками, хочешь сказать? — я фыркнула. — И это еще здоровый! А если родится больной? Всю жизнь мучиться?

Ой, пережимаю. На меня уже все смотрят с ненавистью, а Илья с изумлением.

Но стоит мне вообразить, что я рассказала бы им правду…

— Ой, Умная Эльза! — отмахнулась Оленька. — Надо просто быть хорошей мамой, ждать и любить ребеночка! Все болезни деточек от того, что матери плохое думали!

— Бог наказывает за грехи родителей! — пробасил Денисов, дернув бородой.

Вот-вот-вот. Лучше бы не стало. Наоборот — хуже. У меня не было бы даже моей защитной бравады, этой наглой улыбки, с которой я сейчас смотрю на них, щуря глаза, чтобы их не так резало от сдерживаемых слез.

— А муж-то у тебя есть? — спросила вдруг Таня Рикита, словно спохватившись, что на меня вывалили еще не весь программный ад. — А то, может, просто не берет никто, вот и выеживаешься?

Илья, который после моих слов о паразите, задумчиво вперился в окно, заинтересованно повернулся.

— Нет.

Я коварно улыбнулась, глядя на то, как Рикита с Синаевой переглядываются, вписывая мое имя в толстый фолиант «Неудачницы нашей школы».

— А что так? — нежно пропела Рикита. — Твои смелые взгляды отталкивают нормальных мужиков?

— Развелась. — Я протянула между делом опустевший стаканчик, чтобы Морозов налил еще. — Понимаете, после тридцати лет у женщин начинается такой период… Подъема. А у мужчин, наоборот, спада. Один мужчина не справляется…

Илья рядом кажется чем-то подавился и закашлялся.

Я спрятала невольную улыбку за глотком вина.

— А живешь на что? Платья такие покупаешь? — Рикита смерила меня ревнивым вглядом. Не понимаю, чего она ко мне прицепилась-то? — Мужики твои многочисленные бабло дают? Ты просто называешь красивыми словами старое доброе…

Илья остановил ее одним взглядом.

— Нет, — вот и еще одна заготовка пошла в работу. — Я художник-ювелир, делаю украшения. Зарабатываю достаточно, чтобы позволить себе хотя бы одно красивое платье в пятнадцать лет.

Я оглянулась на Соболева — только он мог оценить тонкую иронию моей фразы. Но он смотрел на меня все так же задумчиво.

— Ты окончательно разочаровалась в любви? — спросил он негромко. — Не веришь, что можешь встретить человека, который станет для тебя единственным?

А ему это зачем знать?

* * *

Так странно — когда ты совсем юная наивная девчонка и веришь в любовь, каждый встречный рассказывает тебе, что любви нет, есть хороший секс и общие интересы. Мужики в своих компаниях смеются над наивными дурочками, которые ждут принца. Те, что поумнее, пользуются их наивной верой, с помощью букета цветов, парочки подарков и обещания жениться получая себе на все готовых любовниц.

Но стоит набить шишки, пару раз собрать осколки разбитого сердца и обзавестись хорошеньким колючим цинизмом — и тут же вокруг образовываются томно вздыхающие принцы, которые где-то между тридцатью и сорока очень хорошо оценили, какую пользу приносит женщина в доме. Но было поздно.

— Романтическую любовь придумали средневековые трубадуры, чтобы за песенки лучше платили, — ответила я гораздо громче, чем Илья задал свой вопрос. — Взрослые люди руководствуются более прагматичными соображениями.

— И замуж не пойдешь, если позовет богатый-красивый? — ахнула Оленька. — Врешь ты все!

— Зачем мне замуж? Я там уже была. Женщине брак невыгоден, — продолжала я нести просвещение в массы.

Тут у меня хотя бы не болело.

Ушедшего мужа я отлично понимала и не винила. Особенно когда узнала, что там, на стороне, у него несколько месяцев как родился ребенок. Портить жизнь какому-нибудь богатому-красивому я точно не собиралась. Он ведь захочет общего ребенка, даже если у него уже баскетбольная команда наследников.

— Правильно раньше жен били… У баб никакого ума нет, — Денисов сказал это так мечтательно, что за его супругу стало тревожно.

— А я с Риткой согласен! — вдруг врезался в нашу беседу сидевший до сих пор тихо в углу Сашка Коваль. — Брак — это тюрьма, которую ты еще и не имеешь права проклинать!

Я его поначалу не узнала — только косилась на странного человека в темных очках в помещении. Но сейчас он их снял — и эти необычного разреза глаза сложно забыть. Про Коваля у нас все знали, что он снимается в российских сериалах для домохозяек. Из тех, что крутят днем на центральных каналах. Потому и надел очки, запоздало догадалась я. Не хотел, чтобы поклонницы признали.

— Ты же вроде женат? — аккуратно спросил Илья и кивнул на невзрачную девушку рядом с Ковалем. Та сидела вплотную к нему, сжав побелевшие губы, и старательно смотрела в сторону.

— Потому и говорю из личного опыта, — нагло ухмыльнулся Коваль. Девчонка рядом с ним вдруг молча встала и очень быстро, зажимая руками рот, вышла из класса. Он проводил жену взглядом: — Ну и пусть бежит, дура. Нефиг ревновать было: «Я тебя одного не отпущу!»

Семейные трудности Коваля с успехом перетянули на себя внимание одноклассников, и я воспользовалась передышкой, чтобы одним махом допить вино. Мои пальцы, держащие стаканчик, чуть дрожали, но острые пузырьки вспенили кровь и стало полегче.

Тем более, что все отвлеклись на то, чтобы налить себе еще, подхватить пару фруктов или зажевать виски ломтиком мяса, и я перестала чувствовать себя будто на сцене в перекрестье прожекторов.

— Кого-нибудь еще ждем? — спросил Морозов.

— Наташку вроде, — неуверенно ответил Илья. — Она в «Фейсбуке» написала десяток восторженных комментариев, но я так и не уловил из них, приедет или нет.

— И все? Нас человек пятнадцать получается? — Морозов оглядел жующих и выпивающих.

Очки Коваля уже пошли по рукам, с ним фотографировались «на память для родственников», Рикита что-то увлеченно втолковывала Протасову и время от времени они чокались стаканчиками с водкой. Вот уж не думала, что у них найдутся общие интересы.

— Громова написала, что ей есть чем заняться кроме как на наши рожи смотреть, Потехина заболела, Бобров в Америке живет, Лисицин в Новой Зеландии…

— Я тоже живу в Германии, но я же приехала! — возмутилась уже не очень трезвая Рикита. — Потому что я вас всех люблю! Немцы так любить не умеют!

— Филистов еще в первый год после выпуска сторчался, — продолжил перечислять Морозов. — Кирюха Вольных пару лет назад от рака умер. Овсеева в уличной драке арматурой приложили.

Я поежилась. Про Филистова я знала. Он приходил ко мне под окна, долго выкрикивал, смотрел мутными красными глазами и просил одолжить хоть сотню. Я не дала. Потом долго жалела — вдруг эта сотня отделяла его от страшной участи?

— Давайте за них, — сказала Синаева и как-то ловко, быстро, опытно даже, разнесла всем стаканчики с глотком водки на дне. — Не чокаясь.

Мы все выпили, а Рикита сразу налила еще, до половины и снова жахнула залпом.

Чего это она? Не только у меня демоны внутри плачут?

— Остальные живы? Просто засранцы не хотят нас видеть? — настроение Протасову не испортил даже этот печальный ритуал. — Давайте тогда за них, как за тех, кто в море!

— Варя еще. — Илья сказал это очень тихо, но попал в паузу между подначками и суетой. — Три года назад. В аварии.

Я задохнулась от его боли. И от своей — родившийся от нее.

Каково было бы мне, если бы сегодня я узнала о том, что он тоже в этом списке?

Всегда думаешь, что одноклассники — постоянная величина. Годами будешь пропускать встречи, но стоит только захотеть — и снова всех увидишь.

Не всех.

* * *

Про меня все забыли, собравшись у стола, где снова разливали, рассказывали какие-то байки из жизни, выпивали, уже беззаботно ржали.

А я все никак не могла собрать себя из рассыпавшихся частей, встряхнуться и снова играть свою роль. Смотрела на Илью, который открывал игристое для девчонок и думала, что начинаю понимать тех, кто на встречах выпускников оказывается в постели со своей школьной любовью. Даже женатых и замужних.

Если не сейчас, то когда? Когда еще в последний раз проверишь, не было ли это чувство — самым настоящим?

Я медленно допила то, что оставалось у меня в стаканчике.

Илья тряхнул головой, повернулся — и встретился со мной взглядом. Хорошо все-таки, что я за пятнадцать лет поумнела и повзрослела. Не вспыхиваю больше от смущения, не утыкаюсь глазами в пол. Все равно он сейчас отвернется и будет дальше смеяться и болтать.

Какой он все-таки красивый. Что тогда сердце замирало от его нездешности, что сейчас на фоне остальных наших парней с пузиками, лысинками и третьими подбородками, только он да Коваль выглядят так, что хочется их облизать, а не подкинуть сотню на пиво.

Но Ковалю по работе положено.

Илья так и не отпустил мой взгляд. Подхватил бутылку со стола и направился ко мне. Но тут дверь класса распахнулась и какой-то из одиннадцатиклассников, обеспечивающих организацию юбилея, сообщил:

— Через пятнадцать минут официальная часть! Спускайтесь в актовый зал!

— Ну что, пошли? — улыбнулся Илья, протягивая мне руку, чтобы помочь спрыгнуть с парты. А то красиво забраться я смогла, а как обратно — не подумала!

— А Наташка как же? — забеспокоилась Оленька. — Она придет, а нас нет!

— Оставь ей записку, — Протасов нагребал на одноразовую тарелку бутерброды с собой, как будто в поход собирался. — Морозов, захвати мартини. Пару бутылочек.

— Зачем? — изумился тот.

— Ты слышал? Официальная часть? Сначала речь директора, коротенечко, минут на сорок, потом ансамбль детишек споет что-нибудь душевное… Пока, короче, будем смотреть, надо себя поддерживать чем-то.

— Тогда крекеры возьми лучше, — серьезно сказал Илья, хотя глаза смеялись.

— Обязательно. А зачем?

— Они дольше всего не портятся.

— Угу… — и Протасов начал накладывать на тарелку башенки из соленых крекеров.

— Собираемся, собираемся! Рикита, не отставай! Коваль, твоя жена в туалете плачет, мы вас ждать не будем, сами добирайтесь! Синицина, ну что ты там разглядываешь? Вернемся, прочитаешь! — у Синаевой были такие узнаваемые интонации училки младших классов, что я не могла не улыбнуться. Видимо, это уже инстинкт, как у пастушьей собаки: видишь разбегающихся подопечных — собери их в кучу и не забудь сказать «гав».

Но все-таки взрослые состоявшиеся люди гораздо способнее каких-то малолетних детей, поэтому когда мы добрались до актового зала, где нашему выпуску даже выделили отдельный ряд, выяснилось, что где-то по пути сгинули Рикита и Протасов. Причем последний — вместе с крекерами и бутербродами. Морозов чувствовал себя очень глупо с двумя бутылками под взглядами других классов.

— Где Рикита? Где Рикита? — все металась Оленька, всплескивая руками.

— Одиннадцатый «А», сюда! — кричал с ряда перед нами какой-то мужик под пятьдесят, видимо, не догадываясь, что тут собралось несколько десятков одиннадцатых «А».

Я выбрала кресло, которое выглядело наименее хищным и не должно было порвать мои колготки. Илья устроился рядом, почти вплотную. Нам еще повезло — на задние ряды, где рассаживали выпускников помладше, нормальных стульев не хватило, и элегантным девушкам в платьях с разрезами пришлось садиться на низкие спортивные скамейки.

На сцене кто-то наигрывал на рояле гимн школы, но было ясно, что еще не скоро все рассядутся и угомонятся.

Видимо, Илья решил воспользоваться свободной минуткой и, наклонившись ко мне, спросил:

— Так получается, ты замуж не вышла?

— Почему? — обиделась я. — Я как раз туда сходила и все как следует выяснила. Это — подстава! Нам всегда говорили, что девочки больше хотят замуж, а парни от женитьбы бегают. Так что — зря! И те, и другие.

— Ладно, почему зря бегают, я понимаю, — кивнул Илья, а я покосилась на него и задумалась, как он умудрился ускользнуть от коварных вопросов про брак и детей. — А почему зря хотят?

— Потому что становишься помесью пылесоса с посудомойкой, — честно ответила я. — Весь быт — женское дело. Даже те мужики, умеющие готовить и убираться, говорят, что женились не для того, чтобы делать это самостоятельно.

— Но ведь можно найти мужа, который так не думает… — возразил Илья.

— Ты большой специалист по поиску хороших мужей? — фыркнула я. — Много их себе нашел?

Он хотел что-то еще сказать, но тут тихая мелодия гимна школы зазвучала громче, еще громче, взвилась под высокие своды актового зала — и все вдруг как-то сразу перестали трепаться, суетиться и искать места, поднялись на ноги, и когда зазвучали первые слова, подхватили их, легко вспомнив каждую строчку.

В нашей школе гимн никогда не был обязаловкой. Его написал один из самых первых выпускников, и вложил в текст такую любовь к школе, что она чувствовалась до сих пор, спустя почти пятьдесят лет после написания. Даже я украдкой смаргивала слезы, а люди вокруг меня плакали без стеснения.

Все-таки у нас были и хорошие моменты. Просто я их забыла, обидевшись на тех, кто тогда не оценил меня. Но еще не поздно все исправить.

50 лет школе

Гимн как-то настроил всех на правильный, чуть торжественный лад. Все успокоились и расселись. К счастью, речей пока никто не толкал. Просто выходили классные руководители разных лет и рассказывали про свои выпуски.

Наша классная ушла из школы после того как доучила нас.

И, видимо, сильно обиделась за что-то на руководство, раз не явилась даже на юбилей.

Мы даже успели почувствовать себя бедными сиротками и расстроиться, что нам не достанется доброго слова, но получилось даже лучше, чем я надеялась. Про наш выпуск решил рассказать учитель информатики.

Несмотря на то, что мне всегда лучше давались гуманитарные дисциплины, а всем сердцем любила я и вовсе географию с историей, об уроках информатики у меня сохранились самые теплые воспоминания. Компьютеров тогда в школе было очень мало, поэтому заниматься разрешили тем, кому это нужно для поступления или очень интересно.

Я собиралась на экономический или в рекламу, казалось — зачем мне вся эта компьютерная ерунда? Но все равно ходила, потому что программирование оказалось ужасно интересной штукой. Учили нас, конечно, совсем примитивным вещам вроде рисования кругов и движущихся точек, но я была в восторге.

Потом компьютеры обновили, поставили на них современные офисные программы и девочек отдали другому преподавателю, который называл нас «будущими секретаршами» и учил какой-то ерунде вроде перекрашивания буковок в разные цвета.

Я взбунтовалась и сбежала обратно к мальчишкам и точкам, движущимся по координатам. В итоге, конечно, я все равно училась на факультете рекламы и пиара, но сейчас мне пришлось даже сморгнуть пару слезинок, когда любимый учитель упомянул мое имя.

Зря я все-таки не последовала его совету поступать на программирование.

— Наташка!

Меня дернули за руку, указали на сцену.

Пока я ностальгировала, уже успели рассказать про самый последний выпуск и теперь на сцену вышла…

— Смотрите, Наташка!

— А говорила — опоздает из-за концерта.

— Так все правда же.

…наша любимая Наташка Белова.

Именно она была той, кто собирал все встречи нашего выпуска предыдущие пятнадцать лет. Как будто скучала по нам всем сильнее прочих.

Потому все так и удивлялись, что она до сих пор не пришла.

А она, оказывается, устроила нам сюрприз. Стояла на сцене в сверкающем блестками красном платье с разрезом, держала микрофон и улыбалась.

Но сначала должна была выступить наша завуч.

Невероятно строгая женщина — всегда в черном, с аккуратной прической и поджатыми губами. В школьные годы мы называли ее мегерой и строгой госпожой. У нее был нюх на коварные затеи. Звон ее металлических набоек на каблуках разносился по всем этажам школы, и все, задумавшие нехорошее, тут же становились паиньками.

Сегодня мы второй раз в жизни видели ее такой растроганной и почти плачущей. Первый был на выпускном, это не считается. Мы все были немного не в себе в тот день.

Она едва совладала с треснувшим голосом:

— Наша школа выпустила много достойных людей. Среди наших выпускников есть академики, телезвезды, писатели, ученые, художники, балерины, создатели большого адронного коллайдера, арктические исследователи, спортсмены, изобретатели, многодетные матери — у Катеньки Патишиной одиннадцать деток! — преподаватели, в том числе работающие в Оксфорде, члены правительства. Даже один космонавт! — Завуч нашла глазами кого-то в зале и властным жестом поманила его. — Поднимись, пусть на тебя посмотрят. Вот у этого человека можно брать автографы. Мы гордимся каждым нашим учеником и надеемся, что помогли вам достичь того, чего вы хотели.

Она щелкнула пультом и с потолка спустился огромный белый экран, на котором начали мелькать фотографии выпускников. Я даже заметила себя!

— Я бы могла рассказать вам про каждого. Я не шучу. У учителей совершенно уникальная память и самая большая семья в мире. А у директоров и завучей еще больше. Вот поднимите руки, кто не верит. Ага. Вася Морских, выпуск девяносто седьмого года. В девятом классе ты написал под окнами школы признание в любви Кате Антиповой. А на последнем звонке, чтобы доказать, что готов ради нее на все, выпрыгнул с борта теплохода.

— Я на ней женился потом! — выкрикнул из зала Вася.

— Молодец, — отозвалась завуч. — Хоть не зря МЧС вызывали.

— У нас трое деток!

— Только не отдавайте в нашу школу.

— Поздно, в следующем году придем.

— О боже… — завуч закатила глаза, но счастливая улыбка выдавала ее истинные чувства. — Ладно, кто еще?

Взвился лес рук.

— Давайте, пусть кто-нибудь просто выйдет вперед, а то решите, что я специально выбираю тех, кого помню.

Женщина в деловом костюме сделала шаг из первого ряда.

— Меня вы точно не помните, — тряхнула она головой.

— Конечно, помню, — усмехнулась завуч. — Алиса Северова. Ты училась всего один год в девятом классе. Удивлена, что ты пришла. Ты писала великолепные статьи в школьную газету, мы обсуждали их на каждом педсовете.

Алису, кстати, я тоже помнила.

Очень хотела быть на нее похожей — такой же независимой и яркой.

— А теперь давайте поприветствуем нашу выпускницу, ставшую певицей. Маленькая музыкальная пауза, чтобы вы немного отдохнули. Кстати, в школе она ненавидела уроки музыки. Никогда не ставьте крест на своих детях, даже если они утверждают, что алгебра им никогда не пригодится. Вдруг у вас вырастет новый Перельман? — и завуч тем же властным жестом пригласила Наташку в центр сцены.

Она, кстати, была чуть ли не единственной моей подругой в школе. Учила меня краситься, а я помогала ей с химией. Вытаскивала меня на школьные дискотеки и подговаривала своих кавалеров меня приглашать на танцы. Всегда звала меня на свои дни рождения и отдавала старую одежду, которая выглядела моднее и ярче моей новой.

А еще она была единственной, кому я говорила про то, что влюблена в Илью. Один раз мы даже подсмотрели в школьном журнале его адрес, нашли дом и несколько часов наматывали вокруг него круги, потому что мне очень хотелось его увидеть.

Наташка фыркала, что нечего так унижаться из-за какого-то парня, но продолжала ходить вместе со мной. Только когда мы замерзли, а свет в его квартире погас, мы пошли по домам. Мне тогда здорово влетело за позднее явление.

Я покосилась на сидящего рядом Илью. Как-то мы с ним на этой встрече слишком много общаемся. Она запросто подумает, что я решила тряхнуть стариной и закрыть таки этот гештальт школьных лет.

* * *

После музыкальной паузы — а Наташка и правда неплохо пела! — официальная часть закончилась, и все стали разбредаться кто куда. Одни снова по классам общаться друг с другом, другие шли поболтать к любимым учителям, третьи разглядывали фотографии со школьных праздников, вывешенные в столовой. Из актового зала выносили стулья — собирались устроить дискотеку.

Я не удержалась и сбегала обнять своего любимого учителя информатики и поблагодарить за теплые слова, а потом нырнула за кулисы и пробралась в каморку за сценой. Наташка была еще там и очень мне обрадовалась:

— Кондратьева! Явление Христа народу! Пошли покурим и расскажешь, кто тебя уломал все-таки прийти, если не я! Буду ревновать, сразу говорю.

Несмотря на нашу дружбу в школе, после ее окончания мы как-то разошлись в разные стороны. Она поступила в институт туризма, я на рекламное отделение журфака. У нее появились поклонники и тусовки, у меня — активная политическая жизнь. Сложно было учиться среди лучших новостников, которые уже работали на телевидении и в газетах, и не вовлекаться в эту движуху.

Я приходила в гости к Наташке и вываливала на нее гору важных новостей, призывала сходить на митинг, на встречу с местными депутатами или хотя бы подписать петицию. С жаром делилась своим возмущением по поводу очередной глобальной несправедливости.

Она выслушивала меня со скучающей улыбкой и все реже и реже звала на свои тусовки с новыми подругами. Впрочем, мне тоже были неинтересны закрытые вечеринки в ночных клубах и бары, где можно потанцевать на стойке за бесплатный коктейль.

У нас оказались слишком разные интересы.

Это с годами, лет через десять после выпуска, начинаешь ценить любого человека, с которым не противно, не скучно и есть хоть одна общая тема для разговора.

А в юности кажется, что и дальше друзья будут нанизываться на твою жизнь так же легко как в школьные и студенческие годы. Только отрастают колючие шипы принципов и все сложнее притираться к новым людям. Со многими из тех, кто мог бы стать близким, больше не подружишься так просто. Они уже при встрече высказали что-нибудь слишком радикальное и теперь подавать им руку уже не комильфо.

Вот и остались протянувшиеся ниточками соцсети, поздравления с днем рождения в которых все короче с каждым годом, пока не вырождаются до картинки в личку.

Но раз сегодня день ностальгии, ностальгнем и с Наташкой?

Курилка на территории детского учреждения в наше суровое время — это все равно что устроить бордель в школьном подвале. А ведь, помню, в далекие либеральные годы у нас в школе разрешали курить тем, кому уже исполнилось шестнадцать и кто принес справку от родителей. Сейчас мы переглянулись и все-таки решили соблюсти закон и выскочили через дыру в заборе к трансформаторной будке. Судя по количеству окурков за ней, не одни мы были такие умные.

— Ну что, Ритка, — Наташка ловко выудила длинную сигариллу из яркой пачки, я жестом отказалась. — Видела уже нашу подругу с пониженной социальной ответственностью? Как тебе ее губищи?

— Ты про кого так нежно? — изумилась я.

— Про Рикиту же! — Наташка постучала мне пальцем по лбу. — Или у нас еще кто-то из девок себе губы наколол так, что кажется — осы покусали?

— А что с ней? — все еще не понимала я. — Ты ее так за губы приложила?

— Когда все в актовый зал ломанулись, она в спортивной раздевалке заперлась с Протасовым. И они там не челночный бег тренируют явно.

— Серьезно? — я представила картиночно-глянцевую ухоженную куколку Рикиту и пузатенького Протасова в недвусмысленной позе и сделала это зря. — Он же… Фу!

Наташка хрипло рассмеялась, глядя на мою реакцию, затянулась и выпустила дым в предзакатное небо.

— Она в него весь десятый класс была влюблена. Помнишь, он ходил тогда в качалку и был такой гладкий мускулистый пупс со светлыми кудряшками? По нему половина девок вздыхала, но ее прям клинило. Может, она до сих пор вместо лысинки видит те кудряхи.

— Она же замужем?

— Ну так муж в Германии. О чем он не знает, то ему не навредит.

— Блин…

Я так растерялась от ее демонстративного цинизма, что забыла даже про свою роль успешной звезды и независимой женщины. По хорошему это я должна была говорить текст про «муж далеко», но…

— Сафронова не приехала, кстати? Разжирела и стесняется? — Наташка докурила и вытащила следующую сигарету. Щелкнула зажигалкой. Мы же тут сплетничать, я так поняла, под это дело можно и пачку уговорить.

— Нет, там всего человек пятнадцать. Морозов, Синаева, Чернозуб, Вешнякова…

— О, а Синаева приехала, хотя у нее тоже жопа с дом. Но есть оправдание. Иванова тоже мне сказала, что не приедет. Видела ее на фотках? Время не пощадило. Такая, знаешь, тетка нашего детства, так и ждешь, что за поломанную сирень влетит.

— А что, все кто не приехал — стесняются? — хмуро уточнила я.

То есть, все эти годы про меня думали и говорили вот такое же?

— Ну а как еще? Это ж только на словах все такие — ах, к чему вспоминать наши детские обиды! А в реальности все отлично помнят. Особенно хорошо помнят те, кого травили. Зато те, кто травил — они самые светлые человечки.

Ее мысли были таким неприятным отражением моих, что я поежилась. Грубым, темным. Но похожим. И мне совсем не хотелось с ней соглашаться, хотя говорила она вроде бы правильные вещи.

Просто… мерзко.

— Илюха-грязнуха тоже тут? Никогда не ходил на наши встречи, как и ты, а тут, смотрю, на юбилей выманились.

— Да, тут.

У Ильи в старших классах действительно было такое прозвище. Как-то в школьном походе он отказался идти с парнями в деревенскую баню, сказав, что вполне помоется и в ледяной речке, только в одиночестве. С тех пор и прилипло. Нечего отрываться от коллектива.

— Меня после школы на свидание тоже как-то звал. Но я не Варька, я его прямым текстом послала. Представляешь, рассказывала бы потом, что гуляла с Илюхой-грязнухой! Да меня бы все наши оборжали. Докатилась.

— Ну не знаю… — я постаралась сделать равнодушный вид, хотя неловкость и стыд ошпарили изнутри. Теперь я точно знала, что она будет говорить про меня после этой встречи, если увидит, как Соболев со мной воркует. — Он сейчас такой красавчик стал, особенно на фоне остальных…

Наташка поправила роскошное декольте своего сверкающего платья, перекинула длинный хвост темных волос с одного плеча на другое и кокетливо заметила:

— Да, Рикита же не постеснялась с Протасовым. Может, и мне замутить?

— С Протасовым? — непонимающе переспросила я.

— Да нет же, — она засмеялась. — С Илюхой! Раз ты говоришь, он теперь огонь.

Я будто ударилась лицом о бетонную стену. Глубоко втянула носом воздух с запахом табачного дыма и закашлялась.

* * *

Наташка как будто не заметила моей реакции. Или и вправду не заметила? Она всегда была немного эгоисткой, но в детстве такие вещи не критичны. Это потом они оплетают бывших друзей как щупальца спрута, так что до живого человека и не дотянуться.

— Ну а когда еще карнавалить, Рит? — спросила она с вызовом, будто я возражала. — Последняя наша молодость уходит!

— Не знаю, вон ВОЗ продлила возраст молодости до сорока четырех лет. Может, рано прощаться? — попыталась я отшутиться.

— Кому мы в сорок четыре нужны будем, Рит? Сейчас надо зажигать! Муж с одноклассниками на пятнадцатилетие выпуска тупо сауну сняли на всех. Чего туда-сюда мотаться? Все, кто в школе и после не успел — там воплотили свои мечты. Зато больше никаких сожалений.

— Погоди, муж? Ты замужем? И он спокойно это тебе рассказывает? — вот на этом месте я просто охренела.

Кажется, тут не я буду самой отвязной зажигалкой. Теряю позиции, пора что-то с этим делать.

— Он меня уверял, что у них в классе все бабы страшные, а выпускники детского садика, где он встретил первую любовь, почему-то не собираются. А он, может, до сих пор в самые ответственные моменты фантазирует про ее красные лаковые туфельки.

— И ты веришь?

— Ой, Ритуль, мне пофигу! — скривилась Наташка. — Главное, чтоб его отпустило. А то у некоторых крышечку лет через тридцать сносит, на пороге пенсии. Уже пора к похоронным костюмам присматриваться, а они бегут жениться на той, с кем на теплоходе целовались во время Последнего Звонка. Для того и нужны эти встречи. Пока еще мы можем видеть друг друга прежними, какими нас больше уже никто никогда не увидит.

Последние ее слова прозвучали так пронзительно и тревожно, что я поежилась, несмотря на то, что воздух был теплым, почти летним.

Это правда.

Самая правдивая правда.

Одноклассники помнят меня плохо одетой мямлей в очках, но они же помнят меня в самом соку, в обтягивающем серебристом платье на выпускном, под которым не было лифчика, потому что грудь стояла и так.

Я тогда как раз прочитала в журнале про тест с карандашом, который надо было совать под грудь, чтобы проверить, отвисла она уже или нет.

И как я ни совала, не получалось этот карандаш никак прижать. Неужели это вообще возможно? Так я тогда думала.

Сейчас об этом смешно вспоминать. Даже бывший уже муж не помнит меня такой.

А вон те люди, бухающие в тридцать третьем кабинете — да!

— Пойдем, — Наташка наконец накурилась. Или соскучилась в моей компании. — Я в туалет по дороге заскочу только. Теперь там двери запираются, прикинь? Нынешняя молодежь пороху не нюхала.

Да, в наши времена были только перегородки между унитазами. А в других школах, бывало, обходились и без них. Зато теперь не надо стоять на стреме, повернувшись спиной, пока там подружка занимается своими делами.

Можно просто пойти домой.

Действительно уже линять. Всколыхнула болотце, наступила всем на хвосты, покрасовалась, поплакала, пощекотала себе сердечко переглядками с Ильей — и хватит. Сейчас игры пойдут по-взрослому: в раздевалках и пустых кабинетах, профессионально, как умеют такие, как Наташка. А я не умею, я двенадцать лет замужем была, уже не помню толком, как флиртуют.

Надо заново учиться. А то я после мужа встретилась только с его другом, который весь наш брак строил мне глазки и еще с одним старым поклонником. Ни там, ни там ничего толком не вышло.

Только пробегусь в последний раз по школе — и ускользну как дисциплинированная Золушка, которая следила за временем и не разбрасывалась обувью.

Здесь висел телефон-автомат. Сначала с диском, потом поменяли на кнопочный, а мы, те, кто ходил на информатику, в интернете нашли способ как взламывать такие автоматы и звонить бесплатно. Это работало!

Дальше по коридору была библиотека, где я пряталась от одноклассников, когда у них были особенно «злые» дни. Увы, среди тех, кто дразнил меня, были и заучки, поэтому скрыться от них не получалось. Но в тихом читальном зале соблюдалось перемирие.

Еще дальше — медицинские кабинеты. От зубного всегда пахло дезинфекцией и страхом. На профилактические осмотры нас приглашали группами прямо с уроков, и идти по лестнице вниз на казнь было страшнее, чем три минуты посидеть в кресле с открытым ртом, получить свое обычное: «Здорова» и вприпрыжку вернуться на ненавистную — обожаемую в этот момент! — алгебру. С прививками так легко не прокатывало, их делали всем.

Сейчас в коридоре почему-то не пахло этим медицинским ужасом. Может быть, мы тогда его больше придумывали, чем ощущали?

Мимо столовой я проскочила не останавливаясь. В какой-то момент во всех школах ввели одинаковые завтраки и обеды и куда-то делись поварихи, которые кроме обязательных противных каш и супов пекли совершенно волшебные румяные булочки. За которыми, если честно, я бегала целый год после выпуска, притворяясь школьницей.

Вот под этой лестницей все целовались. А когда там никто не целовался, там тусовались самый крутой школьный народ. Те, кто не целовался и не был крутым, иногда забегали, чтобы почитать, что нового написали на стенке. Это была наша своеобразная газета сплетен, потому что по традиции целующиеся там писали первые буквы своих имен в сердечке. А вся школа потом гадала, кто это — «Р+И♡».

Кажется, так никто и не узнал.

Но в наше время там, конечно, все было закрашено, и вместо старой банкетки навалены сломанные стулья и парты. За пятнадцать лет традиция сошла на нет. Даже жаль немножко.

На этом я решила экскурсию закончить и сбежать через боковую дверь, но тут чья-то фигура заслонила свет.

Кто-то еще пришел поностальгировать по школьным поцелуям?

* * *

— О, Ритка-Маргаритка!

Я вздрогнула.

Голос был мне знаком. Как-то не подумала, что он тоже тут будет.

Игорь зашел под лестницу, и свет упал на его лицо. Рыжие странно стареют. Как высыхающие фрукты — выцветают и скукоживаются, блекнут, обращаясь в мумии. От пронзительно-яркой апельсиновой шевелюры остались какие-то неопрятные ошметки пегого цвета, от голубых глаз цвета южного моря — выцветшее северное небо.

Он учился раньше нас на десять лет. Когда я мыкалась со своим букетом по рядам первых классов, он гордо шел с алой лентой «Выпускник». Был тогда по сравнению с нами, семилетками, безумно взрослым. Вообще из другой жизни, как родители.

Когда выпускницей стала уже я, пропасть лет превратилась в узкую расщелину, которую было легко перепрыгнуть, если надо.

Зачем-то ему понадобилось.

Я пришла на отбор в школьный театр. Пробовалась, как и все девчонки, на главную роль в «Ромео и Джульетте». И, конечно, не прошла.

Режиссер сказал, что в нашем с Ромео поцелуе не было достаточно любви и страсти. Конечно, ведь мой партнер, который тоже пришел пробоваться на главную роль, постоянно шмыгал носом. По-настоящему мы, конечно, не целовались, но я все время боялась, что сопливый Ромео ткнется в меня своими влажными губами и меня стошнит.

Сейчас это был бы прекрасный арт-хаусный фильм: Джульетта испытывает отвращение к Ромео, имитирует свою смерть, чтобы избавиться от него, но даже это не помогает.

Тогда я, конечно, расстроилась. Бежала плакать в туалет, когда по пути меня отловил Игорь, уже выпускник, которого все равно приглашали играть в школьных постановках. В этой должен был быть Эскалом, герцогом Веронским, который в финале говорит знаменитую фразу: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».

Он предложил научить меня актерскому мастерству. Вот прямо под этой лестницей.

Что ж, целовался он и вправду отлично.

Но для роли этого было маловато, а мое бедное сердечко было слишком плотно занято Ильей. Хотя, конечно, мне льстило внимание такого взрослого мужчины.

Мы еще немного походили на свидания — невинные, с мороженым и дельфинарием! — а потом, когда Игорь стал намекать на большее, я трусливо слилась, отмазавшись подготовкой к экзаменам.

Ну как — слилась… Просто перестала подходить к телефону, когда на определителе высвечивался его номер. Он был упорный, в день бывало по сорок звонков. Родители уже начинали закипать, но постепенно все сошло на нет. Я очень боялась, что он придет на выпускной, но обошлось. Видимо, нашел кого-то посговорчивее.

— Тоже вспоминаешь былые победы? — усмехнулся Игорь. — Я в лучшие времена оставлял тут по сердечку в месяц. А теперь стал старенький и девушки меня больше не любят.

Видно было, что он кокетничает и ждет, что я скажу, что в сорок с хвостом для мужчины все только начинается. Но я даже не знала, что меня взбесило больше: это самодовольное высказывание про лучшие времена или то, что при этом он меня все же запомнил!

Даже странно при такой-то плотности графика.

— Радуюсь, что некоторые славные традиции канули в Лету, — честно призналась я.

То нацарапанное им сердце жгло мне душу страхом еще долго. Мне казалось, что если Илья узнает об этом, то больше никогда на меня не посмотрит.

Не узнал. Но и не посмотрел.

— Мне кажется, у нас зря ничего тогда не вышло, — вздохнул Игорь. Подошел и устало, как-то грузно, сел на сломанную парту. — Как думаешь? Попробуем еще разок? Кольца у тебя нет, ничего не мешает.

— Ты уже всем из «лучших времен» это предложил? — фыркнула я.

— Колючая. Жестокая, — как-то даже нежно сказал он. — Всегда такой была, поэтому и нравилась.

— Иди нафиг, — честно сказала я и направилась к лестнице.

Реально у них всех бес в ребро, что ли?

— Давай хоть в «Фейсбуке» зафрендимся! — крикнул он мне вслед.

Я только еще раз фыркнула, быстро стуча каблуками по ступеням.

И вспомнила, что вообще-то собиралась домой, когда уже взялась за ручку двери нашего класса.

— На той тусовке даже Ритка была! — услышала я в ту секунду, когда уже была готова отпустить дверь и все-таки сбежать.

Так-так-так… Сплетничают обо мне?

— Это потому что Корниенко ее заставила!

— Да ладно? Это как?

Я натянула улыбку и вошла.

— Это так, что у меня не было выбора, — я оглядела класс и заметила, что Наташка уже сидит рядом с Ильей. Флаг им в руки и бронепоезд навстречу. Отошла в противоположную сторону и подхватила последний свободный стаканчик. — Я уронила ее плеер, и у него раскололась задняя крышка. Она сказала, что либо я оплачиваю замену, либо прихожу на ту вечеринку.

Забавно, они все считали, что я просто стеснялась тусовок. На самом деле меня никогда не приглашали. Но я настолько выпадала из поля их внимания, что оказывалась в нем только тогда, когда меня хотели как-то поддеть.

— Но это была МЕГА-вечеринка! — зажмурилась Наташка, толкнула Соболева плечом, да так и осталась сидеть, прижавшись к нему. — Ты помнишь? Как Денисов нажрался и блевал из окна на клумбу? Как мы разбили дизайнерский плафон и пытались его склеить из самых мелких осколков? Как Дашка прятала от нас варенье из фейхоа на шкаф, чтобы не сожрали?

— И как мы пытались выговорить название этого варенья — тоже, — подхватил кто-то из наших. — Фейх… фейховайное? Фейховое?

Я из той вечеринки помнила, как мы пробовали по глоточку разноцветные ликеры из родительского бара и как почему-то все решили, что у меня начались месячные и подходили, чтобы поиздеваться по этому поводу под видом заботы. Не надо ли тебе, Риточка, таблетку? Грелку? Шоколадку? Запасную прокладку? Вроде бы совершенно невинно, даже по-доброму, но не когда это делает двадцать человек подряд с паузой в пару минут.

— Илюш, не нальешь мне еще шампанского? — проворковала Наташка прямо Соболеву на ухо. И прижалась еще теснее. Ничего особенного, но буквально за три минуты она добралась с ним до стадии, до которой мы не дошли и за пару предыдущих часов.

Никогда я такому не научусь, просто никогда!

— Конечно! — легко откликнулся он.

Забрал у Наташки стаканчик, открыл новую бутылку, положил на тарелку несколько ягод клубники и винограда, хотя она не просила.

Поставил перед ней…

И отошел. Ко мне.

Сел рядом на свободное место, чокнулся своим шампанским с моим и спросил:

— Тебе тоже понравилась та тусовка?

— А ты разве на ней был? — изумилась я.

В огромном загородном доме, роскошном даже по нынешним временам, можно было бы спрятать половину нашей школы, но уж Илью-то я бы заметила!

— Все были. Меня Варька пригласила, чтобы точно не отказался. Хотели огромную вечеринку, как в американских фильмах. Но я быстро ушел.

— Как это ушел?.. — я растерялась. — Там даже автобусы не ходили, нас в «Газели» привезли-отвезли.

— Ну так… — в серых глазах заискрился смех. — В шестнадцать лет бешеному лосю двадцать пять километров не расстояние.

— Ты псих… — пробормотала я.

— Просто не люблю дешевых манипуляций.

Мне показалось или при этом он посмотрел на Наташку, через весь класс прожигающую нас взглядом?

— Кстати! — совершенно некстати вылез Денисов. — А помните, мы на выпускной делали такую огромную стенгазету с фотками и там все писали, кем хотят стать, а остальные приписывали, как им кажется, сбудется или нет? Вот бы сейчас это перечитать!

— Я помню, что хотела стать певицей, — рассмеялась Синаева. — Такая глупенькая была.

— А вот Наташка стала, — подколол Першин. — Думаешь, она глупенькая?

— Наташ, а ты кем хотела?

Наташка закинула ногу за ногу. Я ревниво заметила, что у нее это получается куда сексуальнее, чем у меня. На меня только Соболев слюни пускал, а она притянула все взгляды, даже девчонок. Кроме собственно Соболева.

— Не помню… Жаль, мы эту газету не сфоткали тогда хотя бы. Ее, наверное, выкинули.

— Да нет же, — удивилась я. — Она у меня дома лежит на антресолях. Ты же мне и помогала ее тащить, она ж метров пять в длину, я бы не справилась.

— Серьезно?!

— Кондратьева, а ты далеко живешь?

— Тут, в пяти минутах, — я кивнула на свой дом, который было видно в окно класса. — Принести?

— Конечно!

— Давай помогу? — предложил Илья, вставая вслед за мной.

* * *

Ну вот и меня наконец мальчик провожает из школы домой.

Пять минут быстрым шагом. Десять — нога за ногу и отвлекаясь на кошек.

Пятнадцать — если вам есть, о чем поговорить.

Я была на каблуках, но Илья легко подстроился под мой шаг.

Да, пять минут — это оптимистичный расчет для двенадцатилетки с избытком энергии. В моем солидном возрасте так не получится.

И не надо.

Этот майский день слишком славный, чтобы куда-то торопиться.

Можно идти рядом, с трудом удерживаясь, чтобы не взять Илью за руку, и представлять, как это могло бы быть тогда. В те времена, когда за такую прогулку я отдала бы половину своей крови и десять лет жизни.

Можно подставлять лицо солнцу и чувствовать, что тебе снова пятнадцать, все впереди — только хорошее! — и мир пахнет клейкими тополиными почками и счастьем.

— Ты так близко живешь? — удивился Илья, когда я кивнула на свой дом. — Повезло…

— Можно было еще ближе Из той пятиэтажки до школы идти быстрее, я проверяла, — рассмеялась я.

— И всю школу так жила? Пять минут от дверей до дверей?

— Представь себе…

— А мы не высыпались! Тащились по утрам от остановки, проклиная весь мир! — возмутился он. — Я кофе начал пить лет в четырнадцать, чтобы хоть как-то по утрам глаза открывать. Жил на той стороне, у леса — пешком минут сорок отсюда.

Чуть было не ляпнула: «Я знаю». Вот было бы палево.

Наша школа считалась хорошей. Немного с прибабахом со всеми этими традициями и гимнами, но зато учителям было на нас не пофиг и увидеть ее сгоревшей мы не мечтали. Поэтому в нее с радостью приезжали и с другого конца города, и даже совсем издалека, как та же Дашка, которую личный шофер возил каждое утро из загородного дома.

Таких как я, живущих близко, было меньшинство.

— А сейчас ты как? Родители с тобой живут? — полюбопытствовал Илья.

Все-таки одноклассникам мы позволяем больше. Спроси это кто-нибудь другой, я бы как минимум поморщилась от бесцеремонности.

— Нет, они переехали в деревню, когда я стала самостоятельной. Там огород, речка, лес, собак можно завести хоть стаю, мама всегда мечтала.

— Значит с мужем и детьми? — хмыкнул Илья, но тут же спохватился: — Ах да, ты же не замужем. И детей не любишь.

— Ну что значит — не люблю! — запротестовала я. — То, что я решила их не заводить, вовсе не значит, что прямо не люблю. Я с удовольствием вожусь с детьми подруг.

— Интересный вариант. С удовольствием, но своих не хочешь.

— Думаешь, все должны хотеть детей? — я помрачнела. — А вдруг не получится их полюбить, например?

Удерживаться на грани между правдой и бравадой становилось все сложнее.

— Дети — это же твое продолжение. Как их можно не полюбить?

— Надо для начала любить себя, чтобы полюбить свое продолжение, — вздохнула я.

— А ты себя не любишь? — Илья остановился.

Нам оставалось только свернуть на тропинку, ведущую через поляну, заросшую радостными желтыми одуванчиками. Ощущение сияющего счастья от того, что вокруг весна, светит солнце, теплый ветер ласкает мои плечи и ворошит пшеничные волосы Ильи не мог перебить даже этот грустный разговор.

Неопределенно пожала плечами в ответ на его вопрос.

Я вдруг как-то устала от этой придуманной роли записной стервы. Наташка в ней смотрелась органичнее.

А мне хотелось насладиться этим моментом будучи самой собой.

Сбылась моя самая заветная мечта. С опозданием минимум на пятнадцать лет, но ведь сбылась!

Хорошо, что я все-таки решилась пойти на эту встречу.

— Это философский вопрос, — тихо сказала я и перевела тему: — Идем! Надеюсь, ты простишь меня за бардак. Сейчас я вытащу хлам с антресолей и станет еще хуже!

Про бардак я, разумеется, кокетничала. Буквально накануне я вылизала всю квартиру и порядок нарушали только валяющиеся на кухонном столе фото из школьного альбома.

Илья взял нашу общую фотографию одиннадцатого «А» и стал разглядывать так внимательно, словно у него своей такой нет.

Перевернул и хмыкнул:

— Ты тоже не подписала кто есть кто.

— Вечером подпишу, пока помню, — я взяла табуретку и утащила ее в прихожую. С этой стороны антресолей торчала только елка и коробка с новогодними игрушками, а вот с другой как раз должны были быть свернутые листы ватмана с нашей выпускной стенгазетой.

Если выжили за столько лет. Моль ведь не ест картон?

— Хочешь, помогу с теми, кого сегодня не было? Я несколько лет назад заморочился и всех нашел.

— Да забей. Зачем? Имеет смысл помнить только тех, кто рядом… — пробормотала я, не задумываясь о своих словах.

А вот у Ильи стал очень задумчивый вид.

Ага, вон вижу пожелтевший уголок ватмана!

Я скинула туфли, запрыгнула на табуретку и потащила его на себя. С антресолей тут же попыталось упасть все остальное, но я была упорнее. Там еще были две картонные фигуры в полный рост — Анжелина Джоли и Брэд Питт, с которыми мы на выпускном по очереди фотографировались в обнимку. Их тоже доставать? Хотя бы для того, чтобы выкинуть, например.

— Лови! — крикнула я Илье, сдергивая все сразу. Он подхватил и то, и другое, сложил их в коридоре и остался стоять рядом. Очень удачно, потому что я стала захлопывать дверцы и покачнулась.

Он мгновенно оказался рядом, подхватывая меня за талию.

Я бы удержалась. Точно удержалась бы. Что я, за свои тридцать с лишним пьяная не лазила никуда, что ли? Даже на каблуках.

Но расслабиться было так приятно. Позволить себе упасть в его руки.

Соболев осторожно снял меня с табуретки, но отпускать не стал, наоборот, прижал к себе сильнее.

Он был так близко. Рядом. Здесь, в моем доме. Это казалось нереальным — словно две параллельные прямые из учебника геометрии вдруг наплевали на все законы Евклидова пространства и дернулись друг к другу.

И — пересеклись.

Его губы были близко-близко, так что я чувствовала горячее дыхание.

Это был тот самый головокружительный момент, когда совершенно точно знаешь, что будет дальше.

Обычно его проскакиваешь на всех парах, торопясь туда, где ждет что-то яркое и сладкое. Но сейчас он длился и длился, дрожал на кончиках ресниц, в остановившемся вдохе.

Пока я сама не сделала крошечное движение навстречу, ломая сахарную корочку застывшего мгновения.

* * *

Я пропустила весь целовальный период в школе. Те годы, когда еще никто и не мыслит о постели, когда бешено бьется сердце от того, что просто держишься за руки, когда поцелуи — главная часть свидания. Самодостаточная и сладкая.

Когда можно целоваться часами до опухших губ, до головокружения, до растворения друг в друге.

Вот это самое волнующее время с двенадцати до шестнадцати — я была одна. Ни единого свидания, никаких поцелуев, записочек, долгих разговоров по ночам.

Мой первый поцелуй был с Игорем — и он сразу хотел идти дальше. Потом, через пару лет, когда в институте я превратилась из куколки в бабочку и начала кружить головы поклонникам, поцелуи уже были просто частью прелюдии.

Кое-что никогда уже не вернуть.

Или?..

С мужем все поцелуи давно были дежурно-регламентированными: чмок при встрече и прощании, два глубоких перед сексом, один нежный — после.

С двумя мужчинами после него поцелуй был просто уровнем в игре, который необходимо пройти, чтобы добыть главное сокровище. Даже для меня, не говоря уж о них.

Это детская забава — поцелуи.

Мне уже не пятнадцать.

Давно…

Не…

Пятнадцать…

Если…

Только…

Рядом…

Не…

Тот…

Кто…

Мои пальцы запутались в его пшеничных волосах. Я встала на цыпочки, чтобы дотянуться до губ, подняла лицо как к солнцу, и закрытые глаза почувствовали свет и тепло, исходящие от него.

Я больше не видела этого рослого ловкого мужчину с уверенным взглядом и четкими движениями — я закинула руки на шею нескладному мальчику с тонкими чертами лица.

И сама больше не была усталой и циничной женщиной — мое сердце трепыхалось в груди как в пятнадцать, я умирала от волнения и счастья, когда этот изломанный, резкий, слишком умный мальчишка касался моих губ с трепетом и нежностью, которых я никогда прежде не знала.

Целовался ли он сам в том возрасте?

Может быть, как и мне, ему было не с кем?

Может быть, как и я, он пропустил эту часть.

И сейчас мы вернулись обратно и повторяли непройденный материал вместе. Целуясь как в первый раз в жизни.

Мы отрывались друг от друга совсем ненадолго, просто для того, чтобы посмотреть безумными глазами, выдохнуть, попытаться вернуть реальность на место, не справиться — и снова нырнуть в сумасшедшую весну полжизни назад.

* * *

Но мы были взрослыми людьми, и привычки брали свое. Тела наши — горящая кожа, дрожащие пальцы, свернувшееся внутри звенящее напряжение — требовали свое. Мы держали их под контролем, но каждое касание отдавалось дрожью.

Я вела пальцами по его упрямым губам, тонкому прямому носу, острым скулам, твердой линии челюсти, замечая раздвоившимся сознанием, как поверх тонких черт нездешней красоты кто-то за прошедшие годы нарисовал сильный характер и горькие приметы потерь.

Он изменился, и это было правильно, потому что только нынешний мужчина мог привести упрямого подростка в себе сюда. А я… наоборот. Выпустила из сердца ту нежную девочку, чтобы ее влюбленными глазами смотреть в его штормовой взгляд. Вспоминать, как когда-то болели от желания прикоснуться кончики пальцев — и касаться сейчас, наполняя водой тот иссохший колодец. Как захватывало дух, когда я только воображала то, что сейчас происходит наяву. Как плакала, сжимаясь от мучительной боли несбыточного.

Восторг от воплощенной в реальность мечты сменялся тягой попробовать ее на вкус по-настоящему. Пальцы вели по ключицам, стаскивали платье с плеч. Губы оставляли огненные следы в тех местах на шее, где бешеный пульс вырывался на поверхность как родник из-под камней.

— Ты такая мягкая… — сказал Илья, останавливаясь, чтобы восстановить дыхание. Мне тоже были нужны эти паузы, когда мы просто замирали на половине жеста, чтобы привыкнуть к своей новой реальности. — Такая нежная на ощупь. А казалось — будешь колючей.

Я тихо засмеялась, уткнувшись в его грудь. Рубашка под пальцами распахнулась сама собой.

— Признайся, все, что ты говорила — это для того, чтобы потроллить народ? Ты вовсе не такая прожженная?

Я судорожно выдохнула, закрывая его губы своими пальцами. Он поцеловал их так нежно, что по коже разбежались мурашки. Не надо слов. Мы просто закрываем гештальты. Просто восстанавливаем справедливость и исправляем ошибки.

Его кожа пахнет как цветущие яблони в саду за школой. Его губы на вкус как пронзительно-кислый барбарис, который растет у забора. Мы словно потерялись в долгом летнем вечере, в теплых сумерках, когда голоса разносятся далеко-далеко и догорает золотой закат.

Пусть так и останется.

Это не было быстрой яркой страстью, когда не успеваешь даже до конца снять одежду, жадной, голодной, короткой.

Это не было неумелой робостью, когда движешься наугад и дрожишь как безумная только от этой неловкости.

Не было жаркой жаждой, пережигающей нервы, испепеляющей, после которой остаются синяки, засосы и невидимые огненные печати в сердце.

Это не было ничем, что я могла бы вообразить, если бы осмелилась мечтать о таком. Но я никогда не дерзала думать дальше первого поцелуя. Поэтому то, что происходило сейчас — крепкие поцелуи, нежные объятия — и наоборот, — рождало внутри какой-то запредельно теплый свет. Раскатывало альтернативную реальность, в которой получаешь все, что хотела и еще сверх того.

Я знала, что он видит меня той, семнадцатилетней и свежей. Как я вижу его тем — прежним. Но лучше. Все происходящее было обычной любовной историей двух одноклассников, которые вдруг поняли, что не везде друг друга потрогали. Но лучше.

Как тот образ, который мне создали в салоне красоты. Вроде бы я.

Но лучше.

Но лучше.

Все было как надо. Без неловкости и неудач, неизбежных в первый раз с новым человеком. Словно мы уже давно вместе, но недостаточно давно, чтобы упустить из ладоней хоть каплю страсти.

Хотя, может быть, это было чуть быстрее, чем хотелось бы. Голова кружилась, физические ощущения перемешивались с пьянящими эмоциями в крепчайший коктейль, и не хотелось оттягивать удовольствие, играть в игры. Хотелось просто быть вместе, касаться горячей кожи, пить поцелуи, чувствовать единый ритм сердец и движений.

Где-то между сорванными вдохами и влажными касаниями Илья проговорил мне на ухо, словно забывшись:

— Ты настоящая, такая настоящая…

Я не стала ничего спрашивать, снова закрыв ему рот — на этот раз губами.

После, лежа рядом и восстанавливая дыхание, он целовал меня в плечо и больше не пытался ничего говорить. Все было правильно. Все было как надо.

Но лучше.

Как в том анекдоте про то, что если у вас в детстве не было велосипеда, зато сейчас есть «Порше», у вас все равно в детстве НЕ БЫЛО велосипеда.

Только наоборот. Мечта сбылась — и ничуть не устарела за прошедшее время. То счастье, бесконечное и яркое, которое я воображала себе в прошлом, оказалось именно таким. Ярким и бесконечным.

Радость такой же сильной и искренней.

Как будто мне подарили велосипед сейчас, но он внезапно появился и в детстве тоже.

И радует, что там, что тут. По-настоящему.

Только… мне больше некуда на нем ездить.

Так и будет стоять в прихожей, вызывая всплески восторга при взгляде на него.

Пока не примелькается.

Он был бы исполнившейся мечтой тогда — и был бы нужным.

А сейчас он просто — исполнившаяся мечта. Это невероятно много.

Но чуть-чуть меньше, чем надо бы.

Две прямые, которые однажды пересеклись, расходятся навсегда.

* * *

Я первая встала и ушла в душ. Вернулась и начала одеваться. Главное, не перепутать оттенок новых колготок, женщины такие мелочи обязательно заметят.

Илья, нахмурившись, смотрел на меня.

— Ты куда? — наконец спросил он.

— В смысле — куда? В школу. Мы же обещали газету принести. Давай, а то они что-то заподозрят. Десять минут идти. Чем мы тут могли заниматься?

— Тем, чем занимались? — предположил он. — Пусть подозревают.

— Вставай, вставай! — я уже натягивала обратно платье и подправляла макияж.

Идеальные губы он мне, конечно смазал, но там все веселые и пьяные, вряд ли заметят, что помада другая.

— Я думал… — он все еще хмурился, но уже встал с постели.

Невольно я залюбовалась его подтянутой фигурой. У мужа уже к тридцати стал отрастать животик, у других мужчин моего возраста и старше почти у всех мягкие бочка. Даже те, кто ходил в спортзал, больше внимания уделяли накачанным бицепсам. А женщинам нравятся совсем другие вещи…

Не удержалась и поймала его по пути к ванной, чтобы поцеловать еще раз и погладить пальцами по твердым мышцам на животе и груди. Лизнула солоноватую кожу плеча.

Илья обнял меня за талию, прижал к себе, отвечая на поцелуй. Отстранился, заглядывая в глаза:

— Может быть, не пойдем никуда? Они наверное уже забыли про эту газету.

— Ну что ты, ребята же ждут, — я вывернулась из его рук.

Он снова непонимающе посмотрел на меня, будто ожидал совсем другого поведения, но выпустил и ушел в душ.

Что тут непонятного?

То, что он заинтересовался мной только потому, что я играла свою роль звезды? Что тащил в постель мою улучшенную копию? Что его на самом деле заело то, что мне не нужен муж и дети? Пришла бы я в своем обычном виде, как хожу каждый день — в джинсах, например, — он бы любовался моими ногами?

Смотрел бы так жадно на мои губы, если бы они были накрашены обычной, темно-розовой помадой? У меня повседневный макияж: тон, тушь и губы. Никакого глянца, никаких стрелок. И на каблуках в десять сантиметров я бегаю раз в год.

Он может сколько угодно восхищаться моей мягкостью, но он оценил ее только на контрасте с моими дерзкими словами. Лучший способ зацепить мужчину — показать, что ты не такая, как другие женщины. Не хочешь детей и замуж и не рвешься превратить его в домашнего песика. Наоборот — поматросила и бросила.

Вот на это они клюют! Еще как!

Я видела, как моя однокурсница получила пять предложений руки и сердца прямо в тот же вечер, как заявила, что никогда не выйдет замуж.

Мужчина же у нас кто?

Завоеватель!

Как только крепость объявляет себя принципиально не захватываемой, все окрестные армии приходят под высокие стены, чтобы доказать, что именно они войдут в историю, первыми ее взяв. Заполучить в свой список побед яркую звезду, творческую личность и разбивательницу сердец хочет каждый.

Только это не я.

Я скучная и нищая разведенка-неудачница.

Пустила один раз золотую пыль в глаза — и все. Каждый день я такой фейерверк просто не потяну. Так что пойдем, Соболев, обратно в школу, я доиграю свою блистательную роль и уползу обратно в норку вспоминать бал во дворце.

— Давай фигуры выкинем уже нафиг, а газету отнесем, — скомандовала я Илье, когда он, выйдя из душа, влез обратно в свои джинсы и слегка помятую рубашку. Посмотрела скептически — ну ладно, сойдет, вроде не сильно жевали. Не гладить же ее сейчас.

По дороге обратно в школу он все еще посматривал на меня, словно собирался что-то спросить, но не мог найти слов. Только у самых школьных дверей остановился и обернулся — я с удовольствием врезалась в его широкую грудь и вдохнула свежий мужской запах, уже ничего общего не имеющий с яблоневым цветом и барбарисом. Что-то другое, терпкое и сильное. И уже чуточку привычно-родное, смешавшееся с моим запахом.

— Так что, ты правду говорила про своих мужчин? Отработал и свободен?

Я закатила глаза:

— Соболев, а ты заявление в загс планировал завтра нести, что ли? Так учти, он по понедельникам не работает!

— Думаешь, я до вторника передумаю? — сверкнул он глазами.

— Думаю, мы все сегодня еще натворим много ерунды. Зачем же останавливаться только на мне? — усмехнулась и мотнула головой в сторону зарослей цветущей сирени под окнами школы. — Там, глянь, Рикита с Протасовым, что ли, опять? Вот неугомонные…

— Нет… — он действительно вгляделся в переплетение ветвей. — Кажется, это Денисов.

— Вот те раз! — я открыла перед Ильей школьную дверь. Дотащить в одиночку свернутый как попало ватман он еще смог, а вот дальше рук уже не хватало. — Он же священник! И женат! Никого не щадят проклятые гештальты.

— Кто-кто не щадит? — переспросил Соболев.

— Забей.

До третьего этажа я доскакала на каблуках гораздо бодрее, чем в первый раз, не давая ему обогнать меня и задать еще какой-нибудь провокационный вопрос.

* * *

В тридцать третьем все было так же, как до нашего ухода. Народ пил, болтал, рассматривал фотографии друг у друга в телефонах, о чем-то потихоньку ругался.

Только Протасов сидел в углу крайне мрачный в компании с бутылкой водки и глушил одну за другой. На него не обращали внимания.

Наше появление все встретили ехидным:

— Ооооо! Да вас за смертью посылать!

Наташка тут же повисла у Соболева на локте под предлогом того, что помогает развернуть стенгазету. Хотя она скорее мешала и дергалась под руку.

Синаева тоже влезла со своим любопытством:

— Где вы столько шлялись, а?

— Заглянули небось в раздевалку по-быстрому, да? — заржал Першин, кивая на мрачного Протасова. Видимо, Наташка всем поведала о победах и поражениях в области закрытия гештальтов.

Я неудержимо покраснела, и, чтобы никто не заметил, быстро опустила голову, отходя к столу с закусками. Хотела только изобразить, что страшно проголодалась, но поняла, что на самом деле страшно хочу есть. Ну да, немудрено после таких интенсивных физических упражнений. Сделала себе парочку бутербродов, выловила из банки маринованный огурец, плеснула сока и потихоньку справилась со смущением.

Тем более, что никто в наш разврат не поверил.

— Да ладно, это на пять минут времени, а остальные полчаса они чем занимались? — фыркнул Морозов. — Без нас, небось, фотки рассматривали и ржали!

Он обвиняюще тыкнул пальцем в Илью.

Тот поднял руки вверх:

— Виновен!

— Так что, сильно мы с тех пор изменились? — мурлыкнула Наташка.

Она снова отиралась около Ильи, прислоняясь то одним боком, то другим, как игривая кошка. Кажется, никому действительно не пришло в голову, что мы могли заниматься чем-то другим!

Имидж скромницы и ботана — страшная сила.

Ватман развернули и разложили на сдвинутых партах. Приклеенные силикатным клеем фотографии за столько лет скукожились и выцвели, но надписи были читаемы.

— О, смотрите, Морозов мечтал быть журналистом.

— И стал.

— А Першин актером.

— И не стал.

— Да актеры смазливые все эти… жополюбы, нафиг мне такое! — прогремел Першин, отпивая шампанское прямо из горла. — Народ, может, за пивом сходим? А то как буржуи по шипучке ударяем.

Коваль, наша звезда сериалов, посмотрел на него крайне мрачно, а жмущаяся к его боку жена, с которой они, похоже, помились, так и вовсе планировала проклясть, судя по лицу.

Но Першин, со свойственным ему тактом, даже не заметил их реакции.

— Наташк, а ты решила не размениваться и написала просто: «Знаменитостью».

— Мечтала о судьбе Пэрис Хилтон или Ксюши Собчак? Ничего не делать, только пить шампанское на вечеринках.

— Нет, просто покрывала больше возможностей, — заявила Наташка, запрыгивая на ту же парту, на которой в начале вечера сидела я. И тоже закинула ногу за ногу, позволив алому платью открыть бедра. Ноги у нее были похуже моих, но мальчики выпили достаточно, чтобы не заметить разницы. — И, кстати, сбылось!

— Да мы уж видели, как ты выступаешь… Знаменитость.

— Это я только ради школы согласилась. Обычно у меня все выходные ангажированы, мой агент ведет расписание выступлений, и свободные места в нем есть только на сентябрь.

— Ты хорошо поешь, — Синаева покровительственно потрепала ее по плечу. — У меня дочка тоже выступает. Может, вас познакомить?

Я тихонько хрюкнула в стаканчик с соком, представляя, как Наташка будет делиться опытом выступлений по кабакам с десятилетней певицей из церковного хора. Потому что Наташкина плотная ангажированность означала именно это: «живая музыка» в ресторанах, сборные концерты муниципалитетов и затыкание дырок там, где настоящие знаменитости по какой-то причине отказались.

Она успела рассказать мне, что ресторанные выступления как раз приносят больше всего денег. Но на них зовут охотнее, если у тебя уже был сольник в большом зале. Зал обычно не собирается и выступление приносит только убытки. Зато потом снова чешешь по кабакам, народ узнает: «Она в января в Кремлевском зале выступала!»

Такой вот круговорот — заработала в одном месте, заплатила в другом, чтобы снова пригласили в первое. Дохода почти никакого, но движуха и удовлетворение амбиций.

— Ой, у нас Соболев еще про себя ничего не рассказал! — прервала неловкую паузу Наташка, ничего не ответив Синаевой. Та поджала губы, но дергать ее не стала. — О чем он там мечтал?

— Стать музыкантом, — спокойно отозвался Илья. — У нас был очень творческий класс, вы заметили?

— А стал? Кем трудишься-то? Жена, дети? — Наташка передвинулась, наклонилась и изогнулась скрипичным ключом, только чтобы прижаться к его руке и посмотреть снизу вверх наивно распахнутыми глазами, опушенными мохнатыми лапками искусственных ресниц.

Илья будто бы на секунду задумался, потом, запнувшись, сказал:

— Администратором. Концертного зала.

— Охранником, что ли? — насмешливо кинул Першин. — У нас охранники тоже себя администраторами называют, а уборщицы менеджерами по клинигу.

— Охранником, — спокойно согласился Илья. — Вроде того.

Наташка сморщила носик и хотела что-то переспросить, но тут в класс вошли Рикита с Денисовым. У Таньки был довольно всклокоченный вид, она перетягивала заново свой высокий хвост и поправляла помаду, а Денисов никак не мог стереть глупую улыбку с лица.

Но улыбка пропала сама собой, когда уже изрядно набравшийся Протасов встал, с шумом отодвинув свой стул, подошел грозными шагами командора и уперся в него налитыми кровью глазами:

— Ты! — он продемонстрировал сжатый огромный кулак. — Давай-ка выйдем!

— Да пошел ты! — отозвался Денисов.

— Или я прямо здесь тебя отделаю!

Он толкнул Денисова и тот, такой огромный вроде бы страшный мужик с бородой, послушно потащился к выходу из класса.

— Мальчики, не надо! — кокетливо рассмеялась Рикита, подхватывая бокал и устремляясь за ними.

— Вот и портятся мужчины из-за таких, как эта… — что-то такое проворчала вполголоса Синаева.

— Ну ты что, развлекуха же! — Наташка подала Илье руку, чтобы он помог ей слезть. — Пойдем во двор! Они, небось, с выпуска не дрались, будет забавно!

Все с большим энтузиазмом выдвинулись на школьный двор. Куда охотнее, чем шли на официальную часть в актовый зал.

Я тоже.

Только пока Наташка повизгивала и хлопала в ладоши, Рикита хохотала во все горло, а Синаева бегала вокруг и все повторяла: «Мальчики, не надо!», я тихонько просочилась за спинами одноклассников к боковой калитке и быстрым шагом направилась домой.

Пять минут пешком, если не плестись нога за ногу, а сбегать от любимых одноклассников.

Уже в родном подъезде в сумке завибрировал телефон. Я отперла дверь квартиры, вошла и только тогда нажала «Ответить». Номер был незнакомым.

— Рит, ты куда делась? — а вот мягкий голос, наоборот, знакомым.

Бубух! — рухнуло в живот сердце.

Нажала отбой и занесла номер в черный список. Подумала — и выключила телефон совсем.

Пробежалась по дому, задергивая шторы, вырубила домофон и дверной звонок.

Зашла в интернет и прибила аккаунты в соцсетях.

Отрыв был отличным, мне понравилось. Не зря деньги потратила.

Но Золушка возвращается с бала домой.

Причем вовремя.

* * *

Наутро я осторожно высунула нос за дверь, но почему-то соскучившиеся одноклассники не дежурили там всю ночь, чтобы вовлечь меня обратно в мир возлияний и разврата. На всякий случай пока не стала выходить из радиомолчания, включать телефон и восстанавливать аккаунты — у меня и без того было много дел.

Купила коробку роскошных пирожных и отнесла их в «Парижский шик». Раиса, оглядев свою корпулентную фигуру, начисто отказалась портить ее сладостями, зато девочки с удовольствием набросились на эклеры и буше. По понедельникам в салоне было затишье, единственную клиентку мы тоже угостили и можно было поболтать.

— Ну, как прошло? Давай показывай фотографии! — впилась в меня Раиса пронзительным взглядом черных глаз. — Не посрамила ты мою работу?

— Ни в коем случае! Была настоящей звездой, ходила так и эдак, демонстрировала маникюр, педикюр и прическу, разве что не пела! — отчиталась я и полезла по аккаунтам моих бывших одноклассниц искать фотографии.

Конечно, они их уже выложили, как же не похвастаться!

Там была и я: со всеми своими ногами — сидящая на парте, с маринованным огурцом в руке — немного испуганная и рядом с Ильей — подозрительно широко улыбающаяся.

Раиса внимательно рассмотрела все свидетельства моего блеска и отдала телефон обратно.

— Спасибо вам огромное! — с чувством сказала я. — Как разбогатею, буду ходить только к вам!

Но хозяйку мало интересовали мои фантастические обещания, она отмахнулась:

— Будешь, будешь! Ты другое мне скажи — был он там?

— Кто? — спросила я, замирая.

Ничего же не рассказывала вроде?

Или меня загипнотизировали, пока я расслаблялась под умелыми пальцами Ангела и я выболтала все свои секреты?

— Сердечный твой гвоздь! — стукнула Раиса мундштуком о стойку, словно забивая этот гвоздь в полированный мрамор. — И не ври опять! Знаешь сама, я все вижу!

— Вынула я тот гвоздь! — рассмеялась я. — Всем доказала, что я лучшая и на том успокоилась.

— Или покрепче вбила?.. — хитро спросила она.

— Нет, точно нет, — я помотала головой. — Это все одноразовые развлечения. Что было в школе, того больше нет. Мы сейчас совсем другие люди.

— Так почему эти новые люди не могут быть друг с другом?

Я беспомощно пожала плечами. Не хотелось с ней ругаться и доказывать, что ее жизненный опыт и мудрость иногда дивно уместны, а иногда — ну просто не про современную жизнь.

В ее время создать семью было одним из обязательных пунктов в жизни. А в наше это считается обузой. Особенно у таких как Илья — ярких и привлекательных. Зачем ему жена, если он может менять женщин раз в неделю?

— Ладно, я побегу! — я помахала всем рукой и послала стилисту Ангелу воздушный поцелуй.

Мне сегодня надо было еще отослать несколько заказов, съездить на Севастопольскую обновить запасы фурнитуры для украшений, купить открытки, которые я вкладываю в каждую посылку — в общем, дел полно. Некогда беспокоиться о былом и несбывшемся.

— Хочешь, забегай как-нибудь, сделаю укладочку быстро и бесплатно! — громко шепнул Ангел, покосившись на Раису, но та прищурила один глаз, усмехнулась и промолчала.

— Да мне некуда теперь с укладочкой, — рассмеялась я.

— Как некуда? А на свидание?

— Никаких свиданий, одна работа!

— Ну как хочешь, — сдался стилист. — Хотя ты и так красивая. Если они там все в тебя не повлюблялись, у них глаз нету!

Надо было ему отдельно целый торт купить.

Я забежала домой за посылками, чтобы отнести их на почту и задержалась, на секунду поймав отголосок вчерашних эмоций, когда вот так же светило золотистое солнце через тень зеленой листвы за окном, было тепло и радостно… и фотографии, которые в этот момент разглядывал Илья, так и валялись на кухонном столе.

Я разворошила их — разные годы, разные лица. Ранние, средних классов, еще черно-белые, и они мне нравились даже больше цветных. На них как-то четче видны будущие характеры в чертах лица, все строже и яснее.

Невольно погладила пальцем Соболева на выпускном фото.

У меня была его фотография из школьного похода — я украла ее с классной выставки. Так часто ее тискала, что края обтрепались, а изображение протерлось. Не помню, куда ее потом дела.

Вышла из дома, все еще думая про эти общие фото класса, которые были, наверное, у всех. Черно-белые, где каждый снят отдельно, а потом вписан в овал и размещен на огромном коллаже с пририсованными тетрадками в клетку и кленовыми листиками. Или цветные, где все собраны одной гурьбой, нижний ряд сидит, а верхний стоит на стульях. Или эти, новомодные, на которых все сняты сверху, и на смеющихся мордочках, задранных к фотографу, играют солнечные зайчики.

Их нечасто достают из альбомов, а ведь это такая милота, почище котят. Вот бы сделать такие украшения, которые напоминали бы о выпускном и Последнем Звонке! И добавить туда гроздья белой сирени, и тюльпаны, и медные колокольчики с красными ленточками! Будет потрясающий подарок выпускникам и учителям.

И я еще успею наделать комплектов, пока идут экзамены. Надо только очень-очень быстро все делать, пока не успела отцвести сирень и закончиться выпускные.

Вернувшись домой, я схватила фотоаппарат и поехала в Сиреневый сад, снимать все-все-все виды сирени от нежной и мелкой белоснежной, до тяжелых бархатных гроздей почти черной. Нашла «счастливую» сирень, у которой все цветочки были с пятью лепестками, и еще более счастливую, у которой лепестков было десять. Залезла за низкую оградку к самым старым кустам, была выгнана сторожем, но успела сфотографировать нежно-розовый, похожий на взбитые сливки редкий сорт.

Заодно полюбовалась на тюльпаны и нарциссы и пропиталась молодым майским солнцем до самых костей.

Схватила вдохновение за хвост и за вечер наделала столько серег и брошек, что на следующий день пришлось еще раз ехать за пополнением материалов, на этот раз выбирая побольше белых и сиреневых бусин.

За всеми этими делами не было времени даже восстанавливать аккаунты, жаль было его тратить на пустую болтовню в сети.

Но когда я полностью доделала первую партию, пришлось все-таки выйти из тени — нужно продавать новую коллекцию, свежую, с пылу с жару, пока она отзывается весенним узнаванием.

Стоило мне возникнуть онлайн, как в личке моментально объявилась Наташка:

— Слушай, ты где вообще пропадаешь? Не дозвониться, не достучаться! У нас без тебя все киснет!

— Что киснет? — растерялась я.

Последние несколько лет мы с ней обменивались только картинками по праздникам, а тут вдруг я зачем-то понадобилась, да еще так срочно.

— У меня день рождения в субботу!

— Я помню… — недоуменно ответила я. — И?

Точнее — помнит интернет и не забывает меня дергать с вопросом, не хочу ли я поздравить бывшую подругу.

Не хочу.

Но поздравлю.

Сегодня только четверг, чего дергаться?

— Короче, когда ты сбежала, мы потом еще выпили и решили, что надо чаще встречаться! Поэтому в эти выходные празднуем мой юбилей!

— Наташ, тридцать три — это не юбилей, — осторожно сказала я, пытаясь сообразить, как от драки мой одноклассники умудрились перейти к такой глубокой любви, что готовы снова увидеться уже через неделю.

— Юбилей! Возраст Христа! Самый главный праздник!

Вообще с количеством восклицательных знаков она могла бы обращаться и поаккуратнее. И это я еще на ошибки внимания не обращала.

— Хорошо, как скажешь, — послушно согласилась я.

— Короче, мы гуляем тем же составом, что был на встрече! Соболев настоял!

— При чем тут Соболев? — как можно более аккуратно поинтересовалась я.

— Ну он же администратор! Или охранник! Ну, короче, кто-то там! И он может подогнать крутой лимузин для тусовок! У нас будет мобильная вечеринка! Но только с условием, чтобы все-все-все были.

— Странное условие…

— Ой, не знаю! По-моему, он просто стесняется оставаться со мной наедине! Как был скромником, так и остался!

Не знаю, лично я не заметила, чтобы он особенно скромничал…

— Почему ты думаешь, что это ради тебя?

— Я же тебе рассказывала! Он еще тогда после школы меня нашел и позвал на свидание! Точно запал! И тут, когда я сказала про вечеринку, сам предложил лимузин! Сто процентов снова хочет подкатить!

— И что, если я откажусь, он передумает?

— Не знаю, Рит! Но все остальные уже согласились! Не порти мне праздник! Приходи! Ради меня!

Кой черт меня дернул согласиться?

Хотела убедиться, что Соболев и правда отстал и переключился на Наташку?

33-хлетний юбилей

Ну что ж, ящик водки и всех обратно?

Я рассмеялась, глядя на себя в зеркало. В глазах резвились чертики.

Отдохнув от напряженного воскресенья, побегав по городу в солнечные майские дни, я вдруг поняла, что с удовольствием бы повторила выход в свет в образе звезды. Снова захотелось побыть не собой — едва сводящей концы с концами неудачницей, которая все еще тоскует по своей развалившейся семье. А яркой, живой и отвязной нахалкой, которая смотрит на симпатичного мужчину не как на замену мужу, а просто как на человека, с которым можно весело провести время. Это помогло мне расслабиться. Разжать стиснутые кулаки хотя бы ненадолго.

Не зря же у меня родилась такая вдохновляющая коллекция! Такого давно уже не было: после первых удачных экспериментов я потом никак не могла нащупать вкусы покупателей. А тут была уверена — разберут за неделю!

В эти украшения я вложила весь свой драйв, весь свет и всю нежность, родившуюся между нами с Ильей.

Кстати, надо было уже выложить рекламные посты.

Я еще раз рассмотрела тесные джинсы и прозрачную блузку, которым отказала в первый раз, но собиралась надеть во второй. Что-то меня в них смущало. Как-то теперь этот образ принудительно сексуальной домохозяйки мне не нравился. Может быть, дело было в том, что мне хотелось самой поносить свои украшения? Серьги, изображающие грозди белой сирени мне самой так сильно нравились, что я подумывала не продавать их, оставить как рекламный образец.

Но подумала — и нашла вариант лучше. Выгуляю их на Наташкину вечеринку, поверчусь перед камерами, а потом добавлю эти фото в рекламную кампанию.

И, конечно, джинсы под них не подходили.

Зато с былых легких времен у меня осталось летнее белое платье и босоножки, в которых я сама себе казалась юной выпускницей. В эту встречу надо поменьше распространяться о своей личной жизни и побольше — о работе. Буду теперь творческой звездой!

По глянцевой помаде я тоже соскучилась. Она стала для меня символом новой Риты — независимой и яркой, поэтому я мысленно помахала еще одной приличной сумме и отправилась в уже знакомый торговый центр, на этот раз в косметический магазин.

По пути туда я передвигалась перебежками и огородами, чтобы случайно не попасться на глаза слишком проницательной Раисе. Но скрываясь от нее, я попала прямиком в объятия Ангела — сама не заметила, как воткнулась в него прямо по пути к кассе с заветной помадой.

— О. Мой. Бог! — так он отреагировал на мое платье. И сережки.

Но, может быть, ему просто не понравилась укладка?

Он сцапал меня за плечи, отстранил, чтобы присмотреться и прицокнул языком:

— Я же говорил! Ты и без полного бьюти-фарша красавица! Посмотри на себя — такая нежная! Как клубничный йогурт! Мечта мужчин!

— Мужчины не любят клубничный йогурт… — смущенно попыталась я отбиться.

— Это кто тебе сказал? Другие женщины? — насмешливо скривился Ангел. — Опа! Это что у тебя?

И он перехватил мою руку с зажатой в ней помадой.

— Нет, эта не подходит! — отрезал он и решительно направился к другой стойке. — Попробуй вот эту, розовую.

— Как кусочки клубники в йогурте? — прыснула я.

— Именно! Девочки, сделайте ей мою скидку, — бросил Ангел консультанткам. И наклонился ко мне, сообщив заговорщицким шепотом: — Раисе ничего не скажу, обещаю.

Помада добавила последний, самый важный штрих к моему образу. Она превратила все вместе: платье, босоножки, серьги, свет в глазах и нежную помаду — в цельный образ, стильный и продуманный. Не просто юная выпускница, а звезда, которая решила побыть еще и такой.

Ключевое отличие. Особенно для меня.

Пока я любовалась на себя в зеркало в стотысячный раз за этот день на телефон свалилась СМС от Наташки: «Выходи гулять!»

Я ностальгически улыбнулась.

Когда-то эти слова она кричала у меня под балконом. Мы тогда все почему-то так общались. Лень было подниматься и звонить в квартиру? Бывало, мы с мамой перекрикивались — она с балкона, я с клумбы внизу.

Что купить?

Можно ли сбегать в кино?

Нет, я не замерзла, но хочу есть, скинь мне булочку!

Хотя забежать домой было — дело двух минут.

Зато теперь общаемся СМСками, к величайшему сожалению любопытных соседей.

Впрочем, соседям сегодня предстояло выдающееся зрелище…

Я засунула телефон, кошелек и ту самую помаду в легкий рюкзачок, больше подходящий к новому образу, чем моя обычная сумка и выскочила к подъезду.

Как раз вовремя!

Чтобы увидеть, как неторопливо, будто огромный океанский лайнер, пытается развернуться в наших дворах белоснежный лимузин-«Хаммер», вибрирующий от басов гремящей внутри музыки. Он был похож на огромное инопланетное чудовище, бесконечно чуждое окружающей действительности в виде облезлых качелей, чахлых кустов крыжовника и изрисованного мелками асфальта. Вписаться в проезды, подходящие для скромных машинок жителей нашего дома ему было нелегко, но он справился. Негоже инопланетным чудовищам отступать из-за таких мелочей.

Лимузин остановился ровно напротив меня, слегка наехав колесами на бордюр и чуть не задев сжавшуюся от ужаса «Ладу-Приору». Задняя дверца распахнулась, и музыка выплеснулась наружу тут же пронизавшими до костей децибелами.

Я неуверенно сделала несколько шагов вперед — из темной и мерцающей разноцветными огнями глубины показалась чья-то рука, схватила меня за запястье и увлекла внутрь чудовища словно праведницу в ад. Дверца тут же захлопнулась, и лимузин дернулся, роняя меня в грешные объятия мягкого кресла из белой кожи.

По огромному салону, в котором даже пятнадцать человек моих одноклассников умудрились потеряться, метались разноцветные лазерные лучи, на потолке мигал стробоскоп, под ногами переливалась неоновая подсветка. Лица окружающих становились то лиловыми, то розовыми, то кислотно-зелеными.

Посередине, между креслами, был даже шест для стриптиза!

Благо высота «Хаммера» позволяла выпрямиться в полный рост не только мне, но и высоченному Першину, который как раз стоял, нависая над Денисовым и что-то ему втолковывал, покачиваясь то ли от маневров лимузина, то ли от выпитого.

— Всех от школы забрали, одной тебе индивидуальная доставка! — прокричала Рикита, впихивая мне в руки бокал с шампанским.

На этот раз — стеклянный, узкий, тонкий, никаких одноразовых стаканчиков.

Напротив меня алым зевом был распахнут бар с точащими горлышками разнокалиберных бутылок и подвешенными бокалами всех возможных форм под любые напитки, которые только придет в голову распивать в этом лимузине.

— Все равно по пути было! — воскликнула Наташка, чмокая меня в воздух за ухом так громко, что перебила даже музыку.

Голова кружилась от шума, людей, мерцающего неонового мира вокруг и пузырьков в розовом шампанском, щекотно ударивших в нос. Тут действительно были вообще все, кто пришел неделю назад на встречу нашего класса.

— Как ты умудрилась снова вытащить всех до единого? — крикнула я Наташке, но она не услышала. Она упала на белый кожаный диван, полукругом обнимавший хвост лимузина и задрала ноги в серебристых босоножках на огромной платформе прямо на спинку.

Чья-то рука легла мне на талию, мгновенно снимая напряженную дрожь своим теплом, и мягкий голос Ильи шепнул на ухо:

— Все дело в желании… И мотивации.

Я обернулась к нему, незаметно оказавшемуся рядом и встретилась с насмешливым взглядом серых глаз, в которых фейерверком взрывались разноцветные искры.

* * *

Я спрятала улыбку в бокале шампанского. Проглотила ее вместе с веселящими пузырьками и она понеслась по кровотоку, зажигая по пути огоньки. Жуть как неловко, но я была рада видеть Илью. Даже несмотря на то, что он подарил Наташке эту вечеринку.

— Сделай потише, — Соболев сказал это, не повышая голоса, но Морозов, у которого был пульт от медиасистемы, все равно как-то услышал. Басы перестали вибрировать в костях, да и кислотный припадок светомузыки стал поспокойнее.

— Будешь? — Синаева протянула мне подносик с канапе из винограда, клубники и сыра. — Обожаю бри! Но дети мои тоже обожают, приходится им отдавать!

— Неужели они с тобой не делятся? — удивилась я.

— Я сама не разрешаю! Пусть едят. Хочу, чтобы у них с детства было все самое лучшее. А я обойдусь.

Ох, пожалуй, до такого самоотверженного материнства мне далеко.

Может быть, поэтому и не сложилось?

— Как же тебя отпустили сюда? — я заметила, каким ревнивым взглядом Оленька проводила очередную канапешку с бри и взяла себе другую, с козьим сыром. Пусть она порадуется.

— Наташка умеет убеждать! — сделала она страшные глаза. — Представляешь, сказала, что если я приду, она пробьет моей младшенькой участие в конкурсе с выездом в Сочи! У нее такие знакомства в муниципалитете!

— И твои согласились?

— Не то слово! Мне даже показалось, они бы выгнали меня сюда, даже если бы я не хотела!

Першин наклонился и сгреб сразу половину подноса, хотя на столике стоял еще один. Он рухнул на диван напротив, вытягивая ноги на всю длину и закинул в рот сразу несколько канапешек:

— Хорошо быть главой семьи… Ни у кого не надо спрашивать разрешения!

— Конечно, ты же мужчина… — сжала губы Синаева.

— И что, Наташка всех нашла, чем убедить?

— Конечно! — Наташка поняла, что на ее ноги почему-то никто не смотрит и села нормально. — Протасов согласился с условием, что мы все-таки дадим ему набить Денисову морду. А Денисову я сказала, что расскажу его жене, чем они с Рикитой занимались. Рикита приехала с условием, что Коваль будет без жены…

Она раскусила белоснежными зубами брызнувшую соком виноградинку и взглядом указала на задний диванчик. На котором Коваль и Рикита сидели настолько неприлично близко друг к другу, что можно было не сомневаться, чем закончится этот вечер.

Вот только уединенных раздевалок в лимузине нет…

— Нам ждать теперь драку на троих? Или они вдвоем Коваля отделают? — озабоченно спросила я. — Кстати, чем там кончилось?

— Да ничем, — пожала плечами Наташка. — Когда стало ясно, что драться все-таки придется, оба сдулись. Еще Синаева как назло отвлеклась и перестала вопить, что не надо, не надо. Потоптались и решили, что «бабы этого не стоят». А Рикита вон…

Все это время горячая ладонь Ильи незаметно для окружающих лежала на моей пояснице. Он больше ничего не делал — не наклонялся ко мне, не придвигался ближе, даже почти не смотрел в мою сторону. И я ничего с этим не делала. Словно не замечала, хотя потихоньку млела. Но ведь сильная независимая женщина, которая меняет любовников как перчатки, может не обратить внимания, что там кто-то ее случайно обнял?

— Так, раз все в сборе, давайте меня поздравлять! — деловито сообщила Наташка.

Она вскочила с дивана, встала посреди салона, красуясь на высоченных босоножках и в коротком блестящем платье, которое, пожалуй, гармонично смотрелось бы только в таком безумно-кислотном антураже мобильной дискотеки.

Лимузин качнуло где-то на повороте, и ей пришлось ухватиться за шест для стриптиза, чтобы не упасть. Она быстро отдернула от него руку:

— Фу! Неизвестно, кто тут какими частями об него терся!

— После каждого заказа лимузины тщательно моют и дезинфицируют изнутри, — утешил ее Соболев.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Першин. — И вообще, как охранник может позволить себе такой заказ? Не бьется у меня тут что-то.

— Не охранник, а администратор, — невозмутимо поправил Илья. — Я себе ничего не позволял, у меня друг — начальник гаража в нашем концертном комплексе, ему не жалко на вечерок подогнать машинку мимо кассы.

— Да? — Першин пристально смотрел на Илью. — Ну ладно, коли не врешь…

— Зачем мне о таком врать? — удивился тот. — Я бы скорее соврал, что это мой личный лимузин, я на нем в «Ашан» по субботам езжу.

— Давайте все-таки именинницу поздравлять! — напомнила я и полезла в свой рюкзачок. — Наташ, ты, конечно, зараза, что так поздно предупредила, поэтому вот, отрываю от сердца! Обычно я такие дорогие подарки не делаю.

Это должно было прозвучать смущенной шуткой. Мне снова, как в младшей школе, приходится дарить самоделки, потому что на нормальные вещи нет денег. Но в последнюю секунду я подумала: «Какого черта!» и убрала из голоса извиняющиеся интонации. Получилось нагло и пафосно, вполне подстать моему новому имиджу.

Я раскрыла белую коробочку и протянула Наташке. Внутри был комплект из серег и кольца, изображающих ветки сирени с густо-лиловыми цветами.

Мне показалось, ей подойдет такой зрелый и сочный оттенок.

Ну и вообще, этот комплект выглядел дороже всех. Авось никто не догадается, что его себестоимость рублей триста.

— Ой, какая прелесть! — Наташка цапнула коробочку и тут же примерила кольцо. — Вау! Слушай, просто потрясающе. Я всегда что-то подобно хотела, вот такого цвета, но везде либо фиолетовый, либо малиновый, совершенно люди не понимают, что такое лиловый!

— Это ты сделала? — сунула нос Синаева.

— Да… — я попыталась не свернуться в раковинку и не закрыться от смущения ушами.

— Погоди, вот это и есть твоя ювелирка? — Першин подцепил Наташкину руку и подсветил фонариком мобильника. — Где-то продаешь? У жены день рожденья скоро, я уже запарился придумывать свежее и оригинальное.

— Купи «Тиффани», это еще никого не подводило, — посоветовала Наташка.

Ну да, где мои поделки, а где «Тиффани»…

— Да фигня это ваше «Тиффани», — поморщился тот. — Она у меня творческая личность, ей надо, чтобы не деньги были вложены, а душа, понимаешь? И внимание. Где ты это все продаешь?

— Ну, у меня сайт есть, я как раз выложила новую коллекцию. Пока только для постоянных клиентов, — и тут главное небрежно так отпить глоток шампанского, словно у меня тысячи клиентов, а тут я осчастливила пару десятков.

Я выложила эту коллекцию, чтобы похвастаться дорогим одноклассникам. По заоблачным ценам и действительно только для узкого круга, чтобы вечером извиниться за «сбой» и снизить цены до нормального уровня.

— Тайные распродажи — это круто! — заявила Наташка. — Меня звали как-то в ЦУМ по особому приглашению, по спискам, только для своих. Мы так хорошо потусили!

— Купила что-нибудь? — спросила Олечка.

— Да ты что? — фыркнула Наташка. — Там итальянская сумка стоит так, будто к ее цене приплюсовали билет в бизнес-класс из Милана.

— И как, хорошо продается эта твоя коллекция? — спросил Першин, заинтересованно засовывая нос в экран моего телефона.

Я быстро набрала адрес своего интернет-магазина. Вот бы его сейчас дожать до покупки… Скажу, что лично ему с большой скидкой.

Открыла страничку новой коллекции и замерла.

В смысле, «распродано»?

Пролистнула несколько слотов в магазине. Везде одна и та же красная надпись.

Ну блин! Только не это! Опять что-то сломалось!

— Погоди… — пробормотала я, залезая в панель админки.

Может, я просто количество нулевое поставила? Так-то я сделала по три-четыре экземпляра, только свою белую сирень и Наташкину лиловую не стала повторять.

В админке меня ждал сюрприз.

Неприлично огромная сумма на счету.

Я закрыла ладонью рот.

Оно что — реально продалось все?!

За четыре часа с утра?

И отзывы.

Сплошные восторженные отзывы и требования сделать еще, потому что кому-то не досталось. Обиженные письма от любимых клиенток с упреками, что я могла бы сначала сделать рассылку только для них.

Ого. Ого. Ого.

Я усиленно держала лицо, пытаясь не завизжать от восторга. Голова кружилась от ощущения нереальности. Какой-то чертов Новый Год!

— Ты как-то дешево продаешь… — озабоченно сказал Илья, тоже заглядывая в мой экран, когда я вернулась в магазин, чтобы еще раз посмотреть на сплошное «распродано».

Вдруг поймав приступ ужаса, перепроверила — вдруг я не в рублях, а в копейках поставила?

Но все было правильно.

Заоблачные цены в десять раз выше моих обычных.

И невероятная сумма, которая окупит мне и платье, и салон, и запланированный и отмененный отпуск.

С ума сойти!

— Это же только для своих… — рассеянно ответила я, быстро набирая на телефоне объявление, что вечером будет открыт предзаказ на следующую партию. — Для остальных будет вдвое дороже.

— Эй, я ведь свой? — забеспокоился Першин. — Я первый в очереди! Сделай такую же хрень, как у Наташки.

— Чего это?! — взвилась Наташка. — У меня эксклюзив! И я хочу еще брошку в комплект. Рит, сделаешь?

Она требовательно посмотрела на меня.

Я залпом опрокинула свой бокал с шампанским.

Трезвой я уже не справлялась.

* * *

Мне очень хотелось трясти всех вокруг, говорить: «Видели, видели?! Я такая молодец!»

Но очень мешал созданный имидж слишком уж успешной женщины. Он требовал расстраиваться, что на распродаже для своих украшения скупили по слишком низким ценам. Низким!

Звенящую внутри радость было очень сложно сдерживать. Я нервно пила бокал за бокалом, громко смеялась чьим-то шуткам, вообще не запоминая, о чем они, пританцовывала на месте под зажигательную музыку.

Эй, сделайте погромче!

Лимузин мчался по улицам, почти не притормаживая, лишь иногда закладывая излишне крутые для своих размеров повороты. Как и где водитель умудрялся найти настолько свободные дороги в этом городе пробок и светофоров — загадка. Но, видимо, он был настоящим профессионалом.

Остальные тоже стали дарить Наташке свои подарки, но как-то по ее лицу было видно, что ни сертификаты в магазины, ни кошельки, ни наборы кремов ее не радуют так, как моя сирень. Она все время пальцами поглаживала вдетые в уши серьги и бросала быстрый взгляд на кольцо.

Мне было приятно, что там скрывать.

Отметились все, остался только Соболев, который сказал:

— Будет еще сюрприз под конец вечера, а пока…

— Какой сюрприз, Илюха! — Наташка уже изрядно выпила и наносные тонкие манеры сползли с нее, открывая простую натуру, знакомую нам по школьным годам. — Ты уже и так для меня столько сделал!

Она наклонилась к нему и звонко чмокнула в щеку.

Хотела было остаться рядом, но места вокруг были заняты, а «Хаммер» в очередной раз вильнул задом, причем довольно резковато. И затормозил.

Наташка чуть не упала, но схватилась за шест для стриптиза.

— Будет еще сюрприз, — повторил Илья. — А пока маленькое дополнение к подаркам.

Дверь лимузина открылась и внутрь начал протискиваться огромный букет белых роз.

Действительно огромный. Невероятно огромный, учитывая, что проем двери у «Хаммера» был тоже побольше, чем в обычных лимузинах.

Просто гигантский букет!

Он лез и лез, и все не кончался, перегородив собой, кажется, проход полностью.

— Илья Дмитриевич, заберете? — раздался из-под него чей-то полузадушенный голос.

Соболев подскочил, помог букету влезть окончательно — и следом появился мужик в темно-синей форме с золотыми пуговицами и фуражке.

— Да, спасибо, — Илья быстро сунул в ладонь мужику чаевые и дверь захлопнулась. Лимузин снова отправился в дорогу, на этот раз с филиалом цветочного магазина внутри.

— Это… твой сюрприз? — спросила потрясенная Наташка.

— Нет, это пока только цветы. Нельзя же в день рожденья без цветов, — пояснил Илья.

Слава богу, розы почти не пахли, только немного влагой и свежестью, иначе мы бы все тут задохнулись. Но ошеломляли своим количеством и без этого.

— Сколько их тут? — поинтересовался Першин, и в голосе явно слышалась досада. Видимо, он уже пытался впечатлять свою творческую жену миллионом алых роз, но не дотянул.

— Хочешь — посчитай, — усмехнулся Илья.

А я вспомнила тот его букет из сотни роз, что он принес Варе на выпускной. Все-таки мальчики не меняются, меняется только размер их игрушек и размах жестов.

Варя на выпускном была в длинном бархатном платье того же самого оттенка, что стебли роз в этом букете, а на щеках у нее расцветах лихорадочный румянец цвета его бутонов. Она выглядела с ним как богиня природы. Только на лице было очень растерянное выражение. А когда она смотрела на Илью, в глазах появлялась какая-то беспомощность. Не принять этот букет она не могла. Не отблагодарить тоже.

Подарила ему всего один танец, во время которого усиленно смотрела в сторону, а его ладонь, как приклеенная лежала у нее на спине, словно он боялся сдвинуть ее даже на сантиметр.

Когда танец закончился, Соболев ушел. Совсем ушел, с выпускного, даже не пошел с нами встречать рассвет. Всю сотню роз Варька раздала девчонкам, себе оставила одну. И с этой одной смотрелась еще круче, чем с роскошным букетом. Жаль, Илья этого уже не увидел.

Впрочем, танцы в благодарность тоже бывают разные.

— Илюха, спасибо! — продолжала визжать Наташка. — Давай я тебе за это спою, а? Тут караоке есть, я видела! Эй, найдите караоке!

Ой, нет…

Хотя Наташка еще ничего, лишь бы остальные не подхватили.

Но тут она перевела взгляд на шест, за который держалась и добавила:

— …и станцую!

Вечер резко перестал быть томным.

— А ты умеешь? — распахнула глаза Синаева. Похоже, Наташка потихоньку становилась ее героиней.

— Я училась полдэнсу! — гордо заявила Наташка, покачиваясь на своих босоножках на платформе.

— Это сейчас модно! — подхватила Оленька. — Хочу старшую отдать тоже учиться.

— Ты больная — ребенка учить стриптизу? — вмешался Протасов. — У меня жена хотела нашу записать, я сказал — сама хоть на панель иди, а дочь мне не развращай с малолетства!

— Полдэнс это спортивная дисциплина! — запальчиво возразила Оленька. — Собираются даже сделать олимпийским видом спорта!

— Много ты видела спортсменов, которые в трусах выступают?! — взревел Протасов.

— Кхм… — Морозов постучал его по плечу. — Вообще-то пловцы, гимнасты, легкоатлеты…

— А на босоножках проститутских как она?

Он кивнул на Наташку, которая медленно покачивалась, держась рукой за шест и пережидала вступление песни.

Ритм стал жестче, кто-то прибавил громкость, и спор прекратился сам собой. Потому что Наташка решила все-таки не петь, а зажечь строго в танце. Мы смотрели на нее, раскрыв рты.

Она извивалась вокруг шеста, терлась об него, приседала и вставала обратно, закручиваясь всем телом, делала волну и даже попыталась уцепиться руками и крутануться вокруг, но ладони сорвались. Стало понятно, что обучалась она совсем не олимпийскому виду спорта…

Она проделывала с шестом такие вещи, что мне хотелось покраснеть и отвернуться.

Один раз даже лизнула его. Я скривилась, но потом вспомнила, что машину дезинфицируют.

Впрочем, кривиться хотелось не только от этого. Чтобы напомнить, что танец вообще-то не для нас — а то Денисов уже пару раз виноградину мимо рта пронес — Наташка наконец отпустила многострадальный шест и переместилась к Соболеву.

Я слегка отодвинулась. Потом отодвинулась сильнее. Потом пришлось пересесть, потому что она встала на колени по бокам от его бедер и лэпдэнс потихоньку стал переходить во что-то совсем неприличное.

* * *

Его руки сжимали ее бедра.

Слишком близко от меня, но даже в бесконечно длинном лимузине было сложно куда-нибудь деться, чтобы этого не видеть. Попроситься к шоферу, что ли?

Я чувствовала острое разочарование и тошноту. От радости не осталось и следа.

Все-таки я успела засчитать его своим и, хотя изначально не собиралась продолжать эту историю, все равно в сердце растекался яд, отравляя кровь.

Это все любопытство мое.

Ну что, зато убедилась, что Наташка была все-таки права — запал! Непонятно только нафига он спал со мной. Но, может быть, это как раз в логике ярмарки тщеславия — бывший неудачник играет плейбоя.

Илья легко поднялся, удерживая Наташку за… ну, за что пришлось — за то и держал. Мелодия как раз закончилась, и он, склонившись, что-то сказал Морозову.

А потом развернулся, подхватывая одной рукой даму, а другой микрофон:

— Караоке так караоке. Я тогда тоже спою.

Наташка все-таки встала на ножки, но продолжала виснуть на Соболеве так, словно без него подломится и упадет. А он продолжал ее небрежно обнимать за талию.

Я была бы рада на это все не смотреть, даже попыталась отвлечься на Оленьку, которая демонстрировала паре одноклассниц фотки своих детей на планшете. Но мой взгляд раз за разом возвращался к зажигательной парочке как намагниченный. Само собой выхватывались кадры-вспышки: его рука, сползшая с талии пониже, ее ярко накрашенные губы у его уха, выпрыгивающая из декольте грудь, трущаяся о черную рубашку.

— Вау! Это моя любимая песня! — взвизгнула Маринка Сапожникова, которая только что умилялась совершенно одинаковым младенческим фотографиям у Синаевой и даже умудрялась находить в них сходство с производительницей. — Это «November Rain»! Пригласите меня кто-нибудь срочно, я под нее со школы не танцевала!

В школе дискотеками заведовал Костик Разумов, суровый двухметровый качок с неожиданно хорошим вкусом, поэтому вместо положенных Бритни Спирс и Юли Савичевой у нас звучала золотая классика рока: Scorpions, Guns’n’Roses, и прочие «Битлы». Правда главной душещипательной песней «Ганзов» считался «Don’t cry», а не «November Rain», но у меня все равно защемило сердечко при первых же звуках.

Соболев покачивал Наташку в медленном танце, пока шло вступление.

— When I look into your eyes I can see a love restrained. But darlin' when I hold you don't you know I feel the same? (Когда смотрю в твои глаза, я вижу сдерживаемую любовь. Но, дорогая, неужели в моих руках ты не понимаешь, что я чувствую то же самое?) — начал он, обращаясь к ней, а я успела удивиться, как неплохо он поет, но потом вспомнила, что он не зря всю школу таскался с гитарой. Чему-то, видимо, научился. Голос у него был чуть хрипловатый, цепляющий, совсем не такой, как у Эксела Роуза. Надо было выбрать что-то из Брайана Адамса, ему бы больше пошло.

Наташка запрокинула голову, довольно улыбаясь и перебирая коготками по его плечам. Даже запустила руку в волосы, но Илья тряхнул головой, освобождаясь, и продолжил:

— …nothin' lasts forever and we both know hearts can change… (…ничто не длится вечно и мы оба знаем, что сердце переменчиво).

Да уж знаем.

Впрочем, с чего я взяла, что наше с ним развлечение было про сердце? То, что он был недоволен нашим возвращением в школу после всего? Так, может быть, просто хотел второй раунд.

И тут на словах…

— And lovers always go (любимые всегда уходят), — Соболев крутнул Наташку, наклонил, прогибая в спине, и аккуратно уронил на кожаный диван.

Сам же выпрямился и продолжил петь.

Но уже не ей. И не нам. Он закрыл глаза, запустил пальцы в свои волосы и выдохнул с такой болью, что стало понятно, что выбор был не случаен:

— I could rest my head just knowin' that you were mine… (Я бы успокоился, если бы знал, что ты моя…)

Кажется, это уже было не про Наташку.

Она сидела очень прямо и смотрела на него со странным выражением лица. Очень мрачным. Словно что-то знала о том, по чему он тоскует.

— I know it's hard to keep an open heart… (Я знаю, что непросто жить с открытым сердцем) — спел Илья, внезапно повернувшись в мою сторону. Я замерла, только тут заметив, что сижу как на иголках, нервно ломая пальцы.

Эй, мы взрослые люди.

Мы уже много лет не перебрасываемся песенками с глубоким смыслом и намеками.

Когда-то у нас было даже модно дарить личные сборники песен. И почти всегда они несли дополнительный смысл кроме: «Эй, посмотри, какую музыку я люблю». Традиция не кончилась даже после школы.

Мой муж в начале наших отношений извинялся передо мной только песнями. Звонил и ставил музыку. Или заказывал на моем любимом радио какую-нибудь особенную мелодию. Пришлось спешно подтягивать английский, чтобы понимать, что он хочет мне сказать той или иной песней.

Поэтому сейчас я была в смятении.

Я-то была мастером разгадывания песенок, но вкладывал ли Соболев тайный смысл в свой выбор? Значит ли это что-то или я додумываю на пустом месте?

— I know that you can love me… (Я знаю, что ты сможешь меня полюбить).

Он даже не пытался уже изображать, что поет для кого-то другого. Сделал шаг ко мне и остановился, глядя сверху вниз. Я поежилась и перевела взгляд на Наташку.

Она смотрела уже не на Илью. Ее глаза впились в меня и старательно изображаемого во время танца опьянения там не было ни на грамм.

Песня кончалась, оставался речитатив:

— Don't ya think that you need someone… Everybody needs somebody… (Ты не думаешь, что тебе кто-то нужен? Каждому кто-то нужен).

И на последней дрожащей ноте для вокализа, которую он явно не собирался тянуть, он сел рядом со мной, перекинув микрофон Морозову. Тот уже включал что-то еще из наших плейлистов. «Bon Jovi», ну конечно! Какая же дискотека без «Always»?

Тем более, что несколько парочек топтались в медленном танце прямо в мчащейся машине и не планировали прерываться, а Рикита с Ковалем под шумок уже откровенно целовались.

— Как ты думаешь, каждому кто-то нужен? Или твоя модная мораль предполагает, что проще жить в одиночестве?

Соболев, видимо, решил, что намек я могу и не понять и перешел к прямому тексту.

— Ты лучше голодай, чем что попал есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало… Омар Хайам сказал, не хрен собачий, — парировала я резко.

Наташкин взгляд меня безумно нервировал, а настолько откровенный подкат не оставлял шансов выкрутиться. Еще немного и все поймут, что…

— Так что — я «кто попало»? — он склонил голову набок.

В голосе была насмешка, но взгляд оставался серьезным.

Понятия не имею, как Варя умудрялась ускользать от его напора. Или в школьные годы он не был таким настойчивым?

Спасла меня Маринка. Она постучала его по плечу и спросила извиняющимся тоном:

— Илюш, ты прости, а в этом монстре туалета нет, да?

— Увы… — он развел виновато руками и покосился в окно, за которым стелились огни вечернего города. — Но сейчас все будет. Десять минут потерпишь?

* * *

Минут через пять лимузин затормозил на кричащей огнями вывесок улице. Дверь открылась, Илья сделал приглашающий жест, и мы стали выползать на поверхность, моргая от попадания после истерически-яркой темноты в истерически-яркий свет.

«Хаммер» припарковался на одной из самых тусовочных улиц города и, кажется, в неположенном месте. Выписывают ли штрафы гигантским лимузинам? Никогда не интересовалась вопросом.

Я переместилась из своего серого спального района в бурлящий центр гламура будто бы телепортом в другой мир. И в своем наряде весенней выпускницы смотрелась здесь как деревенская дурочка, приехавшая из американской глубинки покорять Голливуд.

Зато Наташка в блестящем платье и стриптизерских босоножках вписалась как надо.

Но и она стояла под огромной светящейся вывеской, раскрыв рот, как все мы.

— Это что? — требовательно спросила она Илью, будто сама разучилась читать.

— Это моя работа. Я же говорил — концертный зал, — пожал он плечами, но в уголках губ таилась хитрая усмешка.

— Самый большой в городе? — уточнила Наташка.

— Смотря откуда считать… — уклонился Илья. И хлопнул в ладоши: — Так вот, сюрприз! Я так и подумал, что нас быстро укачает. Все-таки, чтобы часами тусить в пати-басе надо обладать энергией семнадцатилетних. Поэтому продолжим в клубе как нормальные люди. Он тут в подвале, я снял один из приватных залов. Будем считать это моим подарком. Хотя после Ритиных украшений он смотрится бледно.

Наташка бросила на меня быстрый взгляд, а я смутилась.

Но ничего себе подарочек, надо сказать…

Наши уже потянулись к лестнице, ведущей в клуб, задержались только мы втроем и почему-то Першин.

Он, похоже, упорно желал вывести Илью на чистую воду:

— А чего не весь клуб снял? Скромно как-то. Зарплаты охранника не хватило? — ехидно спросил он.

— Весь нам был бы великоват, бродили бы там по пустым залам как зомби, — хмыкнул Илья. — Но на моей зарплате не отразилось, не волнуйся, приватные залы обычно закрыты, если их никто не снимает. Этот сегодня был свободен.

— Как-то у тебя ловко все получается… — не сдавался Слава. — Тут друг помог, там зал простаивает, розы тоже на халяву?

— Нет! Но по оптовой цене, — оскалился Соболев уже без признаков дружелюбия. — Сам знаешь, среди управленцев многое делается по бартеру да по знакомству. Выдыхай, Першин, ни единой капли трудового народного пота тут зря не потрачено.

Першин нахмурился, подбирая новые аргументы.

Назревала серьезная идеологическая баталия, но тут Наташка уцепилась за меня и потащила в сторону:

— Рит, Рит, надо серьезно поговорить! Пошли в туалет, там не помешают.

У меня захолонуло сердце.

Прям как снова в школе — подружка тебя отводит за руку в девчачий туалет или за забор, а там уже собрались остальные. Стоят, руки на груди сложили и начинается: «До нас тут дошли слухи, что ты кое на кого бочку катишь…»

Вечные эти товарищеские суды и коллективные разборки, от которых не сбежать, даже если совсем ни с кем не дружить. Обязательно перейдешь дорогу обидчивой запевале и на долгие месяцы обеспечишь себе как минимум тихий саботаж: то ручку украдут, то булочку в столовой в чай кинут, то сменку спрячут.

Травли посерьезнее со мной не случалось, но я видела, как это бывает с другими. Демонстративно жалуются учительнице, что от жертвы воняет, крадут вещи посерьезнее и у других людей, а подбрасывают тебе или вовсе незатейливо бьют за школой.

Приходилось подыгрывать и улыбаться, признавая самые несправедливые обвинения, чтобы не успел разгореться азарт и дело от девчачьих разборок не перешло к настоящим неприятностям.

И вот опять это чувство — что придется оправдываться и юлить. Холод в груди, уже даже не похожий на страх — скорее смирение.

Мне пришлось по инерции сделать несколько шагов за бывшей подругой, прежде чем я вспомнила, что мне уже не тринадцать. Мне тридцать с лишним, я взрослая женщина и подчиняюсь только законодательству Российской Федерации.

У моих школьных кошмаров больше нет власти надо мной.

К счастью, ныкаться в кабинках не пришлось, перед женским туалетом была отдельная комната для желающих «попудрить носик» в более прямом смысле. С диванчиками и креслами, куда Наташка и приземлилась. Мне захотелось примоститься на краешке, но я усилием воли заставила себя сесть, небрежно закинув ногу на ногу.

И тут Наташка меня удивила:

— Ты такая обалденная стала, Рит! Такая успешная и уверенная в себе… Ты всегда была талантливая, но, знаешь, иногда таланты взрослеют и становятся невротиками. Или теряют эту искру. А ты прямо… взлетела.

Она была искренней.

Я нисколько не сомневалась, что за спиной она сплетничала обо мне так же, как обо всех остальных. Мы все это знали. Но и в глаза и за глаза она всегда была до нетактичности прямолинейной.

Конечно, мне было приятно это услышать.

Но еще и подозрительно.

— Наташ, давай к делу, — я улыбнулась.

* * *

Наташка нервно постучала пальцами по столику, покосилась на картинку с перечеркнутой сигаретой, резко выдохнула.

И я поняла — волнуется.

Она — волнуется!

Боится начинать этот разговор!

Опасается — меня.

Неужели я и вправду наконец-то вырвалась из липких лапок имиджа неудачницы?

Стоило мне притвориться другим человеком, продвинутой версией себя — и все начали вести себя так, будто и вправду в это поверили.

Поверили, что я успешный дизайнер украшений — и скупили их за бешеные деньги.

Поверили, что я горячая красотка, которой мало одного мужа и под дверью стоят очереди из поклонников — и загадочно-притягательный Соболев сам затащил меня в постель и теперь не дает проходу.

Поверили, что я изменилась и не боюсь быть не похожей на других — и оторваНаташка мнется и не решается начать какой-то важный для нее разговор.

Почему мне раньше никто не сказал, что это так легко?

Ну ладно, не совсем легко. Но мне нравится эта новая Рита и все, что пришло вместе с ней. Особенно заказы.

Я вспомнила про раскупленную коллекцию и настроение снова взлетело вверх. Можно было и выслушать, что там у Наташки за важное дело.

— Слушай, я вижу, что Соболев на тебя нацелился. Ну и вообще все наши слюни пускают… — начала она.

— Да? — я очень удивилась. Не заметила за остальными.

— Ну ты что, не видела, как он тебе проникновенно пел? Просто отодвинул меня в сторону, как будто так и надо и разливался соловьем.

— Да я не про Илью… — засмеялась я. — Хотя ладно, проехали.

Она покачала головой, привычно и устало поправила волосы, проверила, как смотрится декольте. Вздохнула:

— Ну ты же видишь, у меня с ним ничего не получается. Ты сидишь загадочная, глазами мерцаешь, пальцы свои красивые перебираешь, ноги длинные демонстрируешь — и ему как медом намазано. Я даже думала вы не вернетесь, когда за стенгазетой ушли. Но ты крута, устояла…

Я неопределенно пожала плечами, стараясь держать лицо. Что бы у меня там сейчас отобразилось — боюсь представить.

— Ну, допустим. А чего ты от меня хочешь?

— Отдай мне его! — попросила Наташка. — Я понимаю, он стал красавчик, не то что в школе. Давай вместо него подгоню отличного жеребца? Выглядит как Аполлон, глазищи голубые, восемь кубиков на прессе, в постели — двадцать баллов из десяти. Только разговаривать с ним не о чем, но тебе и некогда будет.

— Эээээ… — я затруднилась с реакцией. — А зачем?

— Зачем мне Соболев или зачем тебе жеребец? — уточнила Наташка.

— Про жеребца поняла, но воздержусь. Я про Соболева. Ты же замужем вроде? Решила сменить обстановку?

— Нет, ты что! — она даже рассмеялась. — Стас у меня отличный, лучше не найти. А Соболев мне для дела.

— Господи, какого?!

Представлялось страшное. Черные алтари, фигуры в алых плащах, пентаграмма и голый Соболев, привязанный посередине. Вдруг в нем кровь какого-нибудь древного рода, и он единственный годится для ритуала по вызову демона?

А еще зачем?

— Ну он же администратор концертного зала, — пояснила моя заклятая подруга. — И теперь понятно, что этого концертного зала. Самого крутого в городе… — Наташка посмотрела по сторонам так, словно это был как минимум Альберт-Холл. — Вот бы мне тут выступить…

— Погоди, но это же не от него зависит?

— Если как обычно идти, то не от него. А если так, как он нам лимузин подогнал и клуб? Ну, то есть, он бы мне отдал свободное время под концерт, я бы тут спела. Представляешь, какой сразу скачок карьеры?

— А толку, что ты споешь перед пустым залом? Нельзя же будет афиши и все такое… — я не врубалась в ее хитрый план.

— Я сделаю закрытый концерт! Для важных людей. Приглашу владельцев ресторанов и баров, журналистов и блогеров по дружбе, а остальные места раздам знакомым, чтобы массовку создавали. Никто не заметит, что афиш не было! Мне такой раскрутки знаешь насколько хватит?

У Наташки горели глаза. Ну да, она же мне рассказывала, что после выступления в серьезном месте, даже если оно не принесло денег, ее гораздо активнее зовут в рестораны и на корпоративы. А вот там уже платят.

— И что, иного способа, кроме как соблазнить Соболева, тебе в голову не пришло?

— Это не миллион белых роз подарить… тут усилия посерьезнее. Бывшей однокласснице он такое устраивать не будет, — Наташка откинулась на диван, расправила плечи и поддернула платье повыше, открывая бедра. Голос ее стал мягче и глуше, словно она уже вошла в режим «Соблазнение»: — А вот любовнице… Поверь, мне есть чем его удивить!

Я сидела в шоке. И не знала, что ответить. Мне бы такое никогда в голову не пришло. Но так то я — дурочка, которая верит, что все должно быть по любви. У других-то получается как-то вытрясать шубы и бриллианты. По крайней мере, ходят такие слухи.

А Наташка меня добила:

— Ты же сама рассказывала, что тебе мужики только для секса и на время. Не хочешь моего жеребца, просто так отдай. По дружбе. Мне правда очень нужно, а тебе так, поиграть.

Возразить мне было нечего.

Именно такой образ я усиленно создавала. И теперь попалась в ловушку.

Если доигрывать роль до конца, то самое время сказать вспомнить старую шутку про то, что мама учила меня отдавать старые игрушки тем, кому повезло меньше.

Я ведь уже убедилась, что в этой роли стервозной звезды мне везет гораздо больше, чем старой Рите с романтическими вздохами.

Но все-таки что-то смущало.

Наташка приняла мое молчание за почти свершившееся согласие и решила додавить:

— Давай, ты к нему подойдешь и скажешь что-нибудь такое, остренькое, как ты умеешь? Знаешь, про то, что в нашем возрасте гораздо интереснее смотрятся мужчины помоложе или что-нибудь в этом духе. Чтобы его заело. А потом добавишь, что я его зачем-то искала и жду на лестнице. Он захочет отомстить, пойдет ко мне — и попадется! А? Рит?

* * *

На обратном пути мы наткнулись на Рикиту с Ковалем. Он нас не заметил, затаскивая Таньку в какой-то узкий коридорчик, не переставая исступленно целовать ее в шею. Она обернулась, заметила нас и прижала палец к губам.

Что Рикита творит, я не понимала, но у меня были свои проблемы. Все взрослые люди, сами разберутся.

Нас с Наташкой, растерявшихся в общем зале — а где наши-то? — тут же поймали официанты и направили, куда нужно.

Пока мы выясняли отношения, дорогие бывшие одноклассники обустроились с редким комфортом. В приватном зале стоял один длинный стол, вокруг которого все и расположились на уютных диванчиках. Накрыт он был побогаче школьного банкета: приличный алкоголь, разнообразные закуски, включая всякую санкционную запрещенку и даже что-то горячее. Страшно проголодавшиеся за время утомительного катания в лимузине парни уже наворачивали запеченное мясо и морепродукты с гриля, девочки пока ограничивались сырами.

Я задумалась о том, что очень уж у Ильи все гладко на словах, но как бы он объяснил все это французское шампанское и лангустинов? Объедки с других банкетов принесли?

Кстати, Соболева нигде видно не было.

Наташка тоже оглядывалась в его поисках, но — увы.

Я пока села на свободное место, положила себе на тарелку разных тарталеток и не успела задуматься о том, чего бы выпить, как устроившийся неподалеку Протасов приподнялся и галантно, хотя и покряхтывая, наполнил мой бокал шампанским.

— Спасибо, — я вяло улыбнулась.

— Давай еще разок за встречу! — предложил он, пытаясь дотянуться своим коньячным бокалом.

— Да неделю назад уже за это выпили раз десять, — проворчала я, все-таки чокаясь и отпивая. Пузырьки в искрящейся жидкости взвихрились рождественскими огоньками.

Почему шампанское веселое, а я нет?

Потому что у меня внезапно морально-этическая проблема на пустом месте.

— Эх, Рита-Рита, Маргарита, Маргаритка… — Протасов развалился на диванчике, не обращая никакого внимания на то, что пузо переваливается через ремень брюк и посмотрел на меня масляным взглядом. — Почему я, почему я не ковбой? А, Маргаритка? Не хочешь на брудершафт?

— Тебя что, заморозили в девяностом и только сейчас выпустили? — скривилась я. — Тоже мне, Капитан Америка!

— Ну что ты такая колючая, Ритка? Тебе же уже не тринадцать, хорош юношеский максимализм гнать.

Он пересел на мой диванчик и тут же занял две трети от него. Ну блин. Если это то, о чем говорил Ангел — оценили и повлюблялись, то я, пожалуй, обойдусь, спасибочки.

— Ну что, отбила у тебя Наташка твоего Соболева? — вдруг взял он быка за рога.

— Что значит — моего? — почти спокойно спросила я, и с почти невозмутимым видом откусила от тарталетки. Когда мы с Соболевым туда-сюда шлялись, он с Рикитой дурью маялся, заметить искры между нами не мог.

— Ты же по нему сохла в старших классах, все знали! — ухмыльнулся он.

Я быстро отпила шампанского, чтобы проглотить внезапно застрявший в горле кусок тарталетки. Почему их всегда делают такими сухими?

— Что значит — все? — спросила осипшим голосом и сделала еще глоток. Соболев тоже знал?

— Не волнуйся, все, кроме него, — заржал догадавшийся о моих мыслях Протасов. — Он же блаженный, такую ерунду не замечал. Зато как мы прикалывались над тобой на той тусовке у Дашки! У тебя такой забавный вид был, когда он свинтил.

И он заржал как конь, прикладываясь к своему коньяку.

— Приходи на встречу выпускников, говорили они, все давно повзрослели, говорили они, все изменилось, говорили они… — мрачно пробормотала я, гипнотизируя взглядом тарталетку с икрой. — Спасибо, что напомнил, почему я пятнадцать лет с вами не виделась.

— А помнишь, как у тебя ботинки сперли из раздевалки, как раз когда Илюха с Морозовым дежурили? Это мы были! — довольный собой Протасов продолжил вечер позорных воспоминаний.

— О, господи… — я уже и тарталетку отложила. — Но зачем?!

История для меня была чудовищной. Мы как раз изучали «Евгения Онегина» и мне пришла в голову гениальная идея написать Соболеву письмо с признанием в любви. У Татьяны вышло не очень, но вдруг мне больше повезет?

Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Я как раз наматывала вокруг Ильи все сильнее сужающиеся круги, решаясь и не решаясь, и мысленно на уроках и в свободное время полируя свое главное послание.

И тут у меня украли эти чертовы ботинки. Мы жили бедно, я понимаю, почему мама не могла просто махнуть рукой на них и купить новые, а потребовала, чтобы я пожаловалась нашей классной.

Как я ни вертелась, как ни пыталась ее отговорить — тщетно.

В итоге дежурным, среди которых был и Соболев, велели компенсировать мне стоимость этих чертовых ботинок, хотя я готова была в резиновых сапогах ходить, лишь бы не переживать тот момент, когда парни подходили ко мне и совали в руки свернутые купюры.

У Соболева были сухие и холодные пальцы. Вот что я запомнила. И в глаза он мне не смотрел, хотя это был единственный раз, когда я подняла на него взгляд в какой-то глупой надежде, что он прочитает в нем, насколько мне ужасно стыдно все это делать.

— Интересно было посмотреть, как ты будешь с ним ругаться! — Протасов причмокнул губами и потянулся к своей тарелке, оставленной на соседнем месте.

— Идиоты… — прошипела я, выскакивая из-за стола.

Никто не заметил нашей сцены.

Коваль уже вернулся — почему-то один. Не стал садиться, налил себе вина и стоял с видом победителя. Третьим будешь, чувак. Хотя может уже и не третьим.

За столом кипели обычные для таких сборищ разговоры и перебранки.

Першин допытывался у Морозова:

— Ну что тебе в том Израиле — реки молоком и медом текут?

— У меня там работа! — отбивался тот.

— Ты же наш, русский! Возвращайся и мы тебе тут работу найдем! — щедро предлагал Першин.

Судя по Васиному лицу, этот диалог прокручивался раз в десятый. Но Першин всегда был такой… доставучий. Просто с возрастом это из прикольной особенности превратилось в крайне неприятную привычку.

Синаева тоже не отставала. Спрашивала у Денисова:

— Почему ты с нами пьешь, ты же священник?

— Православным батюшкам пить не грешно, поста нет. Ты путаешь с мусульманами.

— Ничего я не путаю! Я в церковь хожу каждое воскресенье! Если б я узнала, что наш батюшка такой же как ты — пьет и изменяет жене, я бы ушла в другой приход!

— Все мы грешны… — пытался отмазаться он, но на мой вкус слабовато.

— Ты должен показывать пример! Если бы я пришла к тебе и сказала, что на встрече выпускников переспала… — она оглянулась по сторонам и ткнула в сторону двери. — Да вот хотя бы с Соболевым! Что бы ты мне сказал?!

Его ответ меня уже интересовал мало. Да, Соболев наконец объявился. И вслед за ним в двери впорхнула Рикита.

Я напряглась.

Она тут же поймала его локоть, повисла на нем и прижалась всем телом, что-то жарко говоря практически ему в губы. Длинный белый хвост покачивался как маятник, а я испытывала нехорошее и несправедливое чувство по отношению ко всем блондинкам в мире, ко всем загорелым девушкам, вставившим сиськи, накачавшим губы, ко всем Таням и всем эмигранткам, живущим в Германии. Разом.

Она решила никого не пропустить?

Но Соболев покачал головой и аккуратно ее отстранил.

Что-то сказал на ухо.

Рикита пожала плечами и обвела глазами зал.

Ее взгляд остановился на Морозове. Я буквально услышала, как щелчком перенастраивается система прицеливания. На губах появилась улыбка — и походкой от бедра она направилась спасать Васю от Першина. Уверена, он предпочтет поскорее ей сдаться.

Меня сзади дернули за подол. Проходящая мимо Наташка оглянулась и сделала страшные глаза, кивая на Илью. Ну же, мол, давай!

Он уже нашел меня взглядом и улыбнулся.

Я вдохнула, выдохнула.

Что же мне делать?

* * *

Я обогнула стол по широкой дуге, уворачиваясь от рук — меня пытались втянуть в очередной спор о политике, в разглядывание фотографий чужих младенцев, в сопливые воспоминания о чудесных школьных годах.

Спасибо, я наелась.

Все было очень вкусно, но мне пора.

Осталось только одно маленькое дело, которое требует закончить совесть. Наташка действительно была моей практически единственной подругой в школьные годы и много мне помогала. Брала с собой на смешные тусовки, делилась сигаретами, покупала пиво на двоих, одалживала симпатичные шмотки на дискотеки — делилась всем тем, что я не могла себе позволить.

Пора бы мне выйти из образа бедной подружки и уже самой с барского плеча чем-нибудь поделиться.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — я поймала Илью буквально в дверях, когда он разворачивался, чтобы снова уйти.

Тоже стремительно надоело ностальгировать, видимо.

— Да, хорошо, только давай по дороге, у меня тут пара дел есть, — согласился он, направляясь к двери с надписью «Только для персонала».

Я вынужденно последовала за ним, хотя внутренняя хорошая девочка неуютно поежилась — мне нельзя, я же не персонал!

Я попыталась начать издалека:

— Ты столько всего сделал для Наташки на день рожденья…

— Ерунда, — отмахнулся он, открывая какой-то шкафчик в коридоре, внутри которого среди спутанных проводов моргали разноцветные огоньки. Посмотрел, нахмурившись, и закрыл обратно. — Просто народу не хотелось расходиться, она всех позвала продлжить, а я только все устроил.

— То есть, ты делал это не ради Наташки? — зачем-то уточнила я.

Да, это усложняет задачу…

— Нет, конечно, что мне до нее?

Мы прошли дальше ко входу в общий зал, возле которого дежурил охранник.

— Сегодня двойная смена, Серег, помнишь, да? — Соболев хлопнул того по плечу.

— Да, Илья Дмитриевич.

— Хорошо.

Я подождала, пока мы отойдем от охранника подальше и попыталась еще раз:

— Но ты ведь достаточно хорошо к ней относишься, чтобы устроить и лимузин, и этот зал…

— Угу… — рассеянно ответил Илья, набирая на панели рядом с железной дверью код и открывая ее.

Я покосилась назад. Обратно-то он меня выпустит?

За дверью тянулись унылые, крашеные в мутно-зеленый цвет коридоры, как в каком-нибудь бюджетном учреждении. Так и не скажешь, что буквально в пяти метрах сияющие гламурные интерьеры клуба, а не ЖЭК или дежурная часть МВД.

И двери по обеим сторонам коридора тоже были унылые — с белыми табличками: «Юридический отдел», «Заместитель исполнительного директора», «Бухгалтерия».

— Понимаешь, для Наташки очень важна ее карьера певицы, но ей сложно пробиваться без поддержки. Она же хорошо поет, ты слышал, — я говорила ему в спину, едва поспевая за широкими шагами.

— Да, слышал, — он открыл дверь в бухгалтерию и улыбнулся: — Марья Семеновна, вы еще тут? Я так и думал. Не сидите допоздна, скажите Сереге, пусть такси вам вызовет. И передайте Войцеху, если позвонит, что сделку я закрыл.

Я не стала соваться в кабинет, подождала снаружи. Илья кивнул на прощание, вернулся ко мне, ожидающей в коридоре и потер лоб:

— Прости, я отвлекся. Так что там с Наташкой?

— После большого концерта все бы увидели ее настоящий уровень, — я перескакивала с одного на другое, пытаясь сосредоточиться, но от постоянных пауз теряла нить и бормотала что-то бессвязное. — Помнишь, как в «Маленьком принце» — взрослые люди скажут «Какая красота!» только если услышат, что дом стоил сто тысяч? Так и с концертом.

— Каким концертом? — Илья прошел вперед, отпер еще одну дверь, открывшуюся в большой гулкий зал.

— Наташкиным. У вас в зале.

Я устала за ним бегать и пытаться объяснить, что хочу.

Мне показалось, я придумала отличный выход — просто попросить. Вдруг ему несложно? Или вдруг моего статуса одноразовой любовницы хватит для такой просьбы?

Ну, просто попробовать. Почему нет?

Но вместо того, чтобы рассказать о том, как для Наташки это важно, какие перспективы ей откроет одна маленькая услуга, между делом заметить, что это важно и мне, и тихонько узнать у Соболева, действительно ли ему это так просто сделать, как кажется, я пытаюсь куцыми обрывками фраз донести одну-единственную мысль. И в таком формате, не обвешанная кружевами лести и флирта она кажется какой-то чересчур уж наглой.

«Тебе жалко, что ли? Дай, а то нам надо!»

Осознав это, я остановилась. Все, хватит. Пусть Соболев идет по своим делам, сама выберусь.

Но и он остановился. Повернулся ко мне.

Посмотрел пристально и прямо.

Слишком проницательно для момента, когда я крайне вовремя вспомнила, что он не выносит манипуляций.

Где-то в затылке наливалось холодком неприятное предчувствие.

— Как тебя Наташка уговорила сегодня приехать? — вдруг спросил Илья. — Она ко всем нашла подход. Чем зацепила тебя?

Я стояла и не знала, что ему ответить. Как-то стыдно признаться, что и не уговаривала толком. Только поманила обещанием показать влюбленного в нее Соболева — я и побежала.

Теперь вот он, передо мной, совсем не влюбленный в нее.

Но и во мне, кажется, разочаровавшийся.

— Добрая ты, Рит, — как-то очень печально вздохнул он.

— Почему? — растерялась я.

Илья сделал шаг ко мне, я почему-то отступила назад, но уперлась спиной в стену.

Он провел пальцами по моему плечу, качнул висящую в ухе гроздь белой сирени, но ответил жестко, в противовес нежным касаниям:

— Дрянь твоя Наташка. Дрянь и тварь. Но если тебе это так важно, дам я ей зал.

Жесткая линия губ, прищуренные глаза, сжатые челюсти. И только пальцы ведут по моей коже от мочки вниз, к ключице, едва касаясь, легко, щекотно, трепетно.

— Не надо так… — попросила я.

То ли за Наташку, то ли за саму себя, стремительно падающую сейчас в бездну, откуда будет слишком тяжело выкарабкиваться.

— Что не надо? — спросил он жестко. — Это правда. Я не собираюсь притворяться светлым человечком и прощать за давностью лет старые обиды. Люди не меняются. Кто был нормальным человеком в школе, тот и остался. А кто уродом, то сколько он ни будет лить елей и говорить, что прошлое надо оставлять в прошлом — суть не изменишь. При случае все равно подставит и плюнет ядом. Я уже могу себе позволить не прогибаться и тщательно выбирать людей, с которыми общаюсь.

— Она была нормальной!

— Нет. Ты была. Морозов был. Большинство тех, кто не пришел. Потому и не пришли, что тоже выбрали других людей для общения.

— Ты прав, я зря приехала… — выдохнула, стараясь не обращать внимания на то, как он смотрит на меня, как поглаживают его пальцы кожу, следуя краю декольте. — Покажи, где здесь выход, пожалуйста.

— Хорошо, — легко согласился Илья. И убрал пальцы. Зато крепко взял меня за руку. — Дай мне минутку, заберу кое-что в кабинете гендира и пойдем обратно.

Он сделал буквально пару шагов и дернул ручку обитой шоколадной кожей двери с золотистой табличкой «Генеральный директор». Та бесшумно открылась, и Соболев потянул меня внутрь.

Только вместо того, чтобы забирать свое кое-что, он прижал меня к себе и поцеловал.

* * *

Дверь захлопнулась позади нас с щелчком, и я вздрогнула. Но Соболев снова отвлек меня поцелуем.

Ему удивительно шла эта уверенность в себе на грани наглости. Заикающийся, тонкий, аристократически красивый мальчик, который неожиданно твердо знает, чего хочет.

И берет это.

Отрывается от моих губ на несколько секунд, насмешливо смотрит, как я выныриваю из глубины с затуманенным взглядом, и снова погружает меня в мир разноцветных бликов, тихого звона колокольчиков и нежных касаний.

Только его руки крепко держат меня за талию, чтобы я знала — он рядом. Он не даст утонуть. Или утонет вместе со мной.

Ладонь скользнула по моей спине, вторая легла на шею — Илья прижал меня к себе настолько близко и сильно, что я почувствовала его желание. Его губы коснулись мочки уха, — качнулась кисть сирени — провели дорожку горячих поцелуев вниз по шее, язык очертил ямочку над ключицей. Он собрал мои волосы и поднял их вверх, чтобы продолжить цепочку обжигающих касаний дальше, замкнуть ожерельем.

Обошел сзади, прижался к моей спине, нащупал ловкими пальцами длинную молнию платья и потянул ее вниз, обнажая плечи, а потом вновь укрывая их, только на этот раз — поцелуями.

Платье порхнуло вниз и расплескалось белым у моих ног.

Я ахнула и очнулась:

— Кто-нибудь пойдет! Директор!

— Угу… — Илья развернул меня к себе, уже практически обнаженную и положил мои руки на верхние пуговицы своей рубашки. — Войдет. И увидит тебя такую голую…

— Илья!

Он поймал мое возмущение губами и выпил его.

— Ага. И знаешь, что скажет?

— Что тут нельзя заниматься развратом, и ты уволен?

Соболев кивнул мне на рубашку, и я повелась, расстегнула верхнюю пуговицу. Он положил горячие ладони на мои бедра и качнул меня к себе.

— Он скажет… — выдохнул он мне в шею, — Он скажет… что это полная ерунда, все так делают… и он бы отпустил тебя… — горячее дыхание вновь скользнуло вниз, к груди. — Но ты слишком красивая, за это с тебя придется взять штраф…

Я не выдержала, когда он встал передо мной на колени, распахнула его рубашку и вцепилась ногтями в плечи, оставляя глубокие царапины.

— …натурой, — закончил он, когда мое рваное дыхание перешло в судорожные всхлипы.

До меня наконец дошло.

— Соболев! Ты всем врал, что ли? Это ты гендиректор? — возмутилась я, обвивая руками его шею, пока он нес меня к подозрительно удобному дивану в углу кабинета. Рубашка потерялась по пути, со штанами ему пришлось справляться самостоятельно, потому что я требовательно смотрела в эти прекрасные наглые глаза и ждала ответа.

— Почему врал? — удивился он.

— Администратор он! Охранник! Ага-ага. Сейчас выяснится, что ты еще и владелец этой хреновины!

Возмущаться было очень сложно, потому что Соболев уже справился с остатками своей одежды и теперь переходил к очень приятным, хотя и совершенно недопустимым в кабинете гендиректора вещам. Но кто ж его остановит, если он тут самый главный?

— Нисколько не врал. Директор и есть администратор. Начальник гаража мой старый друг. Зал сегодня никто не арендовал, поэтому я его забрал — все чистая правда!

Он был тяжелый и горячий и все, что он делал, последовательно и уверенно взводило во мне сладко дрожащую пружину, так что даже совершенно не романтичные его объяснения казались мне самыми возбуждающими словами на свете.

О, да, скажи еще раз «начальник гаража», мой неутомимый жеребец!

— Зачем?.. — простонала я ему в губы и была наказана тем, что меня надолго заткнули самым изобретательным поцелуем в моей жизни. И потом еще некоторое время я была не в состоянии не то что говорить, но даже воспринимать человеческую речь.

Поэтому Илья выждал немного, пока разум вернется ко мне и только тогда ответил:

— Не люблю то, во что люди превращаются, когда узнают, что я могу быть им полезен.

— Ты злой… — грустно сказала я.

Злой и красивый. Злой и умный. Злой и невероятно горячий.

— Очень! — сказал Илья, припечатывая меня поцелуем и откидываясь на спину, все еще крепко сжимая меня в своих руках. — И тебе того же советую. Лучше быть злым с чужими и с теми, кто этого заслуживает, чем глотать и терпеть их подлости, а потом сорваться на близких, которые обнимали и согревали тебя в тяжелые времена.

Я уткнулась ему в грудь, вдыхая запах кожи — знакомый и незнакомый одновременно, чужой и будоражащий проблесками узнавания. Не только с прошлого раза. Оказывается, я помнила его запах еще со школы. И за пятнадцать лет, что он хранился где-то в дальних архивах моего мозга, он совершенно не выветрился и не забылся.

Хуже.

Он связывал этот день и много-много одиноких ночей в прошлом, когда я шептала в темное небо: «Я на рождающуюся Луну — загадаю…»

— Ты больше не будешь называть меня «кем попало»? Или подождем третий раз, волшебный, чтобы ты убедилась, что нам стоит дать друг другу шанс? — он пропустил пряди моих волос сквозь пальцы и снова потянулся, чтобы поцеловать. Нежно. Надежно.

Сладко, боже, как же сладко…

Долго же исполнялось загаданное.

* * *

Валяться с ним просто так, гладить пальцами его грудь, тянуться за поцелуем и снова расслабляться, наслаждаясь тем, что теперь не надо тащить никакую стенгазету в школу, было не менее сладко.

И обсуждать оставшихся в банкетном зале одноклассников, вспоминая какие-то дурацкие случаи из школьных лет.

— Помнишь, мы все решили прогулять алгебру и пойти в кино? Кто предложил на Дзефирелли?

— Морозов твой, кажется. Я до этого про «Иллюзион» не знала, ходила потом туда часто, смотрела классику.

— А ты знаешь, что они потом написали письмо в нашу школу с предложением объявить благодарность классному руководителю одиннадцатого «А» за отменную дисциплину во время сеанса?

И болтать обо всех. Что у Зарипова первого родился ребенок, меньше чем через полгода после выпуска, что наши почему-то массово пошли поступать на журфак, что Миронова и Козельский поженились через месяц после окончания школы и женаты до сих пор.

Вот это любовь! С пятого класса, да? Нет, они уже в первом сели за одну парту. С ума сойти!

Только двоих бывших одноклассников мы аккуратно огибали.

Варю и Наташку.

С прямолинейностью Ильи это выглядело странно.

Поэтому я решила спросить сама:

— Правда, что ты Наташку после выпуска звал на свидание?

Казалось бы — не все ли мне равно, что там было пятнадцать лет назад?

Но это так на него не похоже… На него и тогдашнего, и сегодняшнего.

— И не только ее… — Соболев тихонько засмеялся, провел ладонью по моей спине и по всему телу разбежалась толпа мурашек. — Почти всех девчонок наших звал. Обзванивал по списку и получал отказ за отказом.

Видимо, до меня очередь не дошла.

Я представила себе, что бы почувствовала… Умерла, наверное, прямо рядом с телефоном.

— Зачем? — удивленно спросила я.

— Ну… — он потерся носом о мою щеку и поймал губы для поцелуя. — Хотелось проверить. Неужели я настолько непривлекательный?

— И как?

— Было ужасно, — честно ответил он. — Но потом я повторил эксперимент на незнакомых девушках на улице и выяснил, что если одеваться в новое и чистое, сделать хорошую стрижку и притвориться, что я каждый день хожу пить кофе с такими красотками, процент успеха гораздо выше.

Мучительно запоздавшая ревность отправилась грызть мне печень.

— Герой-любовник… — проворчала я, представляя, сколько этих приглашений на кофе закончились такими же вот горячими цепочками поцелуев вниз по позвоночнику, какую он рисует на мне сейчас.

Спину между лопатками щекотнул смешок.

— Ты ведь никуда не спешишь? — спросил он, приподнимаясь и аккуратно прикусывая мое ухо. — Потому что я хочу еще…

Мы нескоро выбрались из замкнутого круга ласк и болтовни.

На часы я не смотрела, но когда мы вернулись в банкетный зал, там сидела одна Рикита. Задумчиво пила минералку из бокала для шампанского и отщипывала виноградины от большой темной грозди, свисавшей из вазы с фруктами. Казалось, она нисколько не скучала, погруженная в свои мысли. Даже взглянула на нас с легким недовольством, как домашняя кошка на хозяев, которые вернулись с работы раньше обычного.

— Все разъехались? — спросила я, оглядывая опустошенный стол. Официанты, конечно, унесли пустые тарелки и бокалы, но судя по остаткам, этим вечером голодным никто не ушел. И трезвым.

— Угу… — задумчиво ответила Рикита, отщипывая еще виноградину.

Для разнообразия — белую.

— А ты?

— Я думала Соболева дождаться, — она откинулась на диванчике, выгибая спину и еще больше становясь похожей на кошку. — Но, кажется, мне тут ловить уже нечего.

Она покосилась на наши сплетенные пальцы.

— Я тебе так и сказал, — пожал плечами Илья.

— Надо было перепроверить, — хмыкнула она и тыкнула в меня пальцем: — У тебя засос на шее, знаешь?

Она выбралась из мягких объятий дивана, поправила облегающее короткое платье, закинула в рот еще одну виноградинку и направилась к выходу.

— Тань…

— А? — обернулась она ко мне.

— Зачем тебе это все? Что ты творишь? Такие русские каникулы, загул на родине? — мое недоумение росло еще с первой встречи, а теперь ее хищный интерес был направлен и на Соболева, и я не выдержала.

Она махнула своим блондинистым хвостом, откидывая его за спину. Мне показалось, что сейчас ответит совершенно заслуженное: «Не твое дело».

Но Рикита вздохнула, оперлась двумя руками на спинку кресла, сгорбилась, словно силы вдруг ее покинули и покачала головой:

— Надоело. Надоели мне эти чертовы немцы. Наши душевнее.

— Да ладно? — я хотела ляпнуть что-то ядовитое, но она вдруг подняла на меня тяжелый, какой-то совершенно тусклый взгляд и добавила:

— Надоело быть образцово-показательной русской женой. Красавицей и хозяюшкой. Надоело трястись, как бы не постареть, как бы не растолстеть. Ты знаешь, что у меня в брачном контракте прописан максимально возможный вес? Надоело все делать по расписанию. Даже спать с мужем. Да, русские каникулы. Да, загул. И что?

Соболев сжал мою руку. Я не знала, что ей сказать. Это насколько ее должна была задолбать такая жизнь, чтобы броситься в объятья Протасова в школьной раздевалке, а?

Кажется, по сравнению с некоторыми звездами ярмарки тщеславия, я была еще вполне счастлива даже в самые свои темные времена.

— Не дала мне с таким мужиком зажечь хоть раз в жизни… — она обвела Соболева плотоядным взглядом. — А через два дня обратно, жрать сельдерей и лыбиться на приемах.

— Так… разведись? — тихо сказала я.

Она рассмеялась.

Неестественно и громко.

— Наивная ты, Рит. Вроде взрослая баба… Разведись и вернись обратно нищей? Работать уборщицей? В «Макдональдсе» в тридцать с хреном «Свободная касса!» кричать? Лучше оторваться раз в пять лет, а потом вспоминать, чем так.

Я не нашлась, что ответить.

Она помахала ручкой и направилась к двери.

Илья открыл ее и крикнул в коридор:

— Серег! Вызови такси. За наш счет.

— Ой, спасибо! — Рикита послала ему воздушный поцелуй. — Тебя, кстати, Наташка ждет. Сказала, будет в баре сидеть.

И поцокала по коридору.

— Ой, — сказала я. — Ой.

— Что?

— Я забыла, что Наташка должна была тебя ждать на лестнице. Неужели она так там и стояла? Ой.

— Переживет.

Илья кивнул зашедшим официантам, и они начали убирать со стола.

— Ну ты же обещал устроить ей концерт, — напомнила я, с удовольствием втискиваясь в его объятья.

— Рит? — он посмотрел на меня в изумлении. — Ты серьезно?

— Ты же сам сказал, что дашь ей зал.

— Если для тебя это важно, — уточнил Илья.

— Мне важно, — твердо сказала я, вставая на цыпочки, потому что он, кажется, был раздражен и не собирался упрощать мне задачу дотянуться, чтобы поцеловать его.

Правда, когда я все-таки справилась, вздохнул и крепко обнял, целуя в ответ.

— Зачем это тебе?

— Гештальт закрыть, — честно ответила я.

Он запрокинул голову, медленно выдыхая сквозь сжатые зубы.

— Нет, если тебе сложно, то не надо! — я испугалась, что сейчас случится первая ссора в наших толком еще не начавшихся отношениях.

— Мне несложно, — ответил Соболев. — Подождешь тут? Я постараюсь побыстрее.

— Не торопись, — я погладила его по плечу, он потерся щетиной о мою руку. — Мне надо домой, работы много.

— Ты хочешь уехать? А я думал, мы продолжим… — в мурлычущих интонациях было столько сладких обещаний, что я чуть не передумала.

Но было бы глупо менять свою удачу даже на ночь с первой любовью.

— Мне правда нужно.

Илья поймал мой взгляд, удерживал его несколько секунд, что-то в нем выискивая, и наконец кивнул:

— Хорошо. Сейчас попрошу кого-нибудь из водителей тебя отвезти.

Мы разошлись в разные стороны: я к выходу, он к бару.

У дверей я оглянулась и увидела, как Наташка встает ему навстречу, сияя ослепительной улыбкой.

9½ недель

Забавно — я ревновала Соболева к давно забытым девушкам пятнадцатилетней давности, хотя большинство наверняка замужем и с детьми, и давно забыли странного и стремного парня. А к Наташке, которая планировала его соблазнять — как отрезало.

После тех чеканных и злых слов про тварь.

Можно лечь в постель с тем, кого ненавидишь, но вряд ли — с тем, кого презираешь. По крайней мере, добровольно.

И потому мое настроение ничто не омрачало.

Будь мне семнадцать, как в тот день, когда я видела Илью в последний раз, я бы не смогла уехать от него. Я не отводила бы от него взгляд, боясь, что он исчезнет. Ценила бы каждую секунду рядом и не пропустила бы ни одной.

Но с тех пор я повзрослела. Это значит — пережила много боли и много радости, научилась откладывать зефирку на потом и ценить то, на что человек меня вдохновляет, а не яркие, но бесплодные эмоции рядом с ним.

Мне хотелось работать. Пальцы зудели, тосковали по тонким лескам, разноцветным бусинам и изящным застежкам. У меня родилось еще миллион идей для очередной коллекции, и теперь мне нужна была эпоксидка и сухие цветы, декоративные шестеренки и крошечные стрекозиные крылышки. Но сначала надо было собрать заказы на предыдущую, школьно-сиреневую и написать письма любимым клиентам.

Провозилась до глубокой ночи. Настолько глубокой, что уже, считай, и до утра. Но энергии было море и ложиться спать совершенно было просто жаль. Это был слишком хороший день, чтобы заканчивать его так рано.

Пришлось, конечно.

Подскочила я через каких-то пять часов сна — больше не лезло. Впервые за долгое-долгое время в реальном мире показывали куда более интересное, чем в снах. Правда успела только почистить зубы, когда раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Соболев. С наглым видом.

— Привет, — сказал он. — Я решил, что будет здорово вместе позавтракать. Что хочешь — блинчики, вафли или пройдемся по классике с омлетом и беконом?

— Было бы вежливо извиниться за то, что так рано и без приглашения… — проворчала я, впрочем, с удовольствием подставляя губы для поцелуя.

— Одиннадцать утра, Рита, какое рано? Я был чертовски терпелив, но надо убедиться, что ты не заблокировала меня везде, как в прошлый раз, — упрек был смягчен невероятно нежным касанием губ. — Кстати, если бы ты вынула меня из черного списка, я бы сначала позвонил или написал.

— Постель еще не повод для разбана… — я закрыла дверь и последовала за ним, совершенно по-хозяйски прошедшим в мою квартиру.

Илья склонился над рабочим столом, рассматривая то, что я не закончила вчера. По его взгляду нельзя было понять, что он об этом думает, но я решила отложить расспросы. Конечно, мне хотелось подпрыгивать и спрашивать: «Правда, я здорово сделала, скажи, здорово, да? Да?», но это плохо вписывалось в мой образ успешного творца. Пришлось сдержаться.

Нет, я все еще не была уверена, что ему понравится настоящая Рита.

— Боюсь, во второй раз я мог бы и не собрать тот же состав.

— Я бы второй раз и не повелась. Надо что-то новенькое.

— Что поделать, у меня не очень богатое воображение… — Соболев поймал меня в объятья. — Например, мы сейчас поедем завтракать в… — он сделал паузу. — Куда?

Я пожала плечами.

— В парижскую кондитерскую. Кофе, круассаны, апельсиновый сок — самый романтичный завтрак.

Я фыркнула. Что-то весь этот парижский шик меня просто преследует.

— А я думала — в Париж, — дурачась, протянула капризным тоном.

— Хочешь в Париж? — тут же оживился он.

— Нет! — постаралась я поскорее откреститься, вспомнив его жесткую отповедь, почему он не любит афишировать свой реальный статус.

— А что хочешь?

Я улыбнулась и подняла на него глаза. Он поймал мой взгляд и замер, лишь ладонь на талии как будто все больше наливалась тяжестью и теплом. И его грудь под моими ладонями поднималась и опускалась все чаще, пока он не отрываясь смотрел на меня. Долго, очень долго — так что внутри что-то плавилось и растекалось лужей кипящего золота.

Минуту? Две? Пять? Десять? Смотреть вот так друг другу в глаза было куда более волнующе, чем заниматься всем тем, что я представляла сейчас себе в голове. Но он наконец сказал осипшим голосом:

— Понял.

Хорошо, что я не стала застилать кровать.

* * *

— Вот теперь я по-настоящему голодный, — сообщил Соболев. — Так что завтракать мы все-таки поедем.

Я покосилась на свой рабочий стол. Основные заказы ночью уже сделала, надо только упаковать и разослать. Но вчера все закончилось на том, что я составила список покупок для новой коллекции и отложила кое-что из своих запасов, чтобы сделать пробные экземпляры. Хотелось посмотреть, как это будет выглядеть. Но если затевать возню с эпоксидкой — это на целый день. А мне все-таки хотелось провести хотя бы утро с Ильей.

Когда он целовал меня, когда обнимал, когда любил — он был невероятно нежным и внимательным. Он был потрясающе красивым: его сильные плечи хотелось трогать, царапать, кусать, плоский живот — гладить ладонями, спину — обхватывать ногами. Как любовник он был прекрасен. Но большую часть этих сладких минут с ним я проводила с закрытыми глазами, чувствуя происходящее телом, а не разумом.

Самые острые эмоции я получала сейчас, когда сидела напротив него за столиком в кофейне, бросая быстрые взгляды поверх меню, слушала, как он рассказывает бесконечно длинную байку о выступлении неизвестной мне группы в клубе и непрерывно дергала реальность за хвостик. Это правда он — Илья Соболев, моя сбывшаяся мечта. Это правда он — человек, чью фотографию я таскала у сердца. Он — тот, кого считала самым красивым мальчиком на свете. Он — тот, на кого стеснялась посмотреть прямо.

— …нашел твой магазин и пересмотрел все работы. Мне все-таки кажется, ты работаешь не на ту аудиторию.

Я очнулась от сладкого морока, едва уловив, что речь уже идет не о том, что солист блэк-металл-группы требует в гримерку полсотни воздушных шаров и морковный торт с орешками, а почему-то обо мне. Как Илья перевел разговор — я не уловила.

— В смысле? — не поняла я. — Моя аудитория — молодые женщины. Думаешь, я буду успешнее, если начну делать украшения для пожилых мужчин?

— Нет, — он рассмеялся. — Я думаю, твои покупатели пасутся в другой ценовой категории.

За разговорами Соболев съел двойную порцию яичницы с помидорами и беконом, сырники и пару круассанов, пока я задумчиво ковыряла свои блинчики с абрикосовым джемом и съела, дай бог, пару кусочков. При этом в основном молчала! Когда он успел все смести, куда в него столько помещается, а главное — как он умудряется сохранять такую форму с таким-то аппетитом?

— В какой? — осторожно спросила я, пока не торопясь устраивать истерику самозванки: «Я так и знала, все поймут, что мои поделки столько не стоят!»

— У тебя уникальный авторский стиль, но твой магазин находится на портале рядом с другими, где выставлены шаблонные работы, которые все копируют друг у друга. Покупатели просто не понимают, что ты вкладываешь гораздо больше сил и фантазии, чем конкуренты. В их мире мастера с твоими способностями работают на элитные бренды, а не продают сокровища по цене заводской штамповки.

— Когда ты успел изучить конкурентов? — я отодвинула многострадальные блинчики, разрезанные на пятьдесят частей каждый. — Вы же вчера с Наташкой концерт должны были обсуждать, а не меня.

— Когда мы с Натальей, — он голосом выделил это строгое «Наталья». — Закончили обсуждать условия ее выступления, я поехал домой и по пути задумался, как так вышло, что я помогаю ей, но не помогаю тебе.

Он отпил кофе, не отводя от меня пристального, будто бы обвиняющего взгляда.

— Потому что я тебя попросила? — предположила я, поежившись и сама спряталась за своим капучино. — Получается вроде как ей, но на самом деле мне.

— А мне кажется — наоборот. — Илья склонился ко мне и положил свои ладони поверх моих, обнимающих чашку. — Я не хочу тратить силы на какую-то Наташку, я хочу помогать своей девушке.

— Девушке? — полушепотом переспросила я, завороженно наблюдая, как он наклоняется ко мне через столик все ближе и ближе.

— Своей женщине? — усмехнулся он. — Любовнице? Как это называется? То, что между нами?

Чашка.

Между нами моя чашка с нежной пенкой капучино.

И хорошо, что его руки так крепко прижимают мои пальцы к ее теплым фарфоровым бокам. Незаметно, что они дрожат.

Что между нами?

Кроме чашки?

Незакрытый гештальт?

Шанс?

Моя выдуманная личность — как я, только лучше?

Как я собираюсь выпутываться из этой истории, а?

Притвориться, что сильная независимая женщина вдруг растаяла от взгляда его слишком внимательных глаз и решила остановиться на одном-единственном любовнике?

Он был так хорош, что устоять не могла даже Рита — разбивательница сердец!

Мужчины любят лесть. Даже самые умные.

Но сдавшаяся добыча развлекает охотника очень недолго. Особенно когда он гнался за жар-птицей, а догнав, обнаружил, что это домашняя курица удачно поймала ракурс в лучах заката: «Сфоткай, как будто я огонь!»

— Не люблю ярлыки, — я потянула чашку к себе. — И стереотипы.

Он помедлил буквально секунду, почти незаметное мгновение, удерживая мои руки, не отпуская и хмурясь.

Но потом словно опомнился, убрал пальцы, откинулся на стуле и засмеялся:

— Черт, а я как раз хотел предложить тебе уик-энд в Париже. Елисейские поля, Монмартр, Лувр — и лучшая гостиница, из которой мы так и не выйдем, чтобы все это увидеть. Но я бы приносил по утрам свежие круассаны и мы бы пили кофе на балконе с видом на Эйфелеву башню. Безнадежно сладко, романтично и банально.

— Ужасно банально, — согласилась я, отпивая кофе.

— Но мне всегда хотелось сделать это со своей девушкой.

— Почему же до сих пор не сделал?

Я забиралась на слишком личную территорию, но мне хотелось понять его. Может быть, услышать что-то такое, что заставит меня решиться — и попробовать.

— Не знаю, — он пожал плечами. — С другими женщинами мне эта романтичная ерунда в голову почему-то не приходила.

— А с Варей?

Илья застыл, но почти сразу овладел собой и аккуратно поставил чашку на стол.

Переставил ее на блюдце.

Положил рядом ложку и выровнял ее относительно края стола.

Рядом положил пакетик с сахаром.

Расправил салфетку и сложил ее вчетверо.

Положил с другой стороны от чашки.

Взял солонку и повертел в пальцах, разглядывая композицию перед собой, словно прикидывая, куда пристроить ее в этом натюрморте.

И поставил на место — так резко, что я вздрогнула.

* * *

Яркое майское солнце било в окна кофейни, играло бликами в прозрачной воде высокой узкой вазы, в которой стоял букет тюльпанов.

Запах кофе обещал бодрый день, счастливый май, бесконечную жизнь.

Звенели вилки о белый фарфор тарелок. Звонко откликались ложечки в чашках с зеленым чаем.

Смех и гул голосов висел в воздухе как сигаретный дым.

Но все это было на расстоянии миллиона километров от нашего столика.

Даже солнечный зайчик, отразившийся от ложки, которую я взяла, чтобы чем-то занять руки, казалось, двигался медленно, как тяжело нагруженный ослик, и прошло несколько секунд, прежде чем он долетел от окна до стены кофейни.

— Да, ты права, — сказал Соболев после долгой-долгой паузы. — Надо было с самого начала поговорить откровенно.

Мне вдруг стало страшно.

Он так серьезно отнесся к вопросу, что там наверняка случился какой-нибудь ужас. Он женился на Варе, она сошла с ума, он запер ее на чердаке своего дома и теперь она кричит там по ночам? Она покончила с собой, сбросившись со скалы, но никто в это не верит и думают, что он ее убил?

— Если не хочешь говорить, то не надо.

— Я хочу. — Он накрыл мою руку своей. — Так надо. Если бы мы встретились впервые, можно было бы узнавать о прошлом постепенно. Но мы познакомились, когда еще не были личностями в полной мере, никакие беды и тайны еще не оставили на нас следов. И чтобы понять, в какую сторону мы изменились, надо узнать, что произошло за это время.

Я сглотнула насухую. Быстро отпила глоток кофе, пряча глаза.

Не уверена, что я готова ему все рассказать. Не раньше, чем он расскажет свою часть.

Я и так достаточно пережила пустой болтовни соседей и знакомых, которые сначала видели растущий живот, а потом сразу меня без живота. И достаточно наслушалась советов, как вернуть мужа, когда стало ясно, что я живу теперь одна.

Мне показалось, что Илья ждал каких-то слов от меня. Но не дождался и продолжил.

— Еще я хочу как-то оправдать свою настойчивость. Ты меня запомнила со школы как безумного сталкера, который годами не оставлял Варю в покое. Вполне имела право испугаться, что я и тебя буду так же настойчиво преследовать.

— Ты и преследуешь… — бледно улыбнулась я. Но пока мне это нравится.

Он поднял мою руку и нежно поцеловал пальцы, глядя в глаза. В его взгляде было гораздо больше самодовольной наглости, чем смирения в вопросе:

— Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое?

— Я скажу, когда захочу, — серьезно ответила я.

— Договорились, — так же серьезно отозвался он.

— Рассказывай.

Мне хотелось узнать, был ли тогда у меня шанс. И что его привлекает сейчас?

Есть ли этот шанс сейчас. У меня, у него. У нас.

— В общем, я действительно был сильно влюблен в Варю. Дурацкая история… — Илья перевел взгляд за окно, где по залитым солнцем тротуарам шли мимо девушки в коротких платьях, смеющиеся и весенние, привлекательные, яркие, как тропические птицы. Даже я отвлекалась, чтобы проводить взглядом то одну, то другую. Но он смотрел сквозь них. — Это был восьмой, кажется, класс. Мы столкнулись с ней в книжном. Она стояла в кассу передо мной и держала Урсулу Ле Гуин. «Левая рука тьмы». Я чуть с ума не сошел! Это была лучшая книга в мире в моем хит-параде вот уже год к тому времени! Но в школе никто не слышал даже имя Ле Гуин. Я не выдержал и сказал Варе, что ее ждет невероятное удовольствие. Она тоже так удивилась! Оказалось, она давно прочитала книгу, а теперь хочет кому-то подарить. Мы шли домой и говорили-говорили-говорили. Про книги, про музыку, про фильмы. Про то, как у нас похожи вкусы. До того дня я вообще ее не замечал. Оказывается все это время рядом была родная душа.

Да, кажется, мне пора закатывать губу. Не помню, что я читала в восьмом классе, но помню, что по вкусам я до Соболева не дотягивала никогда. Он был сложный и красивый, а я…

Но я помнила, как точно так же сошла с ума, познакомившись со своим мужем. Мы совпадали буквально во всем: любили пиццу с ананасами и фрикадельки с брусничным соусом, фильмы с перевертышами, в которых все оказывается совсем не так, и надо смотреть с начала, Земфиру и Мумий Тролля, кататься на велосипеде по заросшим дорожкам парков, фиолетовый цвет и компьютерные игры в жанре хоррор.

Правда спустя много лет оказалось, что все эти совпадения — полная ерунда. И куда важнее другое. Например, общий ребенок. Он сейчас живет с девушкой, которая последнюю книгу читала в школе, смотрит только турецкие сериалы и считает компьютерные игры развлечением для инфантилов.

И ничего. Счастлив. Шубу, вон, ей купил норковую, хотя всю жизнь называл это примитивным мещанством. И не денег было жалко, мы на путешествия больше тратили. Я у него даже спросила — а почему мне не покупал?

«А ты не просила!» Конечно, не просила, я же знала, как он относится…

— Только Варя меня родной душой не считала. Когда я подошел к ней на следующий день, у нее не нашлось времени для меня. И после уроков. И завтра. Когда бы я ей ни звонил, она была занята. На все мои предложения отвечала отказом. Можно было догадаться, что я ей не слишком понравился, да? Но я же не мог вот так упустить единственного человека похожего на меня!

Соболев сжал мою руку так сильно, что я поморщилась. Но ничего не сказала.

Я сама часто завидовала современным подросткам. Сейчас можно найти «своих» в любой точке мира и не расставаться с ними никогда.

А в моем детстве как? Родители переехали в другой район — и все.

Я так лишилась Ксени, моей дошкольной соратницы по безумным набегам на колючие кусты крыжовника под окнами дома.

Поэтому я не удивлялась упорству Ильи. Только завидовала. Хотела бы и я точно знать, что мне нужно и идти к этому, не сворачивая.

— Я не отступал. Мне всегда говорили, что настоящие мужчины добиваются женщины, которую любят. Но все было тщетно. На выпускном я осознал, что могу больше никогда ее не увидеть. Я поступал в физтех, собирался жить в общаге в Долгопрудном, она планировала поработать годик медсестрой в ветеринарной клинике и подумать, хочет ли быть врачом. Где нам встретиться?

— И что ты сделал?

Перед глазами стояла Варя на выпускном — в зеленом платье с одинокой розой в руках. Очень грустная Варя. Я так тогда ей завидовала, что даже не думала, что он чувствует на самом деле.

Представить только, что кто-нибудь, кто мне совершенно не нравился — тот же Протасов, например, к одиннадцатому классу из ангелочка превратившийся в быдловатого качка с бандитскими манерами, вдруг воспылал бы ко мне нежной любовью. И стал бы заваливать цветами, караулить на выходе из школы, дарить игрушки и шоколадки и названивать, чтобы поговорить о музыке. И все это после одного вежливого разговора о Земфире, например.

Бррр.

Очень терпеливая девушка.

— Я ее обманул.

Илья вдруг заметил, что слишком сильно сжал мою руку, выпустил и с виноватым видом стал массировать побелевшие пальцы. Я тихонько ойкнула.

— Я пообещал больше не настаивать ни на чем и попробовать быть просто друзьями. И честно держался почти два года. Переписывался в аське, приглашал на концерты не чаще раза в месяц, пару раз мы даже съездили на рок-фестиваль, где я оставлял ее на ночь одну в палатке, а сам бродил по полям до утра, чтобы не поддаться искушению.

— А потом?

— А потом я вылетел со второго курса, потому что надо ходить на лекции, а не играть в игры, бухать и мечтать о несбыточном. И загремел в армию.

— Ой.

— Ага, ой… — он грустно усмехнулся. — Тогда еще два года служили. Перед отправкой я попросил Варю о встрече. Был очень убедительным. Напирал на то, что она меня, может быть, вообще больше никогда не увидит. Она согласилась, плакала все свидание, жалела меня… Генетическая память, что ли, проснулась, бабок-прабабок, провожавших мужей на войну. Вот так я выпросил, буквально наныл у нее секс. Народная мудрость была права — упорным все удается…

Я аккуратно попыталась убрать пальцы из-под его руки, но он цепко поймал их. И мой взгляд тоже.

— Больше мы не встречались.

* * *

После развода я много думала о том, как жить дальше, где искать нового мужчину, зачем его искать и как оно будет — встречаться с кем-то, кто тоже разведен. Особенно, если в первом браке у него остались дети. А чаще всего так и бывает. Навсегда в мою жизнь войдет не только любимый мужчина, но и женщина, которую он когда-то называл единственной и самой лучшей.

Смогу ли я когда-нибудь поверить тем же словам? Не буду ли постоянно помнить, что после меня может обнаружиться единственная номер три? Четыре? Что я вообще в очереди из любовей на всю жизнь и мой номер шестнадцатый?

И дети. Это было хуже всего. Я вся сжималась внутри, отказывалась представлять, что ни с кем не буду близка по-настоящему, никогда не стану ближе бывшей жены, потому что дети делают людей родственниками навсегда.

Мне все говорили — брось, не заморачивайся. Пытались убедить, что первый брак — всегда немного дурость, а второй — сознательный выбор. И даже намекали, что большинство мужчин после развода своих детей тоже считают бывшими, и это не будет проблемой.

Тут мне становилось противно, и я действительно переставала об этом думать, чтобы не расстраиваиться заранее.

Правильно делала.

Теперь мне предстоит соревноваться не просто с бывшей, а с мертвой бывшей. С Варей, навсегда оставшейся для Соболева девятнадцатилетней. Юной, яркой, свежей. И чем дальше она будет уходить в легенды и мифы, тем безупречнее будет ее образ.

— Почему? — тихо спросила я. — Почему вы больше не виделись?

Она не дождалась его из армии?

Мне повезло с мужем. Он был признан не годным по состоянию здоровья, и меня совершенно не коснулась проблема долгого ожидания возлюбленного. Друзья поступили в институты и тоже как-то миновали эту проблему. Я даже не могла вспомнить, были ли среди моих знакомых мужчин служившие. Кто бы мог подумать, что именно Соболев, такой классический неформал, загремит в армию?

Как он там выжил?

— Мне не очень повезло, — он криво ухмыльнулся. В глазах мелькнуло что-то жесткое, мышцы лица на миг закаменели. — Это была маленькая часть в Карелии, где были… свои порядки.

Теперь была моя очередь успокаивающе накрывать его руки своими. И гладить большим пальцем тыльную сторону кисти и пересекающий ее длинный шрам, уходящий дальше, на предплечье.

Спрашивать не стала.

— Мы с ней продолжали переписываться и даже созваниваться. Как друзья. Как будто ничего не было… Но я вдруг понял, что не жду писем и звонков. И даже стараюсь избегать их. Тут надо понимать, насколько у нас все было нерадостно, чтобы оценить, почему вместо получаса спокойной жизни в секретариате, где стоял телефон, я предпочитал лишние полчаса в казарме. Никогда не думал, что окажусь человеком, который, добившись желаемого, утрачивает к нему интерес.

— Ты жесток к себе, — я не выдержала. — И тебе было, сколько, двадцать?

— Люди не меняются, я же тебе уже говорил. Меняется наш взгляд на них. Я наконец понял про Варю то, что мешали увидеть розовые очки. В армии оказалось очень неудобно в розовых очках. Разбились, а новые взять неоткуда. Зато у меня было очень много времени для размышлений во время тупой однообразной работы. Или в карцере. Или в больничке… книг у нас там было небогато, сама понимаешь. Я увидел ее настоящую. Понял, что кроме книг и фильмов у нас нет ничего общего. Очень разные взгляды на жизнь и людей. Что на самом деле я влюбился в нее только потому, что она была первой девушкой, с которой мне удалось поговорить по душам. Первой, кто хотя бы ненадолго обратил на меня внимание. Я мог запасть на любую — и превозносил бы пухлые губки и голубые глаза вместо любви к Ле Гуин.

Он сплел свои пальцы с моими, поднес мою руку к губам и поцеловал по очереди костяшки моих пальцев:

— Прости, я понимаю, что тебе это не очень интересно и даже неприятно.

— Мне интересно! — запротестовала я. — Продолжай!

Потому что он только что вернул мне надежду.

И заставил задуматься — а в какой момент я сама влюбилась в него?

Когда выделила из всех остальных, обратила внимание?

Ведь в младшей школе мне нравился ангелочек-Протасов, и я отнюдь не демонстрировала склонности к непонятым романтическим героям.

Почему же в старшей я выбрала Илью? Что такое я вдохнула однажды и не смогла больше дышать, когда видела его острый взгляд из-под светлой челки?

Я не помню. И это меня почему-то немного тревожит.

— Ну хорошо… Потому что для меня сейчас самая сложная часть.

Илья кинул очередной невидящий взгляд в окно, но тут же посмотрел мне в глаза.

— Там и тогда я узнал, что такое — по-настоящему убегать в свой внутренний мир, когда снаружи невыносимо. Все фантастические миры — полная фигня. Они для скучающих бездельников. Я тоже был таким. Но когда мне по-настоящему понадобилось укрыться, я не смог найти защиту ни у Толкиена, ни у Херберта. Мне помогли воспоминания о настоящих, живых людях. О девушках, конечно. И знаешь, что я понял? Я понял, что мне вообще никогда не нравились такие, как Варя.

— Яркие и умные? — удивилась я.

— Те, кто придумывает себе другую, яркую жизнь, стараясь прикрыть то, что на самом деле ничего из себя не представляют.

Это было как удар тарана. Тупого тяжелого бревна прямо в середину груди. Его слова вышибли весь воздух из легких, кровь бросилась в лицо и мгновенно одеревенел язык.

Так безжалостно точно попасть в меня — надо быть экстраординарным человеком.

Захотелось встать и уйти.

* * *

Видимо, официантка своим профессиональным чутьем уловила этот мой порыв. Весь разговор мы никого не видели вокруг и нас никто не тревожил, а сейчас она вдруг появилась у столика.

Она выглядела замученной. Видимо, в такой прекрасный майский день не только мы выбрались позавтракать в городе. Наверняка к середине дня девушка успела замумукаться до такой степени, что ее уже не умиляло, как мы держимся за ручки и шепчем друг другу нежности.

— Еще заказывать будете? Кофе повторить? Счет принести?

— Счет, пожалуйста! — попросила я.

Надо просто куда-то отсюда уйти.

Мне казалось, что светло-бежевые стены кофейни давят на меня, потихоньку сдвигаются, пока я не смотрю, и воздуха становится все меньше.

— Ты торопишься? — удивился Илья.

Но достал карточку и протянул официантке. Та равнодушно, не вникая в наши драмы, рассчитала нас, забрала чаевые и ушла.

Я подхватила сумку и вылетела на воздух.

Дышать.

Неподалеку, через дорогу, мы небольшой сквер. Мне показалось что там, среди деревьев, воздуха должно быть больше. Я так туда стремилась, что забыла посмотреть по сторонам и только визг тормозов машины, которой я бросилась наперерез, меня немного отрезвил.

Илья в два шага догнал меня, взял за руку и осторожно, как маленькую, перевел на ту сторону и остановился только внутри сквера, под липами.

Пройдет пара недель — и они начнут пахнуть сладко и душно, а пока здесь царила свежесть новорожденного лета.

— Ты ведь уже поняла, да? Поэтому так резко ушла? — спросил Илья, все еще держа меня за руку.

Крепко.

Мне не хотелось устраивать драму прямо на глазах у прохожих, поэтому я просто кивнула, стараясь не встретиться с ним взглядом.

Не зря мне показалось, что он меня раскусил. Сразу.

Но к чему теперь этот разговор?

Перед глазами плыли разноцветные пятна, очень хотелось расплакаться и убежать, но что было бы уместно в пятнадцать, в тридцать три как-то не ложилось.

— Да, я начал вспоминать всех наших девчонок, думать, как бы у нас могло быть с ними. Ну, ты понимаешь… — он усмехнулся. — Я могу пропустить ту часть, где я рассказываю об особенностях организма двадцатилетнего молодого мужчины?

Я растерялась. И покраснела.

— Ты имеешь в виду… О, господи.

— Это поначалу. Даже в двадцать лет нельзя постоянно думать о сексе, поэтому я фантазировал дальше. Как бы жил с кем-нибудь, какой у нас был бы дом, какие дети. И понимал, что все те, кому я звонил в первую очередь, кого выбирал — они были просто доступнее. А для того, чтобы быть матерью моих детей подходили другие. Как ты.

Я закрыла глаза. Как я.

Да, не повезло тебе, Соболев, со мной.

Мы стояли в тени. Ярко-зеленые, молодые еще листья деревьев неумело прятали нас от солнца. Оно просвечивало сквозь зеленый полог и ложилось мягким теплым светом на его лицо.

— Ты всегда была какой-то нездешней, далекой. Я даже не смел о тебе никогда думать. Сразу было понятно, что мы — не твой уровень. Ты смотрела на нас из своей космической дали, до тебя было не дотянуться. А иногда даже и не смотрела. Не уверен, что ты знала, как вообще меня зовут.

— Не понимаю… — пробормотала я, запутавшись окончательно.

Разве не должен был он сейчас… разве не намекнул он на то, что раскрыл мою игру? При чем тут мой уровень?

Листья шумели и все это казалось сном. Нереальным. Или это у меня в ушах шумит?

— Только наедине с собой я понял, что меня не интересуют обычные девушки. В мечтах ведь можно все, правда? Даже представить, что тебе отвечает взаимностью самая недоступная девушка класса.

Илья притянул меня к себе, заставил положить руку на свое плечо и обнял за талию. Он уже почти шептал последние слова, завораживая меня совершенной нереальностью происходящего.

— А Варя?.. — растерянно спросила я.

Все это слишком походило на какую-то мою безумную фантазию школьных лет. Что вот он наконец понял, что все время любил только меня, пришел под мои окна и стоит там под дождем, ждет, пока я спущусь и поцелую его мокрые губы.

— На второй год мы уже не общались. По-моему, она испытала только облегчение. Я так точно.

— А ты…

— Стал думать о тебе.

— Тогда почему…

Ты не сказал мне тогда?!

Но тут я вспомнила те месяцы.

Мне было двадцать. Я уже встретила будущего мужа и влюбилась без памяти. Без памяти, без мозга и без какой-либо осторожности. Неудивительно, что я залетела.

Он сделал мне предложение. А как еще?

Мы поженились так быстро, что даже не пришлось расставлять свадебное платье. В мире не было никого счастливее, чем я. Внутри меня разгоралось маленькое солнышко.

Мальчик.

Андрюша.

Я хотела назвать его Андрюшей.

А потом солнце погасло. Никто не хотел мне верить. Беременные такие мнительные! Точно-точно не шевелится? Ну, ерунда, просто он ленивый. Давай подождем еще немного.

Но я знала.

— Я хотел найти тебя, когда вернулся. Помнишь, тогда как раз появились «Одноклассники»? Зарегистрировался и зашел на твою страницу. А там свадебные фото.

Наверное они там до сих пор. Я потеряла пароль от страницы.

И больше нигде.

Я уничтожила их все. Не могла видеть себя счастливой, еще не знающей, что мое солнце скоро погаснет.

Надо спросить мужа, вдруг он сохранил хоть что-то. Или сделать новый аккаунт и скачать их оттуда. Сейчас уже можно, уже не так больно.

Потом мне долго было не до фотографий, жаль, если не останется ни одного снимка моих двадцати лет. Я была красивая…

— Я опоздал тогда, — теплый шепот завораживал меня, тащил из глубины моего горя, возвращал в реальность. Нереальную реальность. — И слишком хорошо помнил, что настойчивость — не лучшая стратегия. Занялся своими делами, своей жизнью. Думал, как могло бы сложиться, конечно, но сам виноват, что не поумнел вовремя.

Тепло. Сейчас тепло. Не леденеют больше пальцы, нет черной дыры на том месте внутри, где выли ветры. Все давно прошло.

Илья обнимал меня за плечи и не смотрел в лицо — и хорошо. Я уткнулась в белую футболку на крепкой груди и вдохнула его запах.

Мне нравится, что он словно отменяет весь кошмар, случившийся со мной. Возвращает туда, где ничего еще не произошло. Как будто он просто вернулся из армии пораньше, и мы встретились.

— Ты больше не видел Варю?

— И не говорил с ней.

— И не ходил на встречи выпускников?

— Зачем?

— А сейчас пришел.

— Да.

— Что-то изменилось?

— Ты развелась.

— Серьезно? — я отодвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо.

Он поймал мой изумленно-испуганный взгляд и рассмеялся:

— Представляешь, какой я настырный сталкер, тринадцать лет выжидал! Нет, Рит, я нормальный, не пугайся. У меня была обычная жизнь: с музыкой не сложилось, не мое это, но остались друзья-музыканты, которым хотелось помочь. Сначала договаривался о концертах, но владельцы клубов и залов страшно бесили своей тупостью и понтами, так что пришлось скинуться, поднапрячься, арендовать свой зал, ну и покатилось.

Про личную жизнь тактично умолчал. Хотя представляю, что там было — с музыкантами и с такой внешностью. Впрочем, и я не планирую делиться подробностями счастливых лет. Пока мои ровесницы сходили с ума от младенческих криков и мечтали вырваться хоть на пятнадцать минут на улицу в одиночестве, мы с мужем предавались всем излишествам бездетной жизни. Ходили по ресторанам, мгновенно срывались на вечеринки, проводили выходные у моря и тратили деньги на гаджеты, игры и красивую бесполезную фигню.

— Несколько лет назад моя жизнь очень сильно изменилась, — Илья взял меня за руку и потянул за собой на дорожку. Неподалеку от нас на скамейке расположилась шумная компания, и я уже несколько раз поморщилась от их криков. — Я снова вспомнил о тебе. Проверил в соцсетях — все еще замужем. Подумал тогда, что кому-то очень повезло. Нисколько не сомневался, что ты сокровище, которое ни один мужчина не выпустит из когтей. А потом пришло приглашение на юбилей и настырная твоя Наташка затащила меня в школьную группу на «Фейсбуке». А там была ты. И уже разведенная.

Не такое уж я сокровище. Нормальным мужчинам нужны дети. И тебе, Соболев, тоже. Тридцать три — как раз тот возраст, когда даже самые блестящие холостяки начинают задумываться, что молодость и веселье не вечны и хочется оставить после себя хоть что-то.

— Ну что, ты согласна попробовать? — он крутнул меня вокруг себя и поймал в объятия.

Проходящие мимо девушки аж засмотрелись на нас. Не каждый день видишь, как киношный стройный красавчик так страстно целует самую обычную женщину. И рассказывает, что полжизни мечтал создать с ней семью.

И так ноет сердце от желания плюнуть на все и согласиться.

— Пока ты решаешь, мы можем слетать все-таки на романтический уик-энд в Париже, — его голос — змеиное вкрадчивое коварство. — Под шампанское на закате такие предложения принимать удобнее.

* * *

Уик-энд в Париже оказался не совсем уик-эндом — по выходным у Соболева был рабочий ад. Когда все отдыхают, шоу-бизнес работает. Поэтому мы договорились, что он заедет за мной в среду с утра.

Я, черт возьми, уже больше года не путешествовала и ужасно соскучилась по чувству дороги, по кофе в сонном зале ожидания, по сухому самолетному воздуху и первому вдоху, когда сходишь с трапа в чужой стране. После развода и потери работы я не могла себе позволить даже самую дешевую пакетную Турцию с трехзведочным отелем за пять километров от моря.

Не случись со мной прекрасный Соболев, я бы потратила внезапно заработанную кучу денег именно на путешествие. Хотя не случись со мной Соболев, не случилось бы и вдохновения, и попытки понтануться — и внезапно заработанной этой кучи.

Путешествовала я много, но вот в Париже-то как раз и не была.

Муж мой не слишком жаловал вещи «как у всех». Штамповка, мещанство, ширпотреб — самые страшные ругальства из его уст. Он считал, что если что-то популярно — это заранее плохо и требовались дополнительные аргументы, чтобы убедить его хотя бы посмотреть какой-нибудь сериал с хорошими рейтингами. Даже свадебное платье у меня было не белым, а золотистым. Разумеется, никаких выкупов, застолий и лимузинов не полагалось. Скрипя зубами он согласился на ресторан с родителями, а на нашей свадебной вечеринке не все гости догадывались даже, что она свадебная.

В путешествиях мы тщательно избегали самых раскрученных достопримечательностей, не ездили на общие экскурсии и не бывали на «национальных вечерах». В Венеции он категорически отказался кататься на гондоле, а в Праге есть «вепрево колено».

Во Франции мы, впрочем, бывали. На юге, где лавандовые поля, виноградники, ни один живой человек не говорит по-английски, и никто не принимает купюры номиналом выше пятидесяти евро, потому что там их в глаза не видели.

Я послушно, как подобает хорошей жене, соглашалась с этими придурями, тем более, что иногда выходило неплохо и в не очень популярных местах мы находили что-то по-настоящему интересное. Но иногда все-таки хотелось почувствовать себя как на обложке журнала. На открытке, отпечатанной миллионом экземпляров. Сделать фото, которое делают все. Постоять на том же месте, где стояли герои фильма.

Пусть мне эта мещанская норковая шуба сто лет не сдалась, а попсовый Париж, как говорят, опасный, грязный и скучный!

Хочется же…

Ну так вот, пригласили меня в Париж прямо как в кино, а я не готова!

Оказалось, что у меня нет ни полосатый блузы, ни алой юбки, ни берета. И летящего шелкового платья тоже нет. Я вообще никогда особенно не увлекалась шопингом. Мне больше нравились спонтанные покупки: «Ой, какое необычное платье в витрине — берем!»

Одежду я покупала удобную и простую, часто всего на один сезон.

Был у меня когда-то приятель из очень богатой семьи. Папа бизнесмен, мама красивая, кредитка безлимитная. Но случились и у папы тяжелые времена — бизнес разорился, дом и вещи забрали за долги и даже драгоценности его матери пришлось продать. Суд разрешил оставить только личные вещи и не согласился, что «Порш Кайенн» у семнадцатилетнего парня тоже личный. И вот он, сидя в съемной квартире на окраине искал работу курьера с ноутбука стоимостью в годовой съем этой халупы и ходил на собеседования в художественно драных джинсах от «Армани». Зато пережил кризис, не скатываясь до китайских шмоток.

У меня же с хороших времен осталась только коллекция духов. Продавать наполовину использованные флаконы казалось чем-то совсем упадническим.

Так что дорога мне была снова в торговый центр. Но сначала пришлось запаковать уже готовые заказы, две ночи подряд доделывать те, за которые уже перечислили деньги и выставлять остатки на аукцион — следующую коллекцию я собиралась делать совсем другой. Только к вечеру вторника я наконец рассчиталась со всеми долгами и с чистой совестью могла тратить заработанное на чудовищно непрактичное, но невероятно сексуальное платье-футляр. Оплачивала я его зажмурившись. И быстро-быстро бежала на выход, чтобы не успеть передумать. Последнее время я пугала саму себя — такоей легкомысленной транжиркой я не была еще никогда в жизни.

— Маргарита! — прогремело на весь торговый центр, и я вжала голову в плечи.

Не ус-пе-ла…

— Куда? — строгим учительским тоном спросила Раиса, разглядывая платье сквозь прозрачный чехол.

— В Париж… — робко похвасталась я.

— Хороший мужчина, одобряю, — смягчилась строгая госпожа, не пуская меня, впрочем, из щупалец и затаскивая к себе в салон. Название его теперь казалось пророческим. — Девочки! Эпиляцию, масочки, перманентный макияж, да и вообще — обновите нашу девочку. Париж — это не шутки!

— Спасибо, не надо! — сделала я самоубийственную попытку отказаться.

Меня даже не услышали.

— Ангел! Сделай так, чтобы с утра он ее поймал раньше, чем она до расчески успеет дойти!

— Разумеется… — пропел мой любимый стилист, подмигнул и прижал палец к губам. Значит, Раиса не в курсе прошлого раза. А то бы сейчас влетело.

Та вышагивала по салону, высекая искры железными набойками и дымила, против обыкновения, не сигаретой, а вейпом. Но от этого лучше не становилось. Густые клубы пара, пахнущего чем-то восточным, сбивались в тяжелые облака, отказываясь усасываться в вентиляцию, и все вокруг превращалось в туманный сказочный лес, подсвеченный изнутри малиновым неоном.

Как в таких условиях Ангел умудрился сделать мне самую сексуальную прическу всех времен и народов — не представляю. Но когда я смотрела на себя в зеркало, я прямо представляла, что только минуту назад проснулась в шикарном отеле после страстной ночи и тут ко мне в распахнутую балконную дверь подлетел Ангел и быстренько уложил волосы.

Он клялся, что после реальной ночи я буду выглядеть именно так.

— Пудра, духи, увлажняющий крем — все взяла? — пытала меня Раиса. — Туфли, очки, клатч — есть? Кружева, чулки, подвязки?

— Есть, все есть, — отмахивалась я. — И кружева тоже.

Может быть, даже платье не пригодится, если мы вообще из номера не выберемся.

В самолет я надела свой любимый немнущийся брючный костюм, но под него, не удержавшись — все-таки кружева. Мало ли, с чего начнется наш Париж…

Пока собиралась в среду утром, изволновалась вся!

Зачем, ну зачем я согласилась?

Нет, ну шампанское и круассаны, Эйфелева башня и романтика, все знаю, все!

Надо было отказаться.

Я же ему не подхожу. Он же хочет семью.

Я же не…

Тут я немного путалась. То ли уже не такая, как была в школе, то ли, наоборот, не такая, как появилась на юбилее. Главное — не такая!

И не надо морочить Соболеву голову и портить ему жизнь. Одному мужику уже испортила, хватит!

Но гламурный чертик, сверкая золотыми рожками, нашептывал мне, что Маргарита-звезда не отказывается от Парижа только потому, что великолепный любовник когда-нибудь в ней обязательно разочаруется. Ну разочаруется, и хрен с ним!

Зато в Париже побываю в конце концов!

Звонок в дверь раздался как раз в минуту торжества чертенка, поэтому дверь я распахнула, заранее обольстительно улыбаясь.

Соболев стоял на пороге нестерпимо красивый, весь в белом.

Светлые волосы падали на глаза, загорелая шея манила трепещущей жилкой.

Все мои сомнения таяли, как мороженое на полуденном солнце.

Но вид у него был виноватый, а в руках… крошечный грязный котенок, которого он прижимал к себе, безжалостно пачкая белоснежную футболку.

* * *

Соболев смотрел на меня, я смотрела на котенка, котенок возил лапками по футболке и жалобно попискивал, тоненько и еле слышно.

— Он мне прямо под ноги бросился, — все еще немного смущенно сказал Илья. — Поискал — матери нигде не видно.

Я протянула руку, и маленький грязный оборвыш переполз на меня всеми лапками. Крошечный-крошечный, легко поместившийся на ладони.

— Пискля какая… — она искала, за что бы уцепиться и бестолково молотила растопыренными лапками в воздухе. Я вздохнула: — Короче, в Париж мы не летим…

— В смысле? — Илья посмотрел на меня, на мой дорожный рюкзак на полу, на котенка. Растерянно провел рукой по волосам: — Ты же такая красивая! Как можно не полететь в Париж с такой женщиной?

— Ну, а куда вот это девать? — я поглаживала кроху по животику.

Мягкая шерстка слиплась в сосульки от грязи, сразу под кожей прощупывались тонюсенькие косточки. Кушать, наверное, хочет. Вроде у меня были порционные сливки в холодильнике. Или они только для кофе, котят таким не стоит кормить?

— К ветеринару?.. — неуверенно предложил Соболев.

— К ветеринару обязательно, — не спуская малышку с ладони, я прошла в комнату, вытряхнула из плетеной корзинки сухие цветы и листья и уложила туда пушистое полотенце. Пересадила писклю внутрь и вручила Соболеву. — Подержи, пока я переоденусь.

— Зачем переодеваться? — удивился он. — Самолет через три с половиной часа, успеем и к ветеринару, и в аэропорт.

— Мы его в Париж с собой возьмем, или что? — фыркнула я. — Кто будет ухаживать за этой мелочью? Мальчики такие мальчики…

У «мальчика» Соболева был очень растерянный вид, когда он смотрел на пищащую малышку. Пришлось дать ей палец, иначе она размахивала лапами и упорно куда-то карабкалась. Она мгновенно присосалась к нему, но, увы, молока не нашлось.

К сожалению, в моем холодильнике тоже.

— Ты же на машине? — я переложила ключи из дорожного рюкзака в обычную сумку, тяжело вздохнула, полюбовавшись на новое платье, и подтолкнула Илью к выходу. — Поехали, у них должно быть что-нибудь, чем кормят таких крох.

По дороге я держала корзинку на коленях и рассматривала наше приобретение. Оно было бело-рыжим, ужасно грязным, голубоглазым, как положено маленьким котяткам и невероятно наглым и беспокойным. Они с Соболевым друг друга издалека почуяли, по родству душ, зуб даю. Ушки у малышки были прижаты, да и глазки, видимо, не так давно раскрылись.

— Недели три, — подтвердили в ветеринарке мои подозрения.

Симпатичная девушка в зеленой форме быстро и профессионально осмотрела писклю и подтвердила, что это девочка. Она развела специальную молочную смесь для котят и усадила меня кормить кроху. Стоило уронить одну каплю молока в крошечную пасть, как она цепко обхватила всеми лапками мою руку и намертво присосалась к шприцу, куда набрали смесь.

Тем временем девушка осматривала ее, попутно комментируя свои находки, но обращаясь при этом почему-то к Соболеву.

— Ушки чистенькие, блох нет, животик не надутый, но я взяла анализы на паразитов, очагов лишая нет, на инфекции сейчас тоже проверим… — она быстро взяла на анализ пробирку крови. Я даже испугалась — у такой малышки вообще достаточно ее для анализов? — Хорошо бы найти кошку-кормилицу и подложить ей, но у нас, увы, сейчас ни одной свежеродившей нет. У Королевы котята, но им три месяца уже, они ее задавят просто.

— А нельзя у вас ее оставить? В какой-нибудь гостинице, на передержке, чтобы выкормили, а потом пристроили? — нахмурился Соболев.

— Нет… — рассмеялась девушка. — Пока она маленькая, надо каждые три часа кормить, у нас нет такой возможности. С двух месяцев можно попытаться пристроить, но лучше с трех и после прививок. Давайте я вам напишу, как кормить и ухаживать?

Это она уже мне.

Ну конечно, деловые вопросы красавчику-Соболеву, а как ухаживать — то и я сгожусь.

Нам даже выдали паспорт, в котором значилось гордое имя — Пискля.

На обратном пути, уже у моего подъезда, Илья быстро переодел изгвазданную белую футболку. Прямо во дворе, вызвав временный ступор у молодых мамочек, гулявших на детской площадке. Коллективный вздох, когда он натянул другую футболку и опять скрыл загорелую скульптурно мускулистую грудь, было слышно даже мне, уже открывающей дверь подъезда.

Дома я налила в бутылки горячую воду, обернула их полотенцами, нашла коробку с высокими бортиками и положила их туда.

Как только Пискля напилась молока до упора и уснула, я аккуратно переместила ее в гнездо. Но она тут же пробудилась и запищала на ультразвуке.

Пришлось снова брать террористку на руки — без живого тепла она спать отказывалась.

Илья сел рядом на диван, обняв меня и массируя кошечке животик, как было велено в инструкции.

— Прости, что так получилось… — он уткнулся носом в мои волосы, добрался губами до шеи и запечатлел там горячий поцелуй, от которого по всему телу разбежались мурашки. — Хочешь, я ее заберу и сам выкормлю?

— Да чего уж тут, — проворчала я, тая от ласки. — Все равно уже никакого Парижа, что так, что этак…

Он целовал меня очень осторожно, пальцами нежно отводя пряди волос с лица — эх, и не узнать теперь, как бы смотрелась моя безупречная стрижка в боевых условиях французских простыней. С малышкой на руках ни о каком разврате речи, конечно, не шло, и мы просто целовались — ровно как я и мечтала: долго, медленно, до опухших губ и растекающейся по венам пронзительной нежности. Но все-таки немного увлеклись и, когда я застонала, Пискля проснулась и фирменным пищанием сообщила, что она против такого бесстыдства. Блюдите приличия при несовершеннолетних кошках.

Илья быстро развел еще смеси, я снова накормила маленькую заразу и все-таки переселила в коробку, оставив ей руку, в которую она уткнулась, прикусив крошечной пастью мой мизинец. Я тихонько прикрыла ее краешком легкой войлочной тряпочки.

— Ты была бы отличной матерью, — заметил Соболев, наконец получив в свое распоряжение почти всю меня — за вычетом одной руки — и тут же воспользовавшись этим самым наглым образом.

Я промолчала. Серьезно, это лучшее решение в таких ситуациях. Вежливые люди не продолжают беседу, которую никто не поддерживает.

— Ты ведь добрая и заботливая, — он погладил меня по руке от плеча до кончиков пальцев и накрыл их, тоже обнимая Писклю. — Очень женственная. Ты не похожа на эгоистку, которая только из-за страха ответственности отказывается от такого счастья.

Эгоистка, страх, женское счастье.

Как в одной фразе собрать все то, чем меня доставали несколько лет друзья и родственники, уговаривая все-таки попробовать еще раз.

Я попробовала. На этот раз у ребенка не было ни единого шанса, а сама я чуть не отправилась на тот свет.

После этого с доброжелателями общался уже муж, которому тоже было несладко, что я после каждого такого разговора несколько дней хожу в слезах. Не знаю, что он им говорил, но довольно быстро мне перестали задавать ненужные вопросы.

Теперь приходится справляться самой.

Но удачно найденная маска звезды подсказала мне слова.

— Я ведь уже говорила, что мне просто нравится жить в свое удовольствие. Не ограничивая себя ни в деньгах, ни в развлечениях, — отмахнулась я.

— Но это неправда, — упрямо возразил Соболев. — Ты без малейших сомнений забрала Писклю, хотя могла избавиться от нее в любой момент. Отправить меня обратно положить, где взял, или оставить в ветеринарке. Хотя бы разозлиться на облом с Парижем! Так не ведут себя те, кому развлечения важнее.

— Зачем ты гадаешь по каким-то косвенным признакам вместо того, чтобы слушать, что я говорю? — я раздраженно стряхнула его руку с плеча и встала.

Он попытался догнать меня, но тут проснулась малышка и возмущенно запищала. Пришлось ему возвращаться и давать ей палец обратно.

Илье оставалось только прожигать меня глазами.

— То есть котята тебя не смущают, а ребенок да?

— Любое объяснение, которое тебя устроит. Давай просто закроем эту тему.

Я сложила руки на груди, отвечая на вызов его взгляда.

Соболев вынул Писклю из коробки и держал на ладони, поглаживая одним пальцем.

— Ты знаешь, что нам нужно имитировать вылизывание мамы-кошки? Кто будет лизать? — спросил он, подходя ко мне вплотную.

Я чувствовала его дыхание, ставшее уже и моим, и мучительно хотела поцеловать в знак примирения.

Но вместо этого сделала шаг назад. Если я сейчас расслаблюсь, то не сдержу слез. Или еще хуже — наору на него.

Взгляд его стал серьезным.

— Мне уехать? — спросил он спокойно.

Я отвернулась.

Навязать мне эту писклявую мелочь и слиться. Вот молодец.

— А ты хочешь? — спросила полушепотом.

— Нет.

— Тогда нет.

* * *

Сзади меня обняли твердые руки, и теплое дыхание согрело затылок.

— Прости меня. Я, наверное, до конца не понимаю твою позицию. Мне показалось, что ты ею гордишься, и я хотел это обсудить. Но готов молчать, если тебя задевает тема детей.

Я выдохнула. Он не нарочно.

Сама нарисовала герб чайлдфри-эгоистки на своем щите и удивляюсь, что в него тычут копьями.

Илья потянул вниз с моего плеча старую рубашку, которую я накинула, переодеваясь впопыхах, и открыл широкую кружевную лямку сложного цвета — что-то среднее между шампань и слоновой костью. И немножечко крем-брюле. Мне показалось, что белье такого оттенка очень подойдет для уик-энда в Париже.

Судя по участившемуся дыханию Соболева — он вполне оценил и без Парижа. Его губы обожгли кожу под этой лямкой, пуговицы рубашки как-то сами собой расстегнулись, а полы разошлись, чтобы дать волю рукам.

Я развернулась к нему, с наслаждением скользя ладонями по мускулистой груди под натянутой футболкой. Сейчас, когда эмоции по поводу того, что это «Обалдеть, Соболев! Со мной! Взаправду!» схлынули, я получила возможность оценить его настоящего, а не только образ из моих воспоминаний.

И, кажется, не разочаровалась.

Мышцы напрягались под моими прикосновениями, вырисовываясь даже под тканью.

Он спустил рубашку с моих плеч и окинул приготовленные для ночи во Франции кружева восхищенным взглядом.

— Можно считать, что простила?.. — пальцы замерли в сантиметре от моей кожи, и я сама подалась к нему, без слов отвечая на вопрос. Но в тот самый момент, когда я запустила пальцы под футболку, проходясь острыми ногтями по твердому мускулистому животу, с дивана раздался недовольный писк.

Я рассмеялась.

Вот тебе, Соболев, наказание за чадолюбие. Только эта быстро вырастет и станет самостоятельной независимой кошкой, а у человеческого ребенка к этому моменту как раз и начинается все самое интересное.

Он закатил глаза и пошел выяснять, чем Пискля опять недовольна.

Пришлось ей заменить остывшие бутылки с водой на горячие, а вместо руки мелочь согласилась удовлетвориться нагретой резиновой игрушкой. Моя уточка для ванны никогда не предполагала, что ей придется стать приемной матерью маленькой бело-рыжей кошке.

Пока я пристраивала их друг к другу, убеждая Писклю, что мять резиновый бок надо помягче, а то мама так быстро кончится, Соболев кому-то звонил и о чем-то договаривался.

Я вернулась к нему с твердым намерением продолжить на том месте, где мы остановились — разве что немного отмотать назад, потому что пришлось накинуть рубашку обратно. Пискля спала, смесь для нее была заготовлена на три следующих кормления, у меня в доме был мужчина, привлекательный со всех сторон — и как мечта моих пятнадцати лет, и как горячий любовник для зрелой женщины в рацвете своей сексуальности.

Что могло пойти не так?

Например — могли позвонить в дверь в тот момент, когда я уже расправилась с его футболкой, а он повторил фокус с пуговицами на моей рубашке и обжигающими сквозь тонкое нежное кружево поцелуями.

— Да кого там черти принесли! — возмутилась я так громко, что проснулось маленькое чудовище в коробке и вопросительно пискнуло. — Спи, маленькая. Сейчас я всех убью и мы продолжим.

— Я сам открою, — сказал Соболев и прямо так, без футболки, отправился в прихожую. Вот это наглость! Он уже распоряжается в моей квартире как у себя дома!

Несколько сладких минут я мечтала о том, чтобы за дверью оказался мой бывший муж. Давно хотелось продемонстрировать ему что-нибудь этакое из моей личной жизни, в пику той юной красотке, на которой он женился. Полуобнаженный играющий мускулами бывший одноклассник вполне подходил для того, чтобы немного укоротить его самомнение и поселить демонов сомнений в сердце. Мол, как давно у нас роман?

Но вряд ли мне обломится такая радость. Бывшенькй уже месяц как даже в мессенджерах перестал интересоваться, как у меня дела.

Так что пусть там будет соседка тетя Валя, у которой периодически едет крыша и ей начинает казаться, что я играю на флейте. По этому поводу она любит являться ко мне часа в три ночи или за минуту перед Новым Годом, чтобы вежливо попросить делать это потише или хотя бы сменить русский блатняк на что-нибудь классическое.

Я всегда завидовала людям с богатым воображением, но вот так, чтобы представить русский блатняк, исполненный мною на флейте — это, по-моему, как раз причина, по которой у тети Вали сдохла кукушечка.

Минут через пять любопытство стало совсем невыносимым, и я со вздохом накинула на себя многострадальную рубашку, чтобы пойти посмотреть но Илья наконец нарисовался в дверях с парой бутылок шампанского в руках.

— Я решил, раз Париж отменяется, то почему бы нам не устроить Париж прямо тут? Ты проголодалась? Я заказал кое-что из французского ресторана. Имитируем поездку без этих скучных самолетов.

— Ты тоже думаешь, мы бы не выбрались дальше номера? — я улыбнулась, позволяя рубашке соскользнуть с одного плеча.

— Можем наклеить табличку с названием гостиницы на дверь, — предложил он, не делая никаких попыток воплотить это в жизнь. У него были другие планы: — Я не понял, почему ты опять одета? Я хочу ту прекрасную женщину в одном белье среди простыней.

Мы успели и пообедать, и снова накормить Писклю, которая никак не могла понять, в чем секрет, почему мама-утка в одном месте, а еда в другом, и снова оказаться в постели. Соболев оценил по достоинству не только кружева, зацеловав каждый сантиметр кожи под ними, но и нежно-розовый лак на пальцах ног, оттенок которого подбирала лично Раиса. Я еще поспорила с ней, утверждая, что ни один мужчина не обратит внимания, есть ли у меня вообще педикюр, а тем более не заметит цвет лака. Но она только загадочно улыбнулась.

Сейчас, когда Илья обнимал пальцами мои щиколотки и мурлыкал, целуя каждый пальчик, я понимала, что проиграла ту битву вчистую.

Это был нежный и долгий день — нам не нужно было ни торопиться обратно к одноклассникам, ни куда-то ехать, ни думать о грустном. У нас было все, что нужно для счастья: мы сами, еда, шампанское и крошечный бело-рыжий котенок.

Без котенка это счастье было бы не таким полным, даже в Париже.

На закате, когда солнце золотыми лучами пробило насквозь легкие светлые шторы, Илья хитро улыбнулся, достал планшет и вывел на нем фото с Эйфелевой башней. Пристроил его на подоконнике, открыл еще одну бутылку шампанского и вручил мне бокал.

— Видишь, мы вообще ничего не потеряли, — сказал он, с тихим звоном касаясь своим бокалом моего, а потом потянулся за поцелуем.

Кажется, я все-таки не прогадала, согласившись дать ему шанс.

«Я на рождающуюся луну — загадаю,

Чтобы любовь твоя ко мне рождалась…»

Никогда не верила в магию. Но почему-то тоненький серпик новорожденной луны заставлял меня вспоминать сочиненное больше пятнадцати лет назад заклинание. Тогда я так легко разбрасывалась словом «любовь», а сейчас его мучительно страшно было произнести даже в мыслях.

Ведь если это любовь — то все меняется. Все становится серьезным.

Если это любовь — то нельзя просто сказать: «Уходи» и выключить телефон, как в юности.

Мы стали взрослыми людьми, на которых любовь накладывает обязательства, даже если предмет любви ничего не требует.

Нельзя сказать: «Сейчас мы вместе, а там посмотрим» и просто выбегать гулять по улицам за руку и целоваться, прячась за деревьями.

Надо как-то вмещать человека в свою жизнь. Выделять ему полку в шкафу и место для бритвы в ванной.

Если это любовь.

Когда-то я его любила. Так сильно, как умела.

Но и мужа я любила тоже. Иначе, более приземленно и реально.

А сейчас?

Люблю ли я его сейчас?

Тоненький серпик плыл по темно-синему небу и был точно таким же, как полтора десятилетия назад. И так же ничего мне не обещал.

Илья набрал в шприц подогретое молоко и склонился к коробке, где у Пискли уже поселилась не только мать-уточка, но и наполненная теплой водой хирургическая перчатка, которая была назначена мамой номер два.

— Пей, котинька… — он гладил малышку по чистенькой и уже начавшей сиять шерстке. — Расти большой и самостоятельной кошкой. А как вырастешь, все-таки отпустишь нас в Париж, да, халёсенькая?

Я прижалась к его спине, целуя горячую кожу гладкого плеча.

— Месяца через три если только, к осени, — заметила я.

— К осени… — Илья нахмурился и так глубоко о чем-то задумался, что Пискле пришлось подцепить его руку когтем, чтобы напомнить о себе.

Неужели он беспокоится о том же, о чем и я?

Протянем ли мы так долго?

* * *

Пятничным утром все нормальные люди просыпаются с предвкушением праздника.

С мыслью, что сегодня можно будет наконец оторваться, не спешить домой, чтобы приготовить ужин и лечь спать пораньше.

С ощущением, что впереди целая вечность свободы и отдыха. Надо только пережить один несчастный рабочий день, с середины которого никто уже толком и не работает — шатаются по офису с неприкаянным видом и нетерпеливо смотрят на часы.

Уже выпит весь чай и подъедены печеньки, пересказаны сплетни и разложены пасьянсы, прочитаны новости, всем, кто неправ в интернете — разъяснено. Остается только смотреть, как медленно тянется последний час рабочего дня.

Зато потом — свобода!

С тех пор, как я стала заниматься украшениями, я совсем перестала следить за днями недели, только иногда удивлялась, почему так тихо на форумах — ах да, воскресенье! Или кто-нибудь из знакомых спрашивал в изумлении, что я делаю дома в субботу вечером, когда все нормальные люди гуляют и развлекаются. В целом меня устраивало так жить. К праздничному вечеру пятницы всегда прилагается траурное утро понедельника. Избавившись от одного, я получила освобождение и от другого.

В эту пятницу я проснулась с мыслью, что праздник заканчивается.

В квартире пахло свежесваренным кофе, коробки с Писклей рядом с кроватью не было, зато с кухни слышалось ритмичное мурлыканье — Илья умудрился встать раньше меня и что-то напевал, пока возился там, позвякивая посудой.

По пути в ванную я бросила всего один взгляд на залитую солнцем кухню и умерла от умиления. Маленькая рыжая кошка валялась в своем гнезде пушистым толстым пузом вверх, а Соболев в одних джинсах и босой колдовал у плиты, помешивая кофе в турке. Солнечные лучи путались в его светлых волосах, обливали золотом загорелую кожу на плечах и я не смогла пройти мимо, я должна была их поцеловать!

Илья поставил передо мной чашку кофе и нежно чмокнул в нос.

— Ужасно не хочется на работу, — пожаловался он. — Первый раз в жизни со мной такое.

— Понимаю, — кивнула я, осторожно пробуя кофе. — Это было лучше Парижа. Кстати, кофе обалденный.

— Врешь, а приятно, — Соболев отпил из своей чашки и поморщился. — Твой вчера был вкуснее.

— Даже такой наглой лестью ты меня не заставишь варить тебе кофе, — фыркнула я.

— Согласен варить его каждый день, лишь бы просыпаться по утрам с тобой.

От его прямоты у меня захватило дух.

С самого начала захватывало, но сейчас он уже не говорил намеками, как в лимузине, и его чувства не прятались за толщей лет, как в армейской истории.

Я сидела, смотрела в упор в светлые глаза, в которых резвились золотистые искры солнца, а казалось — лечу в бесконечную пустоту космоса, настолько это было нереально.

Сделала еще глоток горького кофе, даже не вспомнив о порционных сливках, которыми не решилась напоить Писклю. Надо было как-то приземлиться, вернуться в реальность. Даже моя любовь к мужу не была такой фантастической. С ним было как-то очень по-земному: страсть, секс, подписи в загсе.

А с Ильей никак не развеется эта радужная дымка первой любви.

Он тоже продолжал смотреть на меня, забыв о чашке в руках.

— Интересно, чем я заслужил это утро с лучшей женщиной в мире? Вроде не спасал от голода африканских детей и не изобрел лекарство от рака. За что такой подарок? — он смягчил слова, которые могли бы быть и моими тоже, улыбкой. — Пойти на эту встречу выпускников было лучшим решением в моей жизни.

— Ты меня даже не узнал сначала! — возмутилась я больше от смущения, чем всерьез.

— Что значит — не узнал? — переспросил Соболев. — Я обалдел! Смутно надеялся увидеть тебя там, но не ожидал, что ты войдешь в распахнувшуюся дверь по красной дорожке как королева. Невероятная, шикарная! Ни одна фотография в «Фейсбуке» меня к такому не подготовила. Я от шока забыл, что люди при встрече делают. У меня руки тряслись, я багажник с третьего раза только открыл.

— А цветы Наташке? — раз выдался такой отличный повод, я решила докопаться и к этому. — Не мне, «лучшей женщине в мире», ей!

— Надо было тебе? В ее день рождения? — нахмурился Илья на секунду, но потом рассмеялся так что пришлось поставить чашку на стол, чтобы не разбрызгать кофе. — Это было бы красиво! Жаль, я не додумался. Говорил ведь, у меня плохо с фантазией, потому и не стал музыкантом. Ты мне подскажи в следующий раз.

— Ты этого не сделал бы! — помотала я головой, невольно хихикая, представив лицо Наташки.

— Теперь уже не узнаем… — он взъерошил свои волосы, став еще сексуальнее, если это было возможно, и провел тыльной стороной ладони по моей щеке. — Так не хочется уходить. Мне безумно хорошо с тобой.

Я поймала его руку и прижала к себе сильней. Но даже в шутку не решилась попросить остаться. Всему свое время. Наше истекло, пора возвращаться в нормальную жизнь.

Поцеловала на прощанье и закрыла за ним дверь. Никогда не бывает идеального времени для влюбленных. В юности нашим временем владеют родители, во взрослом возрасте — работа, а к старости уже и нет таких страстей.

— Ну что, Пискля, — спросила я копошащуюся в коробке мелочь. — Надо и нам поработать? Эпоксидка теперь отпадает, не хочу тебя травить. Посмотрим, что у нас осталось из материалов…

Я отнесла коробку обратно в комнату, поставила на рабочий стол и принялась сортировать бусины и подвески, задумчиво составляя из них композиции и надеясь, что вдохновение осенит меня само собой, раз затея с сухими цветами отменяется. Всегда можно повторить школьную коллекцию, и, судя по отзывам, ее купит еще немало народу, но мне не хотелось повторяться. В чем-то Соболев прав — мои конкуренты найдя золотую жилу, вырабатывали ее до последних крошек, повторяя одну и ту же тему в разных вариациях. А мне быстро становилось скучно и казалось, что я не творческой работой занимаюсь, а на конвейере колпачки зубной пасты закручиваю.

Мысли об Илье заставляли пульс учащаться, тепло разливаться под кожей, а пальцы ног поджиматься от горячих воспоминаний о последних двух днях. Я то и дело выпадала из реальности — только пальцы продолжали перебирать бусины, крутить и раскладывать как в калейдоскопе, составляя причудливые узоры.

А потом вдруг работа пошла.

Разлетелись радугой бусины, отсеялось ненужное, а нужное сложилось само собой.

В совершенно неожиданных для меня розовых, пудровых, бежевых оттенках.

Со всплесками алого и золотого.

С белыми отсветами и нежно-солнечным желтым.

Сочетания цветов, которые я использовала так редко, что сейчас иногда вскрикивала от досады, когда приходилось разрушать одно сочетание, чтобы собрать другое.

Но я схватила телефон и начала снимать то, что получалось, чтобы не забыть…

…утро…

…еще закрыты глаза…

…не проснулся разум…

…нежные касания, манящие, медленные…

…горячее дыхание…

…отрывистые выдохи…

…переплетение тел — оттенки меда и розовых лепестков…

…солнечные лучи сквозь светлые занавески…

…первое утро вдвоем…

Сама не знаю как, но я собрала из стекла, пластика и металла полный секс. Без каких-то прямых символов, только изгибами, сплетениями и сочетанием цветов добилась того, что при взгляде на браслет в мыслях растекалась чистейшая эротика, аж покалывало кончики пальцев от желания.

Не удержалась, не стала ждать, пока куплю все материалы — загрузила в свой магазинчик на «Фейсбуке» фото и спросила, будет ли кто-нибудь участвовать в аукционе? Почему-то хотелось сделать эту коллекцию небольшим тиражом. Она была слишком интимной, чтобы рассылать работы десятками. И в этот раз совершенно не удивилась, увидев, как мгновенно взорвались комментарии ответами «ДА!», «Конечно!», «Хочу!»

Я и сама видела, что получилось у меня нечто особенное.

В личке горело два непрочитанных сообщения.

Одно от Наташки. После россыпи милейших картиночек особенно лихо смотрелось ее злое:

«Ну ты и стерва! Я тебе доверилась, а ты!»

«Ты же получишь свой зал, как и хотела?» — отпечатала я.

И не придется изменять мужу — это уже не добавила, но как бы предполагается, что даже ради карьеры это все-таки крайний вариант, нет?

«Но не получила Соболева!» — тут же ответила она.

«Он же нужен был ради зала, нет?»

«Эх, Рита… Святая простота. Ладно, не все еще потеряно».

Я тупо посмотрела на последнюю строчку и аккуратно ее забанила.

Если я еще разок подумаю, что Соболев был прав, пора будет волноваться за мое сердечко.

Второй запрос был от Игоря. Я едва узнала его на аватарке — нечто среднее между юным и дерзким рыжим наглецом, каким он был пятнадцать лет назад, и тусклым усталым мужчиной средних лет, каким показался на юбилее школы. В самом расцвете. Если я правильно понимаю, теперь он эту фотографию не поменяет, пока полностью не поседеет и от былой дерзости не останутся только воспоминания.

Приняла его в друзья, ответила каким-то смайликом на его радость по этому поводу и пошла искать, где заказать недостающие материалы, потому что с Писклей теперь по магазинам не поездишь.

Все это очень помогало отвлечься от занозы в сердце, которая ныла и дергала, подсовывала яркие картинки двух прошедших дней: наши с Ильей обеды прямо в постели, сюсюканье над коробкой с кошенькой, сонные поцелуи, сдавленные крики в подушку, чтобы не будить соседей, его взгляды на меня, которые я ловила, случайно обернувшись — в них в равных пропорциях мешались нежность и голод, и это встряхивало меня как удар током.

Любой праздник кончается, и из Парижа мы бы все равно вернулись в Москву. Но почему-то было ужасно обидно, что мой тоже кончился.

Как будто именно я должна была оказаться исключением из правил.

Но я оказалась.

Когда раздался звонок в дверь, я не поверила. Это мог быть кто угодно — включая тетю Валю или бывшего мужа, которых я не дождалась два дня назад.

Но не Соболев.

Никак не Соболев, который стоял на пороге моей квартиры с коробкой пирожных из ближайшей кондитерской и удивлялся моему удивлению:

— Неужели ты думала, что я брошу тебя одну с ребенком? — он ухмыльнулся, но тут же посерьезнел. — Прости, дурацкая шутка. Но я ведь пообещал варить кофе каждое утро?

* * *

У меня никогда не было домашних животных. У мамы аллергия на шерсть, крыс и хомяков она боялась, а заводить рыбок не хотел папа. Говорил: «Вытащишь из аквариума погладить, а она возьмет и сдохнет».

После того, как мы поженились, я предложила мужу завести кошку или собаку, но он хотел подождать, пока родится ребенок. А когда не родился, отказался, несмотря на советы психологов. Сказал, не хочет, чтобы люди думали, что мы так компенсируем отсутствие детей. «Отвратительное зрелище, когда взрослые тетки лижутся со своими болонками и называют себя их мамочками».

Подруги брали собак из приюта или породистых кошек, которым исполнялось месяца четыре к моменту отдачи, и это были уже взрослые самостоятельные животные, которые даже из вежливости не делали вид, что стесняются нового дома.

В общем, к трехнедельному котенку жизнь меня не готовила.

Оказывается, маленькие котятки хотят жрать так же часто, как маленькие дети. Про детей я догадывалась, но просыпаться каждые три часа ради бело-рыжей мелочи стало утомительно уже через неделю.

Оказывается, их надо гладить, чесать и массировать брюшко после еды, иначе у них начнутся колики. Обычно с этим справляется мама-кошка, но эту роль пришлось выполнять мне.

Оказывается, они пищат, если их оставить в одиночестве, им нужна грелка под боком и кто-то живой, чтобы втыкать в него маленькие острые коготки.

И, конечно, никто не отпустит тебя надолго из дома. Максимум — пробежаться до ближайшего магазина в ста метрах от подъезда, пока маленькое чудовище спит. Но как только Пискля научилась переваливаться через край коробки, даже такой забег заставлял меня нервничать. А что, если она свалится с дивана? Запутается когтями в занавеске, будет висеть и кричать? Перегрызет провод? Сунет пальцы в розетку… хотя нет, это уже из другой оперы.

Как вообще люди заводят котят и не сходят с ума от беспокойства?

А детей?

Впрочем, виновник происходящего тоже участвовал.

Соболев удивительно удачно и как-то незаметно вписался в мою жизнь. Кормил кошь молоком, а потом и паштетом для котят по часам и по требованию, подкладывал подушки, когда она училась спрыгивать с дивана, привозил нормальную еду мне — и варил по утрам кофе, как и обещал.

Он, конечно, уезжал на работу, но всегда возвращался ко мне, даже если задерживался допоздна. Пришлось выдать ему запасные ключи, чтобы не будил, и он, тихонько прокрадываясь среди ночи, всегда сначала проверял Писклю, а потом приходил ко мне в постель, невесомо и горячо целуя в затылок. Иногда я просыпалась, чтобы потребовать продолжения, а иногда притворялась, что все еще сплю. И долго лежала с полными слез глазами, думая, как легко и быстро моя жизнь стала совсем иной. Гораздо более счастливой, несмотря на вечный требовательный писк из коробки.

Лето пришло незаметно. В окна врывался медовый запах лип, по вечерам становившийся совсем нестерпимым. Пискля росла и уже сама могла проковылять с кухни в комнату, хоть это и занимало у нее минут пять.

Я с упоением занималась украшениями — и здесь Соболев тоже вписался настолько незаметно, что я очнулась, только когда нанятые им курьеры развозили заказы по Москве и отсылали посылки в другие города, в найденных им магазинчиках авторского крафта на витринах выставляли мои старые коллекции, а новые были отсняты профессиональным фотографом, напечатаны в каталоге и продавались на выставке украшений на пару уровней повыше тех, в которых я обычно участвовала.

Собственно, получив в руки каталог, я и ахнула:

— Какой-какой тираж? Какая выставка? Ты с ума сошел, я не справлюсь с таким уровнем заказов!

— Подними цены и делай эксклюзивные модели, — Соболев легкомысленно пожал плечами.

Все у него было легко — вот так взяла, подняла цены и начала делать! Я еще недостаточно для этого обнаглела.

О чем и хотела было ему сообщить, но прикусила язык.

На меня все еще давило то, что я притворяюсь не собой, а какой-то другой, более успешной Ритой, которая не плывет по течению, зарабатывая тем, что худо-бедно удается и обрабатывая свои принципы напильником, чтобы они вписались в реальную жизнь, а сама выбирает, чем заниматься и какие убеждения исповедовать.

Правда, где теперь проходит граница, я уже не понимала.

Я ведь и правда продаю свои украшения по ценам в десять раз выше прежних!

Разобрали даже старые коллекции.

У меня в постели каждую ночь роскошный мужчина с идеальным телом, умелыми пальцами и горячими губами. Который все еще мне не надоел вопреки всему, что я проповедовала на встрече одноклассников.

И он не пугается меня без косметики, каблуков и кружевного белья. Только восхищается длинными ногами — наблюдая их и без подчеркнуто коротких юбок.

Получается, моя реальность подтянулась к уровню: «Как я, только лучше» и та Рита-звезда, в которую я на юбилее школы только играла, незаметно стала мной.

Или я — ею.

Вроде как и признаваться уже не в чем.

Разве что в том, как это все странно и непривычно.

— Где ты материалы заказываешь? — нахмурившись, Илья склонился над рабочим столом, рассматривая мою мельхиоровую проволоку и фурнитуру из хирургической стали. — Мне кажется, если перейти на золото, смотреться будет лучше. И я на выставке видел каталог бусин из муранского стекла, не хочешь на пробу заказать?

— Илья…

— Что?

Что? Не могу же я ему сказать — не лезь? Он же прав, но я за ним не успеваю! Мне надо сначала привыкнуть, что занятие, которое я нашла случайно, просто чтобы не умереть с голоду, пока не могу работать головой, внезапно оказалось таким удачным.

Как будто эти бусины и подвески ждали меня всю жизнь.

Конечно, мне хотелось экспериментировать с золотом, играя с оттенками от белого до красного. Хотелось купить инструменты для чернения и попробовать делать формы самой. Хотелось рассчитывать на качественное стекло, а не покупать что получится в индийских магазинчиках, может быть, даже научиться выдувать бусины…

Но было страшно!

— Это дорого, — я нашла более понятный аргумент, чтобы в этом не признаваться.

— Мы это уже обсуждали. Я как минимум имею право вложить в тебя столько же денег, сколько сэкономил твоей Наталье, — Соболев заметил, что я скривилась и исправился, как умел: — Ну, может, побольше. Все-таки мы с тобой спим.

— И как это называть? — возмутилась я.

— Поддержка малого бизнеса, — ухмыльнулся он как обычно нагло.

По выходным его почти никогда не бывало — приуроченные к выпускным концерты и вечеринки шли сплошной чередой и, бывало, он оставался ночевать прямо на том самом диване в своем кабинете. Зато по понедельникам мы проводили вместе целый день и даже выходили гулять в парк с Писклей за пазухой. Она удивленно таращилась постепенно зеленеющими глазами на окружающий мир и на время даже забывала пищать.

Вообще с каждым днем она вопила все громче, и я с некоторым ужасом думала, что если она так и вырастет певицей, покоя мне в доме не будет. Особенно, если не успею стерилизовать до первой течки.

Вес она тоже набирала бодро, хотя и медленнее, чем громкость. Сначала мы взвешивали малышку на моих ювелирных весах, потом перешли на кухонные, а потом забили. И так было понятно, что маленькая наглая тварь получает достаточно энергии, раз научилась лазить по занавескам и отважно спрыгивать со шкафа, куда ее как-то раз посадил Илья, чтобы дать нам потискаться без маленького любопытного носа.

Кстати, выселять ее с этой целью за дверь тоже было чревато роскошными концертами и процарапыванием глубоких полос в дереве. На нежности нам оставалось только утро, когда Пискля спала или была слишком ленива, чтобы активно участвовать и только наблюдала одним глазом.

Но потом обязательно приходила к нам и увлеченно карабкалась по Илье, пока он гладил ее по солнечной шерстке. В вечернем свете, рыже-золотистом как сама кошка, они с Соболевым казались одной масти. Разве что глазищи у нее были зеленые, а у него серо-голубые, но и те, и другие смотрели нагло и с ощущением своей полной правоты.

Она втыкала крохотные коготки в голую кожу на его загорелой груди, а он даже не морщился, только смеялся и позволял ей грызть его руку и пинать задними лапами, обнимая передними.

Было уже начало июля, выпускная страда заканчивалась, и напряженные морщины на его лбу разглаживались — я помогала им пальцами, а Илья жмурился, подавался к моей руке характерным, подсмотренным у Пискли движением и мурлыкал.

Кошка, посмотрев на это дело, тоже потерлась мордой о его руку — гладь!

И заурчала, пристроившись под широкой ладонью.

Момент был слишком прекрасен, его обязательно должно было что-нибудь испортить.

— Я тебя люблю… — сказал Илья, приоткрывая один глаз, чтобы посмотреть на мою реакцию.

Я замерла.

Осторожно убрала руку.

Открыла рот…

— Нет, не надо говорить «я тоже», — попросил он, кладя пальцы на мои губы. — Не хочу так.

Медленно выдохнула, поцеловала его пальцы и убрала их.

— Я тебя люблю, — сказала я. — Не «тоже». Просто люблю.

Это должен был быть момент самого безоблачного и светлого счастья, но…

Он не знал одной важной вещи обо мне.

Напряжение сгустилось, и даже кошка замерла, переводя взгляд с него на меня, словно чувствуя все невысказанное, что нарастало между нами.

Я набрала в грудь воздуха, но Соболев меня опередил:

— Раз так, я должен тебе кое-что рассказать.

* * *

Я помотала головой:

— Нет.

— Но…

— Я первая…

Нервно закуталась в одеяло.

Страшно такое говорить.

— В общем… — я запустила пальцы в пушистое пузико Пискли, лениво развалившейся на груди у Соболева. Но когда он накрыл их своей рукой, отдернула. — Прости, наверное, надо было сразу, но…

Произнести это было как прыгнуть со скалы в ледяной водопад.

Это ведь важно. Для многих людей это важнее всего — дети.

Смысл жизни.

Я не успела это почувствовать, захотеть по-настоящему.

Сначала получилось само собой, а потом уже не было выбора.

Но когда любовь двоих переливается через край, что будет, если не найти сосуд для нее?

Не знаю.

— У меня никогда не будет детей.

Выдохнула. Сказала. Дальше легче.

— Ты говорила, — кивнул Илья. — Что не хочешь. И обсуждать тоже.

— Нет… — я сморщилась, стараясь не расплакаться. — Неважно, что хочу или нет. Не могу.

— Почему? — он придвинулся ко мне, но мне не хватало воздуха и одновременно было холодно.

Я отползла в угол кровати и подобрала под себя ноги. Попыталась закутаться в тонкое одеяло, но оно совсем не грело.

Он посмотрел на это, пересадил возмущенную Писклю в коробку и потянулся за пледом. Укрыл меня — но не помогло. Холодная дродь рождалась где-то внутри и разбегалась ледяными мурашками по всему телу.

— У меня… два раза не получилось.

— Что значит — не получилось? — нахмурился он. — Ты была беременна? Или не была? Делала ЭКО?

— Нет… — я зарылась лицом в одеяло, чтобы не встречаться с ним глазами. — Я не могу. Ты ведь мужчина. Мужчинам противно слушать все эти женские штуки.

Илья потер лоб, будто у него вдруг заболела голова. Резко провел рукой по лицу.

Посмотрел на меня.

— Рит. У меня к тебе большая просьба, — твердо, даже жестко сказал он. — Не надо меня равнять с другими, а?

— Я не хочу, чтобы тебе стало проти…

— Рита! — оборвал он меня. — Ты не можешь быть мне противна. Никак.

Он сел передо мной по-турецки, склонился к моим коленям, уткнулся в них лбом.

Я провела пальцами по светлым волосам.

Он вздрогнул, поднял голову.

— Твой муж ведь знал? — спросил глухо.

— Да.

— Тогда расскажи и мне.

Фирменный пронзительный взгляд. Требовательный — требующий.

И я сдалась.

— Однажды ночью я проснулась от ощущения беды…

Мне было нужно это рассказать это кому-нибудь еще тогда. Но тогда было некому. Муж и так все знал, пройдя весь путь от первого моего теста с двумя полосками до момента, когда он взял на руки своего ребенка. Но уже не от меня.

Друзья шарахались от этой темы, словно боялись заразиться. Потом я поняла, что они просто не знали, как утешить меня, чтобы не ранить. Но в тот момент казалось, что они бросили меня одну.

Соседи и знакомые жадно хотели подробностей, чтобы обсудить, что я делала не так.

В лучшем случае — жалели.

«Всего двадцать лет» — как будто возраст спасает от страшного. От погасшего внутри солнца.

— Был уже шестой месяц. В Америке выхаживают даже с пятого, я видела в сериале. Но у меня некого было выхаживать…

Меня спрашивали — вы нервничали в последнее время? Вы употребляли наркотики? Вы делали что-нибудь необычное?

Что, что я могла делать необычного, чтобы мой малыш, спрятанный в самом безопасном месте в мире — умер?

Я нервничала, конечно нервничала!

Тесто не взбилось — нервничала. Пятно с рубашки не выводилось — нервничала. В сериале герой изменил героине — тоже нервничала. Но не могло же это повлиять?

Наркотики?

Я красила ногти на ногах — лак был слишком токсичным? Я ела виноград — он превратился в вино прямо у меня в животе?

Необычное?

Для меня все было необычное, это же первая беременность!

Я винила себя.

Надо было настоять, надо было ехать тогда, ночью, когда я поняла, что случилось что-то плохое. Вдруг его успели бы спасти?

— Меня отправили в больницу… На таком сроке это уже называется искусственные роды. Нет, не в специальную — все эти центры планирования семьи и понтовые клиники не занимаются «такими вещами». На меня смотрели как на убийцу.

Со мной в палате лежала девочка. Пятый месяц, и ребенок еще живой. Но после рождения он не прожил бы и часа. Она не хотела, чтобы он мучался.

Ей было тяжелее.

У меня выбора уже не было.

— Я же выбрала ему имя! Андрюша. Его звали Андрюша. Хотела… подержать его на руках. Похоронить. Но мне не дали.

С тех пор, как две буквы «ЗБ» появились на моей карточке — ядовито-яркие, как тропические змеи — он уже не был Андрюшей. Плод, эмбрион, биоматериал. Нельзя выдать матери на руки ее биоматериал. Он будет утилизирован с другими, нежеланными. Будет думать, что никогда не был мне нужен.

— Не стала брать академ. Ходила на лекции, что-то записывала. Даже сессию сдала. Ничего не помню, что рассказывала на экзаменах, но в зачетке у меня одни пятерки. Наверное, муж рассказал девчонкам, а они — учебной части? Не знаю. Не помню.

Я сошла с ума тогда. Ненадолго, но сошла. Ходила по улицам и разговаривала с сыном. Звала, плакала, просила простить. Пела колыбельные по ночам. Мне казалось, что я слышу, как он плачет, и я пела, пока он не засыпал. Мне нельзя было вставать с постели, но муж уходил на работу, а я — бродить.

— Свекровь говорила, что это она виновата — не удержалась и купила Андрюше носочки. Красивые, синенькие, со снежинками. Нельзя ведь заранее. Мама… ничего не говорила. Она как будто глохла, когда мы при ней обсуждали произошедшее. Застывала, как сломавшийся робот, и ждала, пока тема не менялась.

Как-то незаметно оказалось, что у меня в руках чашка с горячим чаем, а я сама сижу, опираясь на Илью, укрытая тремя пледами. И даже Пискля сверкает зелеными глазами из глубины коробки, но сидит там смирно, словно чувствуя, что не время выпендриваться.

— А муж? — теплая ладонь погладила мою щеку, я прижалась к ней и закрыла глаза. — Он не просил у тебя прощения за то, что не поверил?

Я хмыкнула:

— Он не чувствовал себя виноватым. Ему сказали, что так бывает. Чаще всего, если есть генетический сбой… плод… отторгается на ранних сроках. Но иногда механизм не срабатывает и рождается урод. Все-таки природа вовремя спохватилась.

Вовремя…

Для него Андрюши как будто и не было никогда.

«Неужели ты не можешь просто забыть? Не получилось и не получилось, выйдет в следующий раз!»

Внутри него не росло маленькое яркое солнце. Согревающее даже тогда, когда все было плохо. Мы сильно поссорились сразу после свадьбы, я даже швырнула в него кольцом и собралась идти в соседнюю дверь загса — разводиться.

Но все равно внутри было ощущение чуда — что бы ни случилось, мое солнышко уже со мной навсегда.

Как можно сделать вид, что этого не было?

Но в тот день, когда Андрюша должен был родиться…

Я думала, засасывающая чернота поглотит меня с головой. Я просто не смогу дышать и уйду за ним, баюкать на ручках там, где больше нет печалей.

Муж принес торт. Шампанское. И синие воздушные шарики.

Не знаю, кто его надоумил. Но это было единственное правильное, что он сделал за все время нашего кошмара.

Мы снова были вместе — плакали, обнимались и рассказывали друг другу, что хотели сделать, когда он родится. Купить радиоуправляемый вертолет. Фотографировать каждый день и собрать толстую книгу «Первый год будущего президента». Баловать до трех лет как маленького императора и отдать в двенадцать в кадетское училище.

Я простила его тогда. Поверила, что для него это тоже было нелегко.

— Не простила потом. Когда он сказал, что надо поскорее завести нового, чтобы перестать горевать. В детстве, когда его старый кот Маркиз погиб, родители сразу принесли котенка, и он быстро утешился.

Все анализы были в норме, мы были совершенно здоровы и полностью совместимы.

Физически.

Но я была не готова.

Особенно заводить нового младенца, чтобы поскорее забыть Андрюшу. Я не хотела его забывать.

Все вокруг уговаривали попробовать.

Сочувствовали, но сразу спрашивали — а когда?

И мама. И свекровь.

И муж.

Все.

— Я легко забеременела, кажется, даже с первого раза. Но ничего не почувствовала. Как будто эти две полоски на тесте показывали в кино. Они были не про меня.

Надо было идти к врачу, а я все откладывала. Никак не могла принять, что опять беременна. Чувствовала, что это неправильно, так не надо.

И снова проснулась среди ночи — на этот раз от резкой боли.

Когда увидела кровь, испытала… облегчение. Вот и все, ничего больше не нужно решать. Не нужно пытаться поверить в свою беременность.

Но все оказалось гораздо хуже.

На этот раз виновата была только я. Если бы вовремя пошла к врачу, то, что беременность внематочная, заметили бы намного раньше. И я не истекала бы кровью много часов, почти добравшись-таки до грани, за которой меня ждал мой малыш.

Оказывается, я уже давно плачу. Шмыгаю носом, потому что он не дышит, вытираю лицо о пододеяльник. У моих слез вкус смирения — когда плачешь уже несколько часов и вот наконец доскребаешь до самого донышка, больше их не осталось, нечем плакать. И Соболев молчит. Слушает. Согревает в июльскую жару.

— Хуже всего видеть чужих детей того же возраста, какого был бы мой сын, если бы родился. Как они начинают ходить, говорить, бегать. Идут в школу. Раздирают колени, упав со скейта. Стреляют у меня десять рублей у магазина. Сейчас ему бы было тринадцать. Гулял бы за ручку с какой-нибудь девочкой…

— И ты больше не хотела попытаться?

Я резко обернулась.

Нет, он не смеялся, он правда не понимал.

Все-таки мужчина. Пусть и считает себя не таким, как все.

— Угробить третьего ребенка? — спросила зло. — Или с третьего раза все-таки угробиться самой?

— Нет, нет, нет, я не об этом… — Илья обнял одной рукой мои плечи, притиснул к себе. — Скорее — ты больше не хотела? Или боялась?

— Я не хотела даже думать об этом. Есть женщины, которым это не нужно: памперсы, плач, нарушенные планы. Почему бы мне не стать такой же?

Муж на словах со мной согласился. Да, действительно, потратим лучше деньги на ремонт, машину и путешествия, чем на школьные поборы и вечно горящую на мальчишках одежду. Нам и вдвоем хорошо, не надо выкраивать редкие минуты в отпуске, чтобы вспомнить, что такое сон. Или секс.

Не так уж он и хотел детей, это ведь случайно вышло. Ему и завещать-то наследникам нечего кроме дивана и фамилии.

Но ушел он от меня только когда его любовница уже родила.

Чтобы с гарантией.

Надо думать, он меня и правда любил. И уходил не от меня — а к ребенку.

Это я тоже поняла и простила.

— Спасибо…

Чай давно остыл, пледы промокли от пота — я скидывала их, путаясь ногами — скорее, скорее, фу, жарко!

— За что? — удивился Соболев.

— Мне нужно было кому-нибудь это рассказать.

— Спасибо, что рассказала мне, — он притронулся прохладными губами к моему виску. Отросшая щетина царапнула скулу.

И больше ничего. Ничего не сказал.

Только задумчиво качнул головой, когда я предложила:

— Теперь ты?

— Нет, маленькая. Это подождет. Тебе лучше поспать.

— Какая я тебе маленькая, мы в одном классе учились! — возмутилась я вяло. Глаза действительно закрывались, руки были ватными. Я едва удержала чашку, отставляя ее на стол. — Ты ведь будешь здесь, когда я проснусь?

Это был глупый вопрос. За окнами сгущался вечер пятницы, ему нужно было на работу.

Но Соболев кивнул:

— Буду. Обещаю. Спи.

* * *

После того тяжелого разговора Илья стал обращаться со мной еще бережней и мягче.

Приносил кофе, когда мы вместе смотрели кино, укрывал одеялом зябкими вечерами, покупал мои любимые пирожные и как-то незаметно приучил, что на моем рабочем столе всегда стоит букет свежих цветов. Не тысячи роз, нет, но — нежно-розовые пионы, ярко-красные лилии, пестрые ирисы или скромная, но невероятно душистая лаванда.

На лаванде я и спохватилась, наконец заметив, что оттенки букетов всегда сочетаются с тем, над чем я работаю.

Моя новая коллекция была про лавандовые поля. Мечты о неслучившейся пока Франции. Мы уже давно заговаривали о том, что Пискля стала самостоятельной колбасой, всего один раз неделю назад споткнулась, когда лазила по смесителю в ванной и повисла вниз головой, зацепившись лапой и истерически вопя. Буквально еще неделя-две — и можно ее кому-нибудь оставить и отправиться наконец в Париж.

За время ожидания к паре дней в Париже добавилась неделя в Ницце, чтобы подлечить на море расшатанные несносными котятами нервы. В принципе мы уже обсуждали, что оттуда близко до Италии, а то Пизанскую башню я тоже не видела.

Лилово-зеленые лавандовые поля, рыжая земля между рядами, рыжий закат на бесконечно распахнутом небе — удивительно, но эта коллекция почти затмила предыдущую в глазах заказчиков.

Теперь застежки и цепочки были из золота, и оно удачно оттеняло глубокие цвета дорогого стекла, бусины из которого я заказывала по толстому глянцевому каталогу.

Цены ставила зажмурившись.

До того, как я стала заниматься украшениями, последний раз я делала что-то руками в детском саду. Ощущение нереальности происходящего и страх, что меня вот-вот выведут на чистую воду преследовали меня каждый раз, когда я выставляла работы в магазине. Пока не приходил Илья и не начинал ругаться, что я опять ставлю украшения по себестоимости.

С лавандовым браслетом и парочкой стеклянных колец в подарок я съездила в гости к маме — пообщаться, похвастаться и прощупать почву насчет того, с кем оставить Писклю. Еще до моей беременности она заявляла, что внуков нянчить не собирается, только баловать и покупать сахарную вату, щенков и барабаны. Потом эта тема как-то не обсуждалась, так что я не рискнула спрашивать ее про мелкую кошку. Но вполне самостоятельная трехмесячная котенка могла бы уже пожить у нее пару недель, забот с ней становилось все меньше.

— А с кем сейчас осталась эта твоя Пискля? — вдруг подозрительно спросила мама.

Только что она любовалась браслетом из мелких лавандовых бусин с золотым напылением — когда поворачиваешь руку они из густо-лиловых становились солнечно-сияющими. Я прекрасно понимала, что из дешевого бисера, который я бы купила на рынке в гостинце «Севастополь» вместо волшебства получилась бы примитивная пошлая поделка, но все равно почему-то неловко было признаваться маме, сколько стоят одни только материалы для этого браслета. И я соврала. Теперь ее дополнительно восхищали не только его красота, но и цена.

Переход с одной неловкой темы на другую, ситуацию не улучшил.

— Мммм… А кольцо не хочешь примерить? Оно в том же стиле и тоже с секретом, — чуть громче, чем стоило, предложила я, будто бы не услышав ее вопроса.

Мама посмотрела на меня, подняв брови. Нахмурилась.

А потом у нее сделался очень хитрый вид.

— Конечно, привози свою кошку! Присмотрю, сколько вам надо! Только лоток и корм не забудь, — бодро предложила она.

«Вам».

Свои выводы она сделала.

Никаких иллюзий я не питала.

Стоит мне выйти за дверь — начнет названивать своим знакомым из нашего дома и расспрашивать, кто ко мне ходит. Уверена, они ей еще и про монстр-лимузин расскажут.

Я пока не была готова предъявлять Соболева общественности. Это была моя тайна и моя сбывшаяся мечта. Все еще немного нереальная: воображаемый жених, актер, сошедший с плаката в комнате, джинн из старинной лампы.

Все ведь будут ахать — школьная любовь!

Так мило!

Мама к тому же может и припомнить, что он мне нравился в школе, а это еще более тайная тайна, чем мой неслучившийся сын.

Это неловкость, которая покачнет равновесие наших отношений.

Сейчас Илья любит меня чуть-чуть больше, чем я его.

Это он признался первым, он принял мою боль, он приезжает каждый день, стремится ко мне каждую минуту, пишет нежные сообщения с работы.

Мне не хочется выглядеть одержимой, которая годами выжидала и вот наконец заполучила его себе.

Равновесие нарушится, и более влюбленной и зависимой окажусь я.

Когда-нибудь я ему это расскажу, но не сейчас.

Сейчас все хорошо — Пискля растет, распушается, ест все больше корма каждый день, надрессировала нас покупать ей древесный наполнитель для лотка, другого не признает.

Совсем не похожа на прежнего заморыша. Я даже жалею, что не сделала фото ее первых дней с нами. Было бы забавно сейчас сравнить — и еще разок через год. Возвращаясь домой, я подозрительно оглядываю окрестности в поисках бело-рыжих котов и кошек.

Что я буду делать, когда найду? Не знаю. Не алименты же требовать!

Вынести Писклю познакомиться: «Знаешь, пришло время сказать, что я не твоя настоящая мама!»

Я настолько привыкла к тому, что Илья живет со мной, что даже съездила на день рождения к подруге, оставив его на хозяйстве с кошечкой.

Отлично посидела в баре, выпила пару коктейлей, но от продолжения отказалась, хотя меня уговаривали:

— У тебя же дома дети не плачут! Вон у Таньки плачут, а он все равно с нами!

Танька отмахивалась:

— Поэтому я и с вами! Надо же хоть иногда от них отдыхать, пусть муж помучается с этим вечным: «Я покакала! А я сломал кран! Аааааа, где мое одеяльце!»

Я вежливо улыбнулась, но все равно вызвала такси и поехала домой.

Туда, где меня снова кто-то ждал.

Наверное, надо было потерять это ощущение, чтобы снова научиться его ценить.

«Ты где?» — пиликнул телефон.

«В пяти минутах от дома» — написала я, глядя на окна своей квартиры. Хотелось еще немного постоять так, наслаждаясь спокойным теплым счастьем и предвкушением встречи.

«Ужинать будешь?»

И одновременно на кухне зажегся свет. Мелькнул силуэт Соболева, открылсязакрылся холодильник. Не дожидаясь ответа на сообщение, он уже отправился что-то готовить.

«Чтобы любовь твоя ко мне рождалась…

И так же долго продолжалась…»

* * *

О чем мне еще мечтать, если у меня на кухне готовит ужин мужчина, не забывавший меня больше десятка лет?

— Эй, у тебя своего дома нет, что ли? — я поднялась на цыпочки и чмокнула Илью в губы, когда он вышел встречать меня в прихожей. — Как ни приду, ты все тут! Так и привыкнуть недолго.

— Есть, но там нет тебя, я проверял. И Пискли тоже. Так что привыкай, привыкай… — серьезно ответил он. — Ты подозрительно трезвая. Не понравилась вечеринка?

— Понравилась, но там нет тебя!

Пискля выбежала с деловым видом и вопросительно сказала:

— Мя?

— И тебя тоже нет, — заверила я ее. — Никто не держит в барах маленьких котяток. Может, я бы чаще туда ходила.

— Очень зря не держат, — согласился Соболев.

Но Пискля, проигнорировав нас, посеменила на кухню. Больше ее ничего не интересовало. Работать в баре она не планировала, ее и тут неплохо кормили.

Но во время ужина, ближе к десерту, я возобновила разговор:

— А если серьезно, тебе не скучно здесь со мной?

Соболев читал новости с телефона, время от времени отламывая вилкой кусок пирожного. Сегодня была пятница, но он доверил рабочие дела заместителю, чтобы отпустить меня погулять.

По его словам конец лета — мертвое время, он в зале особо не был нужен.

— Как с тобой может быть скучно? — отмахнулся он.

— Ну, у тебя на работе бурная ночная жизнь, а тут сплошное мещанство с чаем и котиками, — я тоже ковырнула вилкой пирожное.

Но воздушная «Павлова» с облаком белоснежного крема и яркими разноцветными ягодами была слишком прекрасна, чтобы ее разрушать.

Давно думала, кстати, сделать украшения в виде сладостей. Правда, тема заезженная, кто только в ней не отмечался, даже элитные бренды. Хотелось изобрести что-нибудь оригинальное, но пока в голову ничего не приходило.

— Да наелся я этой ночной жизнью, — рассмеялся Соболев. — Как вернулся из армии, понеслось: сначала концерты и гастроли, пьянки в рок-клубах, квартирники, которые заканчиваются под утро с падением последнего бойца. Когда появились деньги, вечеринки стали отвязнее. Когда купил зал — гламурнее. Но к утру что квартирник панков, что афтепати звезд первой величины выглядят примерно одинаково.

— Ого… — уважительно протянула я. — Да ты опытный мужчина, я смотрю. Все пробовал, везде побывал. Прямо чувствую себя школьницей-скромницей.

— Не уверен, что попробовал вообще все! — он потянулся и поймал прямо в воздухе Писклю, которая научилась забираться на холодильник и неожиданно прыгать оттуда кому-нибудь на голову, что и попыталась продемонстрировать. — Но постепенно пришел к выводу, что не просыпаться утром от головной боли и боли в спине, ясно мыслить и общаться с теми, с кем хочется по-настоящему — это роскошь, которую мало кто себе может позволить. Одним не хватает денег, другим мозгов, а третьи успевают сообразить и заработать, но уже не дает здоровье.

— Как мало человеку надо — только солнце, вода и свежий воздух, как сказал миллионер, отдыхающий на яхте посреди Карибского моря? — фыркнула я.

Пискля лезла на стол с упорством белорусского партизана. Больше всего ее интересовала ягода ежевики на моем пирожном. Но я этот прикол уже знала — цапнет и закатит куда-нибудь под стол, есть все равно не будет.

— Позволить себе только то, что тебе полностью подходит — это очень дорого, — кивнул Соболев. — Знаешь, что Стив Джобс, обставляя свой первый дом, купил туда только один торшер и несколько месяцев спал под ним на матрасе? Вся остальная обстановка ему не нравилась, он искал только идеальные варианты. Это очень, очень большая мудрость — не соглашаться на временные варианты и компромиссы, искать что-то по-настоящему свое.

— А когда я тебе Хайяма процитировала, ты почему-то был недоволен! — ехидно заметила я.

— Потому что спать на матрасе — это тоже временный компромисс, который портит жизнь. Надо уметь вовремя остановиться в погоне за идеалом, — он отложил телефон, уже поняв, что почитать не дадут.

— А мы с Писклей временное или идеальное? — строго спросила я, подхватывая кошку на руки.

Я смотрела на Илью строго, а Пискля пристально. На ежевику.

— У меня было много времени попробовать все временные варианты, — дипломатично описал Соболев свой непристойно богатый сексуальный опыт. — Зато когда мы встретились, я понял, что ты гораздо лучше призрачного образа у меня в голове. Упорная, талантливая, умная, яркая, спокойная, умеющая любить. Немного грустная, но это ничего. У всех есть скелеты в шкафу.

От умиления я расслабилась и пропустила момент, когда мелкая бело-рыжая пакость таки извернулась и подцепила когтем ежевичку. И тут же рванулась всем телом, выскальзывая из рук с добычей.

— Ах ты! — я только бессильно посмотрела вслед заразе, разрушившей такой трогательный момент.

Соболев хохотал.

Тот еще романтик.

— И кошка у нас тоже идеальная!

— Теперь ты счастлив? — спросила я несколько более агрессивно, чем собиралась.

— Почти… — он потянулся, чтобы поцеловать меня, но в этот момент его телефон задрыгался на столе, требуя внимания. Илья кинул на него взгляд и застыл: — Черт! Прости.

Он поднес трубку к уху, отворачиваясь от меня, сказал короткое «Да?»… И вдруг я почуяла беду.

Мы с ней слишком хорошо знакомы, чтобы я не узнала ее мелкие приметы. Паузы в разговоре, закаменевшая спина, резкие слова.

— И? — сжатые губы.

Я поднесла ладонь к его руке, но не рискнула коснуться.

— Везите домой.

Рубленные фразы.

Ничего не слышно в трубке. Я бы подслушала.

— Почему? — он скрипнул зубами.

Стиснул кулак, слепо глядя перед собой в стену.

— Тогда к залу, заберу оттуда.

Когда мои пальцы наконец добрались до его кожи, он резко встал, не заметив, что оттолкнул их в сторону.

Развернулся ко мне, избегая прямого взгляда:

— Извини, мне надо срочно уехать.

— Что случилось? — спросила я с бьющимся сердцем.

— Когда я вернусь, нам надо будет поговорить, — сказал он, проходя в коридор и быстро надевая ботинки. — Пожалуйста, помни, что я тебя люблю, ладно?

И дверь захлопнулась за ним раньше, чем я успела ответить.

Я подхватила на руки Писклю и спрятала лицо в мягкую шерстку, пахнущую теплом и счастьем.

Все будет хорошо.

Он сказал «когда вернусь» и «я тебя люблю».

Но почему у меня внутри такая же ледяная тьма, как в тот день, когда погасло мое солнце?

Из рук все валилось, у еды не было вкуса, и даже Пискля перестала катать ежевику по пыльному полу и пришла выяснять, почему я сижу в кресле и ничего не делаю? А как же поиграть в смешные бусинки, до которых она однажды доберется, когда научится вспыгивать на рабочий стол?

Когда через пару часов раздался звонок в дверь, я даже не стала смотреть в глазок.

Даже не вспомнила, что у Ильи есть ключи.

Распахнула ее и растерянно уставилась на Наташку, стоящую там с дымящейся сигаретой.

— Я должна тебе кое-что рассказать про твоего Соболева, — сказала она.

— Мя? — толкнулась в ноги Пискля.

В животе заледенело.

13-летняя проблема

Илья позвонил нескоро.

Сказал, что уже едет. И больше ничего.

Я рассеянно прошлась по квартире и поняла, что он почти не оставил тут своих вещей.

Не принес ни футболки, ни бритвы. Переодевался в машине и брился на работе.

Купил только зубную щетку.

С ней я и вышла на лестницу, когда он поднялся ко мне.

Хотелось бы встретиться на нейтральной территории, где-нибудь в кафе, чтобы в присутствии посторонних держаться в рамках. Но Пискля пока надолго из дома не выпускала. Тяжело мне будет справляться одной еще несколько недель, пока она окончательно не станет самостоятельной.

Илья взял свою щетку из моих рук, повертел ее, разглядывая так, словно внезапно забыл, что это за вещь, и растерянно посмотрел мне в глаза:

— Значит уже знаешь?..

Я молча кивнула.

— Наталья, да?

Кивнула снова.

Он запустил обе руки в растрепанную пшеничную шевелюру и раздосадованно простонал:

— Так боялся снова опоздать…

— И опоздал, — я пожала плечами.

— Рита… — он потянулся ко мне, но я рефлекторно шарахнулась в сторону, чуть не ударившись виском об угол.

В светлых глазах мелькнула боль.

Мне и самой стало больно от того, что я делаю с ним.

Но обида и злость жгли сильнее.

— Давай поговорим? — попросил Соболев.

Я догадывалась, что без этого не обойдется, но пускать его обратно в свой дом не хотела. Больше никого никогда не пущу туда, пока не докажут, что им можно доверять и они не причинят боли. Ни подруг, ни мужчин. Хватит.

Аккуратно прикрыла дверь квартиры, чтобы она случайно не захлопнулась, но постаралась, чтобы Пискля тоже не могла просочиться.

Жестом предложила подняться на площадку между этажами, к окну.

— Рита… — он начал первый, ища мой взгляд, но я скрестила руки на груди и изучала мелкую шахматную плитку под ногами. — Прости меня. На что бы ты ни злилась — прости меня, я никогда не собирался…

Я не стала дослушивать. Никто никогда не собирается, но меня вообще мало интересуют намерения, только результат.

— Какого черта, Соболев? После того, как я рассказала тебе о том, как потеряла сына — почему ты тянул?

Вот теперь я уставилась ему в лицо, зло сощурившись и кривя губы.

— Но как я должен был тебе в тот момент сказать? — он протянул ко мне руку, но я сделала шаг назад. — Просто — как? Знаешь, любимая, когда ты сына потеряла, я приобрел?

— Не ори, тут отличная слышимость, — приземлила я его пафос. — Как угодно. Ты не имел права молчать дальше.

Он выглядел глупо и нелепо с этой дурацкой щеткой в руках, взъерошенный, несчастный и злой. Я продолжала его любить, несмотря ни на что, и сейчас сердце захлебывалось этой любовью, заливалось жалостью и билось неровно и нервно, то сжимаясь от страха его потерять, то стуча как бешеное, чтобы закипевшая кровь вынудила меня броситься ему на шею.

Только я — больше, чем мое сердце.

Оно хотело биться в унисон с его, а я хотела, чтобы мне не врали.

— Кто его мать? Где она сейчас? — тихо спросила я, снова отводя глаза, чтобы не поддаться стенаниям глупого куска мышц.

— Варя. На Николо-Архангельском.

Меня качнуло.

Перед глазами потемнело и пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Хотя ноги все равно дрожали так, что я боялась сползти по этой стене на пол.

Хотелось сказать сердцу — вот видишь, я была права! А ты заткнись.

Но оно было слишком занято тем, что болело.

— Ты же сказал, что не видел ее после армии… — мои губы произносили слова, но голова кружилась все сильнее, и казалось, что все происходящее — где-то далеко, в тысяче километров от меня.

— Да. Но в тот единственный раз накануне моего ухода мы были слишком беспечны. Не задумались, что одного раза достаточно… — голос Ильи тоже доносился как со дна колодца. — Она не стала мне говорить, что беременна. Знала, что, вернувшись, я бы вынудил ее выйти за меня замуж. Остался бы в ее жизни навсегда, хотя больше не любил. Но ребенок — это другое. Она тоже меня не любила — и решила, что одной ей будет легче.

Черно-белые квадратики под ногами мигали и менялись местами. Черные становились белыми, белые черными. А его голос растягивался как зажеванная пленка магнитофона.

— И ты не знал?..

— Нет. Три года назад ее мать позвонила мне и отцу второго ребенка. У нее нашли рак и она боялась, что умрет и оставит их совсем одних. Пришлось забрать. Лохматого злобного десятилетку, который сказал, что ненавидит меня и будет ненавидеть всегда.

Таким разговорам не место на лестнице рядом с мусоропроводом и вонючей литровой банкой, забитой окурками.

На стене, куда я теперь смотрела, устав от чехарды черно-белых клеток под ногами, была приклеена рваная листовка: «При пожаре звонить 01». Мой мозг, распадающийся на части от происходящего, пытался собрать себя воедино, нанизывая мысли на эту ярко-красную надпись.

«При пожаре…»

У Ильи с Варей есть ребенок.

«Звонить…»

Он живет у Соболева.

«01…»

Мальчик.

— Так ему тринадцать сейчас?

— Да.

— А зовут?..

Закусила губу. Когда я выла, прощаясь со своим сыном, Варя, отнявшая у меня Илью в школе, кормила грудью их общего ребенка.

«При пожаре».

«Звонить».

«01».

— Матвей.

Хоть это, господи, хоть это.

До этого момента я не знала, в общем, ничего. Только то, что у Ильи есть ребенок.

Наташка сказала неуверенно — ну, вроде подросток.

Она встретила Соболева случайно. Проходила мимо служебного входа в зал и наткнулась.

Случайно. Ага.

Неважно.

Он стоял и нервно вглядывался в подъезжающие машины. Отвечал ей рассеянно, словно не до конца осознавал, кто перед ним. Наташка поняла, что ему не до нее и собиралась уже уйти, но тут к тротуару подрулило такси, дверь открылась и детский голос закричал: «Папа!»

Тут уж она осталась, чтобы досмотреть.

Соболев отодвинул ее с дороги, шагнул к машине, подхватил на руки мальчишку с забинтованной ногой и куда-то унес.

Наташка не пошла за ним, ей было интереснее, кто остался в такси, но как ни всматривалась в темный салон, она так и не смогла никого разглядеть.

Я сказала ей спасибо и попросила уйти.

Мне показалось, что у меня онемели пальцы — закрыла замок не с первого раза. Кусала изнутри щеку, но не чувствовала ничего, кроме железистого привкуса. Сплюнула в раковину кровь и прополоскала рот. Ударилась локтем о косяк, но даже не ощутила этого.

В животе грызли друг друга два дракона — огненный и ледяной. Хлестали меня хвостами изнутри.

Я ждала звонка. Ждала его.

Чувствовала себя, как джин, запертый в бутылке могущественным древним колдуном. Клялась то построить дворец, то разрушить царство, то броситься Соболеву на шею, то убить его, едва увижу. Но чем дальше, тем меньше в моих мыслях оставалось строительно-милосердных исходов.

Поскребла пальцем листовку. Она неожиданно легко отделилась от стены, и я, с маниакальным усердием принялась тереть и тереть ее, скоблить газетную бумагу, обнажая неровно нанесенную зеленую краску стен. «При пожаре» осыпалась белой трухой на пол. «Звонить» свернулось тонкой спиралью. «01» превратилось в пыль. Но я продолжала и продолжала, пытаясь довести стену до изначальной чистоты.

— Я хотел сказать тебе после того, как признался в любви, — нарушил напряженную тишину Соболев. Он отложил зубную щетку на подоконник, и я краем мозга отметила, что теперь пользоваться ею все равно нельзя. Мог бы сразу выкинуть.

— После того, как призналась я, — уточнила горько. Конечно, я вспомнила тот момент. — И я теперь понимаю, почему. Все, попалась птичка! Можно больше не скрываться.

— Ты тоже рассказала мне свою историю только после признания, — резонно заметил Илья, но именно справедливость его замечания взбесила меня сейчас до белых глаз.

— Я была честна с самого начала! Сразу говорила, что никаких детей! Скрывала только причину! — я была не до конца права, понимала это, но бесилась все сильнее. — Я-то, дура, мучилась, думая, что ты хочешь детей со мной! А ты…

Я вспомнила, что мы на лестнице, что через тонкие двери квартир обычно очень хорошо слышно, о чем говорят у лифтов. Только поэтому я замолчала, стараясь совладать с клокочущей в горле ядовитой обидой. Тише. Надо говорить тише.

— Рита! — он шагнул вперед, но мой взгляд его остановил. — Рита, вспомни, пожалуйста, что я тебе рассказывал об армии.

— Что ты думал там обо мне? Мало ли, что ты думал в двадцать лет… Главное, что вспомнил обо мне снова только в тридцать. Что же такого случилось, гадала я! Что же? — я вытерла пузырящуюся в уголках губ слюну. Прижала запястье ко рту и так застыла, часто и тяжело дыша, хватая недостающий воздух ртом. — А ты просто искал дуру, которая возьмет на себя ненужного тебе ребенка! Красивые и гламурные твои певички сразу послали, да? Зато дура-Рита наверняка обрадовалась бы такому подарочку!

— Нет! — Илья мотнул головой, отбрасывая волосы с лица, но они снова упали на глаза. Он провел рукой по лбу, зачесывая их обратно. — Не так!

— Сколько у тебя было претенденток в списке? — оборвала я его. — Сколько ты их перебрал за последние три года?

— Ты несправедлива, — твердо сказал он.

— Я?! Где ты держал своего сына, пока курлыкал тут свои лживые песни? Где прятал, чтобы он раньше времени не сорвал твой план?!

— У бабушки. На каникулах. Сломал ногу, и она отправила его обратно. Я думал, у меня еще есть время.

Голос у Соболева был сиплым и усталым. Но еще оставался твердым. Он не сдавался.

— И чего ты ждал?

— Удобного момента.

— Дождался?!

— Кто же знал, что так будет…

Он выдохнул и потер руками лицо. Вот теперь было видно, что ему отнюдь не двадцать пять. На лице проступило все напряжение, что я чувствовала в нем, сама того не желая. Я больше не хотела быть связанной с ним общими эмоциями. Не хотела ощущать укол боли в сердце, когда сама причиняю ему эту боль.

— Ты должен был знать!

* * *

Он не успел ответить. Пролетом выше остановился лифт и из него вывалилось целое семейство: две почти одинаковые толстощекие девочки с косичками, одна пониже, другая повыше, малыш на беговеле и тоненькая мама с младенцем в ярко-розовом слинге.

Она пыталась рулить своей пестрой компанией, но получалось не очень:

— Катя, не спеши, помоги Егору выбраться! Машунь, иди дверь открой. Егор, да отпусти ты руль, так колеса не пролезут! Кать, ну аккуратнее, по ногам ходишь. Маш, только в шахту ключи не урони, умоляю. Егорушка, ну не реви, сладкий мой, сейчас дам тебе сока, как только Маша справится с дверь. Все, Катюш, давай я сама Егора, ты лучше помоги дверь открыть, она сама не справится. Здрасте!

Последнее — это нам.

Мы с Ильей медленно кивнули синхронным движением, завороженно наблюдая, как маленький табор преодолевает с препятствиями и спорами два метра до двери квартиры. Дверь наконец была открыта, но Егор отказался оставлять беговел снаружи, Маша умчалась в недра квартиры, и мама кричала ей снять босоножки, Катя уже открыла сок и дразнила остальных, а младенец проснулся и единственный молча наблюдал за происходящим. Я встретилась с его философским взглядом и подмигнула. Он не удостоил меня даже улыбки.

Железная дверь отсекла веселый шум, оставив только невнятный бубнеж.

И вернула нас к нашим собственным проблемам.

Илья стоял передо мной — собранный, готовый к продолжению боя, а солнце светило сквозь пыльное окно так, словно ничего плохого еще не случилось. Золотило его волосы, пронизывало прозрачные серые глаза как воду в горной реке, подсвечивало танцующие в воздухе пылинки, заставляя их вспыхивать бриллиантовыми искрами.

Всего два с половиной месяца мы были вместе, а он забрался мне так глубоко под кожу, что я не могу даже принять взвешенное разумное решение — меня рвет на части от любви и боли.

— Рита…

— Ну что опять — Рита?! — взорвалась я. — Ты чего вообще ждал?

— Я думал, будет тяжело, но не настолько… — тихо сказал Илья.

— Думал он! Думал, я постесняюсь отказаться, если сначала приручить меня, приучить к заботе и ласке? И за сделанный бутерброд я с радостью впрягусь в воспитание чужого ребенка? Если бы я хотела чужого, я бы давно взяла из детдома!

— Не кричи. Сама говорила, тут все слышно, — напряженно сказал Илья.

— Мой дом! Хочу и кричу! — я еще повысила голос.

Эхо прокатилось по всей девятиэтажке сверху донизу.

Переживут. Я ремонт давно не делала, да и с младенцами не сложилось, так что квота на шум и крик в этом десятилетии у меня еще не использована.

— Я думал, привыкнув ко мне, ты согласишься хотя бы попробовать с детьми. Не уйдешь сразу.

— Конечно! Ты думал, если я полюблю тебя, то никуда не денусь с подводной лодки, можно будет ставить любые условия, я все приму, чтобы тебя не потерять!

— Не так грубо. Нет… — Илья снова взъерошил волосы. — Когда ты так переиначиваешь, это и правда выглядит подло. Но я не имел такого в виду.

— А что имел? Как это выглядело у тебя в голове? Как?!

— Если ты полюбишь меня, тебе будет проще полюбить и Матвея. Ведь он — наполовину я.

— Зато вторая половина — той, кого ты по-настоящему любил! Другой! Чужой!

— Разве она тебе чужая? Вы ведь дружили?

— Не чужая?! — я задохнулась словами, они застряли у меня в горле, но я выталкивала их усилием воли. — Посидела несколько лет со мной в одном классе — и уже не чужая! Воздушно-капельным путем не чужая, да? Просто замени одну одноклассницу на другую — никто не заметит!

— Ты ревнуешь к Варе? — удивленно спросил Илья, будто ему это никогда не приходило в голову.

Он все еще не догадывался, что я была влюблена в него почти двадцать лет назад. Для него я и Варя — две разные истории. Только для меня она одна и непрерывная.

— Да! Ревную! Она мне — чужая. Она мне — соперница!

— Да что ты несешь? — не выдержал он. — Она умерла!

— Вот именно! — я сжала кулаки. Как, как объяснить ему эту очевидную для меня вещь? — И теперь ты предлагаешь мне поработать ее заменой. И для тебя, и для твоего сына! Всегда, всегда помнить, что нужна тебе была — она! Она была первой, ее ты добивался!

Наверное, никогда и ни с кем я не разговаривала так откровенно. Тем вечером, когда я рассказала Илье о своем ребенке, он будто бы дал мне разрешение быть с ним открытой. Не стесняться своих чувств, не прятать их. Выплескивать все свои страхи.

Ну и получил.

Лучше сейчас. Чем прожить десять лет и обнаружить, что любимый муж так хотел детей, что ему было уже все равно — от кого. Одна женщина, другая… Ребенок и ребенок, к черту подробности. Просто меняешь одну на другую, как сломанные детали, и едешь дальше.

Я не хочу быть заменой! У меня есть право на мое собственное счастье!

— На что именно ты злишься? На то, что у меня есть сын или на то, что я не успел тебе о нем сказать? — уточнил Илья.

— На все! — выдохнула я. — На то, что ты сознательно скрывал ребенка, надеясь, что однажды станет слишком поздно уходить. На то, что по твоей идее я должна полюбить твоего сына того же возраста, что был бы мой, хотя я говорила, что именно это больнее всего! На то, что ты вообще решил кого-то искать в таких условиях!

— Люди разводятся и женятся снова, приводя детей в новый брак. Что в этом особенного?

— Женщины! Женщины приводят детей в новый брак, Соболев. И сами потом с ними нянькаются. А отцы-одиночки и те, кто отсудил себе детей, тут же сваливают уход за ними на своих матерей или новых жен. Таков наш мир! И мы видим, что ты попытался сделать ровно то же самое!

Илья мрачно молчал. Он стиснул челюсти, на скулах играли желваки, и я прямо чувствовала, что с минуты на минуту произойдет извержение вулкана. И хотела этого.

Мне надоело смотреть, как он пытается сгладить ситуацию, в которой в принципе не существовало компромиссов. Не могло существовать. Если кто-то хочет ребенка, а кто-то нет, единственный возможный выход — разойтись, а не делать другого несчастным при любом раскладе.

— Как ты вообще посмел надеяться, что я соглашусь! Почему не ушел, когда узнал причину моего нежелания иметь детей?!

— Сразу, как ты рассказала? Чтобы ты решила, что дело в тебе? Так было бы лучше? — процедил он сквозь зубы.

— Так было бы честнее! Но ты продолжал врать! И привязывать меня все крепче! Манипулятор и лжец!

— Хватит меня оскорблять! — он не так уж сильно повысил голос, но разом перекрыл все мои попытки кричать.

Эхо заметалось по лестницам, где-то хлопнула дверь.

— Я еще мало! — заорала я в полный голос.

Мне казалось, еще секунда — и я заплачу. Но слез не было. Глаза казались такими сухими, будто там вовсе никогда не было слезных желез.

Это не печаль, не тоска, не жалость к себе. Это гнев.

Я злилась на Соболева так сильно, что у меня руки сжимались в кулаки, хотя я никогда в жизни не дралась, даже в детстве. Мне хотелось выместить эту злость хотя бы на чем-нибудь неодушевленном, но я не решалась ударить в стену, боясь, что это будет выглядеть как слишком пафосный и оттого жалкий жест.

— Мя? — на нижней ступеньке лестницы показался бело-рыжий комочек.

Пискля не дождалась меня и пошла искать. Наверное, даже услышала наши голоса и как-то умудрилась толкнуть дверь своим крошечным тщедушным тельцем.

Я спустилась на несколько ступеней и подхватила ее на руки. Зарылась лицом в нежный мех, выдыхая свою огненную злость, гася дрожь пальцев о теплый котячий животик.

Если бы Илья подождал еще хоть пару минут, я бы могла успокоиться и все было бы иначе.

Но он произнес самые неудачные слова в самый неудачный момент:

— Я тебя люблю, помнишь?

— При чем тут это! — тут же взвилась я и успокоившаяся было кобра моей ярости развернулась, хлестнула хвостом и раздула капюшон.

— Это ничего не значит для тебя? — теперь и Соболев был зол.

Наши огненные взгляды схлестнулись в безмолвной схватке — и никто не готов уступить. Нежность, что была между нами, попала в этот костер, вспыхнула как лист рисовой бумаги и рассыпалась невесомым пеплом. Остался чистый огонь.

— Теперь — нет! — выпалила я ему в лицо.

Недовольная тем, как я стиснула ее, Пискля вдруг со всей силы вонзила свои крохотные клыки в мою ладонь. И попала в нервный центр — всю руку до локтя прострелило острой болью. Я вскрикнула и выронила кошку прямо на пол.

Но Соболев успел подхватить ее у самой земли и прижать испуганную малышку к себе. Он гладил, чесал шейку и что-то успокоительно нашептывал на ухо. Предательница моментально расслабилась и прижалась к нему, урча.

— А ты меня любишь? — спросил он, заметно расслабившись.

— Прекрати манипулировать, — скривилась я. Без кошки руки стали сразу как будто лишними, я не знала, куда их деть — то скрещивала на груди, то опиралась на стену.

— Так любишь?

— Это неважно!

Мне вдруг перестало хватать воздуха и я дернула на себя старую присохшую раму подъездного окна. Открываясь, оно заскрежетало, на пол посыпались сухие чешуйки краски. Пискля на руках у Ильи насторожила уши и напряглась всем телом, но он продолжал ее гладить, и она снова сощурила зеленые глаза.

— Так вот… — Соболев сделал глубокий вдох. Пока мы ссорились, там, на улице, прошел дождь и теперь на весь подъезд пахло сыростью, мокрым асфальтом и умытой зеленью лип. — Если любишь, я бы хотел, чтобы ты была со мной. Со мной и моим сыном. Тогда жизнь была бы по-настоящему полной.

— Твоя! — в отчаянии попыталась объяснить я то, что он так и не понял. — Чертов эгоист! Ты все это время думал только о том, какой будет твоя жизнь! А о моей ты подумал? Меня ты спросил?! Моя жизнь может быть — другой?

— Так что? — он будто не услышал. — Любишь?

— Ты пропустил мимо ушей то, что я сказала?

— Любишь? — упрямо повторил он.

— Нет! — соврала я.

Или не соврала? Просто поторопилась? Потому что если он намерен думать только о себе, то я не хочу больше его любить!

— Мне уйти? — почему-то удивленно спросил он.

— Да!

— Хорошо.

Он пожал плечами и стал спускаться по лестнице, так и оставив свою зубную щетку на окне.

— Кошку отдай! — кинула я ему в спину.

Он даже не обернулся:

— Нет.

Я ссыпалась по лестнице и вцепилась в его футболку, не затормозив его ни на секунду.

— Да как ты смеешь! — я попыталась отобрать Писклю, но он уворачивался, отворачивался и ускользал. — Немедленно отдай!

— Я ее нашел, значит, она моя, — продолжая спускаться пешком, заявил Соболев. — Ты все равно не хотела детей.

И он ускорился, бегом преодолевая пролет за пролетом.

Я сползла на холодные бетонные ступени, содрогаясь в сухих рыданиях.

* * *

Почему душевная боль так же сильна, как физическая? Как это вообще возможно?

Нами управляет разум, мы можем практически все в жизни изменить силой воли.

Но когда больно сердцу — нельзя приказать себе перестать чувствовать эту боль. Нельзя сказать — успокойся, перестань волноваться, перестань мучиться — и перестать.

Не получается. Можно перестать есть, пить, двигаться. Можно даже перестать дышать и умереть по своей воле, взяв верх даже над желанием тела изо всех сил оставаться в живых.

Но невозможно, немыслимо скрутить душевную боль в узел и снова стать спокойной.

И таблеток от нее нет.

Когда умер Андрюша, мне назначили рецептурные препараты. Тяжелые, сильные — они продавались только в определенных аптеках. Их доставали из запертого шкафчика, сначала очень внимательно разглядев рецепт и меня.

От них снились очень яркие сны. Счастливые. Я спала по двенадцать часов подряд и все это время качала на руках своего сына, кормила, вставала к нему ночами.

А потом просыпалась в реальности, где его не было и вспоминала об этом.

И все накатывала заново, даже сильнее прежнего, словно вся боль, отложенная на это время, копилась, пока я спала и вываливалась на меня одним куском, когда просыпалась.

С физической болью так не бывает. Она просто выключается на время.

Иногда мое горе пробивалось даже сквозь эти яркие глубокие сны, и я начинала плакать, не просыпаясь. Я и не могла проснуться — химические формулы держали меня на глубине, воткнув в кожу острые крюки. Это было самое страшное. Мальчик на моих руках обращался гоблином, рассыпался в прах или синел и переставал плакать.

Поэтому таблетки я бросила.

Говорили, что время лечит, но оно только присыпало пеплом и пылью, учило двигаться и жить так, чтобы не задевать больное место.

Но это не сразу.

Это будет потом.

Времени требуется время.

А прямо сейчас невозможно ничего сделать, и я корчусь в своей пустой квартире, на кровати, обнимая подушку, пропитанную фантомным запахом волос Ильи. Меня выворачивает, выгибает как бесноватую. Позвоночник трещит от тех поз, что я принимаю, стараясь избавиться от боли, словно она живет где-то в теле, а не в эфемерной душе.

Я царапаю ногтями матрас, пытаясь удержаться на этой стороне реальности, Кажется, еще чуть-чуть — и я упаду в черноту, в которой мне никогда не найти покоя.

Как такие простые вещи могут мучить так сильно? Почему нельзя сказать себе: «Не судьба. Будем жить дальше» — и спокойно жить дальше, приняв решение?

Почему я десять тысяч раз в минуту беру в руки телефон, чтобы опять и опять смотреть на его пустой экран? Почему бы мне не успокоиться?

Ни книги, ни фильмы не отвлекают меня надолго. Мне кажется, я посмотрела уже половину серии и могу наградить себя одной проверкой сообщений. На всякий случай. Но часы снова и снова показывают, что прошла всего минута, а я ни черта не помню, что там происходило в этом сериале.

«…и так же долго продолжалась,

Как будет жить моя к тебе…»

Ну же, чертово заклинание! Сейчас как раз убывающая луна, срабатывай же! Я не хочу его любить, не хочу! Пусть все пройдет!

Поскорее только, ладно? Иначе я не выдержу. Просто не выдержу.

Кошачий корм в ярком пакете на кухонном столе, лоток в коридоре, коробка с одеяльцем в комнате — все напоминает о маленькой пушистой кошечке с мягким пузиком. Мне кажется, было бы легче, если бы я могла греть об нее руки. С кошками всегда легче.

По Соболеву я плакать не могу, зато когда я глажу пальцами подстилку в коробке, покрытую короткими шерстинками, из глаз вдруг начинают течь слезы.

— Я скучаю! — сообщаю я коробке. Вытаскиваю из нее одеяльце, прижимаю к себе и начинаю рыдать, буквально захлебываться слезами. — Я скучаю по тебе, моя кошечка, моя Пискля, маленькая моя! Я так по тебе скучаю…

Пушистая вредная зараза, оручая и кусачая, дворовая грязная кошка, как ты мне нужна сейчас, когда у меня вообще никого больше не осталось.

Одеяльце промокает от моих слез. Оно ужасно противно пахнет — кошкой, кормом и влажным картоном. Но я никак не могу выпустить его из рук, будто оно связывает меня с Писклей, будто я могу его гладить и так передавать ей свою любовь.

После такой истерики корм и лоток я решила не трогать. Стоят и стоят себе. Обойду, ничего страшного.

Украшения валились из рук. Было тяжело даже доделывать старые, не то что думать о новых. Но у меня еще оставались запасы готовых, к которым надо только приделать фурнитуру — и тупая однообразная работа немного успокаивала.

В конце концов, буду повторять старые модели, пока не приду в себя.

Только непонятно было, что делать с выставкой?

Туда меня вписал Соболев, подергав каких-то своих знакомых. И если из каталога убирать меня было поздно, то стенд с моими украшениями можно было и отменить. Уверена, пустым место не осталось бы, туда мечтали попасть очень многие.

Но пользоваться помощью уже бывшего любовника казалось неприличным.

Хотя украшения туда уже отвезли и ехать в том состоянии, в котором я была, объяснять, заикаясь, почему больше не хочу участвовать, отвлекать всех от дела в запарке перед стартом — тоже выглядело неправильно.

Так я и промучилась все три дня до начала.

Через час после открытия выставки все украшения были куплены. Заказ был сделан одним человеком, и мне даже не потребовалось смотреть его данные, чтобы догадаться — кем.

Я вертела в руках телефон и пыталась понять — мое желание набрать номер, стоящий в данных покупателя, и наорать на Соболева — это реально злость на то, что он все скупил или я маскирую этим саморазрушительное желание услышать его голос с затаенной насмешкой в глубине еще хоть один раз?

Не получится ли так, что это стряхнет только-только притупившую мою боль пыль с тлеющих чувств, и все придется начинать с начала?

* * *

Зря я себе разрешила даже задуматься о том, чтобы позвонить Соболеву. Стоило ненадолго ослабить контроль, как наивная надежда, что все можно каким-то чудом исправить, вновь подняла голову. Сила воли пошла трещинами и раскололась — я тщетно силилась остановить собственные пальцы, уже нажимающие кнопку вызова.

Зря — потому что в тот момент, когда я услышала его голос, в горле вдруг запершило, и я просто не смогла ничего сказать, опасаясь закашляться. Или заплакать.

— Рита? — чуть удивленно спросил Илья, но я чувствовала, что удивление это было наигранным. Чего еще он мог ожидать после своего странного поступка?

Я взяла себя в руки и откашлялась:

— Привет, — и с каждым словом мне было все легче говорить. Я ж теперь не испуганная Маргарита, которая глаз на него не могла поднять. Я стерва, которая наорала на любовника, когда он накосячил. И выгнала через пару месяцев, как и декларировала при первой встрече. — Скажи, пожалуйста, что за ерунда с моими работами на выставке? Ты зачем их купил? Не хотел, чтобы я там была, можно было просто сказать.

— Не хотел, чтобы ты была? — вот теперь он реально удивился. — Нет, не в этом дело. Как ты могла подумать?

— Ну откуда мне знать твои мотивы. Они всегда очень странные, — хмыкнула я.

— Что ж в них странного…

— Соболев, не начинай! Можешь просто сказать, зачем тебе понадобились покупать мои работы?

— Просто так. Для себя.

— Женские украшения? Прям для себя-себя или подарить кому? — я вдруг представила, как мою парижскую лаванду будет носить какая-нибудь любовница Соболева — а то и жена! — и захотелось выцарапать ей глаза.

Открыла ноутбук и решительно отменила его заказ. На всякий случай выставила статус «не для продажи, только демонстрация».

Обойдется.

— Нет… — он рассмеялся, но как-то грустно. — Просто вспомнил сегодня про выставку, открыл каталог, а там твое «Первое утро». И оно знаешь… такое — твое… Как будто ты встала позади, обняла меня за шею и тихо-тихо дышишь на ухо. А я так по тебе соскучился…

Я прикрыла глаза. И молчала. Он тоже помолчал, но продолжил все равно:

— И решил, что я хочу, чтобы у меня были эти бусинки, которые ты делала еще когда у нас все было хорошо. Из сентиментальных, знаешь, побуждений. Так что ничего криминального, Рит, честно.

Это было так мучительно и нежно…

Слишком.

Настолько, что, наложившись на мою мучительную боль, просто перегрузило нафиг все электрические сети организма.

Человек, который так пафосно вещал о нелюбви к манипуляциям, именно ими сейчас и занимается. Нагло и беззастенчиво лупит по всем эмоциональным кнопкам без разбора.

Предохранители просто перегорели — я вдруг почувствовала вместо боли и трепета — раздражение.

— Рит… — снова помолчав, сказал Илья. — Ты уже отошла? Поговорим?

Вовремя, похоже, перегорели.

— Соболев, — в тон ему ответила я. — Ты уже изобрел машину времени?

— Зачем?

— Чтобы вернуться на несколько месяцев назад и рассказать мне про сына раньше. Или на много лет назад и надеть презерватив!

Он тяжело и долго выдохнул в телефонную трубку.

— Послушай, я понял, что накосячил, но машины времени у меня и правда нет, а сын есть. За три года он стал по-настоящему моим сыном, хотя это и были очень тяжелые три года. Отказываться от него я не собираюсь, я и так пропустил большую часть его жизни. Не по своей вине, но… это не тот выбор, который я готов делать.

— Я не прошу тебя делать никакого выбора, — устало сказала я. — И ругаться тоже не хочу. У этой истории нет подходящего всем варианта, так бывает. Жизнь сложная штука.

— Рит… — он резко дышал в трубку, как будто куда-то шел. Или пытался сдержать сильные чувства. — У меня есть просьба. Если я тебе был хоть немного дорог, ты не могла бы ее исполнить?

— Ну, ты сначала скажи, что за просьба, — я насторожилась. — Вслепую обещать не буду.

— Хорошо… — он снова тяжело выдохнул. — Давай ты просто познакомишься с Матвеем? Одна встреча и все. Больше не прошу. Всего одна.

Все-таки люди не меняются. Он был прав. Добиваться своего любыми методами. Заходить еще раз с другой стороны. Не давать расслабляться. Втискивать в самую узкую щель лезвие ножа — и в конце концов протискиваться целиком самому.

Варя на это уже попалась. Сначала ты принимаешь от него цветы и шоколадки, а потом — хоп! — у тебя на руках его ребенок и ты бежишь со всех ног, боясь даже вообразить, на что он продавит тебя в следующий раз.

— Соболев… — прервала я его тихо, но твердо. — Скажи, пожалуйста, а ты, собственно, сына-то уже предупредил, что планируешь со мной знакомить?

— Еще нет, но вряд ли… — начал он своим самоуверенным тоном, и я с трудом удержалась, чтобы не отбить себе лицо рукой.

Господи, какой идиот… куда ему дети, а?

— Стоп! — мне пришлось крикнуть, чтобы перебить очередные умные рассуждения. — Иди и для начала скажи ему. Можешь потом мне написать или позвонить, пересказать реакцию. Нецензурную лексику можешь опустить.

И я нажала отбой, чтобы не начать орать на него.

Телефон мгновенно зазвонил снова, но я не стала отвечать.

После пятого звонка он успокоился.

Надеюсь, пошел общаться с сыном.

Через полчаса не написал и не позвонил.

И через три часа тоже.

И через три дня.

Не сложилось, видимо, с цензурной лексикой у Матвея.

Зато через неделю мне в «Фейсбуке» пришло приглашение на Наташкин концерт.

Реакция — отклонить! — прошла, минуя мозг.

Потом я все-таки одумалась и сходила на страницу мероприятия. Наташка там была в длинном облегающем платье и с огромным букетом роз на фоне кроваво-красного занавеса.

«Концерт для лучшиих друзей в лучшем зале города!» — гласила афиша.

Значит, Соболев решил не отменять ее выступление, сдержать свое слово.

Хоть и утверждал, что делает это только ради меня.

Это в плюс ему, конечно.

Даже несмотря на то, что меня грызут маленькие острые зубки ревности.

Он больше не мой, так не все ли равно? Пусть Наташка порадуется, воплотит в жизнь свои планы. Она права была — Соболев щедрый, по себе знаю. Любовнице обломится явно больше одного концерта.

Я свернула «Фейсбук», подумала — и закрыла ноутбук совсем. Посидела в тишине, глядя, как темнота за окнами, приходящая на смену все более ранним августовским закатам, просачивается сквозь щели в окнах и затапливает комнату.

Казалось, стоит опустить голову, сесть, лечь, закрыть глаза — и темнота затопит и меня тоже. Затечет внутрь через глаза и уши, заполнит собой.

И та боль, что я уже пережила, вернется с новой силой. Только противопоставить ей уже будет нечего. Я уже потратила все силы и не знаю, где взять новые.

Я встала, принесла табуретку из кухни, залезла на нее и дотянулась до верхнего отделения шкафа. Воспоминание о том, как я падала с этой табуретки, а Илья ловил меня, скрутило внутренности узлом в самый неподходящий момент, и я чуть не сверзилась с нее уже всерьез. Но удержалась, держась за полку и размеренно дыша.

В запасной аптечке, среди просроченных витаминов, бинта и медицинских масок хранились остатки моего старого снотворного. Я где-то читала, что после истечения срока годности в лекарствах просто снижается концентрация действующего вещества. Поэтому выпила две таблетки вместо одной.

Мне надо просто пережить эту ночь. Всего одну.

Выдохнуть хотя бы ненадолго.

* * *

Лежащий под рукой телефон вдруг взорвался немыслимой громкости звонком. Я чуть не свалилась с дивана — мне же казалось, я выключала звук?

И почему я не в постели? Так и не дошла туда вечером?

На экране светился вызов от Ильи.

Он все-таки поговорил с сыном? Лучше поздно, чем никогда.

Я провела пальцем по экрану и села, откинув тяжелую со сна голову на спинку дивана.

Было уже ближе к полудню, по полу крались солнечные пятна, за окном слышны были крики и смех детей во дворе.

— Да?.. — осторожно сказала я.

— Рита… — очень тихий голос Соболева.

— Что случилось?! — я испугалась его убитого тона.

— Ничего, — ответил он, но тут же поправился: — Ничего плохого. Только хорошее. Знаешь, мы поговорили с Матвеем…

— И? — настороженно спросила я.

— Нельзя стать отцом за три года, если пропустил десять. Ему со мной интересно, но он давно хотел вернуться к бабушке, только не знал, как мне сказать. Там живет его брат с отчимом, ему там будет привычнее.

— И что… — я спросонья пыталась уложить такие новости в голове, но получалось плохо. — Что ты будешь делать?

— Ну как что? Отвезу его, оставлю денег. Будем встречаться иногда на выходные… Тебе не нужно будет в этом участвовать! — поспешно сказал он. — Просто… вернись ко мне? Пожалуйста. Пискля так по тебе скучает, ты бы знала! Орет под дверью целыми днями.

— Илья… — я не знала, что сказать.

Я ведь не хотела их разлучать. Я просто… хотела, чтобы этой проблемы не было. Вот и все.

— Пожалуйста, скажи, что ты согласна, — все так же тихо повторил он. — Скажи, что не успела убить свою любовь ко мне.

— Это… слишком внезапно… — я глотала воздух нежданной, острой надежды.

Вот так просто? И не надо умирать от боли мне, не надо отказываться от сына ему? Все будут счастливы и довольны?

— Я приеду к тебе? Можно? — спросил он.

— Да! — ответила я быстрее, чем успела подумать.

Его теплые руки, его нежные поцелуи, его близость, которая отменит всю ту черную боль, что раскинула щупальцы в моем теле…

Всего одно слово — и даже солнце будто сияет ярче.

— Я тебя очень-очень люблю, Рит, — сказал Соболев так радостно, что я чуть не расплакалась. — Буду через пятнадцать минут!

Я нажала кнопку отбоя и прижала телефон к груди.

Все. Все. Все.

Кончилось все плохое. Навсегда кончилось. Со всем остальным мы справимся.

Так! Надо же голову помыть! Пока я тут выла от безысходности, я даже зубы чистила через раз. И убраться! Сейчас, сейчас, только тело какое-то тяжелое со сна, но я приму душ и взбодрюсь, а кофе мне сварит он…

…очнулась лежа щекой на покрывале.

Солнечные пятна переместились обратно к окну — не полдень, всего часов десять.

И в руке у меня телефон.

Мне ведь звонил Соболев? Да?

Открыла список входящих — но последний звонок был от курьера, привозившего вчера пиццу.

Неужели мне приснился этот разговор?

Такой реальный… такой — счастливый.

Я завыла, расплющив лицо о диван. Завыла страшно, безнадежно — так нельзя, нельзя, чтобы во сне случались чудеса, которых не может быть в реальности!

В коридоре раздались шаги, и меня тут же подкинуло — ключи! Ключи от моей квартиры только у Соболева, я забыла их забрать!

И он приехал!

Мы поговорим!

Обязательно поговорим и что-нибудь придумаем, не бывает такого, чтобы ничего нельзя было придумать, я же виновата, я отказала!

Но в комнату вместо Соболева вошел незнакомый мальчишка с темными вьющимися волосами. Посмотрел на меня сердито и сочувственно одновременно.

— Ты… Матвей? — спросила я растерянно.

Зачем он послал своего сына? И где он сам?

— Нет, — он резко качнул головой, мягкие кудри метнулись рассыпчатой волной. — Я Андрей.

— Ч-ч-что?.. — мне показалось, я потеряю сознание.

— Это я, мама. Я выжил. Очнулся в руках врачей. Они обманули тебя — не могли же они признать, что ошиблись.

Кто-то всхлипнул. Наверное, я.

— Приемные родители рассказали мне только вчера. Я сразу поехал к тебе. Не хочу больше жить с теми, кто обманывал меня столько лет, — он сердито нахмурился, и я узнала эту морщинку между бровей — как у бывшего мужа. — Ты ведь примешь меня, мама?

Я хотела встать, но кажется у меня отнялась нижняя часть тела. Тогда я просто протянула руки, и Андрей — мой Андрей! Такой красивый! — бросился и обнял меня.

О, господи…

Горячее счастье заливало меня волной.

Но вдруг обнимавшие меня руки разжались, и я вновь почувствовала холод.

Над Андрюшей стоял Соболев и держал его за шкирку, как котенка.

— Пойдем, парень. Будешь у меня жить.

— Что ты делаешь?! — я была в шоке, но не могла даже приподняться — опиралась на руки, а они подламывались, словно в мышцах не осталось ни капли силы. — Верни!

— Зачем тебе сын? — поднял брови Илья. — Ты уже привыкла жить без детей. Это же веселее — можно путешествовать и тратить деньги на всякую ерунду.

— Потому что он умер! — отчаянно крикнула я, протягивая руки к Андрею, но он смотрел на Соболева и улыбался.

— Нет! Ты отказалась от нас и теперь заслуживаешь умереть в одиночестве!

За окном взревела машина, и реальность вдруг раздвоилась. Я видела Соболева, который уводил моего сына от меня и одновременно пустую, залитую солнцем спальню, в которой никого не было.

Это сон?

Он еще длился — что-то говорил Андрей, хлопали двери, сердился Соболев, но я уже пыталась выцарапаться из него, проснуться усилием воли.

По залитом солнцем полу пробежала рыже-белая кошка и вспрыгнула на мою кровать. Тоже сон? Или реальность?

Она тяжело запрыгнула мне на грудь и уткнулась носом в лицо. Заурчала.

Я попыталась поднять руку, но это оказалось совершенно невозможно, словно кто-то привязал ее к кровати. Тяжесть в груди все росла, становилось тяжело дышать, но кошка сидела и смотрела на меня зелеными глазами.

Потихоньку, по миллиметру, одним усилием воли я стала двигать пальцы.

Просто сдвинуть руку с места, больше ничего не надо.

Просто двинуться.

По своей воле…

Всего одно самостоятельное решение.

Крошечное, незаметное движение пальцев.

Ну еще чуть-чуть… мне уже не хватало воздуха, но я продолжала пытаться.

Рука шевельнулась…

…и вдруг будто лопнула туго натянутая прозрачная пленка между мной и миром.

Я открыла глаза.

Никакой кошки, конечно, не было. И Соболева, и взрослого Андрюши — ничего не было. Только солнечные пятна на полу, крики детей за окном и мой телефон, лежащий на полу экраном вниз.

Я подняла его — по стеклу паутиной расползались трещины.

Села, откинула одеяло. Конечно, я спала в своей постели, а не на диване в большой комнате. Рядом на столе валялись таблетки.

Я взяла упаковку и отправилась в ванную.

Выдавила их из блистера на ладонь, высыпала в унитаз и смыла.

Не для того я выбралась из ада невероятными усилиями, чтобы кто-то засовывал меня обратно только потому, что не хватило ума и такта вовремя промолчать.

Пошел к черту, Соболев.

* * *

Остаток лета я решила посвятить только себе. Если уж так вышло, что мое вдохновение так сильно зависит от настроения, значит надо сделать так, чтобы настроение всегда было в плюсе. Набрать побольше ярких впечатлений, пропитаться августовским теплом, звездными ночами и сытым, урожайным летом.

Я баловала себя пенными ваннами с хвойным маслом, выводила гулять в парк, качала на качелях, покупала себе мороженое и красивые платья, читала радостные книги, убаюкивала добрыми фильмами и вовремя укладывала спать.

Мне нравилось гладить чужих кошек, пробовать новую еду, ездить в новые места, болтать со старыми подружками, навещать маму с букетами полевых цветов — все это давало свои плоды.

Такого умиротворения в душе я не чувствовала, наверное, никогда в жизни.

Увы — с творчеством это не помогало вообще никак.

Я раскладывала вечерами узоры из бусин, нанизывала на леску стеклянный бисер, подбирала цвета — и каждый раз выходило что-то жутковатое.

Как в моем «Первом утре» остро чувствовался секс, так в этих работах раскрывала пасть адская тьма. Жуть, кровь, страх, мучительная боль и высохшая пустыня вместо сердца.

Специфическая была бы у этой коллекции аудитория. Готы и сатанисты. Новая модная подборка в честь Хэллоуина — серьги, в которых Дьявол примет вас за свою заместительницу!

Мне не хотелось выпускать это в мир. В нем и так достаточно боли и страха, добавлять еще я считала лишним. У меня пока неплохо продавались старые вещи и в деньгах нужды не было.

Я заходила в «Фейсбук» только выложить старые рекламные картинки и дать ссылки на статьи с выставки, в которых упоминалось мое имя. В переписках там болтался Игорь с какими-то бесконечными рассказами о том, как он проводит время, вопросами, как у меня дела, на которые я быстро и скучно отвечала что-то вежливое, и приглашениями на свидания. Честно говоря, полюбовавшись на юбилее школы на своих ровесников, я пришла к выводу, что в моем возрасте пора уже засматриваться на мальчиков помладше. Ну или искать хорошо сохранившихся типа Соболева. Не может же он быть уникальным экземпляром?

Ну уж никак не переходить к тем, кто старше на десять лет. Сколько Игорю сейчас? Сорок четыре? Еще немного — и будет проводить все свободное время на кладбище, провожая уходящих от инсультов и цирроза собутыльников.

Помладше, правда, никого на примете не было, но я пока и не торопилась.

У меня вдруг возникла гениальная мысль — а не вернуться ли мне в маркетологи? Работа была интересная, платили хорошо, и ушла я не потому, что надоело, а просто мозг временно не работал. Сейчас-то я уже пришла в себя и сама замечала, что автоматически использую старые приемчики, заказывая рекламу своего интернет-магазина. Не намекает ли мне Вселенная, что пора обратно?

Резюме я разослала, ни на что не надеясь. Просто проверить гипотезу. Более того, я была уверена, что откликов не будет — почти полтора года я маялась черт знает чем, никак не отраженном в моем послужном списке. Как этот пробел ни назови — «саморазвитие» или «творческий отпуск», а все равно подозрительно.

Потому-то и удивилась, когда на письма откликнулись почти все и тут же позвали на собеседования. Кажется, все в моей жизни было устроено мудро — закрывалась одна дверь тут же открывалась другая.

Я решила сначала сходить на встречу в редакцию журнала, посвященного бижутерии. Эта тема мне сейчас была хорошо знакома, и я надеялась удивить нанимателей своими знаниями. Хотя, конечно, они больше писали о серьезных ювелирных заводах, а я едва-едва выбралась из низшего слоя мастеров, но на то я и маркетолог, чтобы повернуть товар румяным бочком!

Чтобы по-настоящему блеснуть перед будущими коллегами, я в первый раз не впопыхах и случайно, а заранее все спланировав, отправилась к Раисе и Ангелу в «Парижский шик». Было немного страшно рассказывать, чем закончились отношения с одобренным кандидатом, но я верила, что меня все равно поддержат.

Вошла… и не узнала салон.

Вместо истошно-малиновых стен, золотой отделки, мигающих диодов и звезд на потолке меня встретил дымно-серый муар с редкими яркими акцентами. Кричащую вывеску сменили на скромную, с рукописными буквами.

На входе вместо фамильярной Раисы стояла затянутая в строгую белую форму девушка с безупречным макияжем и прической, из которой не выбивалось ни волоска.

— Вы по записи? Ближайший мастер освободится через один час сорок пять минут, — почти механическим тоном сообщила идеальная девушка, не переставая улыбаться.

Я не отвечала, высматривая дымок от сигарет Раисы и пыталась выцепить характерную жестикуляцию Ангела, но тщетно.

— Вы хотите сделать маникюр или попасть к стилисту? Давайте я вам расскажу, что мы можем вам предложить… — пыталась достучаться до моего разума менеджер-андроид.

Даже среди девочек-работниц я не находила ни одного знакомого лица, словно мне приснился весь этот прекрасный бедлам, где меня дважды превращали из Золушки в принцессу. В какой-то момент я даже испугалась, что в моем навеянном снотворными кошмаре все началось гораздо раньше иллюзорного звонка Соболева. Вдруг на самом деле я так и не пошла на встречу одноклассников и все, что случилось — мне просто приснилось?

И я уже которую неделю страдаю по выдуманному мужчине! У меня в юности бывали такие живые сны, после которых я по несколько дней ходила, не понимая, в какой из реальностей открыла глаза.

Но тут я наконец заметила Леночку — ту самую, которую всегда ставили на педикюр, потому что, по мнению Раисы, «ноги не видно, косяки замажем». Я обрадовалась ей как родной, замахала рукой, втайне немного опасаясь, что сейчас она спросит: «Кто вы, женщина?», и тогда я точно свихнусь.

Но она узнала меня и подошла, выключив андроида на полуслове.

— Что происходит? — сразу начала я. — Ой, в смысле, привет! А где Раиса?

— У Раисы внучка родилась, она в Ереван улетела, помогать! — улыбаясь, сообщила Леночка. — Наняла каких-то эффективных менеджеров, они ее убедили, что все надо срочно переделать и тогда к нам прибегут на маникюр звезды Голливуда. Вон, стараются!

Она кивнула на рабочих, которые выносили последние остатки былой роскоши — невероятно мягкие черные кожаные кресла. Вместо них в пленке стояли стильные анатомические табуреты без спинки.

Бррр. Два часа держать королевкую осанку, пока шеллак делают? Вместо того, чтобы расслабиться и грезить об идеальной себе?

— А где же Ангел? — я оглянулась еще раз, подавив желание поискать его под той стойкой, где стояла натянуто улыбающаяся девушка-андроид.

— Он сказал, что работал тут только ради Раисы, а так-то у него уровень повыше, чем салон в торговом центре. И девочек всех с собой забрал.

— Кроме тебя? — сочувственно покачала я головой.

— Мне тут до дома близко, я сама отказалась! — сверкнула она глазами, но в голосе мелькнули нотки обиды.

— Что ж, спасибо… — я вздохнула и развернулась, чтобы уйти.

— Эй, погоди, ты же хотела прическу? Давай я найду местечко без очереди! — предложила Леночка, которой, как мне показалось, очень хотелось еще поболтать о старых временах.

Хорошая все-таки девушка, зря Ангел так. Оставил бы ее на педикюре, кому плохо?

Я только покачала головой. Она и сама все понимала.

Уже отойдя от салона на приличное расстояние, я услышала окрик Леночки:

— Постой! — она бежала, чуть не подскальзываясь на мраморной плитке. — Подожди! Забыла совсем! Ангел велел передать, если ты заглянешь!

Она быстро сунула что-то мне в руку и умчалась обратно.

Я разжала ладонь — это была та самая глянцевая красная помада, которой меня накрасили на юбилей, а он не позволил купить такую же перед вечеринкой в лимузине. Интересный подарок. Что бы это значило?

Лучше бы телефон оставил.

На знак высших сил помада не тянула — на собеседование лучше губы так ярко не красить, там надо выглядеть прилично.

Я забросила ее в косметичку, даже не надеясь встретить еще раз до истечения срока годности. Что в той черной дыре пропало — то уже не вернется.

Зато на знак тянуло то, что собеседование назначили на первое сентября. Кончилось лето — кончились и мои долгие каникулы. Пора возвращаться в строй: будильник, кофе на бегу, искусственный офисный свет, войны за пульт от кондиционера и самый приятный в мире звук дважды в месяц — СМС от банка, что на карточку упала зарплата.

Позвали меня к десяти, но я на всякий случай выскочила из дома пораньше, чтобы не волноваться, и только на улице сообразила, какой сегодня день.

Мимо дома вереницей тянулись дети всех возрастов в аккуратной и чистой пока еще школьной форме с букетами астр, гладиолусов и кустовых роз. Рядом семенили их взволнованные матери, то и дело поправляющие воротнички, галстуки и банты на своих чадах. От школы неслись звуки маршей и бодрых песенок про радость первого сентября.

Вроде бы ничего особенного — тридцать с лишним лет это слышу, но почему-то именно сегодня захотелось взглянуть на торжественную линейку хотя бы одним глазком.

Никаких опасностей я там не ждала.

Сосредоточенные первоклассники не отрывали глаз от табличек с номером класса в руках учителей.

Расслабленные пятиклассники постоянно разбегались, и классные руководители с трудом сдерживались, чтобы не лупить этими табличками их по головам.

Наглые восьмиклассники — половина без школьной формы — кучковались в зоне видимости своих преподов, но так, чтобы никто не дай бог не подумал, что они подчиняются правилам дисциплины.

Я улыбнулась, вспоминая себя в этом возрасте, перевела взгляд на выпускной класс, в полном составе явившийся в советской школьной форме, из-за чего у них стоял немыслимый гвалт и даже отсюда пахло валокордином, который глотала завуч…

И тут меня что-то зацепило.

В стороне от всех, почти у самого забора — две светловолосых макушки. Мужчина и худой высокий мальчишка рядом.

Да не может быть!

Но могло — жест, которым мужчина взъерошил волосы, был знаком мне до острой боли в сердце.

* * *

Скрывшись за кустом сирени, не смея подойти ближе, я разглядывала их — словно тайком прятала в карман конфеты, которые сама же принесла всем: «Угощайтесь!»

Они меня не видели, я и сама-то с трудом видела их сквозь сплетение ветвей и суету во дворе. Матвей был высоким, ростом почти с отца. И те же пшеничные лохмы, только длиннее, по плечи. И тот же жест, которым он отбрасывал их с лица.

Да уж… Они, наверное, даже ДНК-экспертизу не делали, тут и без того все прозрачно.

Сердце билось невпопад, словно умоляя меня его приструнить, загнать в рамки приличий. Что должна делать нормальная женщина в такой ситуации?

Подойти поздороваться? Пройти мимо?

Этикетом у нас в семье обычно заведовал муж. Именно он толкал меня в бок, когда я не замечала знакомых на улице и напоминал о днях рождения друзей и родственников.

Да и не так уж много у меня бывших, чтобы я успела сформировать какие-то принципы. А уж тех, от которых до сих пор так бьется сердце — всего ничего.

К мужу подошла бы — но мы за двенадцать лет стали родственниками.

А тут ведь два месяца всего. Разошлись и забыли. Если бы не один нюанс…

С другой стороны, к любому однокласснику я бы подошла, и даже поинтересовалась, с чего вдруг он привел сына в нашу школу?

С третьей — к любому другому, кроме Соболева.

Меня мысленно мотало в разные стороны так долго, что пора уже было что-то решать.

Лучше всего — бежать на собеседование.

Но сначала поздороваться.

Как воспитанный взрослый человек. Подойти, пожелать удачи в учебе, посетовать на недостаток времени и уйти.

Да, конечно, я помнила, во что вылилось мое любопытство в прошлый раз: «Просто посмотрю, как Наташка будет его соблазнять», но сейчас все иначе.

Я уже нацепила на лицо маску деловой женщины с улыбкой на миллион долларов и смело выступила на дорожку, ведущую к школе, когда Соболев развернулся, и я заметила наконец, что их там не двое.

Их трое.

Рядом с ними — вместе! — стояла молодая и красивая женщина в ярком летнем платье и с распущенными длинными волосами. Она болтала и с Ильей, и с Матвеем, улыбалась им, они что-то ей отвечали… и, к сожалению, она совсем не была похожа на учительницу.

Ну что ж, чего я еще ожидала? Что такой лакомый кусочек, как Соболев, долго будет на дороге валяться?

Да возле его дома, небось, очереди в пять колец завиваются!

Интересно, Наташку он уже отшил?

Нет, неинтересно.

Я отвернулась и с заполошно бьющимся сердцем прошла мимо школьной ограды. К остановке.

Собеседование я, конечно, запорола.

Вместо того, чтобы собраться и креативно ответить на вопросы, кем я себя вижу через пять лет и какие у меня сильные стороны и недостатки, я вертела в голове эту троицу, генерируя фантастические предположения, кем могла быть эта девушка. Сестра Соболева? Школьная уборщица? Няня Матвея? Он всегда учился в нашей школе или только перешел? И почему Матвей был не в школьной форме? А может и сейчас не учится, а пришел за компанию с отцом поностальгировать, забив на собственный класс?

Что?…какой еще KPI?

Точно, у нас же тут собеседование…

Тест на грамотность?

Если у них с маркетологами все было настолько плохо, то, пожалуй, я слишком хороша для этого места. Можно вы мне уже скажете сакраментальное: «Мы вам перезвоним», и я отправлюсь пить свой утешительный кофе с эклером?

Мои саркастические комментарии о составителях теста, ответы «на отцепись» и легкое раздражение от происходящего, которое я не трудилась скрывать, должны были обеспечить мне полный и безоговорочный провал.

Когда меня спросили, какую зарплату я хочу, я решила помочь тем, кто придет после меня, и назвала сумму в полтора раза выше той, с которой я увольнялась. Пусть занесут в свои таблички наглых запросов соискателей и будут больше ценить адекватных сотрудников.

Я уже собиралась подхватить сумку и пойти наконец на свидание со своими эклерами, чего еще тянуть?

Но меня остановили.

Фраза: «Мы пришлем вам оффер к вечеру, когда вы готовы выйти?» потрясла меня настолько, что я откровенно ляпнула, что хоть с понедельника.

Я что — открыла тайный закон жизни? Чем больше наглеешь, тем больше получаешь?

* * *

— Как ты относишься к детям?

Теперь я буду спрашивать об этом первой — и как можно раньше. В идеале, в самом начале знакомства. Уж точно до того, как оказаться с мужчиной в постели. И влюбиться.

Игорь побарабанил пальцами по столу, обдумывая ответ. Я уже успела приучить его к тому, что неправильные варианты жестоко караются — моими ядовитыми комментариями. А на них отвечать еще сложнее, особенно если ты, конечно, умный, но немного медленный.

Мы сидели в моем любимом итальянском ресторанчике на окраине у леса — с большой верандой, оплетенной настоящей виноградной лозой. В наших широтах виноград вызреть, конечно, не успевал, но темные грозди среди красно-зеленых разлапистых листьев, косые лучи закатного солнца сквозь деревянные решетки, скатерти в красно-белую клетку и ненавязчивая музыка — все это создавало ощущение, что мы и правда в Италии. С совсем не итальянской температурой справлялись газовые обогреватели, чудесным образом создававшие нам островок июльской жары среди осени.

Буррата из буйволиного молока тут такая же вкусная, как в Неаполе, помидоры не иначе как привозили прямо с Сицилии, такие они были пахучие и сочные, руккола… почему тут даже руккола не так похожа на сено, как та, что в супермаркете?

Мне кажется, я могла бы каждый день есть только этот салат и только здесь, и мне бы не надоело и за десять лет.

Все это, конечно, стоило… Стоило того, сколько оно стоило. Поэтому после увольнения я себе не могла позволить здесь даже любимый салат.

Жаль, что мне раньше не приходила идея приглашать сюда поклонников на свидания за их счет. Зарплата у меня теперь была такой, что я не успевала ее тратить, но за ужин все равно платил Игорь.

— Слышала выражение, что с годами свидания все больше напоминают собеседования? — Игорь предпочитал чужие беспроигрышные шутки.

Я улыбнулась.

Нет, ты не хочешь знать, как проходило мое последнее собеседование.

И точно не хотел бы присутствовать на свидании, которое было бы на него похоже, поверь мне. Я бы раздраженно и зло отвечала на самые невинные вопросы, ждала, пока это все закончится, а сама думала бы о Соболеве, и о том, что раз его сын учится в моей бывшей школе, то теперь есть неиллюзорный шанс столкнуться с ним по дороге на работу.

И все сразу изменится…

Вздохнула и переодела красную резиночку с левого запястья на правое. В этот раз не продержалась и двух дней.

Рекорд — пять.

А потом снова. День. Два. Три.

Снова переодеть.

Прочитала о таком способе избавляться от злых мыслей и дурных привычек на психологическом сайте. Например, от привычки думать о том, что однажды Соболев снова появится в моей жизни и на этот раз все у нас получится.

Как только позволила себе замечтаться — хлоп резинкой по запястью и переодела. И так, пока не проходишь двадцать один день, не меняя руку. Трех недель, говорят, хватает, чтобы сформировалась привычка.

Позавчера я отправила почтой последнее украшение из «соболевских» коллекций и надеялась, что теперь у меня все получится.

Но вот. Опять.

На свидании с одним мужчиной думать о другом — это провал.

Официант поставил передо мной чашку капучино и мисочку с тирамису, а перед Игорем — крошечный наперсток эспрессо. Я закатила глаза и поменяла чашки местами. Ну да, в среднем девочки любят молочную жижицу, а суровые седые мужики — горьковатый нектар, я не спорю. Но по тому, что Игорь заказал в итальянском ресторане бургер с индейкой и майонезом, а я буррату — можно было догадаться, что их настоящий итальянский кофе, не хуже, чем в Милане, я тоже оценю больше?

— Учитывая, что у нас третье свидание и по всем правилам нам пора переходить к постели, вопрос о детях вполне своевременный, — заметила я, когда официант наконец отошел.

— Ого, какая ты прямая! Никак не привыкну. Раньше была скромницей, — хохотнул Игорь.

Я поморщилась. У кого же я этой прямоте научилась…

— Ты против? — я закинула ногу на ногу, зачерпнула ложечкой местный божественный тирамису и медленно слизнула крем, не отрываясь, глядя Игорю в глаза.

Он подтянулся, провел по мне подробным и очень мужским взглядом — от кончиков красных туфель на высоченном каблуке до ложбинки в моем рискованном декольте. Платье было очень скромного розового-пудрового цвета, но с таким вырезом скромности этой никто не замечал.

Игорь, в принципе, был неплохим вариантом. Солидный мужчина с хорошей машиной и высокой должностью. Ну, туговат немного, зато сквозь толстую шкуру его не ранят мои уколы — а я в последнее время стала злой до жестокости.

Дважды разведен, что в сорок четыре даже плюс. Значит, не боится отношений и надрессирован на всякую женскую ерунду: дарить цветы, выносить мусор и правильно отвечать на вопросы «Мне идет?» и «Я толстая?»

Только вот отсутствие детей меня немного беспокоило — а ну как захочет младенчика? Часики-то у мужиков как раз в этом возрасте начинают тикать.

— Насчет третьего свидания полностью согласен! — глаза у него масляно блестели. — Но про детей пока рановато говорить.

— Дети часто случаются от секса, — назидательно заметила я. — Даже если очень стараться этого избежать.

— Тогда сразу скажу, что меня они не интересуют. Назойливые орущие создания, от которых двадцать лет потом не отделаться. Никогда не интересовался этой стороной жизни. Даже с первой женой развелся из-за этого.

— А со второй? — я качнула ногой, дотронулась мыском туфли до его ноги и провела по ней до колена. Игорь завороженно проследил мой путь и сглотнул. — Почему со второй развелся?

Что-то он медленно разогревается. Неужели в этом плане тоже будет медленным?

Или есть смысл надеяться на основательность и дотошность?

Надо было брать вино.

Я обернулась, чтобы позвать официанта…

И вздрогнула, встретившись со знакомым взглядом из-под пшеничных волос.

Глаза в глаза, в упор — хоть и через всю террасу.

Так близко — хоть и на расстоянии, когда можно сделать вид, что не узнала.

Рядом Матвей. Уткнулся в телефон, не смотрит по сторонам.

Пока еще не заметил, что его отец застыл на входе и, не отрываясь, пялится на меня.

На заднем плане Игорь что-то такое важное отвечает на мой вопрос, но каждое слово пролетает мимо, не оставляя ни малейшего следа в моем сознании.

Я и сама застыла — только пальцы все сильнее стискивают десертную ложечку.

— Рита? — обеспокоенный голос Игоря. Надо очнуться, обернуться, сделать вид, что… — Что случилось?

— Ничего… — только пальцы щелкают резинкой на запястье.

Прекратить. Прекратить думать об этом, пока не поздно.

Официант все же заметил мой жест, подошел к столику, но что-то у меня больше не было настроения продолжать. Игорь листал меню, что-то выбирал — кажется, все-таки вино.

Оттянутая в очередной раз резинка лопнула, больно щелкнув по нежной коже и отлетела в сторону. Я нагнулась за ней, быстро оборачиваясь к дверям.

Соболева уже провели к столику у колонны, как раз за моей спиной. Он заметил «хитрый» маневр и встретил мой взгляд, едва заметно усмехнувшись.

Меня бросило в жар.

— Счет, пожалуйста! — сказала я официанту, выпрямляясь.

Игорь, уже держащий палец на выбранной строке меню, удивленно поднял брови.

— Поедем к тебе? — изо всех сил улыбнулась я. — У тебя ведь дома тоже есть вино?

— Намек понял! — он оживился и зашарил по карманам в поисках бумажника.

Пока он бесконечно долго рассчитывался с официантом, высчитывал чаевые, разыскивал наличные, я все время чувствовала сверлящий спину взгляд.

Или мне это только казалось?

Обернуться и проверить не хватало духу.

Игорь помог мне надеть пальто, между делом прижав к себе и мазнув по губам предвкушающим поцелуем, я подхватила сумку и уже в дверях не выдержала.

Оглянулась.

Соболев на меня не смотрел. Он смотрел на Игоря — прищурив глаза, словно запоминая.

* * *

Я ждала.

Это было глупо и бессмысленно, но я все равно ждала, что он выйдет. За мной.

В каждой взрослой разочарованной женщине, наверное, до конца живет эта надежда — что однажды тот единственный, о ком думаешь всегда; тот, кого хотела бы обнять, если бы жить оставалось пять минут; тот, чье имя вызывает трепет сердца, однажды появится и заберет тебя себе.

Догонит, убедит, спрячет, отвоюет, вернет.

Игорь что-то болтал, суетливо заводил машину, выходил, чтобы открыть мне дверцу и усадить, а я все медлила, глядя на дверь ресторана. Все еще на что-то надеялась.

Вот так же я и влюбилась когда-то. Илья караулил Варю, следил за ней и поджидал везде, где она появлялась. Остальных, кто там был, не замечал. Зато я его замечала и все ломала голову, почему этот мальчик с рассыпавшимися по плечами светлыми волосами так странно себя ведет. Стоит и смотрит. Даже не притворяется, что пришел по делу.

Вдруг он ходит за мной?

Дурацкая мысль, с чего бы? Но фантазия, подстегнутая романтическими историями, включилась и выключаться не желала. Когда я узнала правду, было уже поздно — представляя, что он влюбился в меня, я влюбилась сама.

Он не вышел. Игорь вырулил из переулка и мчался, наплевав на ограничения скорости. К себе, видимо. Домой я никого пускать не собиралась.

Никогда мои фантазии не имели отношения к реальности. Что-то толковое получалось, когда я твердо стояла на земле обеими ногами. Надо просто посмотреть на все трезво и без розовых очков.

Никакой любви не было. Илья сам сказал, что искал сыну мать и привязывал меня намеренно. Все остальное я накрутила сама, поддавшись его волшебной сказке про то, как он мечтал в армии обо мне — единственной и неповторимой.

Вешать лапшу на уши — это у мужиков встроенное умение, заводская сборка. Они это с рождения практикуют.

Игорь, вон, ту же самую песню напевает. Про то, что не забывал меня все эти годы. Вот как запала я ему в душу с первого поцелуя, так и не забывал. Как ругал себя за юношескую глупость с этим тупым требованием секса. С сексом потом проблем не было, а вот с настоящими, искренними девушками — увы! Как даже в браке ему снились сны с моим участием.

И как он счастлив, что теперь, когда большая часть жизни позади, и он много достиг, можно исправить ошибки прошлого и выбрать настоящее счастье.

Бла-бла-бла…

Надо бы завести специальную вилочку в спальне, чтобы снимать эту лапшу вечерами, а то спать на ней скользко.

Несмотря на все эти красивые слова про мою волшебную красоту и уникальную личность, он не уставал нудить про то, что мне надо в себе переделать. Например, с его точки зрения, ходить на работу не накрашенной, означало не уважать своих коллег. Сначала мне удавалось отбиваться тем, что я забыла захватить косметику, когда оставалась ночевать у него. Но он не поленился купить мне полный набор средств: от люксовых уходовых до редких лимиток премиальных брендов. Я присоединила к ним свою сиротскую косметичку и у меня появиалась отмазка, почему я не крашусь, когда еду на работу из собственного дома. Ночевала я там всегда одна и утром просто некому было доставать меня: «Ну хотя бы губы накрась».

Это не спасало от нудежа, когда он приезжал меня встречать после рабочего дня, но наспех накрашенные в лифте ресницы и пара касаний помады снимали большую часть претензий.

Иногда я с ним спорила. Чаще всего было лень.

— Ты такая красивая, зачем ты прячешь эту красоту в свои бесформенные свитера и джинсы. Тебе так идут платья! — пытался он меня убедить.

— Платья неудобные. Особенно те, которые ты мне покупаешь, — отмахивалась я.

Узкие юбки до колена, в которых можно было только семенить, шелковые блузки, за которыми требовалось больше ухода, чем за Писклей в младенчестве, сложный и ассиметричный крой, подчеркивающий все лучшее в моей фигуре, но требующий каблуков, прически и даже правильного выражения лица — все это меня невероятно утомляло.

— Мне нравятся элегантные женщины! — заявлял Игорь с таким видом, будто это все оправдывало.

— Прекрасно, — вздыхала я. — Вон дверь, иди к ним.

Но тут оказывалось, что сама элегантная в мире — все-таки я. Что я — редкий бриллиант, которому просто нужна огранка и оправа. Что только он может не только оценить меня, но и подобрать соответствующую оправу.

Так что проходило время и все начиналось заново:

— Почему ты опять в штанах? Мне нравятся чулки и красные платья.

— Надевай, я не возражаю. Я женщина широких взглядов, приму тебя любым.

— Рита, ну почему ты не идешь мне навстречу! Я столько для тебя делаю!

— Не делай.

— Ну что тебе не нравится? Я нормальный мужчина — обеспеченный, щедрый, в постели хорош. Я же свистну, ко мне сразу десяток прибежит!

— Свисти… — лениво откликалась я, но все-таки надевала платья — по особым случаям.

Их было подозрительно много. То отмечаем удачную сделку, то рождение у него племянника, то в новом ресторане отменная еда, но, увы, дресс-код…

Игорь был неплохим человеком. И, кажется, действительно меня ценил. Иначе зачем приличному состоявшемуся мужчине, у которого действительно нет проблем ни с деньгами, ни с потенцией, терпеть мои капризы, несправедливые упреки и злой юмор?

С ним не было скучно, но и без него — тоже не было. Пропади он из моей жизни в одно мгновение — я бы заметила дня через три и нисколько не пожалела бы.

Но выгонять было тоже лень. Зачем? Есть с кем сходить в кино, поболтать о работе, покататься по ночному городу, об кого согреться осенними ночами.

Появится что-то получше — увидим. А уходить в пустоту?

Разве что он совсем меня достанет своим: «Вот так ты почти идеальна, только бедра бы постройнее».

Или наконец обидится на очередной отлуп и пойдет найдет себе какую-нибудь юную красотку, которую он оденет с ног до головы в то, что ему нравится, и будет счастлив.

В конце ноября, когда от радости ярких осенних листьев не остается даже воспоминаний, а чистый белый снег еще не спешит укрыть густую грязь и спятать былые ошибки, всегда случаются самые печальные вещи.

Может быть, особенно печальными их делает сам унылый холодный ноябрь с бесконечными дождями и утренними морозами, схватывающими слякоть ледяной коркой. Но вряд ли в мае я больше обрадовалась бы известию о смерти любимого учителя. Он был болен еще тогда, на юбилее школы, но скрывал это от всех и работал, пока еще мог хотя бы сидеть за компьютером и покрикивать на «балбесов», которые в очередной раз не могли понять элементарный алгоритм.

Новость принес Игорь — я удалила свой аккаунт в «Фейсбуке», как только продала последние украшения и пока возвращаться не планировала. Он же общался с кучей народа из школы и первым узнавал все новости. В том числе то, что Наташка теперь среди наших считалась настоящей звездой — еще бы, у нее же концерты в самом большом зале города!

Прощание и отпевание назначили в храме при больнице. Поминки планировали устроить прямо в школе. Оказалось, что многие любили учителя не меньше, чем я. А Игорь и вовсе был его лаборантом после школы и сейчас грустил всерьез.

Что не помешало ему начать свой обычный нудеж по поводу того, как я должна выглядеть на похоронах:

— У тебя же было черное атласное платье? Оно строгое и подчеркивает талию.

— Я в нем замерзну на кладбище, зима уже.

— Эх… хотел сделать тебе сюрприз, но раз уж такой повод…

Он распахнул дверцы шкафа и с торжественным видом выволок чехол с клеймом меховой фабрики.

Вот и у меня появился богатый любовник, который дарит норковые шубы. Женская судьба, считай, удалась.

— Меховое манто? Игорь, ты двинулся, мы в каком веке вообще?

— И надень те высокие сапоги на шпильке, в них ты невероятно элегантная.

— Это похороны, а не вручение Оскара!

— И накрась губы поярче, чтобы оттенить весь этот черный. Тебе вообще идет яркая помада, не понимаю, почему ты так редко ею пользуешься.

— Господи…

Я вырвала из его рук вешалку, бросила на диван, выдвинула ящик с косметикой и, не церемонясь, вытряхнула его на стол: разбежались шарики герленовских метеоритов, раскололась лимитная палетка с тенями, треснула банка с каким-то очередным пафосным кремом. Вцепившись пальцами в края столешницы, я едва удерживалась, чтобы не швырнуть в Игоря чем-нибудь потяжелее. Флаконом «Womanity», например — эти духи Игорь мне купил вместо моих любимых, потому что «пора взрослеть». Пусть сам и пахнет «истинной женщиной», если ему так нравится!

— Истеричка… — пробормотал он, уходя из своей спальни, как обычно делал, когда я психовала.

— Коз-з-зел… — отозвалась я.

Уже зная, что все равно надену и платье это клятое, и сапоги, и манто, и…

Я подобрала ярко-золотую коробочку с помадой, выкатившуюся мне буквально в руки.

Помадой, которую оставил мне Ангел.

Ну поярче — так поярче!

Глянцевый красный на фоне траурной элегантности превратил меня в гламурную куклу из рекламы дорогих автомобилей. Таким женщинам открывают дверь чернильно-черного «Бентли» мужчины с массивными часами на запястье и ведут в сияющие золотом интерьеры роскошных гостиниц.

Я смотрела на себя в зеркало и горько думала, что всего полгода прошло с той встречи выпускников — и вот мне уже не надо никем притворяться. Я уже такая и есть.

Сегодня снова увижу школьных знакомых, но больше не буду думать, что занимаю не свое место и меня скоро разоблачат. Теперь это мое место.

Только почему я не чувствую радости?

* * *

Отпевание проходило в скромном храме при больнице. В душный маленький зал едва поместились все, кто приехал попрощаться. Больше всего было выпускников — родные, кажется, не ожидали такого наплыва, но всех благодарили и звали на поминки.

Худенький священник в облачении не по размеру старался размахивать кадилом поаккуратнее, чтобы никого не задеть в плотной толпе. Переговаривались негромко, подсматривали и повторяли друг за другом — многие, особенно самые младшие, последние ученики, впервые были на похоронах и толком не понимали, что делать.

Соболев стоял у противоположной стороне, напротив меня. Сквозь тяжелое жаркое марево свечей его лицо казалось измятой маской. Я даже не сразу его узнала. Рядом терлась Наташка в образе Грейс Келли: платье-футляр с открытыми плечами, платок на голове, темные очки на пол-лица — особенно уместные в полутемном зале. Но мне ли, с моим «элегантным» видом было ее упрекать? Она постоянно дергала Соболева за рукав, заставляла его наклоняться и что-то шептала на ухо, прижимаясь вплотную, слишком интимно для тех натянутых отношений, в которых я их оставила несколько месяцев назад. Вот, значит, как…

Я потянулась щелкнуть резинкой на запястье, но вспомнила, что давно ее не ношу.

Чертову шубу бросила в машине, но тут было жарко и без нее. Игорь постоянно порывался взять меня за руку, я раздраженно ее отдергивала. Шарф, который я схватила в последний момент, едва вспомнив, что надо покрыть голову, постоянно разматывался и тянулся газовым облаком к горящим свечам.

Пронзительный взгляд серых глаз напротив буравил меня все глубже и больнее. Что ему от меня надо? Пусть уделит внимание своей даме!

Учитель лежал в лаковом деревянном гробу. Черты желтоватого, словно воскового лица заострились то ли от старости, то ли от болезни. Он был без очков, которые почему-то положили ему на грудь, и я его совсем не узнавала.

Очень хотелось плакать, но было почему-то стыдно. Вроде как — кто он мне, чтоб так убиваться? Я до этой весны не видела его много лет, в отличие от того же Игоря. И почти не вспоминала. Убиваться сейчас было бы… неловко. Не по статусу. Ненормально.

Я пожалела, что тоже не взяла темные очки, как Наташка, спряталась бы за ними и плакала, сколько хочется.

Все не так. Все не то. Вся жизнь пошла куда-то не туда с тех пор, как я пятнадцать лет назад сидела в пыльном классе информатики, и солнце светило сквозь оранжевые шторы. Длинные рыжие полосы лучей пронизывали плотный воздух насквозь, в них танцевали сверкающие пылинки, и казалось, что все впереди — неимоверно много времени и возможностей.

Все еще будет — и будет чудесно.

Вы еще будете мной гордиться, Иван Владимирович.

…уже не будет.

Даже прошлой весной, когда он был еще жив, я была намного счастливее. Бедная, одинокая, но зато свободная и с целым сердцем.

Сейчас у меня все хорошо, даже отлично. Одноклассники могут хоть обзавидоваться. Не стыдно на люди показаться, не надо ничего выдумывать и притворяться. Не надо делать из Золушки принцессу за пару часов до встречи.

Но это не мое.

Не про меня.

Не та картинка, не тот вариант будущего, давай вернемся назад, Марти, переиграем все по-другому!

Плотная толпа двинулась к гробу, на сложенные на груди восковые руки стали падать первые цветы. Они быстро укрыли тело целиком, спрятав отложенные очки, и учитель окончательно перестал быть похожим на самого себя. Кто-то, проходи мимо, целовал его в лоб, кто-то притрагивался к краю подушки.

Мне вдруг стало невыносимо и непонятно, зачем участвовать в каком-то бессмысленном ритуале. Я пихнула свой ворох белых гвоздик Игорю и, увернувшись от его руки, выскочила на улицу, жадно вдыхая стылый воздух.

Завернула за угол, чтобы спрятаться от тех, кто потихоньку выходил из дверей — ждать автобус до кладбища, и чуть не налетела на курящую там Наташку.

Остановилась, дернулась было обратно, но подумала, как глупо это будет выглядеть. Словно бегство.

Она молча протянула мне открытую пачку.

Дым обжег рот, разодрал горло когтями, но так и надо было. Чем хуже, тем лучше. Хотелось себя наказывать за что-то. За дурацкую эту жизнь, за то, что умер последний человек, который еще помнил меня настоящей, за то, что прогнулась и надела сапоги на шпильках, на которых еле стою, за Игоря, который подошел сзади и сразу укоризненно поцокал языком, увидев сигарету в моих пальцах. Я стиснула зубы, чтобы не наорать на него прямо здесь.

Подошли еще наши — Морозов, еще кто-то из младших, завязались отвлеченные разговоры, как всегда бывает в курилках. Только здесь они были полушепотом, как будто спящие в морге мертвецы могли проснуться от шума.

Нарисовался и Соболев. В этот момент я его ненавидела сильнее всех. Словно он был виноват во всем — и что не сложилось, и что люди умирают, и что чертов этот ноябрь висит над головой, давит рыхлым серым небом, высасывает остатки радости.

Игорь все толокся рядом, приобнимал меня за талию, показывая, что мы тут не просто так, а вместе. Я ежилась, но терпела, только смотрела в асфальт, выпуская из рта горький серый дым.

— Последние два года до выпуска я в кабинете информатики времени проводил больше, чем дома, включая сон, — вещал Игорь. — Это мне потом здорово помогло, когда устроился на первую работу. Все там перед компьютером вежливо приседали, а я с машинами не то что на «ты» был, а на «ты, козел!»

— Ты еще в театре играл, — заметила Наташка. — Наши, помню, все сохли по твоему Хитклиффу. Или скорее мокли.

— Репетиции в основном ночами были, поэтому я так мало дома и бывал. От нашей школы трудно отделаться, если уж попал, то все самые близкие люди будут оттуда.

— Я заметила, — Наташка кивнула на меня. — Вы хорошо вместе смотритесь.

— Вы ведь еще в школе встречались? Я помню! — влез кто-то из девчонок. — Это так романтично — пронести любовь сквозь года и воссоединиться на встрече выпускников! Можно внукам рассказывать.

— Нет, в школе Ритка была в Соболева влюблена, — хохотнула Наташка. — Тут скорее история о прозрении.

Я остолбенела от ее бессовестности. Что это? Зачем?

Илья, который в этот момент отходил на пару шагов, чтобы вполголоса поговорить по телефону, встрепенулся, воткнул в меня пронизывающий взгляд:

— Это правда? Рит?

Я все смотрела на Наташку, которая щурилась сквозь дым и улыбалась.

— Ну ты и… — хотелось припечатать посильнее, но ни одно известное мне матерное слово не было достаточно выразительным.

— Рита? — это снова Соболев.

Я бросила сигарету на асфальт и придавила ее подошвой.

— Да пошли вы все! — выдохнула устало и зло. Отпихнула руку Игоря, который снова лез со своими объятиями: — Отцепись уже от меня! Сколько можно? Гордость у тебя есть?

Вырвалась и быстро пошла куда глаза глядят, увязая каблуками в промерзшей грязи. За пеленой слез не видела, куда меня несет, главное — подальше от них!

Подальше от всего!

Не останавливалась, пока здание морга не скрылось с глаз, хотя уже не раз и не два подвернула ногу, ковыляя на каблуках по рыхлой земле. Вцепилась в ближайшее дерево — не заметила как добрела до больничного сада. Корявые стволы сплетались между собой, раскидывали над головой изломанные ветви, заслоняя серое небо сеткой неровных росчерков, под ногами гнил ковер из мелких, едва больше дички, красных яблок.

— Рита?..

Ну кто еще мог быть настолько упрямым и бестактным? Никак не оставить меня в покое?

Я обернулась к Соболеву и едва не упала — он оказался слишком близко, отступать было некуда.

— Это правда? То, что она сказала? Ты была влюблена в меня в школе?

Он пытался поймать мой взгляд, но я отворачивалась и кусала губы. Я снова не могла смотреть на него, стыд жаркой волной заливал изнутри. Будто мы опять в школе, и я не могу, не могу, не могу поднять глаза, не могу физически, это просто невозможно!

— Рита? — требовательный голос, требовательные пальцы, обхватывающие мои запястья, тянущие к себе.

Он слишком близко, и это невыносимо.

— Да правда, правда! — выкрикнула я ему в лицо, выдергивая руки из захвата.

Но ничего не получилось, он только перехватил меня за талию и прижал к себе, не давая вырваться и сбежать.

— Дурочка моя любимая, — проговорил прямо на ухо, заставляя задрожать от этой горячей, страшной, невероятно желанной близости. Слезы текли, уже не останавливаясь, спасая меня от необходимости все-таки встретиться с ним взглядом, когда он поднял пальцами мой подбородок и посмотрел в лицо. — Как же я по тебе соскучился.

— Соболев, ты такой ммммм… — мой рот был бесцеремонно закрыт наглым поцелуем, укравшим дыхание — и решимость немедленно это все прекратить.

— Я знаю, — шепнул он, отрываясь от моих губ на несколько слишком долгих мгновений.

* * *

Кора яблони царапала мои ладони — я отступала, держалась, не хотела его обнимать. Но прервать поцелуй не могла. Мне было страшно представить, что после этого придется разговаривать, снова выяснять, что у нас не так, почему мы никак не можем быть вместе. Придется возвращаться к остальным, в душный этот храм, ехать на кладбище — с кем, с Игорем? Что-то ему говорить, что-то говорить всем остальным. Возвращаться в свою жизнь — правильную, но холодную. Пока я целуюсь с Соболевым, пока дышу его запахом, пока меня поддерживает его рука и гладят по лицу нежные пальцы — можно не думать. Быть здесь и сейчас, пить эти мгновения, окутывающие меня звонкой майской радостью, отсчитывать последние секунды до возвращения в реальность.

— Почему ты мне не рассказала? — Илья отстранился от меня, но не выпустил из объятий, остался стоять, касаясь щекой щеки, шепча пересохшими губами.

— Что бы это изменило? Кроме того, что ты был бы уверен, что я никуда не денусь с самого начала.

— Конечно, не денешься. Теперь я тебя никуда и не отпущу, даже не думай.

Мы целовались как сумасшедшие.

Как будто завтра не наступит.

Как будто это в последний раз — и в то же время навсегда.

Навеки останемся в этом ноябрьском яблоневом саду только вдвоем, не размыкая губ. Мне кажется, я дрожала — или он тоже дрожал под моими пальцами, касающимися светлых прядей, ладонями, обнимающими его лицо.

Возвращаться не хотелось до слез. До истерики. Каждый раз, как Илья отрывался от моих губ, оставляя на них только осенний ветер, мне хотелось кричать.

Умолять сдержать свое слово и не отпускать меня никогда.

Пусть хотя бы раз в жизни случится чудо — и все те глупости, что влюбленные лепечут друг другу в сладком розовом сне, окажутся реальностью. Пусть луна упадет в ладони, любовь длится вечно, объятия не разомкнутся, и он не отпустит. Я согласна навсегда остаться здесь.

— Мы бы еще на кладбище целоваться начали, — пробормотал Илья, выдыхая и вжимая меня в корявый ствол. Хана платью. Да и к черту, я больше пока никого хоронить не собираюсь.

Он прав, конечно. Странно, что Игорь еще не отправился меня разыскивать. Обиделся, что ли, наконец?

— Пойдем, — Илья потянул меня за руку, но не обратно ко всем, а в противоположную сторону.

— Куда? — удивилась я.

— Я машину оставил у другого входа, подальше, идем, идем…

— А… похороны? — я замерла, не смея поверить.

— Мы с ним уже попрощались. Или… — он замер. — Хочешь вернуться? Скандал, конечно, будет дикий…

Кажется, в его голосе прозвучало предвкушение.

— Почему?

— Потому что я тебя не отдам никому. А твой… этот, вряд ли смирится.

Я не знала. Игорь не из тех, кто бросается в драку, чтобы выяснить, у кого тестостерон лучше вырабатывается. Но сбежать вот так, а потом появиться вдвоем с распухшими от поцелуев на ветру губами — это провокация, которую вряд ли спокойно стерпит даже самый уравновешенный человек. А Наташка, уверена, еще и масла в огонь подольет.

Нет, не таких похорон я бы желала своему любимому учителю. Пусть уйдет спокойно, он это заслужил.

А я… и правда уже попрощалась. Не сейчас. В мае. Когда он был жив, помнил и верил в меня.

Мы выбрались из грязи на тропинку, ведущую к боковой калитке в ограде больницы. Машина Ильи действительно стояла неподалеку, даже странно, что я ее не заметила, когда мы подъезжали, и увидела его только в храме.

— Замерзла? — спросил Соболев, открывая мне дверцу.

— Нет, — честно ответила я.

С удовольствием осталась бы там несмотря на промозглый ветер и совершенно не греющее траурное платье.

— Да где же нет, у тебя руки ледяные! — возмутился он, выкручивая отопление на максимум и отогревая мои пальцы дыханием. Не выдержал, сорвался, начал их целовать. А я лишь смотрела на его склоненную передо мной светлую голову и умирала от счастья.

Расходящееся по машине тепло окутывало меня уютным облаком, расслабляло и успокаивало. Я всхлипнула раз или два, но плакать больше не хотелось. Рядом был мужчина, которого хотелось касаться — его горячая кожа под черной рубашкой, твердый живот, напрягающийся от прикосновений моих пальцев, его резкое дыхание, прервавшееся, когда я прильнула к нему всем телом, стиснула пальцы на плечах.

— Ой!

Краем глаза я заметила, что из ворот больницы сначала выплыл пузатый автобус-катафалк, а за ним потянулись унылой змеей остальные автомобили, все траурно-черные, серые, или, на худой конец — заляпанные грязью, словно специально готовились не сверкать яркими красными или желтыми боками на похоронах.

— Что?

— Прячься! — я пригнулась, узнав лупоглазую серебристую морду машины Игоря. Потянула Илью за собой, заставив почти лечь, скрывшись из глаз водителей. Нас запросто могли заметить и узнать, я только надеялась, что никто не стал смотреть по сторонам.

Согнувшийся в три погибели Илья тихонько ржал, пытаясь поймать меня, привлечь к себе и снова поцеловать. Я отбивалась, как могла, но в таких суровых условиях это было нелегко.

Он чмокнул меня в нос, поймал губами кончик уха, прикусил шею и тут же лизнул место укуса, заставляя мурашки разбежаться по всему телу, и уже не от холода. Я замерла, глядя ему в глаза. Что-то надо было сказать. Что-нибудь важное. Что-нибудь… настоящее. Но я отвела взгляд. Не сейчас.

Высунула нос:

— Уехали? — ни одной машины не было видно.

— Теперь тебя никто не спасет, — заявил Илья. — Ты вся в моей власти.

— Ты такой идиот… — покачала я головой.

— Я — счастливый идиот, — заявил он, отодвигая свое сиденье как можно дальше и затаскивая меня к себе на колени. Узкое платье трещало по швам, но его все равно было не спасти. Прижаться к его груди, обвить руками шею, качнуться, чувствуя его напряженное тело подо мной — это было важнее, нужнее.

Дыхания уже не хватало, крепких объятий не хватало, было мало обнаженной кожи в вырезе платья и вороте расстегнутой рубашки. Его руки пробирались под платье, оно все выше ползло по бедрам, мои пальцы судорожно расстегивали пуговицы его рубашки. В машине вдруг стало невыносимо жарко, дыхание обжигало, касания оставляли следы на голой коже, поцелуи были нужнее воздуха, а вместо слов оставались стоны.

— Ч-ч-черт… — выдохнул Илья, вдруг очнувшись. Буквально за несколько секунд до того, как происходящее стало тянуть на нарушение общественного порядка. — Погоди… Не здесь.

— Нет… — я прикусила его губу, досадуя на то, что пришлось прерваться, и на то, как сама же и увлеклась. Сползла с его коленей обратно на свое сиденье, одернула ползущее по швам платье, взглянула в зеркало заднего вида — растрепанные волосы, опухшие губы, засос на шее и горящие глаза. Сходила на похороны, называется.

Соболев выдохнул, застегивая рубашку, но стаскивая с шеи безнадежно помятый галстук.

— Ко мне нельзя, там… — он взъерошил волосы, завел машину и оглянулся по сторонам.

— Матвей, да? — тихо спросила я. Теперь было понятно, почему он ни разу не привозил меня к себе. Наверняка там были все приметы жилья, в котором есть ребенок — зубная паста с трансформерами, наклейки на всех поверхностях, детская комната, в конце концов.

— Да.

Он сжал зубы и постучался лбом о руль.

— Ты ведь… говорил с ним тогда? — я дождалась короткого кивка. — И не перезвонил?

— Ты сказала звонить, если в ответе будет что-нибудь цензурное, — проворчал он.

— Понятно… — протянула я.

— Да, — он не смотрел на меня.

— Ко мне тоже… нельзя.

Я пообещала себе больше не впускать никого в свой дом, пока не смогу доверять на сто процентов и не собиралась от этого отказываться.

Илья покосился на меня, но ничего не сказал. Может быть, подумал, что Игорь живет со мной. Все равно. Отчитываться и объясняться желания не было.

— Что ж… — Соболев включил навигатор, что-то поискал на карте и уверенно вырулил на улицу. — Пусть так.

Через два квартала он остановился у здания с яркой безвкусной вывеской: «Лав-отель «Французский поцелуй». Никак не отпустит нас неслучившийся Париж…

— Это же отель для тайных любовников? — я нервно дернула ремень безопасности, не зная, отстегивать и бросаться Соболеву на шею или возмутиться, за кого меня принимают и потребовать везти домой.

— Ну, а мы кто? — с грустной улыбкой спросил он.

* * *

Илья посмотрел на мои пальцы, замершие на замке ремня:

— Нет? Рита? — он уперся лбом в оплетку руля. — Значит, нет…

Выдохнул, снова завел машину, и вот в этот момент я испугалась.

— Куда ты?

Если он скажет, что хочет отвезти меня домой, я не знаю, что я сделаю.

Я не хочу туда. Не могу.

Все отвращение к моей жизни, копившееся последние месяцы, разом вскрылось — я готова была вернуться к этому отелю на час, готова выпрыгнуть в одном платье на ходу, только не обратно домой или к Игорю.

— А какие у нас варианты? Я же сказал, что больше не отпущу тебя. Поедем ко мне на работу, поговорим…

Страх был таким сильным, что даже облегчение не растворило его до конца.

Но поговорить, конечно, получилось далеко не сразу.

У служебного входа в развлекательный центр Соболев крепко взял меня за руку и провел по всем коридорам, не останавливаясь. На все оклики по пути он отмахивался: «Потом!» — и стискивал мои пальцы сильнее, на мгновение оборачиваясь и встречаясь со мной взглядом.

Захлопнул дверь кабинета прямо перед чьим-то носом, запер ее и привлек меня к себе, обнимая за талию.

— Рита…

Никогда и ни от кого я не слышала свое имя так часто. Лихорадочное, на выдохе, с болью, с нежностью, долгим стоном: «Рита…»

Я подняла к нему лицо и встретила губы губами. Дрожащее в мышцах напряжение таяло — он и правда не собирался меня отпускать. Но и его закаменевшие плечи расслаблялись под моими пальцами, словно он тоже до конца не верил, что мы наконец окажемся вдвоем.

Поговорить?

Нужно поговорить, обязательно.

Вот только обниму его еще раз, последний. Забравшись под расстегнутую наконец рубашку, потрогаю кончиками пальцев подрагивающие мышцы живота. Вдохну его запах — я тоже соскучилась. Так соскучилась…

Словно все пятнадцать лет разлуки разом навалились на меня — а вовсе не три с хвостиком несчастных осенних месяца. Я всхлипнула, загоняя обратно непрошеные слезы.

Как это все было безнадежно тогда, и как я провела наши летние недели так и не расслабившись, стоя на цыпочках в ожидании момента, когда он наконец разоблачит меня и разочаруется навсегда.

— Рита… — новый оттенок имени, сдерживаемая тяга, мучительное ожидание. — Рита.

Выдохнул в шею, провел с силой руками по бедрам, рванул вверх юбку.

— Как же оно снимается…

— Там молния, — подсказала я, смеясь и задыхаясь от какого-то невозможно невесомого и яркого чувства. Но швы платья уже расходились с треском, выпуская меня из элегантной атласной скорлупы, и руки уже подхватывали, чтобы донести до памятного дивана, и как-то я оказалась сверху, глядя в его серые глаза, в которых сейчас билось штормовое море, и кожа ныла от тоски по его коже, и искрила, когда наконец соприкасалась с ним, и плавилась от охватившего нас огня, слепляя нас в единое целое.

Неразделимое.

Можно было пока ни о чем не думать, только ловить искры пронзительного счастья, такого, что возможно испытать, только потеряв что-то навсегда, а потом снова обретя. Можно было целовать, целовать, целовать, ерошить пальцами пшеничные волосы, смотреть в глаза до потери реальности, забываться и кричать, наплевав на всех людей там, за дверью, смеяться, обнимать и не помнить, как получилось, что теперь он нависает сверху, и кажется, что его волосы вновь пронизывает яркое весеннее солнце, хотя откуда ему взяться в конце ноября?

Мы никак не могли остановиться — усталые до истощения, выжатые до предела, вывернутые наизнанку невыносимостью этих чувств. Потому что стоит только прекратить ласкать друг друга, целоваться, вжиматься всем телом — и чудо закончится. Придется вернуться в реальный мир и как-то разбираться с ним.

Но как бы ни старались мы сшить бесконечность в ленту Мебиуса, она все равно истощилась, прибоем выбросила нас на песок и ускользнула, растаяла как морская пена.

Завернувшееся вокруг нас время и пространство лопнуло мыльным пузырем и стало слышно, что мир вокруг живет и дышит: шуршит о чем-то своем компьютер на столе, эхом отдаются шаги в коридоре, рычат заводящиеся машины на улице и всплесками просачиваются отзвуки популярных мелодий. Пока мир нас не замечал, но уже скоро, скоро…

Нежные поглаживания становились все медленнее и кто-то должен был начать.

— И что теперь? Что теперь будет?.. — тихо спросил Илья.

Глухим голосом, надтреснутым, безнадежным. Спрятав последний горячий выдох надежды мне в волосы.

— Ты меня спрашиваешь? — удивилась я.

— А кого… — вновь тяжело вздохнул он.

Я пожала плечами и села, выпутываясь из его рук.

Стало зябко, и я вытащила из-под нас сбившийся плед и укуталась в него по шею. Он все равно пах Ильей, так что ничего толком не изменилось, я все еще была в его объятиях.

Он тоже сел, привлек меня к себе, не позволил отстраниться. Поцеловал в висок, поймал зубами мочку уха и проговорил тихо и горячо:

— Я не могу без тебя. Пробовал, не могу. Ты мне снишься почти каждую ночь.

— Даже когда эта ночь с другими? — усмехнулась я.

— Нет никаких других, — почти удивленно отозвался Илья. — Ты чего?

Я обернулась, чтобы видеть его глаза, его лицо.

— А та девушка, что была с вами первого сентября? С ней я тебе тоже снилась?

— Какая девушка? — Соболев сдвинул брови, нахмурился, словно вспоминая.

— Ой, только не надо вот этого… — я поморщилась. — На линейке. Красивая. Молодая. С распущенными волосами и в платье.

— Аааа! — он хохотнул, сгребая меня в объятья: — Дурочка моя ревнивая. Это школьный психолог Мотьки. Мы обсуждали его перевод в нашу школу на индивидуальных условиях. Чтобы без формы, со свободным посещением и выбором учителей. Она пыталась меня убедить, что детям полезна дисциплина и быть как все.

— Получилось?

— Ага, двадцать раз… — пробормотал он, отодвигая плед и касаясь губами моего плеча. — Что тебя еще волнует, рассказывай сразу. Мне вообще нечего скрывать.

— Больше нечего? — я поймала его губы и чувствительно прикусила нижнюю.

— Ай… Клянусь. Чем хочешь, тем и поклянусь.

* * *

Я смотрела в его глаза, в которых таяли отблески иллюзорного солнечного света и не решалась спросить о самом главном. О том, что нас разделяло.

Можно было бы задать кучу вопросов про то, что именно ответил Матвей на предложение познакомиться со мной, про Писклю, про ту мимолетную встречу в ресторане, про общение с «тварью» Наташкой и ее концерт. Про многое.

Но главный вопрос я даже сформулировать не могла. И тем более — задать его. В человеческих языках не существовало нужных слов, чтобы передать мой страх, мою боль, мою… любовь. И заботу — и об Илье, и о Матвее, которого я даже не знала. Все, что приходило мне на ум, звучало холодно, обиженно, эгоистично.

И не было тем, что я хотела знать и о чем попросить.

Но когда глаза его окончательно потемнели, Соболев ответил так, будто я все-таки спросила:

— Рита… Рита. Рита, — мое имя звучало как признание в любви. Он обнял мое лицо ладонями и осторожно коснулся губ, будто ставя печать на это признание. — Я бы сделал для тебя все. Вообще все, что угодно. Хочешь — проверь, — он усмехнулся и поцеловал еще раз. — Только не забудь, если ты прикажешь кого-нибудь убить, в следующий раз мы встретимся нескоро.

— Я запомню, — серьезно кивнула я. — Это предложение ведь не ограничено по времени?

— Вообще никак не ограничено. Абсолютно. Сделаю, что скажешь, и не спрошу, зачем, — он поднял ладонь, подтверждая обещание. — Кроме одной-единственной вещи. Я не могу отказаться от Матвея.

— Я не прошу тебя отказываться, — я мотнула головой, сбрасывая его пальцы, играющие с моими волосами. — И никогда не просила. Я говорила только о себе!

Он снова меня рассердил. Окунул с головой в тот солнечный день, внезапно ставший самым черным. Заставил ощутить то бессилие, когда говоришь-говоришь-говоришь, объясняешь, выворачиваешь душу наизнанку, а тебя все равно не слышат.

— Рита…

Я отстранилась от Ильи, оттолкнула его, встала с дивана, кутаясь в плед. Подошла к огромному, от пола до потолка, затемненному окну, утопая босыми ногами в пушистом ковре.

Отсюда открывался вид на площадь перед развлекательным центром. Можно, наверное, часами стоять тут, разглядывая суету внизу, огни, снующие машины, подсвеченный разноцветными огнями фонтан, работающий даже сейчас, в ноябре.

— Перестань делать из меня злобную тварь, хуже мачехи из сказок, — сказала я его отражению в темном стекле. — Те хоть поначалу притворялись добренькими. Тебя послушать, так я сама повесилась на шею, а потом потребовала избавиться от сына. Ты! Ты сам пришел и скрыл его от меня!

Я развернулась и, поддерживая плед на груди, отыскала и подняла с пола свое платье. Оно, увы, было безнадежно испорчено. Даже до такси дойти не сгодится. Ну и что мне делать? Шествовать в пледе мимо всех соболевских сотрудников?

Хотя они, наверняка, и не к такому привыкли.

Илья встал, прошел мимо меня к шкафу и распахнул дверцы. Внутри на плечиках висели рубашки, пара костюмов, стояла обувь — от классических ботинок до сияющих золотых кроссовок. Он покопался на полке и протянул мне стопку одежды: джинсы, футболку и тонкий свитер.

— Попробуй, должно подойти.

— Спасибо… — я заколебалась, но он открыл еще одну дверь, за которой оказалась маленькая ванная. Ну да, если тут ночевать и переодеваться, логично, что пригодится и душ.

И лучше не думать, для чего еще.

Когда я вышла, Соболев тоже был одет. На нас были почти одинаковые светлые вытертые джинсы и футболки с яркими принтами. Только я еще влезла в свитер, который удачно и модно притворился оверсайзом, а Илья остался так, и я моментально залипла на его мускулистые крепкие руки, которые еще недавно были такими нежными, и такими сильными, и такими умелыми…

И так бескомпромиссно обнимали, даря уверенность в том, что все будет хорошо.

Я растерянно стояла посреди кабинета, не зная, что делать. Ехать домой? Снова вот так все закончить — глотком воздуха, вспышкой огня — и разойтись по углам? Раз нет других вариантов, и со времен скандала на лестнице мы так никуда и не продвинулись.

Он подошел, привлек к себе, позволяя уткнуться в горячую твердую грудь под тонкой футболкой.

— Прости меня… — сказал тихо. — За все. Я был неправ.

Его руки гладили меня по голове, по спине, прижимали крепче и ближе. Мне хотелось плакать и хотелось поверить. Снова довериться. Расслабиться. Позволить себе наконец-то его любить, как всегда хотелось.

Но…

— Все так бестолково получилось, — с тоской сказал Илья. — Вся эта история, вся жизнь. Если бы я узнал о твоих чувствах раньше, все могло бы быть иначе…

— Нет, — я потерлась носом о его грудь, обняла за пояс, прижалась щекой. — Неправда. В школе ты бы и не посмотрел на меня.

— Не знаю, честно, — вздохнул он. — Хотел бы соврать. Но в школе я был идиотом, ты права. Велся на то, что ярче. Не слишком-то отличаясь от тех, кого сам не выносил. Нет. Потом… После армии. Как бы оно повернулось, а?

— Я была уже замужем. Что бы ты сделал?

— Отбил бы тебя у мужа… — как-то мечтательно сказал Илья.

— Допустим. Но тогда не стал бы тем, кем стал.

— Кто знает? — пожал он плечами. — Ты бы верила в меня.

— Был бы нищим музыкантом, я бы тебя пилила, а ты обвинял меня, что я не дала раскрыться твоему таланту.

— Хм…

— А потом Варя все равно умерла бы, а я узнала про твоего ребенка. Ребенка той, к кому всегда ревновала.

— Уй…

Его лицо перекосилось, как от зубной боли. Я фыркнула. Да уж. Мечтайте аккуратнее.

— Именно! — я вдавила палец ему в грудь. — Так что — плохая идея.

— А сейчас — лучше?

— Сейчас… Нет. Может, попозже?

— Если бы мы встретились еще позже, я мог опять опоздать. Да, Матвей стал бы самостоятельным парнем, которому все равно, с кем я встречаюсь. Но ты наверняка уже нашла бы себе кого-нибудь. Такое сокровище нужно не только мне. Только мне — больше всех.

— Чего это тебе — больше? — я легонько ткнула его кулаком в грудь. — Что за эгоизм? Может быть, я еще кому-нибудь пригожусь?

Соболев запрокинул голову, смеясь — но как-то невесело.

Он стиснул меня так сильно, что хрустнули кости, уткнулся лицом в волосы, втягивая носом воздух и вдруг подхватил меня на руки. Сделал несколько шагов к своему столу и сел в кресло — а меня устроил на коленях, как маленькую.

— Рит… — он захлопнул крышку ноутбука, стоявшего перед ним, рассеянно провел по ней пальцами. Переставил с места на место тяжелый квадратный стакан. Зачем-то поставил в него карандаш. Вздохнул: — Ты не понимаешь, наверное, что — ЧТО! — ты сделала для меня этой школьной влюбленностью.

— Что? — спросила я с замиранием сердца.

Все еще не привыкла к тому, что он знает об этом. Было неловко и стыдно. Вот дура-то — бегать годами за тем, кто влюблен в другую! И неважно, что не бегала. Это ему можно быть упорным и настойчивым, а девушка, которой не ответили взаимностью, должна гордо развернуться и забыть о том, кто ее не оценил.

— Мне тридцать четыре, Рит, — Илья вымученно улыбнулся. Он аккуратно поставил стакан на керамическую пепельницу. Переставил всю конструкцию на пухлый ежедневник в кожаной обложке. Она зашаталась, но он, кажется, не уделял своим действиям и одного процента внимания. — И меня никто никогда не любил. Понимаешь? У всех были романы в юности: вся эта милота, когда вы часами висите на телефоне, ходите за ручку, целуетесь в подъезде и никак не можете отлипнуть друг от друга. А я свой шанс истратил и другого больше не случилось.

Пепельница скользнула по гладкой обложке, стакан опасно накренился, но устоял.

— Никогда? — неверяще переспросила я. — Но потом, когда ты вернулся?

— Потом была обычная жизнь музыканта — фанатки, боевые подруги, бравирование тем, что никакая женщина не сможет меня захомутать, — Илья снова выровнял пепельницу, поставил в стакан второй карандаш, наконец добившись баланса. — Одноразовые встречи, девочки только для постели. А любви — нет, не было.

— Не может быть. В тебя наверняка влюблялись! Ты же… такой… — я не могла поверить. — Может, никто не признавался?

— Светлая моя… Какая же ты светлая и настоящая, — он провел губами по моей шее. — Конечно, признавались. Это обязательный этап отношений. Свидания, секс, «я тебя люблю» и «давай поженимся». К реальным чувствам оно отношения не имеет.

— Ты ведь признался мне… поэтому? — внутри что-то захолодело от страха.

Импровизированная пирамидка на столе снова начала сползать на бок, стакан вот-вот должен был грохнуться. Но Илья уже отвлекся от строительства и некому было поправить ситуацию.

— Нет, но я ведь думал, что ты — да. Наверное, даже не поверил, когда ты сказала, что тоже любишь.

— Не «тоже»! — возразила я.

— Это было красиво, но… блин! — он взлохматил волосы. — Я же не знал! Я знал, что сам мечтал о тебе много лет, а когда получил реальную и живую, понял, что ты еще лучше, чем мое юношеское представление о тебе. Но для тебя — как я мог подумать, что я для тебя нечто большее, чем случайный роман с одноклассником?

— Ну спасибо… — я не выдержала и сняла стакан с пепельницы, отставила в сторону. Стекло громко стукнулось о деревянную столешницу.

Илья вздрогнул, посмотрел на стол, перевел взгляд на меня, нахмурился:

— Пойми, я сомневался не в тебе. Я сомневался, что меня вообще можно любить. Поэтому, когда ты сказала, что нет, больше не любишь, мне, конечно, стало больно, но не сильно. Я даже испытал какое-то горькое облегчение. Знаешь — «я так и знал». Что-то вроде того.

— Прости… — настало время и мне сказать эти слова.

Я прижалась к нему, уткнулась лицом в шею, чтобы не видеть его взгляд, не понимать, как подействовали мои злые слова на него.

— Мне не за что тебя прощать, Рит… — он нашел мои губы и поцеловал горько-сладко-солено, словно не только я тайком плакала во время этого разговора. — Пойми же! Да я твоей Наташке готов каждый день хоть тысячу роз посылать за то, что сболтнула! Когда я думал, что ни для кого я не особенный, не первый, не главный, была ты. Своей любовью ты отменила все мое отчаяние отсюда и на пятнадцать лет назад.

Я сморгнула слезы. Я его понимала. Я чувствовала то же самое, когда видела его с цветами и шоколадками для Вари. Но у меня еще была надежда на будущее, на то, что во взрослой жизни появится кто-нибудь, кто меня полюбит.

И — появился. Да, в итоге мой муж меня предал, но весь наш брак он никогда-никогда не давал забыть, что ценит меня.

А Илья, выходит, прошел с этой пустотой всю жизнь.

Мальчик, которого никто не любил…

Я гладила его по волосам, целовала в лоб и не знала, не знала, не знала, как передать всю ту любовь, которой у меня было так много в мои четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, которой было так много, что я ей захлебывалась.

— Ты мой свет, Рит. Единственный свет. Не считая Мотьки. Наверное, с ним я чуть ли не в первые почувствовал, что кому-то по-настоящему нужен. Но это другое… Если я нужен тебе, если я еще не все испортил, пожалуйста, будь со мной. Прошу тебя.

— Я… — не знала что сказать. Смотрела в блестящие от влаги серые глаза, такие любимые. Теперь — по-настоящему. Теперь я точно не могла никуда от него деться. Моя любовь наконец-то была ему необходима, и это привязывало меня к нему крепко-накрепко, сильнее всех других причин. — Но…

Он прижал меня к себе, словно думая, что если мы соединимся, вплавимся друг в друга, обнимемся покрепче — все, что нас может разлучить, бессильно отступит.

— Прости. Я не знаю, что делать. И тебе никак, и мне… Мотька выразился прямо и недвусмысленно, а я не могу им рисковать. И не хочу делать выбор между вами, это… чересчур, — он снова прижал меня к себе с такой силой, будто кто-то уже пришел отнимать. — Самое время умолять о чуде. Ты веришь в бога? Потому что самим нам не справиться…

Вот так идешь на встречу одноклассников закрывать гештальты, а через полгода сидишь в кабинете генерального директора самого крупного в городе концертного зала и рыдаешь на груди у любви всей своей жизни. Кто ж знал, чем все кончится.

— Давай не будем ничего пока решать, — попросила я сиплым от слез голосом. — Я не могу. Пусть все идет как идет.

3-я попытка

Они так и продолжились — эти странные встречи у Соболева в кабинете. Украденные поцелуи, тайные свидания, лихорадочная, быстрая, жаркая любовь, пока за дверью ждут люди, которым что-то срочно от него нужно. Им всегда было что-то нужно: пришел декабрь — самая страда для развлекательной индустрии. Странно, что у нас оставались хотя бы эти минуты. Поначалу мы еще обсуждали идею снять квартиру или встречаться в гостиницах поприличнее «Французского поцелуя», но быстро стало понятно, что при наших катастрофически не совпадающих графиках — или так, или никак.

У меня была хорошая, надежная работа, как у всякой добропорядочной женщины: с десяти до семи, с понедельника по пятницу. Именно это время у Соболева было относительно свободным. Мое же свободное время начиналось тогда, когда у него заканчивалось. Логично — ведь для таких добропорядочных женщин и мужчин он и трудился.

— Зачем ты выбрала такую ужасную работу? — жаловался он, задерживаясь на последние пять минут и сотню поцелуев перед тем как расстаться. — Почему ты больше не делаешь украшения?

— Перегорела… — пожимала я плечами. Рабочий стол так и остался неразобранным — я даже прикасаться не хотела к своим последним чудовищным экспериментам.

— Могла бы пойти в стриптизерши! Отличная фактура, — Соболев вел кончиками пальцев по моей ноге от бедра до ступни, а потом повторял маршрут, легко касаясь кожи губами. — Я бы тебя взял к нам.

— О, приятно знать, что у меня всегда есть запасной вариант, — смеялась я, переворачивая его на спину и нависая сверху. Кончики моих волос щекотали его грудь, а он смотрел мне в глаза серьезно и нежно.

С Игорем пришлось, конечно, поговорить. Не помню, когда мне последний раз было так стыдно — за бессмысленный лепет по телефону, за неловкое молчание за кофе, за горько-кислую банальную фразу: «Дело не в тебе, дело во мне», которая всегда лжива, и все это знают.

А потом было стыдно за него. За его: «Повзрослеешь — поймешь. Вернешься ко мне с разбитым сердцем, и я тебя всегда приму».

Хотелось заключить договор с каким-нибудь специальным агентством, которое пристрелит меня, если я действительно попробую так сделать.

Я катастрофически не высыпалась — Илья освобождался глубоко за полночь, и это было наше редкое спокойное время, когда можно было поговорить, поужинать в тишине, просто посидеть, обнявшись и не вздрагивать от того, что посреди поцелуя вдруг раздается звонок или стук в дверь. Но чем дальше, тем реже выпадали и эти часы, и зачастую я засыпала на том самом диване, свернувшись калачиком, и так и не дождавшись, когда Илья вернется или закончит переговоры по «скайпу».

Иногда он давал мне выспаться, и я ехала на работу прямо от него. А он — домой, забрать Матвея, отвезти его в школу, поспать несколько часов и снова за мной. Сына он отвозил в школу только сам, в любом состоянии. Даже если не спал толком уже неделю — тогда брал водителя, но всегда лично.

— Мы так договорились, — объяснил он как-то раз. — Все наши отношения держатся на таких договорах, это был единственный способ начать доверять друг другу.

Иногда я мельком видела их вместе: когда ждала Соболева у подъезда. Он довозил Матвея до школьной калитки, выходил вместе с ним, ерошил на прощание волосы и смотрел, пока за ним не захлопывалась школьная дверь. Я никогда не подходила — он садился обратно в машину и подъезжал уже к моему дому.

Наверное, у нас тоже был негласный договор. Разделенная пополам жизнь — одна половина Ильи принадлежала мне, другая — его сыну, а что осталось, забирала работа.

Все реже он садился за руль сам, потому что стал засыпать в самых неожиданных местах и в самые ответственные моменты. Впрочем, как и я.

После того, как мы, встретившись наконец после безумно загруженного дня — и на его работе, и на моей, потому что декабрьские дедлайны никто не отменял, — жадно набросились друг на друга, не потрудившись даже толком раздеться, а очнулись только под утро, полураздетые и в обнимку на диване, стало ясно, что с этим надо что-то делать.

— А у нас вообще вчера что-то было? — осторожно спросила я напрасно пытаясь разгладить руками юбку.

Отсутствие колготок как бы намекало, но это неточно.

— Последнее, что я помню — твою просьбу быть пожестче, — Соболев вышел из ванной с зубной щеткой во рту.

— И как? Ты был?

— Судя по отпечатку моей пряжки у тебя на щеке — спать на мне было очень жестко, — он провел пальцами по моему лицу, на мгновение прижал к себе со всей силы… Но тут ноутбук запиликал сигналом видеовызова.

Я закатила глаза:

— Так жить нельзя!

— Согласен, — Илья выплюнул в раковину зубную пасту, подошел ко мне и отобрал расческу, которой я драла волосы с такой ненавистью, будто это они были во всем виноваты.

Подхватил пряди пальцами и провел щеткой нежно и аккуратно, потихоньку распутывая упрямые завитки. Вызов он игнорировал.

— Давай разойдемся! — предложила я. Пальцы замерли. Я поспешила уточнить: — Ненадолго. На недельку хотя бы, выспаться!

Тяжелый вздох… и снова нежные касания, пальцы осторожно разделяют пряди.

— Прости, что все так, — Илья коснулся жарким дыханием моих волос, зарылся в них лицом, обнял за плечи. — Давай, конечно. Если хочешь.

— Ты же сам едва живой! — я повернулась к нему. Он и правда выглядел немного как зомби. Круги под глазами, серая кожа, проявившиеся от усталости морщины на лбу. — Устал до смерти.

— С тобой я отдыхаю, — он привлек меня к себе. — Но тебе и правда нужно больше спать.

* * *

На работе я просматривала свежие материалы, подбирая к ним рекламные модули и вдруг наткнулась на статью: «Потерянные звезды — мастера, которые ярко вспыхнули, но быстро исчезли с горизонта».

Там было мое имя. Среди учеников ведущих ювелирных брендов, которые принесли только одну коллекцию и больше ничего оригинального выдать не смогли, среди по-настоящему ярких работ самоучек, среди авторов отмеченных наградами работ, так и не добравшихся до массового производства — там была я. Под своим дурацким псевдонимом, который выбрала, потому что все нормальные имена на моей первой ярмарке были заняты.

На работе его не знали. Им хватало того, что я разбираюсь в теме, а откуда мои познания — было неинтересно. И вот, оказывается, кто-то из коллег написал обо мне с невероятной теплотой: «Свежие идеи и образы, которые отзываются узнаванием у каждой женщины, которая ходила в школу, была влюблена или мечтала о каникулах в Провансе — то есть у всех. Как жаль, что мы вряд ли когда-нибудь узнаем, что случилось с восходящей звездой ювелирного мира».

Я и сама, оказывается, забыла, как здорово у меня получалось. Иллюстрации в статье были не мои — кто-то сфотографировал серьги из моей первой коллекции, про сирень и школу, на совсем юной девочке-выпускнице, а браслет из «Первой ночи» — на женской руке, которую накрывает уверенная и сильная мужская.

У меня защемило сердце от воспоминаний — я собирала этот браслет после такой же почти бессонной недели, какой была эта. Но энергия во мне пузырилась как шампанское, сон казался излишеством. Тогда было лето и совершенно невероятное счастье, выплескивающееся через край. Ведь и правда — почему бы не вернуться к украшениям? Хотя бы в свободное время?

Пока Илья решает свои важные вопросы, я могла бы возиться со своими бусинами.

Но дома я снова так и не смогла подойти к рабочему столу, уже покрывшемуся пылью. От него фонило болью и отчаянием.

Что ж, возможно, эта звезда действительно закатилась раньше, чем добралась до зенита.

Остаток вечера я слонялась по квартире неприкаянным привидением, от тоски перестирала все занавески и покрывала, вылизала кухню до состояния операционной, разобрала шкафы и вытащила на помойку пять мешков хлама, но даже упахавшись до предела, так и не смогла уснуть. Лежала с закрытыми глазами, но вместо снов перед глазами мелькали воспоминания. Квартира была слишком тихой, и в этой тишине отчетливо тикали часы у соседей, что-то подозрительно шуршало и слышались шаги, от которых останавливалось дыхание, хотя я была уверена, что это соседи сверху.

Не к месту вспоминался и мой кошмар под снотворными — я дергалась, то и дело проверяя, могу ли пошевелить рукой, резко оборачивалась, надеясь захватить врасплох тени, складывающиеся в силуэты в черноте дверного проема.

В общем, оказалось, что не так уж я и хочу спать, как мне думалось.

За эту ночь я соскучилась по Илье сильнее, чем за всю осень нашего расставания.

Так сильно, что, рискуя замерзнуть и опоздать, по пути на остановку задержалась у ограды школы и ждала, пока не показалась вдали знакомая машина.

Илья, как обычно, вышел проводить Матвея. Обнял его на прощание — и тот даже не отстранился. В мои тринадцать я так сильно стеснялась родителей, что скорее осталась бы сиротой, чем позволила лезть ко мне с телячьими нежностями на глазах у всех. Но, кажется, Матвею было с чем сравнивать, и он свой выбор сделал.

Он был без куртки и в ярком свитере — похоже, школе так и не удалось упаковать его в форму. Илья стоял и смотрел, как он идет к зданию школы и отвернулся только когда тяжелая дверь захлопнулась за сыном. И следующий его взгляд был — в сторону моего дома. Я стояла с другой стороны, но заметила, как он дернулся туда, но качнулся назад, развернулся и сел обратно в машину. И тут же мне на телефон пришло сообщение — всего одно маленькое бьющееся сердечко. Но глаза у меня были на мокром месте всю дорогу до работы.

После работы я ехала домой и сражалась с собой как могла — вспоминала усталый вид Ильи — то, как он вырубался прямо в машине, пока я выскакивала на пятнадцать минут за кофе на вынос и с трудом просыпался, когда я возвращалась. Раз у меня не получается отдохнуть, пусть хотя бы он выспится хоть немного. Но когда я была уже у своего подъезда, мне пришло еще одно сообщение.

И на этот раз одинокое сердечко в нем было разбитым.

Не выдержав, я нажала вызов, но прежде чем успела пожаловаться на то, как сильно скучаю, услышала:

— Я без тебя схожу с ума, Рит.

— Я сегодня не спала… — всхлипнула в трубку.

— Я тоже. Так и работал до утра. По-моему, фигня какая-то выходит, а?

— Полная, — согласилась я. — Приедешь за мной?

Он прошипел в сторону что-то не очень ласковое.

Я насторожилась:

— Что такое?

— Да блин… — в голосе звенела досада. — У нас сегодня цирк и шоу уродов! Приехала налоговая, все компы изъяли, кабинеты опечатали. В моем сидят, отчеты перечитывают, остальной офис стоит на ушах… Вовремя мы с тобой решили испытать силу воли.

— Не получится?

— Сегодня нет, Рит. Давай ты попробуешь пока все-таки выспаться, а? — жалобно предложил он. — И за меня тоже.

— А завтра?

— Посмотрим, надеюсь, все уже закончится, — тяжело вздохнул Илья. — Я тебя очень люблю. И очень скучаю.

— Я тоже тебя люблю… Ой, то есть, не тоже, просто люблю… — я вышла из лифта и в шоке застыла на месте. — Твою ж налево!..

— Что случилось?! — тут же отреагировал Соболев.

— Тебе цензурную версию?.. — уточнила я, разглядывая распахнутую дверь своей квартиры.

С лестницы было видно, что внутри все перевернуто вверх дном.

* * *

Полиция приехала быстро, я даже не ожидала.

Металась по лестницам вверх-вниз, не решаясь оставить вскрытую квартиру без надзора, но и заходить внутрь было страшно. Оттуда веяло холодом и запустением, словно она уже годами стояла вот так, нараспашку, и там успели завестись дикие звери и привидения.

— Что пропало? — тут же спросили у меня полицейские. Приехало сразу пять человек и одна собака с не очень дружелюбной мордой. Впрочем, она махала хвостом, так что, возможно, я на нее зря наговариваю.

— Не знаю… я не заходила еще… — промямлила я, напуганная такой толпой.

— Ну что ж вы! Идите, смотрите! Идите, идите!

И мне пришлось ступить внутрь.

Ощущение было, словно я приехала в разбомбленный много лет назад родной город. Перевернуто было все: вытащены вещи из шкафов, зачем-то разорваны книги, разбросаны документы и на них — отпечатки грязных ботинок. В спальне были вспороты подушки и матрас, вывалено нижнее белье из комода. Распахнуты окна, поэтому было ужасно холодно.

Я закрыла их первым делом, но скоро от набившихся в квартиру людей стало душно, и пришлось открыть обратно.

У меня не было особых сбережений или ценностей. Деньги на картах — да и все. Пропал, похоже, только мой ноутбук и старый фотоаппарат. Больше испортили, чем украли.

Украшения остались на месте, рабочий стол так и стоял нетронутым, как будто мои жуткие поделки отпугнули даже воров. Я сказала об этом полицейскому, который устроился у меня на кухне, не снимая куртки и шапки. Он только отмахнулся:

— Вы бы еще зубы золотые вспомнили. Где они ваши побрякушки продавать будут? Там хоть грамм золота есть?

— Вряд ли… — покачала я головой.

— Ну вот. Расскажите лучше, какой у вас образ жизни? Гости часто? Уходите-приходите в одно и то же время?

— Да я в последнее время дома особо не бываю…

— Даже не ночуете? — удивленно переспросил он.

— Ну, может, пару раз в неделю, а так только переодеться заезжаю.

Полицейский переглянулся с девушкой, которая покрывала все горизонтальные поверхности в доме легким черным порошком.

— Ну, дамочка, все с вами ясно, — подытожил он, как будто ему и правда было что-то ясно. — С гостями-то что? Мужчины к вам ходят?

— Нет…

Они снова переглянулись.

Мне стало неуютно. Они на что вообще намекают? Я вру? Сама себя ограбила? Мои многочисленные любовники вломились? К чему вот это все?

Соболев примчался одновременно мастером по замене замков. Тот глянул на мою дверь, разочарованно присвистнул и пошел на кухню здороваться с полицейскими. Они пожали друг другу руки как старые знакомые и сразу начали обсуждать подробности взлома.

Илья прижал меня к себе — я уткнулась в широкую грудь, чувствуя, как под его нежными касаниями расслабляются плечи и уходит холодная тьма, поселившаяся в сердце вчера ночью. Я была даже благодарна неведомым ворам за то, что мы увиделись раньше, чем через пару дней, когда бы он решил свои проблемы.

— А как же… налоговая и твои дела? — спросила я, не отлипая, потираясь о его рубашку лбом как кошка.

— Ничего с ними не случится, заместитель справится, — он поцеловал меня в волосы. — Это регулярное развлечение, они просто перед новым годом хотят бабла срубить. Ты важнее.

Объяснение было разумным, но мне все равно стало теплее и спокойнее от того, что он рядом. Тем более, что при нем полиция стала вести себя несколько более уважительно. «Дамочкой» больше не называли, когда брали отпечатки пальцев сказали «пожалуйста» и даже посоветовали, чем после этого отмывать краску с рук.

— Это шпана, скорее всего, — сообщил мастер, который снял с двери раскуроченные замки и поставил новые — мудреные, со сложными ключами. — Такую дверь вскрыть — как два пальца, в интернете есть инструкции даже. Учат молодежь черт знает чему…

— Скорее всего, — кивнул полицейский, собирая кипы бумаг, которые он успел разложить у меня на кухне. — Прошлись по квартирам, присмотрели простой замок, да приметили, что вас долго не бывает.

— И что… теперь? Вы их найдете? — спросила я.

На этот раз полицейский переглянулся с мастером.

— Мы постараемся, — мягко сказал он, покосившись на Соболева. — Но сами понимаете…

И они ушли, оставив мне разгром, черновики протоколов, покрытые черной пылью подоконники и душный запах дешевого одеколона.

Я растерянно смотрела по сторонам — моя уютная квартира, мое гнездо, мой дом с рождения, теперь казалось враждебным и чужим местом. Словно незваные гости осквернили ее, лишили того самого ощущения уюта, что делает дом — домом.

Немыслимо было не то что лечь в развороченную постель, но даже раздеться, чтобы сходить в душ. Словно взломщики все еще оставались здесь или могли вернуться — хотя мне показали новые замки и рассказали, насколько они надежнее старых.

Раскиданное по полу белье придется, видимо, сжечь.

Хотелось бы избавиться вообще от всего, вплоть до мебели, и заодно сделать ремонт, чтобы не осталось ни единого напоминания о чужих прикосновениях к моим вещам, о которых так явно напоминал черный порошок, проявляющий отпечатки пальцев.

Но, боюсь, это было мне не по карману.

— Спасибо, что приехал, правда… — я заперла дверь, поднялась на цыпочки и посмотрела в глазок. Там полицейский с мастером закурили прямо на лестнице и пошли вниз, не дожидаясь лифта.

— Хорошего же ты мнения обо мне, — усмехнулся Илья, заглядывая в спальню и с досадой цокая языком. — Какие могли быть варианты?

Я стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи. До дрожи не хотелось прикасаться ни к чему в оскверненной квартире. Куда теперь? К маме? У Соболева налоговая…

— Не знаю. Позвонил мастеру и все. Например.

— Рит… — Илья плотно закрыл дверь в спальню и подошел ко мне. — Когда Матвей сломал ногу, я позвонил врачу и все? Или поехал к нему?

— Ну, Матвей твой сын.

— А ты моя жизнь, — он сел на кухонную табуретку и привлек меня к себе, усаживая на колени.

Я дернула плечом, не соглашаясь с таким пафосным объяснением.

— Неужели ты думаешь, ты дорога мне меньше? — он наклонил голову, ловя мой взгляд. — Ну ты чего? Правда, что ли, Рит?

— Ты же прячешь меня от него. Как любовницу от жены.

— Я вас обоих друг от друга прячу, — печально сказал Илья. — Если помнишь, я больше всего хотел, чтобы мы все были вместе. Но вы оба этого не хотите. Тебе больно, ему страшно. Что мне еще делать?

— Я… на вас смотрела. У школы, — призналась я тихо. — Вы так похожи. И, наверное, я…

Илья медленно отстранил меня, держа за плечи. Поймал мой взгляд и смотрел в глаза несколько секунд — пытливо, очень серьезно, не отрываясь.

— Рита?.. — спросил он странным тоном. — Ты серьезно?

— Что? — не поняла я. — Ну… Да. Знаешь, когда это не просто отвлеченный ребенок, а вполне конкретный, который никак не может быть… — я сглотнула. — Моим… Это как-то иначе ощущается. Ну и твой слишком светленький, у меня бы такой не получился.

Я слабо улыбнулась, пытаясь как-то сгладить дурацкую шутку.

Соболев медленно выдохнул, прикрывая глаза, а потом ссадил меня с коленей, встал и быстро прошелся по дому: закрыл окна, выключил везде свет, подхватил с полки новые ключи и крепко взял меня за руку:

— Поехали.

— Куда?.. — растерялась я.

— Ко мне домой. Здесь я тебя не оставлю.

— Там же… — я еле успела схватить свою сумку. — Ты же говорил… Но… Но Матвей!

— Ты только что сказала, что не против с ним познакомиться? — Илья захлопнул за мной дверцу машины, обошел ее и сел за руль. — Будем знакомиться.

— Но он против! Ты сам говорил! — у меня дрожали пальцы.

И вообще внутри зарождалась нервная дрожь — верная предвестница серьезных перемен.

— Пока вы оба не хотели друг друга видеть, я не мог ничего поделать, — пояснил Илья. На его губах расползалась подозрительно счастливая улыбка. — Но если ты согласна, с ним я справлюсь.

— Как?! — испугалась я.

— Рита, — Илья обернулся, выруливая на шоссе и втапливая на максимум. — Поверь мне, у любого родителя есть чем шантажировать ребенка, и в чем прогнуться на крайний случай. Даже у такого неопытного, как я. Хотя это, конечно, нихрена не педагогично.

По пути мы наверняка собрали несколько штрафов за превышение, но, кажется, Илья боялся, что я успею передумать, поэтому пролетел половину города за рекордное время.

Лихо развернулся, так что снежная пыль взвихрилась из-под колес и вписался в узкий поворот к высотке-свечке, рядом с которой и запарковался. Вышел, подал мне руку, помогая выбраться из машины и поймал в свои объятия.

— Ты чего дрожишь? — спросил он шепотом, нежно касаясь холодного виска теплыми губами. — Замерзла?

— Боюсь… — призналась я.

Меня трясло так, что стучали зубы. Последний раз я так волновалась, когда шла знакомиться с родителями мужа.

Но дети — это еще хуже.

Второй попытки не будет.

— Все будет хорошо. И потом — надо же тебе сегодня где-то ночевать? — он коварно улыбнулся. — Поверь, моя кровать намного удобнее рабочего дивана. Я вчера проверил. Но без тебя там холодно и скучно.

Я помотала головой, бросила взгляд на высокий, в двадцать с лишним этажей дом, каждое окно в котором смотрело на меня сейчас холодно и подозрительно, и, стуча зубами, проговорила:

— Нет. Я не могу. Не сейчас. Давай отложим?

* * *

Разве Соболева когда-нибудь что-нибудь останавливало? Будь то двадцать километров до дома с вечеринки, упорные отказы девушки или в принципе слово «нет»? Честно говоря, мне было даже страшновато за его деловых партнеров — этот человек способен добиться своего любыми способами. И если до армии он делал это за счет собственного здоровья и психики, то после, кажется, не щадит уже никого.

— Ладно, — сказал он. — Боишься так боишься.

Я даже не успела удивиться такой покладистости, это было всего лишь тактическое отступление, чтобы сбить противника с толку.

— Не будем знакомиться, значит. Пошли.

Он сжал мою руку — вроде бы осторожно, но просто так не вырваться. И щелкнул брелком сигнализации.

— Куда? — растерялась я, собиравшаяся залезть обратно в теплую машину и так уже думать, что делать дальше. Ехать в гостиницу? Или к родителям?

— Домой, — Илья махнул в сторону высотки.

— Ты же сказал…

— Мы не будем знакомиться. Мотька даже из-за компа вряд ли вылезет.

— А если вылезет?

— Скажу, что ты моя бухгалтерша, — он отметал все мои возражения на лету.

— И что бухгалтерша делает у тебя дома?

— Обсуждает проблемы с налоговой.

— В твоей спальне?

Пока я искала причины не идти, он уже незаметно дотащил меня до подъезда.

— Можем обсудить и в других местах, но тогда есть опасность спалиться, — Илья ухмыльнулся, легонько подтолкнул меня в спину, и тяжелая железная дверь захлопнулась за нами.

Теперь я понимаю, как он провернул этот фокус с Варей. Как добился своего. Она еще молодец, долго держалась. Хотя, наверное, в школе он только разгонялся, на полную мощность вышел только сейчас.

— Соболев, ты… — беспомощно произнесла я, уже выйдя из лифта и понимая, что деваться некуда, сама согласилась.

Он остановился, повернул меня к себе, обнял и твердо сказал:

— Все будет хорошо. Не бойся.

— Точно? — спросила я подозрительно.

— Обещаю! — глаза заискрились смехом. — Матвей тебя не съест, он час назад с моей карты пиццу заказал. На ближайшее время от сыт.

Захотелось его пнуть. Но эта дурацкая шутка все же немного успокоила внутреннюю дрожь.

Все будет хорошо. Он обещал.

Но встреча как-то сразу пошла не по сценарию. Едва войдя в прихожую, Илья с налету споткнулся о гироскутер, будто нарочно выкатившийся под ноги, сказал немножечко слов 18+ тихим шепотом и уже громче на всю квартиру:

— Мотя! Мотя, твою дивизию! Ты все-таки хочешь меня убить?! Почему это опять посреди коридора?

Я не успела напомнить, что план был просочиться тихонечко, чтобы страшный дракон Мотя не вышел из своей пещеры.

Потому что он — вышел.

Смерил нас взглядом — пока еще просто веселым, без фамильной горькой насмешки.

Повернулся к Илье:

— Так это она?..

— Кто? — попытался прикинуться шлангом тот.

— Слушай, не держи меня за малолетнего идиота, ок? — фыркнул Матвей, с любопытством разглядывая меня.

А я — его.

Легкие, как одуванчиковый пух, светлые волосы падали ему на глаза, и он сдувал их, смешно оттопыривая нижнюю губу.

Мальчишка как мальчишка.

Высокий, тонкий, изломанный.

Наглый.

Весь в отца.

Пока я пялилась, из-за угла вывернула и тут же обвилась хвостом вокруг его босых ног роскошная бело-рыжая кошка, в которой я с трудом узнала Писклю. Невероятно пушистый беличий хвост, презрительно сощуренные зеленые глаза, блестящая шелковая шерсть — она походила на любимую балованную наложницу в гареме, живущую в любви и неге.

Хорошо устроилась, предательница.

Матвей проследил мой взгляд, быстро нагнулся и подхватил кошку на руки:

— Иди сюда, Матильдочка, не надо к ней.

Я вопросительно посмотрела на Илью, но он только развел руками:

— Переименовал. Чтобы они оба были Мотями. Я ничего не смог поделать.

— Не отдам Писклю! — ощерился Матвей, медленно отступая вглубь коридора.

Будто я собиралась за ним гнаться!

— Я и не собиралась отнимать, — преувеличенно равнодушно отозвалась я, стягивая с себя шарф и цепляясь за Илью, чтобы стащить ботинки.

— И ты никогда не станешь моей мамой! — провокационно заявил мгновенно успокоившийся мелкий нахал.

— Вообще нет, — согласилась я. — Это технически невозможно.

— Что ж ты сразу не сказал, что она нормальная? — возмущенно поинтересовался Матвей у отца. — Я же думал, одна из твоих накачанных дур.

Я вопросительно подняла брови, вручая куртку остолбеневшему от происходящего Илье. Он явственно смутился и, вешая ее в шкаф, проворчал:

— Предатель.

Тот захохотал сатанинским смехом и свалил обратно к себе в пещеру, напоследок выдав:

— Хорошо, что у тебя там звукоизоляция…

Матильду-Писклю он уволок с собой.

Однако у меня осталось довольно много вопросов. Например, о «накачанных дурах». Или откуда он знает о качестве звукоизоляции.

На которые его отец, судя по демонстративно невинному виду, отвечать не собирался.

— Пойдем? — как ни в чем ни бывало предложил он. — Я же говорил, что все будет хорошо.

Я закрыла руками лицо и всхлипнула. Господи, и вот с этими двумя чудовищно наглыми созданиями мне придется как-то существовать?

Пардон, тремя.

Зажравшаяся рыжая кошечка, кажется, успешно вписалась в их нахальный ансамбль.

— Ну что скажешь?

Илья принес мне огромную чашку чая с ромашкой, включил электрокамин, уютно потрескивающий под разыгравшуюся за окном метель, и сам сел на подлокотник кресла, в котором я устроилась с ногами, наконец-то почувствовав себя в тепле и безопасности. Перед этим он, правда, с подозрительной опытностью запер на замок массивную дверь в спальню, и гремящая в недрах квартиры музыка мгновенно стихла. Меня подмывало все-таки порасспрашивать о том, почему это славный мальчик Матвей так наотрез отказывался знакомиться со мной. Кого же он тут наблюдал раньше, если за первые десять секунд после встречи переменил свое мнение.

Но я решила отложить эту скользкую тему до более удобного случая. Например, когда мы снова разругаемся в хлам.

— Я должна была догадаться, что у вас с Варей ничего иного получиться и не могло. Забавный он, — я прислонилась головой к теплому боку Ильи. Он переоделся и теперь рассекал в мягких домашних джинсах и простой белой футболке, а у меня пока не было сил даже дойти до ванной.

— Думаешь про Андрюшу?

Надо же, запомнил имя… муж вот нет.

Тот старался побыстрее выкинуть из головы «нашу неудачу». Говорил, что стесняется называть по имени то, чего не случилось.

— Думаю, — согласилась я. — Но совсем мало. Только немного завидую, что он у тебя есть. И злюсь на несправедливость.

— Я тебя понимаю, — Илья обнял меня и провел ладонями по плечам. Нащупал напряженные мышцы, пробежался по ним пальцами и принялся разминать — сильно, но нежно, так что горячее жжение постепенно превращалось в ласковое тепло. — Если бы с Мотькой что-то случилось, я бы, наверное, вообще весь мир ненавидел за это. И уж тем более — родителей таких же пацанов. За то, что не ценят своих.

— Я не ненавижу… — склонила голову, едва удерживаясь от стонов наслаждения под его беглыми пальцами. — Просто когда они говорят что-то типа: «Забудь и иди дальше», хочется кусаться.

— Люди вообще жестоки. Им просто страшно даже представить, что их детей бы не было. Мне тоже страшно, — признался Илья.

Он вынул из моих расслабившихся пальцев кружку и сел на пол рядом с креслом, положив голову мне на колени. Я тут же запустила руки в пшеничную шевелюру, уж он-то не стал себя сдерживать и с наслаждением застонал от этой простой ласки.

— Но ты даже не знал о нем!

— Это и было главной проблемой… — Илья говорил с закрытыми глазами, и на его лице не читались никакие эмоции. — Он не верил, что я вообще узнал о наличии у меня сына за неделю до встречи с ним. Считал предателем и трусом, сбежавшим от проблем.

— Это Варя ему так сказала?

— Я не знаю, что она сказала, — проговорил он сквозь зубы. — И уже никогда не узнаю. Матвей утверждал, что она защищала меня. Хоть я того и не стою, по его мнению. Но ты же понимаешь, защищать можно по-разному…

Раньше он всегда говорил о Варе со светлой грустью. Но сейчас, кажется, был по-настоящему зол на нее. Может быть, не только я постепенно открываю ему свои настоящие чувства? Возможно, за его бравадой и настойчивостью тоже прячутся боль и страх?

— Когда через год он впервые назвал меня папой, я заперся в спальне и плакал, пока он не видел.

* * *

— Зачем тебе на работу? — удивился Илья. — Суббота же!

Он давно проснулся и пришел в спальню уже одетым в строгий костюм и с двумя большими чашками кофе. Одну — мне.

Я тоже решила встать и собиралась, выуживая из сумки все необходимое: от зубной щетки до туши для ресниц. Несколько недель ночевок в кабинете приучили меня к аскетизму и находчивости. Даже и не знаю, зачем мне раньше нужно было столько вещей и косметики.

— Неделя до Нового года, дорогой! Выходные для слабаков. Подкинешь меня до офиса?

Я обожглась кофе, зашипела и решила сначала все-таки одеться. Пусть остынет. В принципе, можно было поработать и дома, но рабочий ноутбук остался в офисе, а там почти все контакты. Хочешь — не хочешь…

Илья посмотрел на то, как я суечусь: надеваю одну сережку, отхлебываю кофе, застегиваю юбку, крашу глаза, расчесываюсь, надеваю вторую сережку, снова отхлебываю кофе… и мягко поймал меня в объятья:

— Стой, не спеши. Что у тебя там такого, что даже до понедельника не ждет?

Я задумалась:

— Разослать сувенирку… ну это Андрей справится. Утвердить макеты — с этим не справится. И хорошо бы добить рекламные модули на первый квартал.

— И много там осталось свободных мест? — нахмурился он.

— Много! — честно призналась я. — Поэтому надо еще посчитать бюджет с учетом провалов.

— Так… — Илья вынул из моей руки телефон, от которого я тщетно пыталась добиться, чтобы он узнал меня в лицо — по утрам он особенно часто отказывался это делать, и вбил что-то в заметки. — Это моя рабочая почта. Скинь мне туда все ваши предложения по рекламе и считай, что квартал ты добила. Все?

— Ээээ… — я посмотрела на телефон, на чашку в своей руке, снова на телефон. — Ты серьезно? Зачем тебе реклама в журнале о бижутерии?

— Давай, расскажи мне, где мне лучше рекламироваться! — ухмыльнулся Илья.

— Ну если так, то да, в принципе, все…

— И на работу теперь не надо?

— Ну, в понедельник надо, чтобы у начальства утвердить.

— Отлично! — он нежно коснулся моих губ. — Тогда останешься дома? Здесь? Выспишься, отдохнешь…

— Не знаю… — я как-то растерялась.

Вот так одним движением отменили мне все дедлайны. Я должна привыкнуть к этой идее!

— У меня сегодня будет адский день, — вздохнул Илья. — Надо будет наехать на некоторых серьезных людей и разобраться, кто накосячил в команде. Очень хочется вернуться после этого домой, в тепло, к тебе…

Он накрыл ладонями мой живот, мурлыкнул куда-то в шею, пряча в волосах щекотные поцелуи, и я сдалась.

— А Матвей?

— Будет сидеть в своей комнате и питаться разогретой пиццей, как он обычно и делает.

Илья защелкнул на руке часы, пригладил волосы и мгновенно превратился из нежного влюбленного мальчишки в холодного бизнесмена. Даже выражение лица изменилось — глаза стали ледяными, далекими. Я поежилась, снова подумав о том, что не завидую его партнерам.

В коридоре я поднялась на цыпочки и поцеловала этого почти незнакомого мужчину в уголок губ и каким-то инстинктивным движением поправила его галстук.

Он криво улыбнулся и провел пальцами по моей щеке:

— Ты идеальная женщина, Рит.

По пути на кухню — искать завтрак — я заметила открытую дверь. Судя по пестрым наклейкам на ней и угрожающему знаку «Не влезай! Убьет!», явно отодранному с трансформаторной будки, комната принадлежала единственному в доме тринадцатилетнему подростку. Я с трудом удержалась от того, чтобы прокрасться мимо на цыпочках. Выпрямила спину и, стараясь не торопиться и запрещая себе подглядывать, гордо прошла мимо как ни в чем ни бывало.

— Ты мне все равно не нравишься, — донеслось оттуда.

Конечно, вряд ли он оставил дверь открытой случайно. С такими-то табличками.

Караулил.

— Ты меня не знаешь даже, — фыркнула я, поворачиваясь и встречаясь взглядом с наглыми серыми глазами.

Матвей сидел за столом, на котором было развернута целая игровая станция: четыре монитора, подсвеченная зеленым клавиатура, огромные наушники, шлем виртуальной реальности, разнокалиберные джойстики. На экране, впрочем, был открыт банальный «Ютуб».

— Знаю! — повелся он.

— И что ты знаешь?

— Что вы с папой и… мамой были одноклассниками!

— Так, — кивнула я. — Но это несложно.

— Что Матильда у тебя раньше жила!

— Ага, и я своими руками выкармливала эту неблагодарную тварь.

Он фыркнул, но тут же сделал серьезный вид.

— Что ты с папой встречаешься! — похоже, это было самое серьезное обвинение. — Поэтому он почти дома не бывает.

— Он работает, — мягко напомнила я. — И на работе проводит больше всего времени.

Главное, не упоминать, что последний месяц и я проводила на его работе больше всего времени.

Кажется, мы с Мотей соревновались за один и тот же ресурс.

— Ага… — судя по тону, что-то такое он все-таки подозревал. — Конечно…

Пока он искал новые аргументы, я с любопытством огляделась по сторонам. Комната была большой и светлой, на удивление чистой для подросткового логова. Одна из стен от пола до потолка была занята книжными полками. Присмотревшись, я заметила там кроме ожидаемых учебников и третьесортной фантастики еще и книги моего детства: Булычева, Стругацких, Крапивина.

— Это папины.

Я обернулась. Сама не заметила, как подошла поближе, чтобы рассмотреть корешки. Матвей подкрался сзади и разглядывал свои бумажные сокровища вместе. Он и сам был как один из крапивинских мальчишек — легкий, светлый, строптивый. И не слишком доверяющий взрослым.

— Мои на планшете, если тебе так интересно, — с нарочито равнодушным видом добавил он. — Это старье я не читаю.

— Мне интересно, — сообщила я. — Но что-то я сомневаюсь, что папа приходит к тебе по вечерам, чтобы взять что-нибудь почитать, а ты ни разу не засунул нос ни в одну из них.

Матвей снова фыркнул и отошел. Я нагнулась, заметив один из самых растрепанных корешков.

Урсула Ле Гуин. «Левая рука тьмы».

Стоит так, что легко дотянуться, не вставая с кровати.

Проглотила комок в горле и развернулась к противоположной стене.

На ней был всего один огромный плакат — синяя будка с надписью «Police Box» и лампочкой на крыше.

— Любишь «Доктор Кто»? — тут же отреагировал Матвей. Он легко, как на пружинках, запрыгнул на кровать и сел там, скрестив ноги.

— Не знаю, — честно сказала я. — Не смотрела. Это сериал про полицейских?

— Ты что-о-о-о-о! — он аж подпрыгнул на месте. — Вообще ничего-ничего не слышала? Ну ты даешь!

До завтрака я так и не добралась.

После первого сезона мы с Мотей притащили в его комнату коробку с пиццей и колу и продолжили. Сначала я плевалась на спецэффекты и спрашивала, как младое поколение может быть таким нетребовательным. Потом главного актера сменили на Дэвида Теннанта, и мне открылись совсем другие глубины сериала. А там и эффекты подтянулись.

Мы вместе смеялись и почти плакали на некоторых сериях, — и сначала я никак не могла понять, в чем прикол Матвею смотреть сериал еще раз вместе со мной, но вскоре уже требовала посмотреть заново уже втроем, с Ильей. Он, разумеется, все это уже видел, но всем вместе совсем другое дело!

Матильда тоже пришла к нам и улеглась, растянувшись — одной половиной на меня, второй на Мотьку. Хорошо, что она такая длинная — хватило на всех.

Соболев-старший приехал к полуночи и явно удивился, застав нас болтающих на птичьем языке про далеков, киберменов и Раксакорикофаллапаториус.

— Так! — сказал он строгим голосом. — Ребенок! Ты время видел? Быстро в кровать!

— А я? — спросила весело, подхватив пустые коробки и бутылки, чтобы отнести на кухню и по пути потеревшись о его плечо.

— И ты в кровать, — шепнул Илья, обнимая ладонями мое лицо и целуя. — Но на тебя у меня особые планы…

В спальне он расстегивал запонки, снимал галстук, часы, ремень — и с каждым статусным предметом становился все мягче и живее, снова превращаясь в светлого, немного колючего мальчишку, повзрослевшую версию Матвея.

— Вы, смотрю, спелись с Мотькой, — заметил он со странной интонацией.

— Ага, — довольно кивнула я. — Это был отличный день!

— Ясно…

— Ты что? — я подошла к Илье и помогла расстегнуть пуговицы на рубашке. — Ревнуешь к нему?

— Да нет… — он выдохнул, когда рубашка сползла с плеч, и я провела по ним ладонями, смахивая напряжение. — Наоборот, я рад, Рит.

— Мммм… Правда? — я взяла его за руки и потянула к кровати. — Ты не очень радостно выглядишь.

— Просто очень устал. Но я правда рад. Про новый год я даже думать боялся.

— Хм… — я-то не успела о нем задуматься, но ведь и правда! — И с кем бы ты его встречал?

Илья сел на кровать и притянул меня к себе. Мои пальцы тут же привычно запутались в его волосах, разрушая деловую прическу.

— С тобой, конечно.

Глаза у него были честные-честные.

Я мурлыкнула:

— Это ты говоришь потому, что твои руки сейчас в очень непристойном месте?

— Это я говорю, потому что люблю тебя, — он замер на мгновение, глядя мне в глаза, перед тем, как опрокинуть на постель и наброситься с рычанием.

Хорошо, что теперь никому не придется выбирать.

* * *

Воскресное утро подарило мне такой огромный осколок счастья, какого я не получала уже очень давно. Мы завтракали все вместе на кухне — кофе от Ильи, блинчики от меня и «фирменное» варенье от Матвея — несколько сортов, смешанные в одной розетке. Вкус у него был специфический, но никто не возражал. Скупое декабрьское солнце выделило нам несколько лучей в честь такого события, и я сидела на стуле, подобрав под себя ноги, обнимала ладонями чашку и смотрела на две одинаковые светлые макушки и чувствовала что-то странное.

Словно меня, как Писклю, подобрали на улице, отмыли и ненадолго впустили в чужое солнечное счастье. Чтобы можно было ощутить, каково это. Позволить себе помечтать о том, как бы это был в идеальном мире, где Матвей был бы моим ребенком.

Или Андрей вырос бы в такого же несносного и наглого товарища. И я бы с удовольствием ела это дурацкое варенье, отмечая, как удачно он подобрал пропорции, стараясь не кривиться при этом.

Как бы оно все было — будь оно моим?

Илья косился на меня, но ничего не спрашивал. А я ушла в ванную и немного, совсем чуть-чуть похныкала о несправедливости мира. В конце концов, надо было потренироваться перед следующими сезонами «Доктора Кто», которые мы снова целый день смотрели с Матвеем — там было, где порыдать.

Илья вернулся даже не так поздно, как накануне, и посмотрел с нами пару серий, прежде чем уволочь меня, заявив сыну, что эту женщину он добывал себе, а Матвей был против.

— Кстати, не откроешь ли мне тайну… — я решила расставить все точки над i. — Почему твои, как он выразился, «накачанные» подружки проходили все препятствия до знакомства с ним, а мне отказали?

— Знаешь анекдот? — вздохнул Илья и рассказал: — «Здесь можно курить? — Нет. — А тогда откуда все эти окурки? — От тех, кто не спрашивает».

— То есть, их ты просто приводил, а про меня спросил?

— И получил по полной программе…

— То есть, это я виновата?

— Нет, ты что! — кажется, он испугался. Вот что с человеком хороший скандал делает. — Благодаря тебе мы обсудили много очень важных вещей. И все в конце концов сложилось ведь, да?

— Ну да… — неуверенно отозвалась я, думая, сколько бы продолжалась наша подвешенная ситуация, если бы не случайность.

Но уже через несколько минут все тяжелые мысли вылетели у меня из головы. Соболев умел быть убедительным, когда было нужно.

В понедельник я отправилась на работу — докладывать начальству о своих феерических успехах в продаже рекламы. Заодно и отметили наступающий новый год всем отделом. Так хорошо отметили, что, вызвав такси, я по привычке назвала свой домашний адрес и очень удивилась, когда меня высадили у родного подъезда.

Ну раз уж приехала и еще не развеялся кураж от шампанского и салатиков, я решила заодно и прибраться. Сгребла весь мусор, запихала в черные мешки заодно и все, чего могли касаться лапы грабителей, выставила испорченный матрас в коридор — не забыть заказать новый, когда привезут, пусть заодно и этот заберут. У меня не было никаких иллюзий на тему работы интернет-магазинов перед Новым годом, я сама, вон, ударно поработала, до сих пор шампанское взрывается пузырьками в голове.

Телефонный звонок застал меня на самом пике энтузиазма, когда я драила кухню, в которой больше грязи осталось от полиции, чем от воров.

— Ты где? — обеспокоенно спросил Соболев. — Я тебя потерял!

— Ой… — я чуть не села мимо табуретки. — Забыла тебе сказать. Я дома… то есть, у себя дома, не у тебя дома. Я хотела к тебе, но потом запуталась и оказалась… Короче, не спрашивай.

— Хорошо, что хоть ты развлекаешься, — тяжело вздохнул он. — Мне тут еще пахать и пахать… Слушай, раз ты все равно там, давай к тебе Мотька придет? У них в школе тоже какой-то праздник, но он уже заскучал. Я вас обоих сразу тогда и заберу… часа через два. Или три.

— Ну давай… — в сомнениях проговорила я, разглядывая разгромленную квартиру.

Видимо, Мотька заскучал просто смертельно, потому что звонок в дверь раздался через десять минут, а ему еще надо было успеть поговорить с отцом и одеться!

— Могла бы сама меня забрать, — заявил мелкий нахал. — Вдруг я бы потерялся по пути?

То есть, сам пока мелкий, а вот нахал уже как взрослый.

— По пути от школы, где из окон видно подъезд? — уточнила я. — Между прочим, я одна по этой дороге ходила с первого класса!

Матвей мгновенно разделся, но протиснуться в комнату не сумел — я очень качественно завалила дверь матрасом и мусором. Пришлось идти на кухню, где я уже почти закончила и поставила чайник. Энтузиазм выветривался вместе с парами алкоголя и к этому моменту я уже серьезно жалела, что начала это все.

— Да, удобно, когда к дому близко. У нас рядом только какая-то экспериментальная, с раздельным обучением и усиленным патриотизмом. Линейки по утрам, обязательная форма…

— А, так тебя в нашу перевели ради того, чтобы в форме не ходить? — поддела я.

— Нет, на самом деле, — не повелся на мой стеб Матвей. — Я давно просил забрать меня из старой, которая рядом с нашим прежним домом. Там…

— Я понимаю, — быстро сказала я. Каково ему ходить теми же маршрутами, но не иметь возможности вернуться домой?

— Ну и… Мама здесь училась. И папа. Прикольно, учителя мне про них все время рассказывают.

— Что же? — я заинтересовалась.

Любопытно было бы послушать про себя. Но про Варю и Илью тоже ничего.

— Ну как всегда, — он скривил рожицу. — Мама так хорошо училась, папа был таким неординарным, а ты почему-то не можешь два месяца проект сдать, что-то такое.

— Думаю, если ты попросишь их показать аттестаты, очень удивишься.

Припоминаю, что ни один из них надеждой и опорой для учителей не был.

— Ну, знаешь, они стараются вести себя как в голливудских фильмах. Рассказывать мне о маме только хорошее. И папа тоже. А мне было бы интересно услышать про нее настоящую, — признался он. Помолчал и добавил, когда я уже решила, что пронесло: — Расскажи.

— Что рассказать?.. — я отложила губку, которой терла подоконник, навечно, кажется, окрашенный порошком для снятия отпечатков и села на табуретку. Щелкнула кнопкой чайника.

— Какой она была? Ну, без розовых соплей. Вы же ссорились наверняка? Как она тебя бесила?

— Интересный запрос… — я задумалась. Что я могла сказать о Варе до того, как услышала о том, что она умерла, и до того, как узнала, что у нее с Соболевым есть сын?

Сейчас мне тоже хотелось рассказывать всякую милоту.

— У нее было пятнадцать кошек.

— Серьезно? — кажется, Матвей и правда удивился. — Я помню, когда был маленький, у нас был только старый кот Евсей. Совсем слепой. Наверное, он потом умер. А где тогда остальные?

— До выпуска точно были, я ходила к ней на день рожденья и мы все время вылавливали их из своих тарелок и проверяли диванные подушки, чтобы не сесть сверху. А когда решили играть в настолки, попытались запереть всех в маленькой комнате и все время пересчитывали, а они вырывались.

Я улыбнулась. Это было в десятом, когда она только перешла к нам и пригласила всех девчонок знакомиться.

— А еще что? — жадно спросил Матвей.

Глаза его горели. Я попыталась вспомнить, какой сама была в десять лет. Неужели не запомнила бы свою маму? Хотела бы узнать о ней больше?

— Ну, еще она любила сочинять всякие истории про то, что шла в школу, и тут к ней подъехал белый «мерседес», из него вышел арабский принц и подарил ей розу, коня и изумрудное ожерелье. Коня она попросила забрать, ожерелье отдала на благотворительность, а роза вот, притащила в школу в качестве доказательства.

Матвей заржал. Я тоже улыбнулась. Нет, я и тогда подозревала, что это сказки, но какой-то процент истины допускала.

— Я тоже такое сочиняю, кстати! — признался он. — Так прикольно смотреть, как все ведутся. Рассказал недавно, что спускался в Марианскую впадину, когда с папой был на каникулах на океане.

— И что — поверили? — удивилась я.

— Конечно, поверили, — презрительно фыркнул Матвей. — Они ведь понятия не имеют, что такое Марианская впадина! В следующий раз придумаю арабского шейха, честно.

— Начинай с коня, — посоветовала я. — В изумрудное ожерелье хуже верится.

К тому времени, как Илья до нас добрался, мы уже сочинили Матвею биографию не хуже, чем у самой Вари — без цыган с итальянцами, зато с почти случившимся полетом в космос и найденным золотом ацтеков. В качестве доказательства я пообещала ему заказать у знакомого мастера настоящую золотую монету с рожей пострашнее.

Соболев-старший снова как-то странно посмотрел на наше веселье и хмурился всю дорогу до дома. Впрочем, может быть, он просто устал на работе?

* * *

Утром 31 декабря, прямо после ставшего нашей традицией совместного завтрака, Илья ненадолго отлучился к машине и вернулся с грудой коробок в ярких обертках. Он сгрузил их под елку в гостиной и несколько раз художественно переставил, чтобы вся эта композиция стала достойна разворота в глянцевом журнале.

Если нас троих кто-нибудь причесал и переодел, мы бы тоже вписались в этот разворот как идеальная семья. Только и у нас, и у коробок было нечто общее — под блестящими обертками таились секреты.

Мы с Матвеем в панике переглянулись и, кажется, мысль у нас была одна на двоих.

— Я на работу, — бросил Соболев, одевающийся не поднимая глаз от смартфона, который начал пиликать сообщениями с шести утра и затыкаться не собирался. — Вернусь часам к пяти, если получится. Ну, к десяти точно! Еду я заказал, привезут к вечеру.

— У тебя тоже нет подарка? — шепнул мне Мотька.

— Неа…

С одной стороны, как же мы умудрились забыть купить подарки к Новому году?

С другой — последний месяц у всех нас выдался изрядно непростым. Спасибо, что мы собственные имена еще не забыли.

— Пап, можно мы по магазинам? — опередил меня Матвей.

Я вообще-то планировала обойтись без вопросительных интонаций. Но мне можно, я взрослая.

— По каким магазинам? — нахмурился Илья.

— Это такие специальные места, где ты отдаешь деньги за вещи, которые радуют тебя не так долго, как ты эти деньги зарабатывал, — пояснила я.

— Кстати, о деньгах, — вмешался Матвей. — Ты там лимит по карточке увеличь, а? Мне ж теперь еще и Рите нужно подарок покупать…

Восхитительно наглый ребенок!

Мне было интересно, что будет делать Илья? Сам воспитал — сам и огребай.

Они схлестнулись взглядами: одинаково упрямые, одинаково нахальные, одинаково бесцеремонные. Кто победит — сила юности или опыт зрелости? Почему-то хотелось поставить против Ильи. Все-таки Матвей — его продвинутая версия. Идущие следом будут лучше нас.

И я оказалась права. Мотька сделал умильные глазки — и против этого оружия недолгий педагогический опыт Ильи оказался бессилен.

— Увеличу, — буркнул он. — Но при условии, что вы будете шляться только в моем торговом центре. Не хочу перед боем курантов разыскивать вас по всему городу.

— Эй! — возмутилась я. — Мне-то никто лимит не увеличивал! А у тебя там сплошное лакшери!

— Псссст! — Матвей ткнул меня в спину. — Я поделюсь!

— Спелись… — как-то угрожающе сказал Илья.

Я пожала плечами, не ожидая ничего дурного.

Тогда мне показалось, что это просто такая дежурная шутка.

С Матвеем было на удивление легко. В чем-то он вел себя как несмышленый малыш, в чем-то — как полноценный взрослый. Временами рискованно шутил, но тут же тревожно оглядывался, ловя мою реакцию. И мне было — нормально. Он не был моим ребенком и все дальше уходил от образа несбывшегося моего сына. Я его не растила с младенчества, не проживала сложные времена. Он стал просто таким симпатичным приятелем, который делился со мной интересными вещами — а я делилась с ним.

Мы успели купить подарки только для Матильды — напали на ближайший роскошный зоомагазин и с удовольствием подобрали ей красную шапочку Санты, шлейку с новогодними мотивами и целую корзинку деликатесов, от которых слюнки текли даже у нас: соте из кролика, креветки в желе, крем-суп из семги и ломтики ягнятины.

— Пойдем пожрем? — предложили мы после этого друг другу хором. Завтрак был слишком давно, чтобы спокойно пережить то, что кошка будет есть соте из кролика, а мы нет.

— Слушай, а почему ты детей не завела? — внезапно спросил Матвей за трапезой, которая все еще немного уступала кошачьей. Но мы решили, что китайская лапша нас вполне удовлетворит. С креветками.

Креветка-то и застряла у меня поперек горла.

Я еле откашлялась, отпиваясь острым имбирным лимонадом, но это не помогло отвлечься — нить беседы Матвей держал крепко.

— Не сложилось, — ответила коротко, надеясь, что отстанет.

Неа. Я забыла, с каким семейством имею дело.

— Ты же была замужем? Почему не сложилось?

Вот в этом опасность дружбы с тринадцатилетними мальчишками.

— Слушай, а что еще ты обо мне знаешь? — возмутилась я. — Вы с папой меня со всех сторон обсудили?

— Вообще да, — спокойно ответил он. — Должен я был понять, с чего он вдруг к тебе прилип? — Матвей, в отличие от меня, аппетита не терял и, доев свою порцию, хищно смотрел на остатки моей. — Еще будешь есть?

Я молча придвинула ему свою лапшу.

— Ну так что? Расскажешь? — он, к сожалению, мог одновременно жевать и продолжать расспросы.

— Нет, — качнула головой, отпивая лимонад.

— Почему?

Эта их семейная настырность меня в гроб загонит раньше времени.

Я тяжело вздохнула, думая, как бы повежливее послать его нафиг. Рушить наладившиеся хрупкие отношения не хотелось. Вряд ли просмотр других сериалов окажется столь же продуктивным в восстановлении дружбы.

— Только не говори, что я не пойму, — буркнул Матвей, со скоростью света уничтожая мою лапшу.

Примерно это я и хотела сказать.

— Ты была бы отличной мамой, Рит.

Они сговорились, что ли?

Яблочко от яблони…

Или скорее — от осинки не родятся апельсинки.

— Это грустная история, — наконец нашла я отмазку. — Не новогодняя. А у нас еще подарки не куплены.

— Давай это будет таким подарком от тебя, — тут же сориентировался Матвей. — Больше можешь ничего не покупать.

От этих двоих вообще есть шансы избавиться, мне интересно?

— Почему ты хочешь знать? — применила я последний отчаянный прием.

— Потому что мы с тобой друзья, — просто ответил он. — Ты про меня знаешь самое грустное, я тоже хочу лучше тебя понимать.

И я сдалась.

Конечно, я не рассказывала ему все. И без того было страшно и странно говорить на эту тему с тринадцатилетним мальчишкой. Но эта история уже не казалась такой чудовищной и черной, какой была до того, как я рассказала Соболеву.

Матвей переспрашивал некоторые вещи, но, как ни странно, понял меня гораздо лучше, чем большинство моих знакомых взрослых.

И попросил разрешения обнять, когда я договорила.

А потом нам понадобилось мороженое — лучшее средство от душевных страданий.

Даже зимой.

— Значит у меня мог бы быть брат… — задумчиво сказал Матвей, облизывая свой мангово-малиновый сорбет. Я предпочла шоколадное со взбитыми сливками.

И чуть им не подавилась:

— Что?!

— Ну, вы бы с папой все равно встретились в конце концов. Только у тебя был бы сын и мы могли с ним подружиться. Как с тобой, только…

— …лучше, ага, — кивнула я. — Ну вот не факт, что я бы развелась, будь у меня сын.

— Пффффф… — выдал неоспоримый аргумент Матвей.

Ну, конечно, в его глазах все было так просто.

От того, что он не охал, не давал советов, не сочувствовал фальшиво, а просто принял мой рассказ как часть жизни — ну вот у него мама умерла, а у меня сын — мне и самой было как-то проще об этом говорить. Не ходить на цыпочках вокруг да около, но и не отрицать, что это больно и страшно.

— Но ты еще можешь иметь детей? — вдруг забеспокоился Матвей.

— Технически — могу, наверное. Но…

— Но боишься?

— Да.

— И я боюсь.

— Чего?

Где еще говорить о серьезных и важных вещах, как не на скамейке, спрятанной под тяжелыми ветвями огромной, в три этажа, новогодней елки в самом сердце развлекательного комплекса. Где-то там, в скучных зеленых коридорах Илья решал последние вопросы перед началом самой зажигательной ночи в году, которую он планировал провести с нами.

А мы — говорили.

О нем тоже.

— Что с папой тоже что-нибудь случится.

— Ох… — я отставила свое мороженое и обняла бедного Мотьку за плечи.

Чем тут его утешишь? Мой пример доказывает как раз то, что случиться — может. И молния бьет дважды в одно место, и бомба падает в воронку от предыдущей.

— Когда он меня только забрал, я его так ненавидел, что хотел убить… И теперь боюсь, что это сбудется.

Матвей вяло ковырял ложечкой в розовой жиже, в которую превратилось его мороженое. Неужели наелся наконец? Или тоже поперек горла встало?

— Зачем убивать? — спросила я. — Это же не вернуло бы…

— Ну, я был маленький. Особо не думал, — он хмыкнул и все-таки слизнул мороженое с ложки. — Сначала украл нож из кухни. Но понял, что не справлюсь. Решил отравить. Прочитал где-то, что мускатный орех ядовит в больших количествах и, когда был у бабушки, нашел у нее в буфете. Там имелся в виду порошок, наверное, а у нее был прямо твердый такой. Я попытался его разбить, но ничего не получилось.

— Господи, малыш… — я не успела справиться с приступом жалости к маленькому глупому Мотьке, который пытался расколоть этот старый окаменевший орех, чтобы скормить его Илье… — Ой, прости!

Я закрыла рот ладонью. Вот сейчас мне влетит за этого «малыша»…

— Сама ты… — фыркнул Матвей.

— У меня не очень много опыта общения с подростками, — повинилась я. — Только себя помню в твоем возрасте.

— И как это было? — Матвей с удовольствием подхватил новую тему.

— Я в тринадцать лет? — я закатила глаза. — Ужас! Как будто с меня содрали кожу, переломали ноги и руки — отовсюду торчат кости и нервы — и за все задевают. И все вокруг дико бесят!

— Не, у меня полегче… Все, конечно, бесят, но без костей, — Матвей наконец сдался и выбросил растаявшее мороженое. — Пошли? Нам еще папе подарки покупать.

Мы выбрались на свет божий и побрели наугад среди пестрой суеты — ни одной идеи у нас пока не было, да и разговоры все равно продолжались.

— Я и к папе не хотел, и к бабушке не хотел, — признался Матвей. — Она всегда Витьку больше любила. Наверное, потому что его папа с нами жил, пока они с мамой не развелись. И ей помогал. А мой — нет…

— Думаешь, поэтому? — с сомнением спросила я. — Может быть, он просто был младше тебя, и с ним приходилось больше возиться? Вот и казалось, что раз больше внимания уделяет, то больше любит?

— Я с этой стороны не думал…

Для людей, которые пришли на шопинг, мы непозволительно мало смотрели по сторонам.

Поэтому я только с третьего раза услышала, как меня кто-то зовет:

— Рита! Ну Рита!

— А? — я оглянулась, ища, кто это может быть, и заметила… Ангела, машущего мне из дверей роскошного салона красоты.

Да, это не заштатный торговый центр на окраине. Он знал, куда уходить.

* * *

Ангел затащил нас внутрь, усадил на диван, снарядил кого-то за чаем, кофе и колой для Матвея и всплеснул руками:

— Рита! Какая ты стала красотка! Вот что значит — женщина нашла свой образ!

Не знаю, какой образ он имел в виду. Я как с утра впрыгнула в джинсы и свернула волосы гулькой, так до сих пор и ходила. Разве что мороженым вымазалась.

Но он был так искренен в своих комплиментах, что оставалось только согласиться. Да, вот, нашла образ. Уникальный стиль «за пять минут до Нового года», будет очень моден в грядущем сезоне.

— Я по тебе тоже ужасно соскучилась! — я не выдержала и обняла его. — Твоя помада мне очень пригодилась, спасибо!

— Кто бы сомневался, — отмахнулся он и тут же обратил внимание на Матвея: — А это кто? Твой новый юный поклонник? Все правильно делаешь! Какой толк от нас, старперов?

Матвей подавился колой — кажется, он решил, что Ангел это всерьез.

Тот заботливо похлопал его по спине, а мне подмигнул. Настроение стремительно шло вверх, выбираясь из тех лирических оврагов, куда мы его загнали своими откровениями. Так, глядишь, и до праздничного уровня доберется.

Я хотела спросить про Раису, но тут заметила, что Матвей, едва откашлявшись, вдруг вытянулся и замер, сделав стоку как охотничья собака. Я проследила за его взглядом — на огромном постере был изображен парень примерно его возраста с синими волосами и написано: «Палитра твоего настроения! Краска для волос с защитным эффектом!»

— Рита-а-а… — очень странным голосом позвал меня Матвей. — А знаешь, что я хочу на Новый год?

— Ты уже выпросил свой подарок, — напомнила я.

— Ну ты же не приняла это всерьез?

Я обернулась к Ангелу, который с пониманием смотрел на нас двоих.

— И вот что с этим делать?

— Это дитя того красавчика, с которым ты в Париж намыливалась? — поинтересовался он. — Вьют они из тебя веревки, я смотрю.

— Не то слово… — пробормотала я, глядя, как Матвей увивается вокруг плаката, чуть не облизывая его. — Причем Парижа так и не было, что самое обидное.

— Какие твои годы, Рит… — покачал головой Ангел с таким видом, будто ему не около того же тридцатника на вид, а минимум в три раза больше. — Будут у тебя еще и Париж, и Венеция с поющими гондольерами, и медовый месяц на Мальдивах.

— Обещаешь?

— Чур, я твой свадебный парикмахер!

Я хмыкнула. Предложение мне пока никто не делал, но таки хотелось поверить в сладкие песни Ангела…

— Рита-а-а-а! — раздалось завывание со стороны плаката и я повернулась к Матвею, готовая принять бой, заранее зная о своем поражении.

Ни старшему, ни младшему Соболеву я противостоять не умела.

Спустя час ребенок стал буквальным воплощением определения «дети-индиго». Прическа густейшего синего цвета шла ему необычайно, усиливая характерный нездешний соболевский вид. Теперь он еще лучше вписывался в какой-нибудь из крапивинских фантастических миров. Стоял такой тонкий, изящный, гордо вскинув голову, не глядя как за его спиной сталкиваются галактики и сплетаются параллельные миры.

Только в зеркало поглядывал, чтобы оценить эффект.

Заодно, чтобы не терять времени даром, и мне сделали яркий новогодний макияж — тут со звездочками и блестками переборщить было невозможно! Даже появилась опасная мысль уговорить Илью после боя курантов оставить ребенка спать, а самим сбежать потанцевать и выпить в его клубе. Хотя наверняка для него вся эта музыка, танцы и пузырьки шампанского — рабочая рутина. Но для меня-то нет!

Мы помахали на прощание умиленному Ангелу и отправились в ближайшую кофейню — составить наконец план покупок, а то такими темпами только один Матвей останется с подарками. Ну и Матильда.

Туда к нам и явился Илья, позвонивший в тот момент, когда Мотька почти убедил меня, что боксерская груша в виде Валуева в полный рост — отличный подарок человеку на руководящем посту. Нерадивые подчиненные увидят, как начальник оттягивается, и решат на всякий случай вести себя прилично.

— Это что?!

Соболев встал в дверях кофейни, даже не потрудившись подойти поближе. Тот самый суровый вид и командирский голос, который мы себе нафантазировали в адрес его сотрудников, сейчас достался нам. И как-то сразу стало жаль, что грушу мы купить не успели. Могли бы укрыться за Валуевым, он бы не выдал.

— Что случилось? — удивилась я такому суровому началу.

— Вот это у него на голове — что?

Илья подошел поближе, мотнул подбородком в сторону Матвея, но смотрел при этом на меня.

— Это его новогодний подарок.

— Ага, понятно. — Илья развернулся к сыну: — Матвей. Мы о чем с тобой говорили? Ты помнишь? Ты мне что пообещал?

Праздничное настроение неумолимо дохло, испуская последние хриплые стоны как постиранная говорящая игрушка. Матвей ничего не отвечал. Он сидел молча, опустив глаза и упрямо глядя в свою чашку. Только тонкие пальцы до белизны костяшек сжимали край стола.

— Илья… — я встала ему навстречу.

— А ты молчи! — полыхнул он таким яростным взглядом, что меня почти отбросило обратно в кресло. — С тобой потом обсудим.

— Ты чего? — я потрясенно смотрела на своего любимого мужчину, вдруг из тонкого проницательного насмешника обратившегося в какого-то гоблина.

— А хотя нет… — он скрестил на груди руки. — Ты права. Что с него взять. А вот ты взрослая женщина. Могла подумать о последствиях? Как он в школу с этой синей башкой пойдет после каникул?

— До школы далеко… — попыталась объяснить я.

— И поведу его туда я, разумеется. И снова буду получать за отсутствие школьной формы, за переводные татуировки, за кольца в носу и прочую хрень!

Кольца в носу? Я покосилась на Матвея. Значит, не миновал его подростковый бунт. А выглядел таким разумным парнем…

— Ты будешь с его учителями ругаться?!

Я до сих пор не видела Илью таким злым. Чем дальше, тем больше он ярился — и тем ниже опускалась голова Матвея. И поднималась моя.

— Могу я, — тоже скрестила руки на груди.

— Можешь? Можешь?! А ты ему вообще кто? Ты, может, за него отвечаешь? Почему ты считаешь себя вправе принимать такие решения, не посоветовавшись со мной? Это мой сын! Не твой!

Холодело. Окна, что ли, открыли?

Какие окна, нет тут окон.

Я потерла ладони друг о друга.

— Что ты молчишь?!

Илья нависал надо мной, давил своей яростью. И чем больше он давил, тем спокойнее мне становилось. Холод просачивался под свитер, успокаивал чувства, поливал маслом разбушевавшийся было океан моих эмоций.

— Что молчу? — переспросила я. — Да.

— Что да?

— Ты прав. Он не мой сын.

Я не успела прочитать никаких чувств в быстром взгляде Матвея на меня.

— Хорошо… — уже спокойнее сказал Илья. Хотя и немного растерянно.

— И кошка была не моя, — я вернулась к своему стулу, взяла куртку и принялась одеваться. — Это у вас семья, у вас близкие отношения и общие трудности. А я просто такая тетенька, которая сначала выкармливает принесенного тобой котенка, чтобы ты его потом забрал себе.

— При чем тут это?

— А потом встречается с твоим сыном. Общается с ним. Начинает его потихоньку любить. Но как только что-то идет не по плану, ты снова делаешь то же самое. Забираешь его. Потому что он не мой сын.

Я застегнула куртку, намотала шарф и взяла свою сумку.

На Матвея старалась не смотреть.

— Рита!

— Не кричи. Я сама виновата. Сама поддалась слабости, сама разгребаю. Один ты весь в белом. Дурак ты, Соболев, — и я обогнула его, направляясь к выходу.

Внутри меня было абсолютное ледяное спокойствие. Только перчатки почему-то никак не хотели натягиваться на пальцы, словно заколдованные.

За спиной послышался, какой-то шум, звон, топот. Возглас: «Матвей, стой!»

Но я не стала оборачиваться, все равно ничего не увидела бы из-за пелены слез.

* * *

Автобус тащился медленнее обычного — за несколько часов до нового года людям было не до того, чтобы соблюдать правила дорожного движения. Толпы на улицах временами выплескивались на проезжую часть и тогда к шуму, крикам и взрывам петард добавлялись гудки машин.

Но тем, кто ехал вместе со мной, было, в принципе, все равно. Они были слегка пьяны, возбуждены и веселы. Менялись блестящими шляпами и красными колпаками, пили шампанское из горла и размахивали светящимися волшебными палочками так, что от их мерцания слезились глаза.

— Девушка, улыбнитесь, вы такая красивая! — пристал ко мне высокий парень в дьявольских рожках. — Хотите, исполню любое ваше желание? Я волшебник! Загадывайте!

— Исчезните! — от всей души загадала я.

Он покачал головой, вздохнул, но и правда исчез.

Наверное, действительно волшебник.

Пальцы мерзли — с перчатками я так и не справилась.

Дома по-прежнему царил разгром. За прошедшую неделю, к сожалению, меня не навестили волшебные гномики и не привели квартиру в порядок. Я с трудом отодвинула от двери матрас, вошла в разгромленную комнату — и вдруг поняла, что устала. Сил не осталось даже на минимальную уборку, даже соорудить спальное место казалось непосильной работой.

Я села в кресло у рабочего стола и просто вертелась в нем туда-сюда, туда-сюда, глядя в потолок. В голове была звенящая пустота.

Отличный будет Новый год. Даже лучше прошлого, когда я пила шампанское в одно лицо, ругаясь с президентом по телевизору. А потом пошла гулять и познакомилась с симпатичным парнем, который дал мне пострелять из ракетницы. Мы с ним отлично провели новогодние каникулы, но оказалось, что встречи со мной не вписываются в его рабочее расписание.

Точнее, он не захотел их вписывать.

Ни одной связной мысли у меня так и не появлялось. Я устала беспокоиться и думать, что опять сделала не так. Если меня такой, как есть, недостаточно, то ну это все к черту. Всю жизнь на цыпочках не проходишь, а бояться лишний раз открыть рот — этого я еще в школе наелась и нисколько не скучаю по уникальному тухлому привкусу.

Туда-сюда. В глухой тишине квартиры только поскрипывал механизм кресла — и все.

Скрип-скрип.

Туда-сюда.

Устала. Устала. Устала.

Свернуться бы клубочком и полежать. Но негде.

Поэтому я продолжала крутиться.

Скрип-скрип…

Скрип-скрип…

И тут тишину разорвала резкая трель звонка.

Будь у меня сердце послабее, этот Новый год стал бы последним.

За дверью стоял Соболев.

Младший.

Я медленно выдохнула. Перед Ильей я бы захлопнула дверь без сомнений, но с его сыном так поступить не могла.

— Передай отцу, что это подлый прием.

— Он не знает, что я тут.

Матвей без колебаний шагнул через порог, и мне не оставалось ничего иного, кроме как посторониться, пропуская его.

— Хорошо… — я прикрыла дверь и повернулась, скрестив руки на груди. — Ну и зачем ты тут?

— Извиниться.

Матвей быстро провел ладонью по лицу, стирая еле заметные, но очень характерные грязные разводы на щеках. Я сделала вид, что не заметила.

— Ты не делал ничего плохого.

— Делал! — сказал он, упрямо вскидывая на меня глаза, но тут же упираясь взглядом в носы кроссовок. — Я знал, что он взбесится, если я покрашусь. Мы с ним это обсуждали, он запретил так делать. Специально не стал тебе говорить, подумал, что прокатит. Ты же не знала.

— Я не знала… — тихо повторила я.

Да и какая разница?

Дело не в волосах. Я все равно однажды сделала бы что-то не так. Маленький манипулятор только приблизил роковой момент.

— Прости меня, я очень виноват, — снова сообщил Матвей своим кроссовкам. — Никогда бы так не сделал, если б знал, чем кончится.

— Спасибо, — искренне сказала я.

Не так уж часто мне встречались в жизни люди, которые открыто признавали свою неправоту. Интересно, это с возрастом уходит? Или в детстве мы тоже изворачивались до последнего? Я не особо помнила — кроме острых приступов отвращения, когда меня заставляли извиняться силком, хотя я даже не ощущала своей вины.

— Ладно, — кивнул Матвей и принялся расшнуровывать кроссовки. — Поставишь чайник?

Я закатила глаза:

— Отцу не хочешь сообщить, где ты?

— Сам найдет, — отмахнулся он и сунул нос в разгромленную комнату. — Ого…

Я прошла следом, щелкнула выключателем — лампочка в люстре ярко вспыхнула и погасла навсегда. Черт знает, что за день!

Пришлось включить рабочую лампу. В ее холодном белом свете ультрамариновый цвет на Мотькиных волосах смотрелся особенно шикарно. Очень зимний оттенок, и идет ему необычайно.

Вот зря Соболев, все-таки зря.

Могла бы и я с завучем поговорить, в чем проблема? Только в том, что я совершенно никто этому несносному подростку?

Одноклассница родителей — это не статус.

Матвей плюхнулся в мое скрипящее кресло, сделал полный оборот и внезапно вперился в меня фамильным пристальным взглядом:

— Ты любишь папу?

— Допустим, — я скрестила руки на груди.

— Ой, нет… — он смешно сморщил нос. — Давай без этого.

Ох, какие знакомые интонации прорвались вдруг!

Я постаралась скрыть улыбку:

— Люблю.

Матвей еще немного покачался туда-сюда. Скрип кресла бесил, но я ждала продолжения.

И дождалась.

Он замер и снова встретился со мной взглядом:

— Тогда роди мне сестру.

— Что?! — я поперхнулась воздухом.

Ничего себе заявки!

— Ну, когда папа начал возникать, я понял, в чем проблема. Ты сейчас мне никто. Но если у меня будет сестра, станешь…

— Кем? — еле откашлявшись, спросила я.

— …мамой.

Он отвел глаза, рассматривая стену.

Ну что с ним делать?

Я вздохнула:

— Не конопать мне мозги. Мама у тебя уже есть. Я сразу сказала, что это технически невозможно.

— Другой мамой. Что тебе непонятно? — Матвей кинул на меня мгновенный быстрый взгляд и снова отвернулся.

В другую сторону.

Там ему на глаза попался мой рабочий стол, где, освещенные безжалостно ярким светом, валялись мои неудачные попытки собирать украшения в мрачном состоянии духа.

Он залип, разглядывая инфернальных уродцев, на которых не польстились даже воры.

— Чума-а-а-а-а… — восхищенно заявило новое оригинальное поколение с уникальным художественным вкусом. Чую, надо было его не по магазинам таскать, а по музеям. — Охрененно… Это ты делаешь?

— Я… — призналась, испытывая смешанные чувства.

Матвей с каким-то совершенно обалделым видом рассматривал несколько готовых колец, браслет и серьги, от которых даже мне становилось не по себе.

— Это полный крышеснос… — он замер, склонившись над столом и стараясь даже не дышать. — А можно?..

— Что? — не поняла я.

— Я куплю?.. — он почему-то смутился.

— Зачем?

Что за извращенные желания в столь юном создании?

Матвей смутился окончательно, крутнулся на кресле, только что ножкой не повозил в пыли. Буркнул:

— У меня есть одна… знакомая. Она терпеть не может всяких розовых котиков и прочее, что девочкам положено. Ходит в черном, губы красит фиолетовым, а волосы красным… Ну такая, необычная.

Я покосилась на его синюю шевелюру, теперь гораздо лучше понимая истоки просьбы о новогоднем подарке. Не стала комментировать — Матвей и так покраснел и съежился под моим взглядом.

— Думаешь, ей понравится?

— Конечно! — он подскочил так, что бедное кресло аж взвыло. — Эти штуки как будто появились из глубин ада! Она оценит!

Именно глубины ада меня и смущали. Но раз так…

— Забирай.

— Сколько стоит? — Матвей полез выгребать смятые купюры из карманов джинсов.

— Ну, Моть… — укоризненно сказала я.

— Ну, Рит! — в тон мне отозвался он. — Так надо!

— Ну, раз надо… — я назвала сумму наугад, примерно прикинув, чтобы его налички хватило. — Погоди, дай упакую. Не из карманов же будешь выгребать.

Пока я искала черные коробочки для украшений — я помнила, у меня еще оставались такие, Матвей успешно справился со смущением и решил в качестве благодарности меня добить:

— Я не договорил!

— О боже…

Я знала, что за эти украшения мне еще придется пострадать.

— Сейчас мы все по отдельности. А если бы ты родила мне сестру, мы бы стали семьей. И папа не маялся бы фигней, и ты имела бы право меня воспитывать. Или разрешать всякую хрень. Он бы поорал, конечно, но вы бы все равно помирились.

— Ох, Моть… — я уложила свои исчадия преисподней в черные бархатные гробики для суровой подружки Матвея и вручила ему весь набор в аккуратном картонном пакетике. — Первый раз такое вижу. Ты вообще-то должен ревновать папу к новым детям, ты в курсе? Может, тебе книжку по подростковой психологии подарить?

— У меня есть, я все читал! — с довольным видом заявил он. — И выяснил, что наша психологичка в школе — дура!

Вспомнив его молодую и красивую психологичку, я мысленно с этим согласилась. Но вслух заметила тактично:

— Не все психологи одинаково полезны.

— Это точно! Ну так что — родишь мне сестру? — сощурил он наглые глаза.

Я с ужасом поняла, что это очередная серия их семейного упрямства. Окей, как мне теперь из этого выбраться?

Неловкий момент прервал очередной звонок в дверь.

Момент стал еще более неловким, когда я впустила в квартиру Соболева-старшего.

* * *

Первым делом Илья взглядом нашел за моей спиной Матвея, и жесткое выражение на его лице чуть смягчилось. А потом вскинул глаза на меня.

— Рит… — он печально покачал головой. — Ты не поверишь, но я…

— Ага-а-а-а-а! — завопил Мотька, обрывая его исповедь. — Так ты мне врал! Я знал, я знал, что у меня в телефоне следилка есть!

— Нужна она мне больно, — огрызнулся Илья. — Я вообще не за тобой, я к Рите. Но раз уж ты здесь — марш в машину.

— Но я…

— Быстро!

— Понял.

Матвей испарился со сверхсветовой скоростью, оставляя нас наедине.

Я уже поняла, что шансов избежать этого разговора никаких, поэтому махнула рукой в сторону кухни. Там даже чайник еще не успел остыть. Я кинула по пакетику успокоительного сбора в две чашки. Нас, конечно, травки уже не спасут, но зато потом буду говорить, что сделала все, что могла.

Илья поболтал пакетик за веревочку, глядя как тот окрашивает кипяток в желтовато-зеленый цвет, подождал, пока я поставлю на стол вторую чашку и поймал меня за руки, притягивая к себе.

Тихо сказал, глядя снизу вверх:

— Рит, я дурак. Ты была права.

Я замерла, наслаждаясь тем, как нежно его большие пальцы поглаживают самую серединку моих ладоней. Трепетно, осторожно, едва касаясь. И эта трогательная ласка вдруг что-то сдвинула внутри. Вместо того, чтобы холодно согласиться с этим определением и пойти пить свой чай, я вдруг всхлипнула и пожаловалась ему:

— Я ведь делала ровно то, что ты хотел. Была с тобой, с ним. Вместе.

— Знаю… — Илья коснулся губами моих ладоней. — Я же говорю — дурак, дурак, ревнивый твердолобый дурак. Что мне еще сказать, Рит?

Я беспомощно пожала плечами. Слезы были слишком близко, чтобы рисковать что-то отвечать вслух. Илья шумно выдохнул, обнял меня и усадил на колени. Осторожно, словно ожидая возражений, коснулся губами губ. Я прикрыла глаза, пережидая головокружение. Эти нежные касания чувствовались острее любых страстных объятий. В них он был самим собой — тем, кого я помнила и кого любила. Внимательным, умным, искренним.

— Скажи знаешь, что… Почему тебя так бесило, что мы с Матвеем спелись, — попросила я, не открывая глаз. — Я была так рада, что с ним так легко, что он такой славный…

— Я же говорил тебе, что он похож на меня. Минимум наполовину, — Илья боднул меня лбом и снова легко коснулся губ, обозначая поцелуй. — В этом и проблема.

— В том, что похож?

— В том, что он практически я. Второй шанс прожить жизнь — на этот раз без ошибок, без препятствий, ненужных сражений и кривых дорожек к правильным решениям. Наверное, так бывает у всех родителей. Хочется сделать жизнь ребенка легче, лучше, проще. Чтобы он получил все то, что не получил ты сам.

— И в чем же беда?

— В том, что в какой-то момент я начал ему завидовать. В моем детстве не было таких игрушек, таких книг, таких возможностей. Таких родителей, в конце концов, — Илья ухмыльнулся. — И даже с тобой он нашел общий язык намного быстрее меня самого. Я старался дать ему все, чтобы он стал лучше меня — и он стал. А меня теперь куда?

— Ты ревновал его ко мне? — удивилась я. — Но я же с самого начала делала это только ради тебя!

— Его к тебе, тебя к нему. Злился. Чувствовал себя лишним. Ты и в самом деле прекрасная мать, я не ошибся тогда. А я?

— А ты прекрасный отец, — я взъерошила его пшеничные волосы. Не такие пушисто-легкие, как у Матвея, жестче, чуть темнее, но видно, что одна масть. Один характер. — Ведь это ты сделал его таким, что мне стало с ним легко. Три года назад он ненавидел тебя, а сегодня пришел просить нас помириться.

— Ах, он за этим пришел… — Илья рассмеялся. — Вот паршивец.

— А ты думал?

— Сбежать из дома и спрятаться. Куда ему еще? Бабушка прямо сказала, что больше с ним возиться не будет. Когда он вывихнул ногу, то устроил им там всем безобразную сцену, что хочет ко мне. Она очень обиделась. Перед друзьями он выпендривается, никогда не покажет слабость.

Я смотрела на Соболева и не верила, что такой умный человек вот прямо сейчас словами через рот говорит, что его ребенок доверяет ему больше всех остальных взрослых, и сам этого не слышит.

— Эй… — я запустила пальцы в его волосы и слегка потянула, потормошила его. — Ты самый главный взрослый для него. Он тебя любит, он к тебе тянется. У тебя уже все получилось.

— Не знаю… — Илья прижимал меня к себе и впервые со школы я видела его таким уязвимым. Словно его наглость и уверенность тоже были защитной броней, подобной моему гламурному образу. А сейчас мы были как две улиточки без раковин. — Когда он ко мне попал, вообще никто не верил, что я справлюсь. Даже я сам. Хорошие отцы получаются из другого материала.

— Вот видишь, как вы все ошибались. Даже ты сам.

Я провела пальцами по его скулам, очертила линию бровей, нахмурилась, нащупав неровность на спинке носа.

— Ломали. Три раза. Отличный у нас хирург был, каждый раз собирал все лучше, — Илья улыбнулся, и я продолжила путь кончиками пальцев, повторяя контуры этой улыбки.

— Что тяжелее — ребенок или армия?

— Ребенок, — ответил он, не задумываясь. — Армия однажды кончается. Любой кошмар становится предсказуемым, даже скучным. Ребенок — никогда. Это пожизненные сюрпризы, седые волосы и сожженные нервы.

— Ты светленький, у тебя седину еще долго не будет видно, — утешила я его.

— А нервы откуда брать? Я за последние три года приобрел славу начальника-тирана. Не на Матвее же срываться…

Я промолчала. Отвернулась, чтобы не было видно разом выступившие слезы.

Не на Матвее. Зато на мне можно.

— Рит… — он как-то почувствовал мое изменившееся настроение. — Не плачь, пожалуйста, моя хорошая, только не плачь. Хочешь — ругайся на меня.

— Ты его правда любишь…

— И тебя люблю. Может быть, даже чуточку больше, только ему не говори.

— Тогда почему… — я всхлипнула, попытавшись остановить неумолимо льющиеся слезы, но почему-то стало еще хуже. — Почему ты унес Писклю? Почему ты не вернулся? Разве его бы ты бросил вот так?

— Хорошая моя… — Илья прижал меня к себе так крепко, словно пытался остановить этим поток слез, с которым я сама не справлялась. — Как мне загладить всю эту вину перед тобой?

— Не знаю… — мне очень хотелось его простить. Очень. Надо было только найти — как. — У меня снова такое ощущение, что моя любовь тебе не нужна. Так уже было, я привыкла, я знаю, как это… Просто больше не хочу — так.

— Нужна! — он прижался щекой к моей щеке, баюкая меня на руках. — Нужна, Рит. Больше всего на свете мне нужна твоя любовь. Просто так сложно было в это поверить. Что ты любишь меня просто так, ни за что. Незаслуженно.

— Дурак ты, Соболев… Как можно заслужить любовь?

— Не знаю, Рит… Я ничего об этом не знаю. Ты какое-то невероятное чудо, которое досталось мне непонятно за какие заслуги. Страшно представить, чем придется за это расплачиваться. Но мне вообще ничего не жалко. Кроме Мотьки. Пожалуйста, не уходи.

— Да куда я от тебя денусь…

Особенно теперь, когда запасы моей любви к нему, незаметно копившиеся много-много лет, вдруг оказались нужны.

— Я сделаю все, чтобы ты больше никогда не плакала. Если я сумел измениться ради Матвея, я сумею и ради тебя. Ты стоишь этого, по-настоящему стоишь.

Говорят, только первая любовь бывает настолько сильной. Еще говорят, что она такой только кажется — просто потому, что у нас нет иного опыта.

Но это неправда. У меня был опыт.

Я влюблялась и засматривалась на однокурсников. Я любила мужа. Я очаровывалась другими мужчинами даже потом, когда он разбил мне сердце.

Но только сейчас мне кажется, что это все было бледными тенями того настоящего, что я ощутила впервые в четырнадцать лет. Того, что вдруг воскресло сейчас, когда мне намного-намного больше. Такое же яркое, наполняющее всю жизнь ослепляющей радостью, а кровь — искристыми пузырьками.

Никому об этом не расскажу. Зачем зря расстраивать людей? Пусть она будет только моей — моя первая и настоящая любовь.

* * *

Чай пришлось заваривать заново. Илья не хотел отпускать мою ладонь, словно боялся, что я захохочу и, крикнув: «Обманула дурака!» вылечу в окно на метле.

И Матвея прихвачу. Из таких мальчиков и получаются Кощеи Бессмертные, я точно знаю.

Я поставила на стол еще две чашки, на этот раз с нормальным черным чаем. Говорила же, что успокоительный не поможет.

За окном взрывались петарды, часы бежали вперед неумолимо, но мне нужно было еще немного времени, чтобы успокоиться.

— Как у тебя получилось подружиться с Мотькой? От ненависти до любви и вот это все?

Илья кинул на меня укоризненный взгляд.

— Что? — удивилась я. — Ты же планируешь изменяться и добиваться. Я должна знать, что меня ждет.

— Ну, для начала я чуть не свихнулся.

— Почему «чуть»? — я быстро закрыла рот руками. — Молчу-молчу.

— Иди-ка сюда… — он снова сгреб меня в объятия и устроил у себя на коленях. Так было неудобнее, но намного приятнее. — Будешь получать наказание за каждый ядовитый комментарий.

И он лизнул меня в шею и слегка прикусил мочку уха.

— Я не поняла — ты запрещаешь или поощряешь? Какие-то противоречивые сигналы… — пробормотала я, плавясь от нежности.

— Запутываю и лишаю воли к сопротивлению.

— Ты не отвлекайся. Сошел с ума, ладно. А дальше-то что?

— А дальше стало понятно, что надо что-то с Матвеем делать, обратно уже поздно засовывать. Отчиму и своего одного по горло было. Куда ж его девать?

— Тот самый момент, когда ты вспомнил обо мне, да?

— А вот и нет, — он нахально улыбнулся.

— Что-о-о?! — возмутилась я.

— О тебе потом. Сначала хотел куда-нибудь сплавить, но совесть не дала. Потом дико злился: на себя, на Мотьку, на Варю — что не сказала с самого начала, что не сказала потом, что посмела умереть. Потом уговаривал себя, что это всего на восемь лет. Стукнет восемнадцать — пусть катится, куда хочет. Потом мне казалось, что я никогда не справлюсь. С моим тогдашним образом жизни это было совершенно невозможно.

— Расскажешь мне потом про те веселые деньки, — заметила я, пытаясь дотянуться с его коленей до своей чашки чая. Чуть не упала — он подхватил меня в последний момент и придвинул поближе свою.

— Вряд ли… — покачал головой. — Ты не хочешь этого знать.

— Хочу! — упрямо сказала я. — Ты очень увлеченно извиняешься, мне понравилось.

— Ох, Рита…

— Что — тоже не веришь, что станешь ангелом в один момент? — я ехидно прищурилась. — А то звезду с неба, черевички царские, а сам…

— Конечно, сразу не стану, — спокойно отозвался Илья. — Но у меня уже есть опыт изменений, и я знаю, куда двигаться и какие там есть ловушки.

— И что ты делал?

— Для начала взял отпуск на полгода, чтобы посвятить все время Мотьке. Сходил на курсы приемных родителей, потому что, ну, ты понимаешь, он был мне совершенно чужим.

— Что же ты не женился, в самом деле?

— Не то, чтобы я не пробовал… — он задумчиво улыбнулся. В этот момент мне захотелось попросить список всех, с кем пробовал и методично их перестрелять. — Но те женщины, что велись на мой статус, деньги, внешность — они все обращались с Матвеем как с игрушечным пупсом, а не человеком, хоть и маленьким. Это же так мило — отец-одиночка, которого может спасти только настоящая женщина! Сюсюкали, но его желаниями и мыслями не интересовались. Ребенок же, типа, им лучше знать, как для него лучше.

Ох ты… а я-то мучилась, что именно это у меня и не получается. Что не хочется всех деточек по умолчанию любить и тискать. Хорошо, что не стала пробовать.

— Няню? — я не сомневалась, что он попробовал все вариант, но было любопытно почему нет.

— Ну какая няня… — Илья поморщился. — Те же проблемы, что и с девицами, плюс все равно пришлось бы налаживать с ним отношения. Проблема не в накормить-выгулять, а в том, как он ко мне относился. Поначалу была жесточайшая война.

— Да уж наслышана…

— Что он тебе рассказал? — настороженно спросил Илья. Его руки, обнимавшие меня за талию, стали жесткими, пальцы впились в кожу.

— Тише, тише… — я потихоньку ослабила его хватку. — Судя по всему — довольно мало. Теперь мне еще интереснее, что ж там у вас было…

— Как сахар в бензобак насыпал — рассказывал? — вздохнул Илья.

— Неа. Изобретательный мальчик.

— Значит, про камень, который под педаль тормоза положил — тем более не стал.

Я поперхнулась чаем. Милый Матвей, милый, милый. Про мускатный орех, значит, повинился, а про настоящий косяк умолчал…

— Он реально хотел тебя убить?!

— Могло даже получиться.

— И что? — я на всякий случай ощупала Соболева, чтобы убедиться, что он цел. — Ты разбился?

— Я сразу не понял, рванул от зала по пустому шоссе. Когда дошло, что что-то не так, тормозил об отбойник, молясь, чтоб до перекрестка успеть. Первый раз с армии закурил, и то зажигалку подносили, у самого руки тряслись.

— Что ты сделал с Матвеем?

— Ну видишь — живой бегает, значит ничего страшного! — Илья тихо засмеялся, уткнувшись лбом мне в плечо. Мне же было не до смеха. Захотелось непедагогично выпороть одного товарища. — А ты бы что сделала?

— Проверяешь? — сощурила глаза.

— Нет, — он чмокнул меня в нос. — Просто интересно. Вдруг были варианты получше.

— Не знаю, — я подумала минуты две и покачала головой. — Честно. Отвела бы к психологу?

— К психологу мы и так ходили. Но эту историю я ему не рискнул рассказать. Я тогда еще болтался между состояниями: «заберите ЭТО кто-нибудь» и «никому не отдам». Подумал, что не дай бог, поставят на какой-нибудь учет или отправят в интернат для малолетних преступников. Сам справлюсь.

— Справился?

— Мы поговорили. Я спросил, чего он хотел добиться. Объяснил, какие бы были последствия. Предложил подумать, как можно достичь его целей, не убивая меня, если это для него не принципиально.

— Помогло?

— Да. Где-то в тот момент мы и придумали, как жить вместе и не пытаться друг друга убить. Ему это было выгоднее, у меня возможностей больше, — Илья злорадно ухмыльнулся. — И об этом я ему тоже рассказал. Стали заключать договоры, как два взрослых человека. Ему понравилось.

— Но он же еще ребенок!

— Довольно умный ребенок. Гены, все такое…

— Сам себя не похвалишь…

— Угу… Так что — теперь ты в меня веришь?

Я задумалась.

— Что мы будем делать, если я опять разрешу Матвею то, что ты запретил? Если нарушу какой-нибудь ваш договор? Если в принципе сделаю то, что тебе не нравится?

Илья вздохнул, провел пальцами по моей щеке, едва касаясь, легко и нежно.

— Разговаривать мы будем, Рит. Снова будем разговаривать. И я всегда буду на твоей стороне.

— А кто будет на стороне Матвея?

— Матильда. Эта кошка явилась для того, чтобы вырасти в его верную защитницу и кусачую заразу. Цапнула меня вчера, когда я на Мотьку наехал, что он посуду не убрал.

— Правильно сделала, — я поймала его руку и тоже цапнула. — Хоть кто-то за меня отомстил!

— Когда я ее увозил, она мне все руки до кости располосовала, — мрачно сказал Илья. — Месяца два заживало, люди косились.

— Мало! — кровожадно заявила я. — Надо было тебе вообще нос во сне откусить.

— Ты бы меня разлюбила без носа.

— Думаешь? — нахмурилась я. — Так все это время было такое простое решение?

— Знаешь, что? — рыкнул Илья.

— Что? — с довольным видом спросила я.

— Я тебя люблю…

Он наклонился и медленно поцеловал меня.

Так щекочуще-нежно и долго, что я не заметила, как поцелуй превратился из невинного в очень, очень горячий. Мы незаметно увлеклись, ловя губы друг друга, обжигая дыханием открытую кожу. Только угрожающий скрип табуретки, которая терпела, пока мы миловались смирно, но решила возмутиться, когда зашли слишком далеко, смог нас остановить.

— Соболев, у тебя там ребенок в машине ждет, — задыхаясь, напомнила я. — Одинокий маленький мальчик, забытый отцом накануне Нового года. Смотрит с надеждой на окна, греет пальчики дыханием…

— Он в телефоне торчит, небось и не заметит даже, сколько времени прошло.

Я вспомнила про «знакомую» с фиолетовыми губами и подумала, что он прав.

— Но это не повод заниматься развратом, пока он там.

— Ох уж эти дети… — застонал Илья. — Давай сдадим его в кадетскую школу, пока не поздно?

— Матвея? Ты здоров ли? — я потрогала его лоб.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Собирайся и поехали. Буду продолжать вымаливать у тебя прощение в более удобной обстановке.

— Я тебя уже простила вообще-то…

— Но мне понравился процесс.

* * *

Илья оказался прав.

— Уже? — удивился Матвей, не отрываясь от телефона. — Быстро вы.

Мы переглянулись и рассмеялись.

К вечеру пробки на дорогах рассосались, все спешили домой, к елке, оливье и курантам.

Мы тоже спешили.

Домой.

К елке, под которой россыпь подарков напомнила, что мы с Матвеем так ничего и не купили для Ильи.

Что ж. Это можно исправить позже. Зато мы были все вместе.

Даже Матвей на целый час отложил телефон и чокнулся с нами бокалом безалкогольного шампанского и по достоинству оценил еду, которую привезли с банкета в концертном зале любимому директору. И не таким уж его считают тираном, если поближе посмотреть.

Сил, чтобы бурно радоваться наступающему новому году после всех сегодняшних страстей уже не осталось.

— Ура-а-а-а! — слабо просипел Матвей, когда стали бить куранты. Он валялся в гостиной на ковре с телефоном в одной руке и бутылкой своей шипучки в другой, наотрез отказываясь сесть за стол и пользоваться бокалом. Если его переходный возраст и дальше будет проявляться в подобном бунте — то и отлично. А то ведь тринадцать лет — не десять, следующее покушение может оказаться удачнее.

Мы с Ильей тихонько соприкоснулись бокалами и так засмотрелись друг другу в глаза, что чуть не забыли поцеловаться с последним ударом.

— С новым годом… — сказала я шепотом.

— С новой жизнью, — Илья улыбнулся и взъерошил волосы. — Идем открывать подарки.

— Оооо! Подарки! — завопил Матвей, перекатываясь поближе к елке и напрыгивая на груду коробок. — Это что? Это мне? Это кому? Это для чего?

— Не-не-не… — Илья наклонился и отгреб в сторону те, что побольше. — Это все Рите.

— Кому? Мне? — я крайне удивилась.

Отставила бокал в сторону и опустилась на колени у елки.

— Ага, тебе… — Илья подвинул в мою сторону алую коробку с золотой лентой. — Это тоже тебе. И это… И это.

В итоге почти вся гора перекочевала ко мне, сопровождаемая хмурым взглядом Матвея. Теперь я сама была как та елка в ворохе разноцветной мишуры.

Виновато пожала плечами и дернула ленточку на коробке. Блестящая бумага сползла, открывая гладкую белую поверхность упаковки.

— Это ноутбук? — удивилась я.

— Твой ведь украли, — кивнул Илья. — Тебе нужен новый.

Я открыла следующий подарок — там оказался фотоаппарат. Только в отличие от моего старого, полупрофессионального, этот был крутой, навороченный, выпущенный буквально месяц назад. Все наши журнальные фотографы каждый божий день непристойно и мечтательно стонали над его рекламой.

— Зачем? — я повертела его в руках. — Я и раньше только украшения фотографировала, а теперь что?

— Ну… — Илья хитро улыбнулся. — Ты не открыла еще одну коробку.

Она была самой большой.

Под ревнивым взглядом Матвея и предвкушающим — Ильи, я сорвала упаковочную бумагу, потянула крышку…

Внутри была куча странных, местами страшноватых инструментов. Кусачки, проволока, жутковатого вида стержни, горелка…

— Набор ювелира, — озвучил Илья то, что пришло мне в голову чуть ли не последним. — Я помню, как мечтательно ты говорила о том, что хочешь попробовать поработать с золотом и серебром своими руками.

— Но я же… — я растерянно смотрела на подарок.

Очень хотела, это правда. Но даже думать боялась в эту сторону, потому что инструменты стоили слишком дорого. А теперь вот они. Бери и делай. Только что? В голове все еще пусто. Настолько, что даже адские украшения для девочек-готов вряд ли получатся.

— Вау! Красиво! — Матвей выудил из коробки пакетик с кучкой зеленых камней. — Это для чего?

— Это вообще-то изумруды, так что положи на место и распакуй лучше свой подарок, — цыкнул на него Илья.

— О, для меня тоже есть подарок? — ехидно спросил ребенок. — А я уж думал, что теперь ты будешь любить только ее.

Он покосился на меня и подмигнул — мол, не обижайся. После разговора про «роди мне сестру» я и не могла бы.

— Есть, — Илья порылся под елкой и бросил в Матвея крошечной коробочкой.

Тот поставил ее на ладонь, оглядел со всех сторон как диковинного зверька и ядовито поинтересовался у отца:

— Ну и что там? «Киндер-сюрприз» для мальчиков с героями диснеевского мультика? Вау, как щедро.

— Ты открой… — Илья обнял меня за плечи и кивнул ему. — Посмотри сначала.

— Пффф… — выразил Матвей свое отношение, но коробочку открыл. Достал оттуда… свернутый в несколько раз буклет.

Тут даже я испытала некоторое разочарование. Туда могло поместиться, что угодно, даже ключи от машины, хотя ему рановато.

А это что?

Но Матвей сначала разворачивал буклет медленно, потом все быстрее и быстрее и лицо его постепенно просветлялось, а под конец он и вовсе засиял как начищенный пятак.

— Это… Неужели это… — он захлебывался словами, глядя на отца неверящими глазами.

— Это рекламный буклет международного Комик-Кона в Сан-Диего, да, — довольным голосом подтвердил Илья. — Билеты еще не продаются, но я тебе их обещаю. Вместе с поездкой в Америку, разумеется.

— Папа-а-а-а-а-а-а-а! — Мотька бросился ему на шею и завизжал так, что елка попыталась упасть в обморок. В основном потому, что на нее взлетела вся встопорщенная Матильда и сверкнула глазами с самой вершины. — А-а-а-а-а!!! Настоящий! Там будет и «Доктор Кто», и «Марвел», и Человек-паук?! Да?!

— «Марвел» включает в себя Человека-паука, — поправил Илья, стаскивая сына со своей шеи. — Но да, там будет все, что ты любишь или успеешь полюбить до лета.

— Обалдеть! Спасибо! — и Матвей унесся в свою комнату, хвастаться друзьям в сети.

— Он давно мечтал, — Соболев смущенно пожал плечами в ответ на мой взгляд. — Я собирался его этим купить, чтобы познакомить с тобой, но раз не пригодилось, подарил просто так.

Я заняла освобожденную Мотькой шею и нежно поцеловала его в губы.

Вздохнула:

— А мы так и не успели купить тебе ничего… Прости.

— Ну как… — он снова потянулся под елку и достал конверт с алым бантиком. — Вот мой подарок. То есть, твой. То есть, твой мне. Дари.

Нахмурившись, я взяла конверт, повертела его в руках, не понимая, что делать — открывать? Вручать? Что за странная манера? Растерянно посмотрела на Илью. Он подбадривающе кивнул, и я дернула клапан.

Оттуда выпал простой листик, распечатанный на принтере. Со штрихкодом.

— Что это? — я смотрела на наши имена на нем, на даты, на цифры номера паспорта, но почему-то целиком картинка не складывалась.

— Билеты в Париж, разумеется, — скучающим тоном сказал Соболев. — Ты ведь задолжала мне романтический ужин с видом на Эйфелеву башню.

— Я задолжала? — обалдела я от такой наглости.

— Ну или Пискля, тут сложно сказать, — серьезно кивнул он. — Пусть будет подарок от вас обеих.

— Ох… — я еще раз сверила даты. — Завтра? Прямо первого января?

— Чего тянуть? Надеюсь, в этот раз нам под ноги не кинется какое-нибудь несчастное создание, которого непременно нужно спасти.

— А Мотька? И другая Мотька? — я беспомощно посмотрела на наглую бело-рыжую кошку, которая устроилась в густых ветвях ели, сверкая оттуда зелеными глазами.

— Останется тут с разрешением приглашать гостей, — Илья притянул меня к себе, укладывая головой на колени и склоняясь, чтобы коснуться губ. — Мои родители обещали присмотреть.

— А работа? — мне все еще не верилось в такое счастье.

— Заместитель отлично справляется, повышу ему зарплату… — он склонился еще ниже, и ладонь забралась под край свитера. Пальцы оказались горячими, касания — расслабляющими, а сопутствующие поцелуи — головокружительно сладкими, со вкусом праздника, сбывшихся желаний и чистой, яркой, пронзительной мечты.

— Эй, вы что, прямо тут собираетесь валяться? — раздался голос от дверей. — Вы в курсе, что у ребенка в моем возрасте может случиться сексуальная травма от такого зрелища?

— У сексуальной травмы у самой случится психологическая травма. От тебя! — проворчал Илья, помогая мне подняться. — Сколько там осталось, пять лет до твоего совершеннолетия и моего освобождения?

— Даже не думай, я планирую до тридцати жить в родном доме! — заявил Матвей, утаскивая в свою комнату запасы салатов. В зубах он волок бутерброд с икрой, а под мышкой — еще одну бутылку безалкогольного шампанского. — Все, я в домике, до завтра не кантовать. Но дверь закройте поплотнее!

Конечно, романтическое настроение удалось восстановить не сразу. Но когда прекрасный мужчина в обтягивающей рельефную грудь белой футболке медленно расстегивает ремень на джинсах, глядя тебе прямо в глаза… посторонние мысли перестают беспокоить довольно быстро. Они сменяются на маленькие искристые фейерверки, взрывающиеся по всему телу, на пенистый прибой, захлестывающий с головой, на остро-сладкую дрожь, сотрясающую все тело, и на слезы, которые снова невозможно остановить.

Только теперь это совсем другие слезы.

Когда Илья заснул, прижимая меня к себе нежно и крепко, я тихонько выбралась из его рук, встала с кровати и на цыпочках подошла к стоящему на столе новому ноутбуку. Открыла и нашла первую попавшуюся графическую программу.

Шампанское, искры, хрусталь, слезы, фейерверки, золотые ленты, серебристая пыльца — и вот это сложно уловимое ощущение, когда каждый вдох наполняет легкие самым свежим воздухом со вкусом абсолютного счастья.

Здесь мне точно понадобится золото. И топазы. Определенно — горный хрусталь. Может быть, авантюрин?

Как сделать, чтобы капли были похожи на шампанское — золотистые, прозрачные и с пузырьками?

Назову коллекцию «Слезы счастья».

5 недель спустя

Илья задерживался. Пришлось ждать, хотя мы и так приехали на полчаса позже, потому что я смотрела в зеркало и не могла решить, красить губы или нет. Замаскирует алая помада мой бледно-зеленый цвет лица или подчеркнет? Но очень хотелось накрасить. На удачу.

Матвей даже в машине не отлипал от телефона, что неудивительно — после того, как он подарил своей зазнобе мой инфернальный браслет, его акции выросли до небес.

В торговом центре он сразу умотал в компьютерный отдел, а я осталась ждать Илью, ходить от витрины к витрине, всматриваясь — я уже изменилась? Или еще нет? Может, мне только кажется?

Время от времени я застывала на месте, захваченная своими мыслями, и поток людей обтекал меня, не задевая, как неспешная река. Кто-то может быть и хотел бы упрекнуть, но смотрел на мою блаженно-счастливую улыбку и передумывал.

Что взять с сумасшедшей?

Наверное, Илья сразу заметит.

Или нет?

Все-таки у него там проблемы, срочные дела, какие-то не такие партнеры что-то снова как-то не так сделали. Не до моих новостей. Но обычно он все замечает. В последние дни он очень задумчиво на меня смотрел и явно не решался задать вопрос.

Теперь, когда я все знаю, скрыть будет сложнее.

Да и зачем?

Я отошла от причудливого бутика в стиле ар-деко — фигурные золотые зеркала в его витрине милостиво прятали от меня круги под глазами и придавали сияния коже. В бликующих безжалостным белым светом витринах расположенного напротив магазина косметики я отражалась как есть — со всеми своими несовершенствами кожи, лишними килограммами и неуместной глянцево-алой помадой. И там, и там была я. Никто иной. Но какая из них настоящая?

Оглянувшись на дверь служебного входа, я решила, что в собственном торговом центре Соболев точно сумеет меня найти, и прошла чуть подальше, до магазина обуви. На весну и лето мне понадобятся новые туфли. Зря, конечно, я не занялась шопингом во Франции, но там было много других интересных дел. Ничего, это на один сезон.

Рядом с фирменным бутиком знаменитой чудовищно дорогой марки привычно толклись выдворенные оттуда мужчины. Несмотря на заоблачные цены на свои туфли, владельцы пожадничали и арендовали какой-то совсем крошечный закуток, в котором с трудом помещалось три человека. Зато стоящая на вход очередь создавала впечатление востребованности.

Наверное, так выгоднее, а я фиговый маркетолог. Правильно уволилась.

Хотя уволилась я не из-за этого. Очень уж странно я себя чувствовала, расхваливая «новую коллекцию звезды ювелирного мира, вернувшейся на рынок после полугодового перерыва». Причем заказчик еще, зараза такая, шесть раз посылал переделывать — на взгляд Соболева я недостаточно восхищалась «Слезами счастья». Он даже пригрозил, что попросит сменить рекламного агента, если я не использую побольше восторженных эпитетов в описаниях сережек, браслетов и колье, «похожих на разлетающиеся звездами брызги шампанского».

Однажды я его спросила, что бы он ставил за все закупленные у нас рекламные площади, если бы ко мне так вовремя не вернулось вдохновение? Он с непроницаемым лицом ответил, что объявление о нашей свадьбе. Правда это было сказано на третьем часу разборок из-за этой рекламы, так что я ему не слишком поверила. Хотя он мог. Он-то мог.

Я покосилась на головокружительной высоты шпильки очень классических, но вызывающе алых туфель, стоящих в витрине бутика, вздохнула, что мне теперь нескоро придется такие примерить и уже развернулась, чтобы пошлепать в раздел более практичных «кроксов», как вдруг заметила до боли знакомую фигуру у входа.

Первой реакцией было развернуться и уйти — здороваться с бывшим мужем не хотелось совершенно. У меня тут свое кино и свои радости. Именно сегодня его общество было мне совсем не в тему.

Но он был не один.

Рядом с ним перебирала бесконечно длинными ногами совсем юная девица, не старше двадцати. Экспрессивно что-то ему втолковывала, показывая на туфли, заламывала руки, надувала губы и куксилась, когда он качал головой.

Не жена. Жену я помнила.

И явно не коллега, зачем бы ей тогда спрашивать у него разрешения зайти в магазин?

Сестра? У него была кузина, которую я никогда не видела. Не помню, сколько ей лет, может и двадцать. Приехала в гости, пошла по магазинам…

Как раз в этот момент он кивнул со сдержанным раздражением, девица впилась в его губы смачным поцелуем и, сунув ему свою сумочку, метнулась в магазин, пока не передумал.

Не сестра.

Увы, мое любопытство завело меня слишком далеко — он меня заметил. Дернулся, застыл, попытался куда-нибудь спрятать блестящую сумку на цепочке, повертел ее в руках, демонстративно отвернулся, понял, что это глупо и наконец сдался.

Вздохнул:

— Ну привет.

— Привет, — ответила я и махнула в сторону магазина. — Жену твою не узнать. Помолодела, подросла, перекрасилась.

— Это не жена… — признал он очевидное. — Это… — он помялся, подыскивая слова, но не осилил и рассердился: — Разве я должен перед тобой отчитываться?

— Ты мне ничего не должен, — я подняла руки вверх, сдаваясь. — Просто сказала. Не жена так не жена. Как дочка поживает?

— Лучше, — буркнул он. — Начали третий курс, если все будет хорошо, то через год можно делать следующую операцию…

— Удачи вам, — покивала я. — Держитесь.

Он попытался что-то разглядеть сквозь витрины бутика, но девушка не выходила, чтобы спасти его от злой бывшей жены. Пришлось бедняжке поддерживать светскую беседу. Оглядел меня с ног до головы и кивнул:

— Смотрю, тебя можно поздравить.

Я сначала не поняла — откуда он знает?!

Но потом сообразила, что речь про кольцо.

Соболев купил камень такого размера, что не заметить его было сложно, а не упомянуть — просто невежливо. Но, несмотря на непристойный размер бриллианта, оно все равно было очень красивое.

И напоминало мне о том вечере на балконе маленького старинного отеля, когда я впервые увидела, как в густо-синих сумерках тысячи огоньков разбегаются по Эйфелевой башне. И где-то играет музыка, и мерцают свечи, отражаясь в бокалах с шампанским, и сидящий напротив мужчина, от которого все еще захватывает дух, вдруг смешно смущается, придвигает маленькую красную коробочку и говорит: «Рит…» — и в это слово вкладывает так много, что мне даже не нужно продолжение, я уже все услышала.

Я провела пальцем по золотому ободку и счастливо улыбнулась:

— Да. Спасибо. Надеюсь, мой второй брак будет счастливее первого.

Бывший муж посмотрел на меня со странным выражением лица.

— Рит… — вздохнул он. — Знала бы ты, как я устал, ты бы не стала меня осуждать.

— Я тебя не осуждаю…

— Денег все время нет, жене не до меня, вся эта фигня с ребенком теперь навсегда…

— Любой ребенок навсегда.

— Вот именно! — он, кажется, решил, что я его наконец поняла. — А если человек на самом деле не приспособлен к родительству? Как это заранее узнать?

— Никак.

— А я о чем! Это все просто не для меня, понимаешь? Ну, я, конечно, буду платить алименты, но нечестно наказывать человека за одну ошибку, понимаешь?

— То есть ты развелся со мной, потому что хотел ребенка, а теперь передумал и больше не хочешь, поэтому снова разводишься? — на всякий случай уточнила я. Вдруг не так поняла.

— Да, я должен был через многое пройти, чтобы разобраться в себе.

В его голосе звучало искреннее страдание. И немножко гордости.

— Какой же ты урод… — не выдержала я.

— Тебе легко говорить! Сама отказалась от детей, живешь без этой обузы…

Я молча развернулась и направилась к служебному входу. Подхвачу по пути Мотьку и пойдем вытаскивать Илью из когтей работы.

Но он уже сам торопился мне навстречу. Улыбаясь, поймал в объятия, закружил, поцеловал и мурлыкнул на ухо:

— Соскучился. Сидел в кабинете, мне в уши какую-то пургу заливали, а я смотрел на диван и вспоминал, как мы там в декабре… Теперь хочу домой и тебя.

— Я тоже, — потерлась об него как кошка. — Домой, тебя и кое-что рассказать.

— Что? — тут же заинтересовался он.

— Кое-что очень-очень важное! — я все-таки решила сделать это сегодня. — Но дома! А пока у меня есть одна просьба.

— Слушаю, — он стал серьезным.

— Помнишь, ты обещал сделать все, что я захочу и не задавать никаких вопросов?

— Да, конечно.

— Во-о-о-он там видишь, мужик? — я показала на бывшего мужа. — У которого девушка сумочку забирает. Дай ему в морду, пожалуйста.

Илья нахмурился, посмотрел на меня, посмотрел на него…

Но, как и обещал, ничего не спросил. Пожал плечами, подошел и почти без замаха влупил моему бывшему так, что он врезался в витрину, осыпавшуюся на него градом осколков.

Так себе, конечно, желание с точки зрения морали и этики. Но могу я по-настоящему разозлиться хоть раз в жизни?

К тому же беременной женщине разрешаются любые странные капризы.

Эпилог: начать с 0

— Какие маленькие пальчики… Это точно нормально?

— Соболев, такими рождаются все дети, чтоб ты знал!

Илья взял на руки малышку, уже обмытую и закутанную в пушистое одеяльце и почему-то никак не мог перестать разглядывать розовую лапку, которой наша дочь цеплялась за его палец. Лицо у него при этом было такое…

Я даже отвернулась, чтобы не расплакаться.

И встретилась взглядом с Матвеем. Он просочился в палату, как только позволили врачи. Надел белый халат, бахилы, дисциплинированно стоял в углу и не мешался.

И хищно смотрел на сестру.

— Назовем ее Матильда? — предложил он. — Как кошку. Будет тоже Мотя.

Она получилась случайно, в ту самую новогоднюю ночь. На нервах все перепутала я, на нервах все забыл Соболев, в хаосе беготни, прощений, рваного сна и перелетов никто не спохватился вовремя… И при всех моих параноидальных перестраховках, работающих уже много лет — это случилось.

Я испугалась?

Я должна была испугаться, когда поняла, что происходит. Должна.

Но вместо этого, услышав от врача подтверждение своих подозрений, вдруг почувствовала невероятное тепло.

Привет, малышка.

Тебя очень ждут.

Мама, которая теперь много-много недель будет ежеминутно прислушиваться к себе.

Папа, который просто онемел, услышав такую новость. И порывался расцеловать полицейских, которые пришли выяснять, с чего вдруг владелец самого крупного развлекательного центра города полез бить морду какому-то левому мужику. Охрану попросить не мог, что ли?

И брат. Брат тоже очень ждет.

Иногда нам казалось, что Матвей вообще ждет сильнее всех.

Я засчитала ему это за новогодний подарок. Без его странной просьбы родить сестру мне не было бы так легко и бестревожно носить беременность.

Конечно, были десятки врачей, бесконечные обследования, три тревожные кнопки, врученные мне Соболевым на всякий случай — и я еле отговорила его от скорой, которая должна была дежурить под окнами дома все оставшиеся месяцы.

Я была совершенно уверена, что все будет хорошо. Почему-то. Наверное, потому, что с некоторых пор со мной случались сплошь только хорошие чудеса.

Как-то вечером я шла, еле волоча ноги, после очередных анализов — за несколько месяцев моей беременности вампиры в белых халатах выкачали из меня столько крови, что нам с малышкой осталось не больше литра на двоих. По пути в кабинет мужа решила забежать поздороваться с Ангелом. Увы — только поболтать, все остальные процедуры в салоне мне на всякий случай запретили.

Знакомый голос я услышала издалека, но не поверила своим ушам.

— Так, девочки, шевелимся, что ж вы такие рыбы снулые! Посмотрите на меня, мне что — дашь мои шестьдесят пять? Да я на ваших похоронах с двенадцатым мужем познакомлюсь!

— Раиса!

Я влетела в ее щедрые объятия как домой. Она отстранила меня, чтобы хорошенько рассмотреть, и снова прижала к себе, восхищенно курлыкая как самка орла над птенцом. Облезлым, бледным, но для нее — неизменно прекрасным.

— Ох, красавица моя! Какая ты сияющая! У тебя просто нимб над головой! Я тебе сразу сказала — это судьба твоя!

— Кто?

— Выпускной твой, встреча эта. Не помнишь, что я говорила? Ай, не помни, ничего не помни, здоровее будешь. Молодые все беспечные!

Она больше не курила ни обычных сигарет, ни электронных, но с удовольствием грызла морковные и сельдерейные палочки и угощала ими всех вокруг. Маникюршам и парикмахершам иногда удавалось проскочить мимо оздоровления, а у меня шансов не было.

— Так, что это у нас? Почему такой вид усталый? Почему за поясницу держимся? Богдан! Поди-ка сюда! Богдан! — и уже мне: — Богданчик мне как внук, считай. Такой отличный мальчик, сын подруги, руки золотые, нежные, от родной земли оторвала, сюда привезла — как знала, что тебе пригодится!

Раиса выкупила салон, в котором работал Ангел — пора расти! Тем более, что арендная плата для нее странным образом оказалась намного ниже, чем для конкурентов. Конечно, она там все переделала — эти малахольные модные дизайнеры ничего не понимают в оформлении! Больше золота! Больше цвета! Больше жизни!

Я бегала к ней каждый день — после того, что Богдан творил с моей спиной, казалось, что у меня отрастают крылья и носят потяжелевшее тело вместо усталых отекающих ног. А Раиса между делом рассказала столько хитростей и лайфхаков по обращению с новорожденными, что я выбросила все умные книги на эту тему. Ей я верила безоговорочно.

Ни скорая, ни тревожные кнопки, ни лучшая хирургическая бригада, нанятая Ильей аж на пятом месяце — ничего не понадобилось. Моя беременность была настолько идеальной, что могла бы войти в учебники.

А когда подошел срок, все прошло быстро, легко и так просто, что я бы согласилась незамедлительно родить еще парочку младенцев. Словно вселенная решила извиниться за все, случившееся много лет назад и оправдаться за прежние потери.

— Соболев, я не поняла, я тебе, что ли, игрушку родила? Дай мне собственную дочь подержать!

Я потянулась за ней, но он сделал шаг в сторону и ревниво прижал дочь к себе.

— Обойдешься, ты ее и так девять месяцев единолично держала. Теперь моя очередь. Тоже девять. А потом обсудим.

— Кормить ее тоже ты будешь?

— Писклю же выкормил.

— Грудью?

Он так задумался, что я даже немного испугалась. Этот человек одержимый, он способен на все!

— А дайте мне подержать! — влез Матвей, протягивая лапы к долгожданной сестре.

— Ты не уронишь? — нахмурился Илья.

— Пап, у меня коэффициент интеллекта выше чем у 99 % людей моего возраста. Как ты думаешь, справлюсь я с такой сложной задачей?

Разрешить Матвею вступить в клуб интеллектуальной молодежи было не самой хорошей идеей. Там он прошел тестирование и узнал, что официально умнее сверстников. Все вокруг действительно идиоты, ему не кажется. Пока Илья не прошел такой же тест и не показал результаты намного выше, чем у сына, находиться дома было невыносимо.

Я кивнула на вопросительный взгляд мужа, и он осторожно передал пушистый сверток Мотьке. Тот делал очень уверенный и независимый вид, но судя по тому, как судорожно он прижал малышку к себе и закусил губы — это была напускная бравада.

Он попытался поймать расфокусированный взгляд голубых глаз сестры и серьезно заявил:

— Привет. Я Матвей. Я буду тебя учить и тренировать. Самый высокий IQ у женщин, слышала? Значит, ты должна стать умнее меня. Поняла?

Мы с Ильей переглянулись. Он подошел к кровати, помог мне сесть и обнял за плечи. Тихонько шепнул на ухо, глядя, как Матвей продолжает делиться с младеницей планами по ее воспитанию:

— Эту девочку уже не спасти, делаем новую?

— Смотри, кто во вкус вошел… — проворчала я. — Нет, в ближайшие пять лет даже не думай. Я хочу наиграться со своей ювелиркой, а ты мне всю беременность запрещал. Вредно, вредно…

Испытать подаренные инструменты мне пока так толком и не удалось. Приходилось заниматься самыми безопасными техниками и терпеливо ждать, когда можно будет расплавить сияющее золото в маленьком тигеле и сделать коллекцию, посвященную моей прекрасной дочери.

Она будет про солнце, про свет, про огонь — про жизнь, прорастающую одуванчиками сквозь асфальт. Про любовь.

— А как вам имя Марта? — снова предложил Матвей. — Тоже, в принципе, до Моти можно сократить…

Я сжала пальцы Ильи и почувствовала ответное пожатие.

Нет. У моей девочки уже было имя.

Я узнала его сразу, как почувствовала тепло в себе.

Ярина.

Солнце.

Мое солнце.

Конец

Content

Ашира Хаан
Одноклассники бывшими не бывают

15 лет выпуска

50 лет школе

33-хлетний юбилей

9½ недель

13-летняя проблема

3-я попытка

5 недель спустя

Эпилог: начать с 0