Ашира Хаан

Черная кровь ноября

0. Ноябрь

Если в город пришел ноябрь — всему конец. Все, что было ярким — потускнеет, все, что было радостным — облезет серыми хлопьями тоски, все, что радовало — вывернется наизнанку и превратится в свою злую сестру-близняшку.

Никогда нельзя допускать ноябрь в город. Он сожрет душу каждого, кто надел желтую или красную куртку, улыбнулся до двенадцати дня, выпил кофе с мятой, не отложил радости до следующего года, сумел выбраться из тьмы.

Все знают, что в ноябре рождаются только убийцы и неудачники. Тускнеют небеса, гниют листья, серый дождь слизывает с небоскребов гламурный блеск, и во всем, что есть в мире появляется оттенок серого.

Пепельные розы, грязно-белый, охра. Вы видели охру? Это же больной оранжевый. Что такое вообще — грязно-белый? Разве это цвет?

Вы были в городе, где ноябрь длится дольше месяца? Люди там боятся вечной зимы, чистоты снегов, прозрачной честности льда. Боятся ясных правил и простых решений. Тьма наступает с востока и длится до самого апреля. А в апреле из-под черной корки снега вылезают мертвецы с землистыми лицами.

Тут и захочешь смерти, но ноябрь пожрет твою волю, завернет в полиэтилен и сверху в стекловату, как толстые трубы, лежащие в земле.

Если тебе повезет — в ноябре ты умрешь первым.

Когда все только начнется — собьет машина, подхватишь пневмонию, получишь нож в печень однажды вечером, возвращаясь с прогулки с собакой. Ты умрешь, проклиная злую судьбу, не подозревая, как она была щедра к тебе.

Потому что следующие умрут куда хуже: ноябрь вывернет их наизнанку, заставит протухнуть кровь прямо в венах, поползут по их предплечьям костяные наросты, вытечет черной струйкой душа прямо под ноги ему — ноябрю.

У ноября злые зеленые глаза, бледная кожа, испачканные землей длинные тонкие пальцы, волосы цвета старого золота и кровоточащие раны, распахивающие хищные улыбки, когда он разводит руки в стороны и ты видишь огромную дыру на месте его сердца.

Ноябрь пришел в город.

Всему конец.

Но последней умрет та, чья жизнь оказалась нужна сразу двум богам этого мира — старому и новому.

1. Кристина

Стоунхендж оказался не таким, как Кристина ожидала. Она думала — это будут подавляющие своим величием гигантские столбы, фонящие древней магией как чернобыльские леса радиацией. Она хотела дотронуться до них и ощутить все семь тысяч лет, спресованные в неровности шероховатого камня, закрыть глаза и ощутить, как ее пронизывает волшебство древней земли.

Но в реальности Стоунхендж был не такой уж высокой постройкой, огороженной заборчиками от туристов. Ярко-зеленый даже в ноябре луг, ярко-синее небо над ним — отличный фон для фотографий. И даже ветер удачно развевает волосы для селфи. Вся группа Кристины пофоткалась у самих камней там, где разрешено подойти к ним метров на пять и потом еще издалека, так чтобы было видно стоящие кругом календарные камни на холме.

Немилосердный ноябрьский ветер выдувал из головы все мысли; температура в Уилтшире хоть и плюсовая, но даже зимние куртки, достойно выдерживающие даже самые суровые морозы в Москве, пасовали перед пронизывающим ветром. Парни из группы потоптались еще минут пять, но не выдержали и потянулись к автобусу.

Кристина натянула шапку поглубже, а сверху накинула капюшон. Видок получился не для селфи, но ей было жаль так быстро уезжать. Вряд ли она когда-нибудь еще сюда попадет. Да и вообще в Англию.

Почти все, кто приехал с ней в эту «экскурсионно-поощрительную» поездку в честь победы в городской олимпиаде по английскому, могли бы позволить ее себе и просто так. Но, конечно, вряд ли проводили бы неделю в Англии, зависая в Национальной галерее или Британском музее. В Лондоне есть куда более веселые места. И уж точно не поперлись бы четыре часа на автобусе, чтобы десять минут пофоткаться на ветреном холме.

— Крис, ты идешь? — Варя не носила шапку, потому что «некрасиво», и капюшона у нее не было, поэтому она надела наушники, чтобы хоть уши не продуло. Бессмысленное действие, но очень милое.

— Тут еще рядом какой-то памятник неолита, еще старше Стоунхенджа, — Кристина рассматривала карту. — Я туда тоже схожу и потом вернусь. Мы ведь все равно на последнем автобусе до Лондона?

— Крис, там холмики и рвы, ничего интересного вот вообще! — заныла Варя. — Пойдем кофе выпьем лучше. И там музей есть, в нем можно прямо камень из Стоунхенджа руками потрогать, а? Тебе ж интересно!

— Интересно, — вздохнула Кристина. — И кофе хочу. Но камень успею, а холмы…

— …никуда не убегут, если за семь тысяч лет не убежали.

— Варь, ну иди одна…

— Блин, Васильева, ты такая зануда, ужас. В паб с нами не пошла, в клуб не пошла…

— Вам все равно пиво не продали, так какой смысл?

— Ты же упоротая по древностям? Смысл в том, что в том пабе бухал Диккенс!

— Диккенс, кажется, не обделил вниманием ни один паб Лондона.

— Я же говорю, зануда. Ладно, — Варя махнула рукой. — Я на шатл до музея, не хочу пешком.

Кристина помахала ей вслед и пошла к дороге, за которой расстилались невероятно зеленые поля, по которым бродили упитанные коровы. К тем самым курганам вела деревянная калитка с чугунной щеколдой. Выглядела она так, будто ее вчера сотворили в цехе реквизита для съемок «Хоббита» — со всеми положенными потертостями и вьюнком, взбирающимся по толстым брусьям.

Щеколда глухо стукнула, падая обратно, деревянная калитка скрипнула, но больше никаких звуков на поле слышно не было, только едва слышно шептал ветер, трогая верхушки высохших трав на вершине кургана.

Кристина взобралась на него и увидела впереди еще два, дальше снова поле, на нем пасущихся коров, еще дальше — темную рощу, окруженную высокой оградой, а за ней — дорогу к музею, по которой пылил автобус-шатл, увозя Варю и парней. Налево дорога уводила к Стоунхенджу и туда стекались ручейки туристов.

Но все это было словно в немом кино — здесь, на холме, стояла непроницаемая тишина, в которой Кристина вдруг наконец ощутила ту самую древнюю магию, которую тщетно искала у старых камней.

Откуда-то из земли, из глубины, скрытой под сочной зеленой травой, к ней тянулось что-то древнее, но знакомое. Страшное, но родное. Невероятно могущественное и огромное, но звенящее острой нотой возвращения домой после долгих странствий.

Кристина опустилась на колени, прижала ладони к земле и закрыла глаза. И планета толкнулась ей в пальцы всей своей мощью.

Синее небо в одно мгновение заволокло черными тучами, и на Уилтшир стеной обрушился ливень.

0. Сердце

В глубокой и пыльной тьме золотое сердце вдруг дернулось, рассылая по незримым артериям и венам мира сверкающие искры, осветило темноту вокруг и… забилось.

Медленно, невероятно медленно, один удар в минуту, но ровно и сильно, проталкивая через себя магию — кровь живого мира.

2. Ирн

Зашевелились потемневшие листья, расползлась под струями дождя жирная коричневая грязь. Из ночной тьмы на землю выливались потоки воды — часами, днями. Она пропитывала землю до самых глубин, до таких слоев, что не помнили уже света звезд.

И оттуда, из мешанины давно сгнивших трупов, истлевших трав, осколков горшков и расползающихся на волокна погребальных одежд, на поверхность начало выбираться нечто древнее, очень темное и очень злое.

Сначала на поверхности появилась бледная, испачканная черной грязью рука. Тонкие длинные пальцы, похожие на паука-умертвие ощупали все вокруг: темные листья, липкую чавкающую землю, скользкую от дождя траву — судорожно, нервно, словно не веря.

Неделя после Самайна. Поздновато для воскресших мертвецов. Все мертвецы давно восстали, опали, рассыпались, превратились в перегной, удобрили собой будущие кормовые луга. Кто бы ты ни был — ты опоздал.

Вслед за бледной рукой появилась вторая. Обе они уперлись в поддающуюся грязь, ухватились за толстые подземные корни и потащили из земли все остальное: худое бледное тело, изрезанное ранами, из которых до сих пор сочилась черная кровь. Блеклые светлые волосы прилипли к острым скулам, худое лицо уродовала злобная ухмылка.

Но зеленые глаза — цвета травы на кельтских равнинах — распахнулись в дождливой тьме и тут же сузились, оглядывая круг сплетающихся вокруг ветвей орешника, труп белки под ногами, черное небо над головой и обнаженное свое тело, в груди которого зиял провал на том месте, где было сердце.

Он опоздал. На десять тысяч лет, на жизнь, на несколько часов, которых его врагам когда-то хватило для того, чтобы убить его Айну, на несколько мгновений, которых не хватило ему, чтобы потом распознать ловушку. Вот и сейчас он опоздал — будь сейчас Самайн, он бы знал, где взять самый страшный меч, где объявить битву, чем уничтожить всех, кто уничтожил его. Но они впустили ноябрь. Они впустили ноябрь в город и теперь битва неизбежна.

Глаза Ирна были все еще полуслепы после тысячелетий под землей. Он стирал с лица дождь, но дождь снова застилал его взгляд. Распахнутые раны саднили и пачкали черной кровью бледную кожу. А там, где зияла дыра и вовсе выжигало холодом. Но он пробудился, он вернулся, и теперь им придется придумать для него титул пострашнее, чем Кровавый Король. Если им не понравилось, что он устроил после смерти своей золотой Айны, то как же им не понравится то, во что он превратит мир сейчас, когда он вернулся, чтобы отомстить!

Киндеирн, Кровавый Король, вестник ноября, протянул руку не глядя — так как привык — призывая свои регалии. Нетерпеливо дернул пальцами. Неподалеку он чувствовал ольху, свое дерево, и она должна была отдать ему корону, меч и плащ. Но на повторный жест — уже с раздражением — она снова не откликнулась, даже не шевельнула листьями.

Ирн повернул голову, с изумлением глядя на мертвое дерево. Совсем мертвое. В листьях тек древесный сок, корни питались тем, что добывали из плотной богатой земли, ветви шумели на ветру, но в ольхе не чувствовалось ни капли магии, ни капли жизни. Пустота выжрала ее изнутри.

Он повернулся к могучему дубу — триста или четыреста лет, его душа наверняка слишком гордая для служению забытому королю, но Ирну будет приятно ее сломать сейчас, когда его взбесила пустышка-ольха. Но и дуб не шевельнулся, не откликнулся.

Вообще.

Ни подчинения, ни битвы, ни капли золотого сока в древесных жилах.

Мертв.

И они все были мертвы.

Каждое дерево вокруг него — с облетевшими листьями, с обвисшими под тяжестью капель ноябрьского дождя ветвями, с мягкими зимними иглами.

Каждый куст — усыпанный красными, белыми или черными ягодами.

Каждый цветок.

Везде было пусто.

Ни одной блядовитой дриады, ни одной души воина, ни одного оплаканного ребенка.

Можно было сломать любую ветку, срубить любой ствол — никто не шелохнется, не заплачет.

Никто не отдаст ему плащ, корону и меч.

3. Кристина

— Значит так, обратно летим двумя группами. Я называю фамилию, вы отходите налево или направо! — ночью в Гэтвике было довольно шумно, разлетались по далеким городам последние вечерние самолеты. Группа «олимпиадников» старательно вжималась в Людмилу Сергеевну, второго завуча, которой и повезло — в всех смыслах, прямом и обратном, — сопровождать их в Англию. — Васильева направо! Домбровская налево!

— Эй, как же так! — Варя ухватила Кристину под руку и даже замотала лохматой рыжей головой. — Я Кристю никуда не отпущу без меня!

— Домбровская! Те, кому транспортные расходы возместили родители, летят прямым рейсом; те, кому фонд — с пересадкой. Все справедливо. Отлипни от своей Васильевой и иди к группе. С вами летит Максим Геннадьевич.

Максим Геннадьевич — сын директриссы их школы, формально — учитель обществознания, фактически — просто оболтус двадцати пяти лет, которому после «халявного» пединститута мама приберегла теплое местечко у себя под боком. Понятное дело, что и в Англию сопровождать детей полетел он, и на прямой рейс ему достался билет не только по блату, но и потому, что на пересадке этот великовозрастный дебил растерял бы всех подопечных.

Но Людмиле Сергеевне было не легче.

— Моя группа отходит в сторонку и ждет, когда я приду с посадочными. Остальным можете помахать. Нет, в дьюти-фри тоже нельзя. Шоколадки на пересадке купите.

— А долгая пересадка-то? — Вик, который попал в благотворительную группу только потому, что его богемные родители просто забыли о каких-то там презренных деньгах, кажется, особо не расстраивался. Он умел и любил находить приключения в любых условиях.

— Двенадцать часов, — утомленно сжала кончиками пальцев виски Людмила Сергеевна.

— Херасе, — протянул он. — А чего не пару суток?

— Потому что иначе было бы сорок минут. А мне в тридцать пять лет инфаркт не нужен — носиться за вами по всему аэропорту, чтобы в самолет загнать. Ничего, Бойко, почитаешь литературу по программе пока.

Неведомая девушка на стойке регистрации сделала Кристине роскошный подарок — три с половиной часа вдали от остальной группы. И пусть ее кресло в конце салона не откидывалось и рядом постоянно топтались желающие в туалет, она была благодарна за эти последние часы прощания с прекрасной Англией, проведенные в одиночестве.

Это был последний праздник перед долгими месяцами подготовки к ЕГЭ, поступлением, учебой. Ей придется искать, где подработать, чтобы не сидеть у матери на шее. И следующий шанс полететь за границу, хотя бы в дешевую турецкую трешку, появится только после окончания колледжа, когда она устроится на нормальную работу.

Где-то там в другом конце салона бесились остальные — Вик требовал от стюардесс то шампанского, то раскраски для детей, раз шампанского нельзя. Людмила Сергеевна зычным зовом завуча пыталась его усмирить. Остальные подыгрывали то одной, то второй стороне. Пассажиры мечтали в следующий раз оказаться на рейсе с десятью младенцами, а не с горсткой одиннадцатиклассников. Утомились все.

Пассажиры и стюардессы с мигренью по прилету отправились пить валерьянку и старательно забывать этот полет, а вот пять человек во главе с вымотанным завучем устроились в транзитной зоне маленьким бесноватым лагерем, готовясь скучать бесконечные двенадцать часов.

Людмила Сергеевна прислонилась к стеночке, укрылась курткой и засопела, наивно думая, что теперь подопечные уже никуда не денутся. Они бы и не делись, если бы в стадо бедных овечек, облагодетельствованных благотворительным фондом, не затесался оторва Вик.

— Васильева! — свистящий шепот выдернул Кристину из полусна, в котором она босиком ступала по мокрой траве у Стоунхенджа и несла каменную плошку в замерзших ладонях. Зал стамбульского аэропорта даже поздней осенью был выстужен кондиционерами, и дремать было зябко и в зимней куртке. Она приоткрыла глаза — у ее ног на корточках сидел Вик.

— Чего тебе?

Вик ей никогда не нравился.

И тем, что презирал всех — и нищих, как она, и мажоров, считая нормальными людьми только «свой круг», друзей своих родителей-художников.

И тем, что ввязывался в любой кипиш и неизменно выходил из него победителем. Кристина была полной ему в этом противоположностью — если десять человек перейдут улицу на красный, оштрафуют одну Кристину.

И тем, что подруга Варька умирала по нему весь десятый класс, а он знал и не уставал прикалываться по этому поводу.

— Мы собираемся слинять в город. Тут меньше часа на метро до центра. Гранд-Базар, Босфор, Ленка хочет посмотреть на дворец султана. Ты с нами?

— Неа.

Кристина накинула капюшон куртки на глаза и спрятала заледеневшие пальцы в рукава.

— Васильева! Ну ты чего! Если мы все сбежим, никому не влетит.

— Вик, уйди, — не открывая глаз, ответила она. — Я в твоих делах не участвую с седьмого класса, когда было «если все сбежим, прогул никому не поставят».

— Вот ты злопамятная! — Вик щелчком откинул ее капюшон. — А если… — он сделал вид, что задумался, но было видно, что план составлен заранее и на простую просьбу он и не рассчитывал. — Если я тебе куплю билет в Айя-Софию? Вот прямо сейчас, онлайн. Так четыре часа стоять, а так сразу пройдешь. А?

— Да зачем я вам там! — взмолилась Кристина, потому что в собор Святой Софии она хотела очень. Страшно хотела. Она же «упоротая по древностям», как говорит Варя. И этот дополнительный маленький подарок в виде еще целого дня в сказочном Стамбуле… она не могла отказаться.

— Ты нам вообще не сдалась, гуляй где хочешь. Но сбежать мы должны всем составом.

Кристина долго смотрела на Вика, и у того по морде расползалась довольная улыбка — рыбка попалась на крючок.

А рыбка думала, что еще пожалеет. Точно пожалеет.

4. Ирн

Зеленые глаза сощурились — Ирн узнал это место.

То самое, где он попался в ловушку.

Здесь оставалась магия Айны, которая спутывала его своим золотом и счастьем, и он тогда, десять тысяч лет назад, промедлил всего на несколько мгновений, еще раз захотев ощутить прикосновение ее пальцев к себе.

Золотые нити опутали его, вонзились под кожу, превратились в ядовитых змей, яд растекся в крови, отравил ее и сделал черной, мечи из холодного железа полоснули по мышцам, разрывая их в клочья.

Эльфы визжали от боли, сжимая рукояти этих мечей, падали с почерневшими руками, но меч поднимали следующие за ними — чтобы воткнуть в тело Кровавого Короля.

Его месть была сладкой как кровь фейри, золотой как кровь фейри, алой как кровь фейри.

Их месть была ядовитой и черной, страшной и больной. Она губила их самих, но фейри должны были убить его, чтобы выжить сами, ибо он поклялся, что не останется на свете ни единого из дивного народа.

И сейчас их здесь нет. Ни одного — и даже деревья растут без души. Но Ирну нужен его плащ, его меч и его корона. И он снова щурится, выглядывая ту, что поможет ему.

— Сними это.

Лиза с недоумением смотрит на свою форменную куртку. Хорошая плотная куртка, лыжные штаны с карманами, в карманах нож, газовый балончик, тазер. Лиза знает крав-магу и умеет громко кричать. Она ни секунды не колеблется, когда перед ней из темноты выступает мужской силуэт.

Лиза не умеет верить в хорошие финалы. Она знает, как ударить мужчину в пах так, чтобы он надолго забыл о том, что он мужчина. Она работает здесь, в Стоунхендже и встречала очень разных туристов. Очень. Некоторые потом долго ее вспоминали.

Лиза стаскивает с себя куртку, расшнуровывает тяжелые ботинки, снимает штаны. Остается в футболке и кружевных трусиках.

Нельзя верить в любовь, когда тебя с тринадцати лет зовут на свидания только чтобы посмеяться — эта страшила поверила!

Но можно читать любовные романы, заперевшись в ванной, чтобы никто не увидел — что, что, что. Чтобы не услышал частое дыхание и закушенный стон.

— Иди ко мне.

Высокий бледный, его тень длиннее его, страшнее него, темнее него, его тень тянет к ней руки, но Лиза все равно идет.

Когда не веришь в любовь, но веришь в дрожащие пальцы после оргазма, с тобой всегда случается это. Обнаженный мужчина, высокий, выше всех, кого ты знаешь, с длинными золотыми волосами, с длинными бледными пальцами, с длинным…

Она упирается руками в ствол березы, выгибает спину, вскрикивает, когда в нее бесконечно долго и медленно входит… Он.

А потом пронзает единым движением, словно хочет пришпилить ее к этой березе как мечом. И дальше, дальше, дальше, вдалбливается в нее резко и быстро, нанизывая на себя тугое коренастое тело.

Лиза неудачница, она ненавидит мужчин и испытывает отвращение к женщинам. Ее никогда не зовут в паб после работы, у нее дома нет даже кошки, она смотрит вечерние шоу с попкорном из микроволновки и мастурбирует солеными пальцами, но сейчас…

Лизу любит древний король фейри, и все его зеленая, золотая, огненная магия вливается в ее лоно, проходит насквозь, захватывая ее душу и вталкивая ее с последним ударом члена — из женщины в дерево.

Безжизненное тело падает в осеннюю траву у корней. У корней живой дриады-березы. Которая так нужна своему королю!

Киндеирн нетерпеливо дергает пальцами — остатки золотых листьев поспешно слетают с ее ветвей, сплетаясь в острозубчатый венок, охряной плащ оборачивается вокруг тела, золотой меч возникает в дрожащем воздухе и падает в ладонь.

Единственная дриада на весь Уилтшир остается горевать над телом голой мертвой женщины, темные листья укрывают ее невидящие глаза — спи, спи до весны. Пусть тебя найдут в апреле, когда закончится ноябрь.

Если будет кому находить.

Потому что прочь от страшной своей могилы, прочь от свежерожденной дриады, прочь от места, где снова все началось — идет древний фейри в короне из золотых листьев, и он идет для того, чтобы не оставить никого в живых.

Он еще не знает, что мстить некому. Дыра в его груди пылает холодом, а черная кровь тяжелыми каплями падает на дорогу.

5. Ирн

Он представлял себе триумф. Страх, горящие леса, реки крови — алой и золотой. Шагающее Возмездие с золотым мечом и в короне из ноябрьской тьмы. Он представлял как белокожие эльфийки будут молить о пощаде, облизывать его алыми ротиками, изгибать томные спины. Как будут бежать прочь мелкие и темные. Как будут падать на колени те, кто не может предложить ему ни плоти своей, ни служения.

Как все узнают — вернулся Кровавый Король и луна склонилась перед ним, выливая молочные кувшины и наполняя их алым.

Никого.

Под мостом гулко стучит и воет, пахнет мочой и бензином. Не ворочается во сне толстокожий тролль, не останавливает путников.

В бледной реке растворены тысячи трупов, она отражает свет белесыми глазами. Пустая, мертвая. Но не вьется в струях воды грива келпи, не тянутся к тем, кто склонился над водами призрачные тонкие руки речных дев.

Черные птицы перекрещивают небеса справа налево и с юга на восток, но ни в одной нет разума, ни одна не роняет перья-стрелы на воинов.

Тайные входы в холмы пусты и открыты. Они ведут к неглубоким пещерам, пахнущим мочой и кислым пивом. Там можно встретить слабых детей, белокожих и не владеющих магией человеческих тварей, с которыми возилась его Айна, но в их глазах нет даже отсветов эльфийской крови.

Никто.

Не живет в воде, деревьях, под холмами.

Где они все?

С плаща опадают листья. Кровавый король нервничает. Королю нужно его сердце. Дыра в груди болит.

— Слушайте, мужики! — меч за спину, охряной плащ, гниющие листья на голове.

Ему не удивились. Чему удивляться, если рядом сидит чувак в семи футболках и драном кашемировом пальто с пуговицами из розового перламутра. А подле него другой — в ковбойских сапогах с блестящими шпорами и длинном вязаном колпаке до колен.

Здесь под мостом и не такие бывают лихие ребята. Однажды ночевал какой-то поц в блестящем костюме, говорил, что Элвис. Никто ему не поверил, все знают, что Элвис никуда без розового лимузина. Здесь дует теплым воздухом от проносящихся сверху поездов метро, пахнет пластмассой и дегтем. Постели из тряпок, которые уже никак не намотать на себя, похожи на орлиные гнезда. У каждого свое.

— Дайте дернуть, а? — тонкие пальцы тянутся к губам, лицо кривится ухмылкой. Им бы заглянуть в пронзительно-зеленые глаза, но им уже все равно.

— Да на, — половина хабарика передается из грязных пальцев в митенках в длинные тонкие эльфийские.

Пока Кровавый Король затягивается подмокшим от слюны табаком, дружище в вязаном колпаке оглядывает его, цокает, замечая босые ступни:

— Слышь, ты б хоть тряпки намотал. Недавно на улице? — голос у него охрипший от бесконечного ветра с реки, от дрянной выпивки, от дешевых сигарет.

— Весь ноябрь, — щурятся раскосые зеленые глаза.

Ирн без спроса берет пластиковый стаканчик с прозрачным, чистым, огненным средством от зимы. Это они хорошо придумали — дрянной огонь проливается сквозь выжженную глотку, заставляет черную кровь бежать быстрее.

— Да уж вижу, — кхекает тот. Ничего не говорит о стакане. — У больницы в баках поройся, там белье выкидывают, нарежешь да обмотаешь. Ботинки сложнее, но ты поищи в ящиках у церквей, если велико, тоже тряпки намотаешь и хорошо будет.

Двое других молчат, нахохлившись, упрятав сизые носы в шарфы и воротники. Им уже все равно. А этот еще думает о других, передает мудрость жизни на улице.

Ирн снова зло кривится и встает. Ему уже все ясно про этот мир железа и камней. Он прошел босиком половину города, пятная черной кровью железные заклепки мостов. Как они выжили — эти причудливые человечки без капли магии? Почему они выжили, а фейри нет?

— Ты хороший человек? — спрашивает смертного Кровавый король.

— Я-то? — кхекает тот. — Да разве ж я человек…

— Я награжу тебя! — и голос его звенит высшей властью фейри как в былые времена, разносится медным звоном над рекой, летит в небеса…

Но его заглушает шум проносящегося поезда.

Весь этот мир заглушает его сияние, причиняет ему боль и вытягивает силу.

Золотой меч отсекает голову чисто, всасывает в себя кровь.

Тело тихонько приваливается к опоре моста — словно хозяин решил немного подремать. Никто и не заметил. Даже того, как мало вылилось крови на черное орлиное гнездо. Как гулко глотнул золотой меч.

Кожа Ирна наливается цветом, тоже становится золотой.

Он улыбается — ослепительно.

Он больше не похож на сумасшедшего, который вырядился в плащ с помойки самодеятельного театра и сплел венок из ноябрьских листьев. Волосы его сияют шелковой чистотой, руки покрыты легким загаром, плечи распрямились и страшные раны, пачкавшие плащ чернотой, затягиваются, закрывают жадные рты.

На месте холодной дыры без сердца нарастает толстая кожа, оставляя лишь пронзительно-алый шрам в виде звезды.

Теперь Ирн выглядит как слегка перепившая знаменитость. Выскочил вот из отеля, завернувшись в первое, что попалось. Плохой приход был, дурное похмелье. Сейчас вернусь, догонюсь коксом и все будет в порядке.

Ирну в этом мире еще жить. Ирну этим миром еще править.

Ирн не верит в то, что видят его раскосые зеленые глаза. В этом мире больше нет волшебного народца. Земля священных рощ и колдовских лесов вымерла и опустела. Единственная дриада на все острова сотворена им самим из человеческой души — дрянной материал, но другого он просто не видит.

А самое страшное — нигде нет магии. Он почти не в силах ничего сделать с миром, потому что вся магия фейри нынче — это он сам.

Тяжелые опоры моста, сверкающие темным стеклом небоскребы, ржавые железные машины, даже сама поверхность земли, покрытая твердой коркой — все это полыхает другой, чуждой ему страшной и незнакомой силой. Мало Ирну было холодного железа, оставляющего раны, которые заживают часами вместо мгновений.

Теперь почти все, что его тут окружает — враждебно природной золотой магии фейри. И где-то там вдали медленно бьется магическое сердце мира.

Он почувствовал!

С отвращением провел ладонью по железным перилам моста и вдруг обернулся, ощутив как где-то там, откуда он уже ушел, несколько раз упрямо стукнулось его сердце.

Поманило его, натянув золотые жилы, потащило к себе.

Он едва смог остановиться, так звала пустота в его груди.

Но он точно знал, что когда пробудился, не смог почувствовать его биения. И потом, когда искал хоть малейший след тонкой лапки фейри на британских лугах, он не чуял золотого сияния крови мира. Значит кто-то принес его туда. И вряд ли друг.

У Киндеирна не было друзей.

Он зло усмехнулся, когда тяга вдруг погасла, как потушенная свеча. Так и думал.

0. Сердце

Глухая пыльная тьма вдруг разверзлась и на него впервые за долгое время упал яркий солнечный свет.

Сердце стукнулось — в прозрачном воздухе близ волшебных лесов даже биться было легче.

Оно стукнулось еще раз.

И еще.

Золотые искры эльфийской магии понеслись по венам мира, наполняя его силой, которую он не чувствовал слишком давно.

Натянулись нити, встряхнулось Мироздание.

Он был близко.

Очень близко.

Сердце позвало его, натянув до предела нити, отчаянно стремясь вернуться туда, откуда было безжалостно вырезано.

Но…

Сердце стукнуло еще раз и замерло, когда пыльная тьма снова укрыла его, отрезая от прозрачной синевы небес.

6. Кристина

Золотистое сияние окутало Кристину, согрело, подарило ощущение любви и принятия. Ей хотелось закрыть глаза, раскинуть руки и отдаться этой силе, которая связывала ее душу со всем, что есть в мире — с небом, землей, деревьями и травами, всеми на свете людьми. Она видела золотые струны, по которым текла эта невообразимая любовь. Текла куда-то… где ощущалось присутствие чего-то еще более могущественного и любящего.

Очень хотелось лететь, бежать туда, отдаться силе золотого сияния, позволить унести в единственное место, где ей будет по-настоящему хорошо, где она будет по-настоящему дома. Кристина не позволила себе этого только по одной причине — мама. Рано умирать, рано отправляться в рай, сначала надо отдать свой дочерний долг.

И от невозможности прямо сейчас оказаться там, в руках бога, в райском саду, на глазах у нее выступили слезы. Она стиснула пальцами податливую восковую свечу и упала на колени прямо на каменный пол собора Святой Софии. Резкая боль прострелила кости, и золотистое сияние, пульсировавшее у Кристины в голове ослабело, отступило, позволило ей — жить. А потом и вовсе ушло. Кристина так и осталась на полу. Не было сил встать.

Тот Бог, который до сих пор жил у нее в душе — прятался за темными иконами в бабушкином доме, обещал покарать за ложь и непослушание устами мамы, — был скорее чем-то вроде свода законов и правил. Она жила по ним, бездумно подчиняясь, знала молитвы, отстаивала службы два раза в год — на Пасху и на Рождество, иногда забегала в церковь возле дома перед контрольными.

Кристина знала, что все в мире создано некой высшей силой, но до сих пор не чувствовала в себе настоящей веры.

Сегодня все изменилось, едва она вошла под высокие своды. В одно мгновение ее окутало тягучее сладкое золото и позвало за собой.

Айя-София, древний храм, в котором долгие-долгие годы звучали совсем не христианские молитвы, увешанный поверх древних и тонких фресок символами чужой веры, оказался тем местом, где к ней впервые за семнадцать лет жизни снизошел Бог.

Кристина стирала ладонью слезы, которые все лились и лились из глаз, и оглядывалась по сторонам, но никто на нее не смотрел. Здесь видели всякое — для мусульман это место тоже было знаковым, и после Голубой мечети, некоторые приходили молиться и сюда. Власти Турции не захотели отдавать полуторатысячелетний собор ни одной из претендующих религий, и сделали его музеем. Но накрывало здесь очень многих, и девушка, стоящая на коленях, никого не удивляла.

А она потеряла счет времени.

Тяжелые люстры с яркими лампами вместо свечей, дрожащее марево от свечей настоящих, тонкий запах воска и ладана от ладоней, тяжелая вязкая сладость в голове, которая растекается по телу и не уходит.

Лица на иконах — неужели в шестом веке умели так рисовать? Как живые, словно их волосы перебирает ветер, а глаза смотрят живо и строго.

Свечка в руках превратилась в мягкий комок воска. Так и не поставила ее никуда.

Кристина все-таки поднялась, хоть и не с первой попытки. Ноги затекли до холодной тяжести мрамора и ощущались так же. Если не присесть, она точно упадет, когда кровь снова побежит по ним с пронзающей тысячью игл болью.

Но она тут же забыла свою разумную мысль, выронила где-то по пути, как и комочек воска. Хорошо, что вещи были в рюкзачке, иначе она бы и его потеряла.

Вышла, спотыкаясь о каждую ступеньку, и пошла куда глаза глядят, не обращая внимания на холодный ветер, назойливых котов и торговцев, и даже на аппетитные запахи от маленьких тележек с кефте, симитами и орехами в меду.

Ходила по улицам, пока в глазах не начало темнеть, а мысли, витавшие где-то высоко над ее головой — не спустились обратно и не встряхнули паникой — самолет!

Сколько времени?!

Во сколько вылет?!

Кристина крутнулась вокруг себя в надежде понять, где она, увидеть рельсы трамвая или хотя бы сувенирную лавку, где говорят по-английски. Но она забрела в какие-то совсем далекие кварталы, где вдоль улиц тянулись лишь беленые стены, из-за которых на улицу выглядывали апельсиновые и лимонные деревья, да лаяли собаки. Ни одного прохожего.

Она вытащила телефон — простой, кнопочный, и роуминг у нее тоже не подключен, так что даже не позвонить никому. Семь часов. А во сколько они прилетели? Почему она не спросила ни у кого во сколько рейс?

Неизвестно сколько километров Кристина прошла в своем забытьи, но мышцы намекали — слишком много, еще и бежать они уже не осилят.

Сердце трепыхалось в груди как бешеное — что делать, если она опоздает на рейс? И почему все повороты улицы заводят ее в еще большие тупики?

Когда в мире немых оград и брехливых собак наконец появился новый звук — рокот мотора, Кристина бросилась буквально под колеса машины и, глотая слова и буквы, путая к чертям все времена, попыталась объясниться с недоумевающим турком за рулем. Что-то такое он в итоге понял, потому что буркнул ей по-русски — «Садись!» и кивнул на место рядом.

Надо было в этот момент подумать о какой-то безопасности, о том, что неизвестно, куда он ее завезет, но в плотном коконе паники было уже не новых страхов.

И все время, пока они ехали — все-таки до аэропорта! — Кристина только и делала, что ловила за хвосты носящиеся по кругу мысли и усмиряла их.

Так и знала. Так и знала. Так и знала.

Турок высадил ее у международного терминала, отказался от попыток дать ему фунты, рубли и телефон — больше у Кристины ничего не было — и уехал, просто сделав доброе дело.

А она проскочила, не задержавшись, с колотящимся сердцем и опрокинутым лицом все кордоны, рванула к знакомому залу ожидания, и только на его пороге уже сумела остановиться, разом ослабнув от облегчения.

У гейта, где уже кучковалась очередь, ее ждала Людмила Сергеевна с выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.

7. Ирн

— Привет, моя любовь…

Энн понравился, очень понравился голос, который раздался за ее спиной, но у него был слишком странный акцент. Наверняка один из этих восточных мигрантов, которые с детства умеют петь сладкие песни, а потом запихивают своих жен в мешок с прорезями для глаз и побивают камнями за попытку из него вылезти.

Поэтому поворачивалась она с раздражением:

— Мы еще закрыты! — она пришла на работу в маленькую шоколадную лавочку на полчаса пораньше, чтобы без помех выпить чая и стряхнуть вечную усталость от недосыпа. И снова улыбаться посетителям. Хэллоуин закончился, начинается Рождественский Ад, надо быть в пять раз веселее обычного.

Но едва ее взгляд схлестнулся со взглядом пронзительных зеленых глаз, все мысли схлынули, словно кто-то открыл шлюзы плотины. Мигом обмелели и высохли слова на языке, бесследно растворилось раздражение.

Энн подалась вперед, сделала несколько шагов к окликнувшему ее посетителю. Он выглядел… волшебно. Как городской сумасшедший, но как совершенно волшебный городской сумасшедший в венке из листьев и золотом плаще.

— Ты ведь откроешься мне, малышка Энни? — длинные пальцы скользнули по лицу девушки.

Энн с трудом подавила совершенно неуместное желание обнять их губами и пососать. Ей и так стоило бы оттолкнуть его и приказать выйти. И даже вызвать полицию… возможно. Потом. После того, как он перестанет пропускать ее волосы между своими пальцами и смотреть на ее лицо с таким восхищением…

— Что? — он, кажется, что-то спросил? Она забыла. Глаза цвета сочной травы… наверное, линзы. Он, возможно, один из актеров, что ставят сценки здесь на площади в праздники…

— Я говорю, отсоси мне, шлюшка Энни, и я покажу тебе такие волшебные дворцы, каких ты никогда не видела.

Что?!

Энн встряхнулась.

Но пальцы, которые только что были невероятно нежными, сжались, грубо сгребая ее волосы и опуская ее на колени. А другая рука, откинув плащ, под которым ничего не было, раздвинула ее губы. Она попыталась встать, закричать, но ее рот уже был занят.

— Ты хороший материал для гордой эльфийки, шлюшка Энни, — его голос по-прежнему ласкал слух, даже несмотря на то, что он с ней делал. — Если тут у вас все такие, у меня будет удачный день.

Энн почти задыхалась — ей еще не приходилось видеть настолько длинных приборов в своей жизни, хотя эпитет ей был подобран довольно справедливый.

Но когда она в очередной раз закашлялась, ее рот внезапно освободили, рывком за волосы подняли на ноги и зеленоглазый незнакомец вдруг припечатал ее губы жестоким укусом.

И оттолкнул.

Энн отлетела к стеллажам с шоколадными фигурками и сползла на пол.

Рядом с ее лицом улыбался эльф Санты в зеленом колпачке из марципана. Кровь из прокушенной губы капала на блузку, и Энн подставила ладонь. От изнасилования она очухается, а с шелка пятна уже не смыть.

Ирн с насмешкой наблюдал, как расширяются глаза девчонки, когда капающая ей на пальцы алая кровь превращается в золотистую пыльцу и разлетается облаком по лавке от изумленного выдоха. Оседает на шоколадных фигурках, на огромных шоколадных брусьях, завернутых в грубую бумагу, облепляет витрину изнутри, заставляя даже бледный предзимний свет солнца превратиться в июльский.

От неожиданности Энн опускает руку, и кровь течет струйкой по ее подбородку, по шее, ключице, затекает в ложбинку между грудями и уже там оборачивается золотом.

Энн пытается выгрести ее, но пыльца только въедается в ее кожу, расползается по ней, и та начинает слегка зудеть.

— Раздевайся, Энни, — мурлычет насмешливый голос. — Будет много интересного. А я пока навещу твоих соседок.

Колокольчик над дверью звякает, но Энн уже не до того — она пытается смахнуть пыльцу с себя, но та как намагниченная липнет к ней, ползет ниже, забираясь под одежду, и кожа зудит все сильнее.

Она и вправду начинает расстегивать блузку, совершенно наплевав на витрину от пола до потолка — ну и заметят, черт с ними! Когда он совал ей в рот свой член, никто не почесался!

Раздеться — это ошибка, Энн понимает это, когда золотая пыльца растекается по открытой коже почти мгновенно. Но зудит все сильнее, и Энн стягивает бюстгальтер, расстегивает юбку, чтобы почесать живот, а потом еще ниже…

И все кончается тем, что она стоит абсолютно обнаженная и покрытая золотом как девушка Бонда в «Голдфингере» среди шоколада, тоже покрытого золотой пыльцой. И, кажется, девушка Бонда от этого умерла!

Энн не успевает испугаться и подумать, как это будет ощущаться — задохнуться под золотой краской, потому что корка из пыльцы вдруг стягивает ее кожу в одних местах, рассекает в других, пережимает вены и выворачивает руки так, что трещат кости. Хочется кричать, но горло тоже сдавливает корка пыльцы, сжимает все сильнее, и Энн понимает, что, кажется, сейчас умрет.

Ирн возвращается через полчаса — столько времени у него заняло найти еще шестерых.

Он проводит пальцами по тонким острым скулам, по тонким острым ключицам, по тонким острым косточкам на бедрах очень-очень тонкой, невозможно, невероятно, недостижимо для человека, фигурки.

Энн поднимает остренькое личико и улыбается его ласке. За тонкими губами — треугольные мелкие зубки. Кожа у нее золотая, а за плечами — прозрачные стрекозиные крылышки.

— Ты моя самая красивая, — нежно говорит Ирн, любуясь своей эльфийкой. — Пойдем танцевать.

И колокольчик на двери звякает еще раз.

На полу лавки остается лежать гора отвратительно воняющих внутренностей: желудок, почки, печень и много-много метров кишок.

8. Кристина

— Неблагодарная мразь!

В чем-то Кристина с директрисой согласна.

— Отбившаяся от рук хулиганка!

А в этом нет.

— Эгоистка, нахалка, свинья! У Людмилы Сергеевны из-за тебя был гипертонический криз, вчера скорую вызывали!

Кристина чувствует себя виноватой.

— Школа и фонд могли бы рассчитывать на хотя бы какую-то лояльность, ты так не думаешь? После того, что мы для тебя сделали! После того, как выучили, воспитали — но это мы и обязаны делать по закону, но мы сделали больше! Мы дали тебе шанс, взяли в эту поездку!

Формально Кристина получила ее в награду за победу в городской олимпиаде. Но получила не от города, а от фонда для одаренных детей, так что в принципе тоже в чем-то правда.

— Мы надеялись, что ты научишься чему-то, испытаешь благодарность и принесешь пользу школе! Вместо этого ты черте чем занималась! Сбежала от группы, трахалась там небось с какими-нибудь турками!

Кристина молчала — пока Нинель Владимировна разогревалась, потом пока накручивала себя, и теперь, когда уже вышла на боевые децибелы, — и планировала молчать и дальше, но вот это уже было чересчур!

Она взметнула обиженно-яростный взгляд на сидящую за столом директриссу. Сама Кристина уже полчаса стояла перед ней, ноги отваливались, голова кружилась, но она не жаловалась. Она знала, в принципе, на что шла. И догадывалась, что попадется. Но вот это…

Директрисса и сама поняла, что перешла грань и как-то прикрутила сияние своего нимба.

— В общем, Васильева… Конечно, ни на какие олимпиады тебя никто больше не возьмет.

Неправда. Если не брать Кристину, кто будет их выигрывать? Вик? Или мальчики-мажоры, знающие английский, конечно, великолепно, но в основном ту его версию, которой их научили их американские друзья в летних лагерях. А кто будет отвечать на зубодробительные вопросы по пассивному залогу? Варя? На Варю где сядешь, там и слезешь.

— И о поездках больше не может быть и речи, ты теперь в нашем черном списке, все.

Это тоже бесполезно. Какие поездки, если сейчас надо готовиться к ЕГЭ? Кристина вздохнула. Неприятно. Справедливо. Но как-то без последствий.

— Ну и, конечно, в характеристике в вуз это все будет подробно отражено. И твой моральный облик, и твое поведение, и то, какие у тебя отношения с преподавательским составом. Не думай, Васильева, что легко отделалась.

Кристина и не думает. Но на самом деле, ей и характеристика не нужна. В колледж всех берут. Если бы в прошлом году решили, что будут тянуть ее на золотую медаль — тогда, конечно, все так легко бы не прошло. Но сейчас… Ей только очень стыдно.

— Поможешь подготовить ребятам отчет о поездке, отдашь фотографии, но сама на сцену не лезь, ты свои пятнадцать минут славы в Стамбульском аэропорту уже получила.

Нинель Владимировна отпила из стакана, повозила мышкой по столу, во что-то вгляделась на мониторе. Кристина продолжала ждать. Это еще не означало конца экзекуции, а она хорошо помнила, что бывает, если попытаться уйти раньше.

Кристина аккуратно переступила с ноги на ногу. Ботинки промокли, пока она неслась по ноябрьской грязи с утра в школу, и сейчас в жарко натопленном директорском кабинете неприятно высыхали и сжимались. Где-то в рюкзаке ждали чистые теплые носки и сменка, но ей не дали ни переодеться, ни даже повесить пуховик, сразу под конвоем отправили к директриссе. Сейчас Кристина предпочла бы быть даже на уроке алгебры, который шел без нее где-то там наверху.

— Ну что, Кристина… — Нинель Владимировна вздохнула и потерла виски кончиками пальцев. Вот откуда у Людмилы этот жест! Только у Нинель он смотрелся органичнее, как у аристократки. — Хотела бы я сказать, что все мы были молодыми и совершали ошибки… Но ты должна понять, что у тебя права на ошибку нет…

Голос директриссы стал задушевным, как будто она действительно давала добрый совет, а не готовилась унизить еще сильнее прежнего.

— Тебе надо приложить все усилия, чтобы добиться хоть чего-нибудь. Одного таланта мало, нужны условия для его развития. А у тебя и талант… прямо скажем, небольшой. И если ты хочешь подняться выше своей матери, тебе нужно забыть о гордости и налаживать хорошие отношения с теми, от кого зависят жизненные шансы. Вот тебе мой, считай, материнский совет.

В воздухе повисло логичное: «Уж если твоя мать тебя жизни не научила».

Мама научила Кристину засовывать свое мнение куда подальше, когда от него нет никакой пользы кроме вреда, поэтому она кивнула и не стала больше поднимать глаза от пола.

— Вот и хорошо. Иди в библиотеку, я пришлю остальных, подготовите отчет для завтрашнего выступления перед фондом.

На выходе из кабинета ждал Вик. Прогуливал, разумеется.

— Окунула в дерьмище, попеняла баблом и отправила пахать за наших золотых ребят? — поинтересовался он, пристраиваясь к быстрому шагу Кристины, которая торопилась наконец переодеть ботинки.

— Я с тобой вообще не разговариваю. А в состав золотых ребят ты тоже входишь.

— Крис, да забей. Ты ж сама виновата. Могла бы раньше вернуться, — Вик сел рядом на скамейку и толкнул Кристину в плечо.

— Можешь со мной вообще больше никогда не разговаривать? — взмолилась Кристина, отодвигаясь от него.

— Могу, если скажешь Варьке, что ты мне очень благодарна и вообще я хороший парень.

— Чего? — Кристина оторопела. — Ты опять, что ли? Вик, она только забыла тебя…

— А я передумал, — ухмыльнулся он, перекусывая зубочистку и сплевывая на пол.

9. Ирн

Семь золотых эльфиек кружились под призрачную музыку в большом танцевальном зале под холмом. Сумрачные тени ложились на золотистые крылышки непосильным грузом, тяжелый воздух пустых столетий сопротивлялся словно водяная толща, и эльфийки постоянно сбивались с такта и спотыкались.

Земляной потолок нависал слишком низко, бриллиантовая паутина выцвела и растрепалась, зеркало воды на полу помутнело, и кое-где завелась плесень. Ее не было видно, но сколько эльфийки не взмахивали крылышками, разгоняя по залу аромат цветов, привкус гнилой влаги все равно возвращался.

Ирн полулежал на выбеленной морем коряге в виде двухместного трона — впрочем, ему и одному едва хватило развалиться, задрав босые ноги к потолку. Волосы цвета старого золота свисали до пола, отсутствующий взгляд блуждал по серым корням деревьев, за столетия прокопавшиеся в заброшенные залы. Он, казалось, не смотрел на тонкие золотые фигурки, но стоило эльфийкам замереть, поднимал руку, и музыка становилась чуть громче, принуждая сплетаться пальцы, скользить ступни и поворачиваться тело.

Все было не то.

Ирн развернулся, перевел взгляд на танцующих:

— Может, вам нужны партнеры? — он тряхнул волосами, рассыпая золотую пальцу на пол бывшего бального зала.

Подходящий заброшенный холм нашелся прямо в городе — в Гринвичском парке. Ирн даже не сомневался, что там никого нет, и оказался прав. Похоже было, что во всей Британии нынче не сыскать фейри кроме тех, что сделал он сам.

Он знал, что надо сделать следующим — поискать их в других местах. В других странах, в тайных рощах по всему миру, посмотреть в глаза правителям — не бывало еще такого, чтобы у королей в роду не встретилось фейри и в глубине глаз не мерцали золотые искры. Но сегодня ему хотелось ненадолго вернуться в привычный мир, в котором вечные танцы, вечное вино, недолговечная любовь и серебристый смех.

Со смехом тоже было не очень. Острозубые свежерожденные эльфийки не знали старых танцев, не умели веселиться так, как древние фейри, почему-то шарахались от него и вообще походили на поломанный механизм с куклами-автоматами — резкие движения, заедающая мелодия и облезлая краска на серебряных шестеренках.

Пыльца мигнула золотом и скрылась в мутной воде… но через несколько мгновений из каменного пола выросло шесть черных фигур. Что там за тысячелетия скопилось под магическим зеркалом воды, Ирн не знал, но ему было даже любопытно.

Золотой меч скользнул в руку и одним движением прошелся по всем шестерым, оставив каждому отметину: на плече, на животе, на горле, на колене, на виске и на губах. Остатки крови смертных смочили черный камень, пыльца фейри впиталась в пористую поверхность, и фигуры задрожали, расплываясь, словно Ирн смотрел на них сквозь горячий воздух.

Вороньи перья, осколки стекла и камней, оброненные кольца, жухлая листва, кости рыб и мелких зверей, сгнившие шкуры, уголь и песок — все шло в дело, встраивалось, вплавлялось и искало свое место на высоких черных фигурах, поначалу неуклюжих, но с каждым мгновением все более угловато-резких и ловких.

— Звезды… — негромко позвал Ирн, подняв голову к потолку, и своды холма разошлись, открывая бывший бальный зал ночному небу. Двенадцать звезд сорвались с небосвода и упали на его протянутые ладони. Он встряхнул пальцами — и фигуры открыли сияющие светлые глаза.

— Танцуйте! — махнул Кровавый Король, вновь закрывая холм. Музыка — отражение звучащей когда-то в этих залах — вновь возникла из сотен прошедших лет и заставила шестерых темных сидов шагнуть к шестерым золотым эльфийкам и заскользить по залу в странной призрачной джиге, фигур которой не знал никто, даже Ирн, но тела фейри и эльфийские души каким-то странным образом подсказывали им, что делать.

Ирн подскочил с трона, убирая меч за спину, обернулся в золотой плащ, который в одно мгновение превратился в золотую рубашку с широкими рукавами и очень, очень обтягивающие штаны, и протянул руку последней седьмой эльфийке.

Чуть ярче засияли мхи на стенах, чуть громче ударила джига, но все равно шуршание крыльев, чешуи, перьев, топот ног, шорох одежды звучали сильнее. Они были реальными, а музыка — нет.

Киндеирн подкинул в воздух свою партнершу, подождал, пока она ударит слюдяными крылышками и поймал в ладони невозможно тонкую талию.

Обернулся:

— Весело?

Все казалось призрачным. А имитация веселья — чьим-то сном, сумбурным и вялым одновременно.

Едва Ирн отпустил магию музыки — пары остановились и обернулись к нему. Словно он продолжал быть центром их вселенной. Это льстило бы ему, будь они настоящими древними фейри, но сейчас казалось, что он дергает за ниточки кукол. И едва отвлекается — они безжизненно виснут, даже не пытаясь что-то сделать сами. Ирн раздраженно дернул на себя эльфийку, чуть не ломая ее тонкий стан:

— Где же ваша воля? Где жизнь? Сколько она вливала в вас своей души, почему вы так и не превратились ни во что путное?

Эльфийка испуганно смотрела на него огромными золотыми глазами. Ее маленькие пальчики, подрагивая, легли на его грудь. Она заглядывала в его лицо снизу вверх, стараясь уловить, чего хочет король.

Зеленые глаза бешено сверкнули:

— Не умеете танцевать — трахайтесь!

Полулежа на выбеленном морем троне, Кровавый Король наблюдал, как в центре бального зала сплетаются тонкие руки, мускулистые ноги, черные перья и золотые крылья, волосы светлые и волосы темные, касается кожа бледная кожи смуглой, соединяются по двое-трое-четверо в причудливые фигуры немногочисленные его подданные. Играла призрачная музыка. Тонкие губы эльфийки скользили по его члену в том же ритме.

10. Ирн

Утро пришло незаметно. В полутьме внутри холма его не почувствовал никто кроме Ирна, очнувшегося от своих мыслей, в которые он ушел так давно, что и не запомнил, в какой момент эльфийки и сиды вокруг него угомонились наконец. Переплелись золотыми и черными телами, утомленно уснули в призрачном свете.

Эльфийка, что досталась ему, свернувшись калачиком, лежала у его ног. Мимолетно он даже пожалел бедняжку — пока все развлекались, она… Она что? Он не помнил.

Кровавый король поднялся и прошел мимо спящих тел, обогнул чью-то откинутую руку, раслетевшиеся в стороны волосы. Эльфийский холм напитался их страстью и стал выглядеть уже не таким унылым и заброшенным, но до сияния прежних дней ему все еще было далеко.

Земляные переходы вывели Ирна на поверхность, где занимался поздний рассвет, больной и темный, как все ноябрьские рассветы. Праздничная одежда осыпалась с него листвяной трухой, охряной плащ привычно обвился вокруг тела.

Надо признать, что как прежде уже ничего не будет. И дело не в том, что эти новые фейри, сотворенные из людей, какие-то не такие. Пройдет пара столетий — и станут, какие надо. И не в том, что сотворены они из его крови и магии, а значит неоткуда им взять беззаботности и легкости, пока не научатся им сами.

А в том, что Киндеирн изменился дважды за свою бессмертную жизнь. Сначала, когда встретил Айну, потом, когда потерял ее.

И если после первого изменения он научился наслаждаться танцами и любовью, то после второго он наслаждался только кровью: золотой, алой, серебристой, зеленой, черной — всеми цветами крови фейри. И смертью бессмертных. Умоляющими криками, стонами боли, шипением, треском костей, свистом меча.

Сначала он должен уничтожить тех, кто убил его любовь. Всех. Если кто-то из них еще жив — рано танцевать под холмами. Потом найти свое сердце и вернуть магию в мир. Уничтожить эти города из железа, вытравить их зудящую холодную силу из земли. Вернуть себе власть. И только тогда — научить новый народ фейри быть беззаботными, злыми и веселыми.

Если где-то в мире еще остался волшебный народец — он их найдет, пусть придется обойти весь свет.

Может быть, в своих странствиях он вновь почувствует притяжение сердца.

Где оно может быть?

Кто хранит его у себя, прячет и запрещает биться?

Холодный свет ноябрьского солнца тянулся длинными полосами по яркой траве парковой лужайки. Тишину усталого утра и тяжелых мыслей Ирна нарушили далекие пока смех и болтовня. Под сень огромного раскидистого дуба, растущего на другой стороне луга, выбежало десятка два детей. Крошечных, едва ли ему по пояс, в смешных одинаковых жилетах, забавных — намного забавнее, чем взрослые. Старый дуб так аккуратно стряхивал на них разноцветные листья, что Ирн удивленно поднял бровь и потянулся к нему своей силой. Но дуб тоже был пуст. Странно, что без своего духа дерево пережило трехсотлетний юбилей.

Во времена Ирна люди не были так беззаботны. И уж точно не пускали детей в колдовские леса почти без сопровождения. Эти же хохотали и бросались сухими листьями так, будто не существует порождений темноты, спящих в этих древних лесах.

Хотя, возможно, их больше и не существует. Кроме Киндеирна.

Девушка в ярко-рыжей куртке, следящая за детьми, тревожно оглянулась, хотя видеть волшебный холм и фейри на нем не могла. Они были скрыты магией куда более древней, чем даже та которой владел Ирн. И сейчас эта магия пригодится ему. Королю нужна армия.

Он не сомневался, что справится со всеми фейри, которых сумеет найти. Сейчас никто не сможет его отвлечь, поманить призраком Айны. Она мертва, и он давно смирился. Он не соблазнится даже на самый ничтожный намек, и тем более еще раз не попадет в ловушку. Но рисковать тоже не стоит.

Новые фейри пригодятся ему тогда, когда он будет выпалывать эту чуждую миру холодную магию из городов. Миру нужны волшебные существа. Желательно — уже мудрые, отчаянные и беззаботные, как всякие фейри, которым исполнилось не меньше пары сотен лет.

У него есть холмы — те, куда забредали смертные, где танцевали с эльфами всего одну ночь и возвращались такими молодыми в свои деревни, где проходило полсотни лет. Или наоборот — поседевшими и постаревшими, хотя не было их всего неделю. У него есть тринадцать эльфов в старых эльфийских залах. Пусть и займутся этими детьми.

Ирн с усилием воткнул золотой меч в траву. Хрустальный звон наполнил парк, поманил тайной мелодией, запахом маршмеллоу и имбирного печенья, распахнул золотые ворота — клены склонились, рассыпая на дорогу желто-красно-зеленые листья. Маленькие человечки один за другим бежали по дорожке из эльфийских драгоценностей в разверстое чрево холма.

Двадцать. Мало.

Ирн подумал, и не стал вынимать меч. В конце концов, это крайне неудобно — таскать его за собой в изменившемся мире. Он найдет себе другое оружие. И ему понадобится одеться так, чтобы не слишком отличаться от местных.

Девушка в рыжей куртке растерянно бегала по парку, паника все сильнее искажала ее лицо — но последний ребенок в светоотражающем жилетике уже скрылся в древних залах. Она была слишком взрослой для того, чтобы услышать конфетный зов Ирна и последовать за ними.

Он задумчиво посмотрел на ее веснушки, тонкий носик и рыжие волосы. Пахнет персиками и страхом.

Ирн позволил ей увидеть себя.

11. Кристина

Она вошла в квартиру как раз в тот момент, когда мама попыталась сесть на табуретку, но почему-то промахнулась и завалилась на пол, глядя мимо Кристины, мимо окна, кажется, вообще мимо всего, в невозможную даль.

— Мам, что с тобой? — Кристина отбросила рюкзак и рванулась на кухню, успев в последнюю секунду, не дав удариться головой об пол.

Мамины пальцы скребли по ее рукаву, стараясь ухватиться, но в них не было силы сжаться. И взгляд — он оставался таким же расфокусированным, и Кристину затапливал невозможный ужас.

Она опустила маму на пол, дернула полотенце со стола, положила ей под голову. Поискала глазами — вода? Таблетки? Телефон и вызвать скорую? Почему-то ничего не приходило в голову, и она только перебегала взглядом с окна на мамино лицо, с него на капающий кран и на приоткрытую входную дверь, которую не успела захлопнуть.

— Мам?.. — она сжала мамины пальцы, и те наконец отозвались пожатием.

— Все хорошо…

Мама подняла дрожащую руку и ощупала свое лицо, как будто боялась, что потеряла его где-то. Приподнялась, опираясь на локти, посмотрела на дочь:

— Ты чего?

— Что я? — Кристина провела ладонью по лицу, стирая слезы. — Мам, скорую?

— Помоги встать…

Кристина протянула руку, поддержала под локоть, и мама сначала села на полу, а потом поднялась и встала, опершись на стол.

— Дверь-то закрой.

Кристина отошла, оглядываясь, но мама пошатывалась, но стояла.

— Мам, все хорошо?

— Да конечно! — та махнула рукой. — Голова что-то закружилась и все. Ты чего так рано пришла?

— Я вещи кинуть и флешку с материалами взять. У нас отчет по поездке.

— Ой, так иди скорее! Переоденься в блузку, в кремовую, хорошо? И юбку новую, может? Или лучше то платье?

— Мам, ну ты чего? Просто школьный отчет… — Кристина рассмеялась, но еще несмело, настороженно. — Чего на него наряжаться?

— А я говорю — надень платье! — неожиданно твердо сказала мама. — Пусть увидят, что моя девочка не только умная, но и красивая.

В другой раз Кристина бы отказалась — шерстяное платье цвета топленого молока, обтягивающее, одновременно очень сексуальное и уютное, не совсем подходило для школьных дел. Но сейчас она почему-то боялась возразить маме, словно это могло спровоцировать новый приступ.

Зимние ботинки у нее были только одни, никаких подходящих сапожек или хотя бы осенних туфель, поэтому пришлось сделать образ еще и немного брутальным. Впрочем, Кристине даже понравилось — получился очень контрастный наряд, от которого поначалу впадаешь в ступор, пытаясь расшифровать противоречивые сигналы.

Так и отправилась в школу, получив уверения от мамы, что все будет в порядке и она уже записалась к врачу на всякий случай.

* * *

Людмила Сергеевна, разумеется, смотрела сквозь нее. Попросила выйти вперед Вика, Варю, Ленку и еще одного мальчика-мажора, который, по счастью, лучше всех знал английский и говорил с британским акцентом, в отличие от остальных.

Кристину задвинули в задний ряд — в передних расположились представители благотворительного фонда и еще какие-то люди, которых Кристина до сих пор в школе не видела. Презентацию по-русски вел Вик, как человек с самым подвешенным языком. Когда требовалось говорить по-английски, вступали остальные. Кристина могла бы гордиться тем, что обычную ее работу на таких мероприятиях сейчас выполняет четыре человека, но все равно было немного обидно. Тем более, что видео монтировала она сама, и там был ее голос, и кое-где на фоне достопримечательностей появлялась и она сама. А тут как будто ее и нет.

Вероятно, это тоже входило в наказание. Засветиться перед фондом было выгодно. Как ни крути, а в поездки отбирали тех, чьи имена хотя бы слышали. И именно Кристине фонд давал больше всех — сертификаты на бесплатные уроки, летние городские лагеря, которые она могла себе позволить не больше, чем поездку в Англию, и в конце концов эта поездка. Обещали подкидывать работу по переводу, как только она получит аттестат, и уже подкидывали копеечные расшифровки аудиозаписей интервью на английском.

— Спасибо нашему фонду «English Breakfast» за познавательную поездку! Мы надеемся на дальнейшее сотрудничество! — в конце отчета слово взяла Людмила Сергеевна. От криза, если он был, она уже очухалась, сияла бодро и улыбалась во все сорок восемь зубов в адрес спонсоров. — Сегодня к нам пришли также наши новые друзья — НКО «Новая смена»! Они прослышали про наших талантливых ребят и хотели бы отобрать кого-нибудь в свою программу поддержки будущей интеллектуальной элиты страны! Слово помощнику депутата Гаврилову Алексею Викторовичу!

Кристина вздохнула. Наказание только что стало более чем весомым. И в то же время она подозревала, что к этому «социальному лифту» ее бы все равно не подпустили, там и так полно желающих.

Алексей Викторович оказался довольно молодым парнем, не старше двадцати пяти. Темно-русые волосы аккуратно подстрижены, но видно, что не просто «прическа мужская, одна штука», а работал настоящий мастер, который умеет найти форму, которая бы подошла к профессионально широкой улыбке этого помощника депутата, его голубым глазам и ямочкам на щеках.

Он ненавязчиво сверкнул мощными часами как у президента — и даже на правой руке, поправил полу пиджака, как если бы под ним было что-то скрыто и повернулся к залу, демонстрируя открытые ладони. Все девчонки тут же сделали стойку.

Алексей Викторович же улыбнулся Людмиле Сергеевне и очень доброжелательно, но твердо спросил:

— Я не вижу тут среди выступающих однозначно талантливого вашего ученика. Я говорю о той девушке, что озвучивала презентацию и рассказывала очень интересную историю Лондонского пожара в ролике. Она ведь ваша ученица, я не ошибаюсь? Почему вы скрываете такой бриллиант?

И он безошибочно повернулся к тому темному углу, где пряталась Кристина.

12. Кристина

Повинуясь раздраженному жесту Людмилы Сергеевны, Кристина вышла вперед. Осмотрев ее с ног до головы, завуч поджала губы. Что она подумала, было нетрудно догадаться. Не взяли выступать, так привлечь к себе внимание хоть так. Внимание Кристина действительно привлекла. Как минимум своего класса.

Вик лапал ее глазами, вообще не останавливаясь. Кто-то из зала присвистнул, и даже этот помощник депутата Алексей Викторович, прежде чем посмотреть ей в глаза, задержался взглядом сначала на ее бедрах, которые платье отменно подчеркивало, а потом на декольте.

А вот когда он добрался до глаз, Кристина чуть не споткнулась. Она покачнулась, вновь обрела равновесие, но мир как будто немного сдвинулся со своего места. Звуки стали чуть звонче, цвета чуть ярче, воздух приобрел вкус — как будто после бутилированной воды пьешь родниковую. И появилось ощущение легкой нереальности, словно она попала в чужую сказку.

Голова закружилась, пока мозг пытался осознать, куда он попал. Кристина сразу подумала о маме — она так же себя чувствовала перед обмороком? Нет, вряд ли. На нее никто не смотрел глазами Большого Плохого Волка из сказки, как этот Алексей. Как она ни старалась стряхнуть это ощущение, оно только усилилось, когда он подхватил ее под локоть.

— Эта… несомненно талантливая ученица, — прошипела с парадной улыбкой на губах Людмила Сергеевна. — К сожалению, сильно нас подвела в этой поездке. Мы посчитали, что раз она не может соблюдать дисциплину, то и делать тут ей…

— Простите, как вас зовут? — не слушая завуча, спросил у Кристины Алексей.

— Васильева. Кристина, — пробормотала она, пытаясь понять, почему ей хочется спрятаться от него за спиной у завучихи.

— Посмотрим… — он поднял со стола какой-то листок с текстом и пробежал его глазами. — Простите… — это уже Людмиле Сергеевне. — А почему Кристины Васильевой нет в списках для нашей организации? Насколько я понимаю, поездку Кристины оплачивал фонд, значит она из малоимущей семьи. И талантлива. Именно о таких учениках мы и хотим позаботиться.

— Я ведь уже сказала, — нервно приложила украденным у директриссы жестом пальцы к вискам завуч. — Кристина ненадежный человек, мы не можем…

— Все вы можете, — Алексей так и не выпустил Кристининого локтя и сейчас стиснул его. — Только не хотите. Была бы она богатой ученицей, чьи родители «помогают» школе, вы бы себя так не вели. И вся «ненадежность» девочки считалась бы простительной.

Помощник депутата сделал шаг к завучу, потрясая списком учеников:

— Не смейте так делать! Мы для того и основали «Новую смену», чтобы такие как вы больше никогда не мешали талантливым детям…

— Алексей Викторович! — Людмила Сергеевна наконец вспомнила про тайное оружие — учительский голос, которого до пенсии боятся даже генералы. — Вы молоды и не понимаете…

— Так!!! — у Алексея Викторовича оказался голос помощнее учительского, и он гаркнул на все помещение. — Давайте разберемся!

Кристина почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Головокружение только усиливалось, а звуки то взмывали тонким писком, то растягивались как замедленная пластинка.

— Можно я… выйду? — пробормотала она.

Но никто не обратил внимания.

Скандал набирал обороты.

Пользуясь тем, что ее руку наконец выпустили, Кристина сама доковыляла до дверей и, задыхаясь, пробежала до выхода из школы, где наконец глотнула холодного ноябрьского ветра. В голове прояснилось.

Сколько она так простояла, Кристина не знала. В воздухе висела влажная дымка, но дождь не шел, и было еще достаточно тепло, чтобы она не замерзла даже в тонких колготках. Возвращаться не хотелось совершенно. Этот мерзкий скандал, это бесконечное унижение…

Алексей Викторович был, конечно, прав. Будь на месте Кристины Варя, ничего бы не случилось. Поорали и забыли. Но то, что кому-то пришлось защищать ее как бедную, нищую, угнетенную крестьянку такую… Это было такое фу, что Кристина готова была отказаться от всей помощи, лишь бы больше не попадать в такую ситуацию.

Дверь школы хлопнула, и Кристина оглянулась.

На крыльце стоял Алексей Викторович.

Прикуривал сигарету.

Кристина развернулась, чтобы уйти, но он остановил ее:

— Васильева? Тьфу, черт… — скривился он. — Эта школьная манера всех по фамилиям. Погоди, Кристина, не уходи.

Ее неприятно царапнуло это обращение на ты, но он тут же исправился:

— Зови меня Алексей и тоже на ты, пожалуйста, я не намного старше, — он взял в зубы сигарету и протянул ей свободную руку. Она с некоторым недоумением ее пожала. Ей раньше никогда не жали руку. — Давай поговорим?

Кристина неуверенно кивнула. Она встала так, чтобы дым шел в другую сторону, но легкий ветерок никак не мог определиться, в какую сторону он дует и постоянно сдувал сизое облако на нее.

— Не любишь дым? — догадался наконец Алексей. — Прости.

Он затушил сигарету о блестящий бок урны и выкинул ее.

— Спасибо, — тихо сказала Кристина. Теперь она почувствовала, что замерзла, но уйти было уже неловко.

— Так вот, Кристина… — Алексей покачался с пятки на носок, глядя на нее. — Ты очень талантливая девочка, я посмотрел твое личное дело. Ради таких как ты, мы и основали нашу организацию. Вот исключительно ради таких.

— Бедных? — вырвалось у Кристины горькое.

— Способных, но без возможностей пробиться, — спокойно парировал Алексей. — Ты куда поступать думаешь?

— В библиотечный колледж, — буркнула Кристина, ежась от пробирающегося под платье холода.

— Книжки читать любишь? — хмыкнул Алексей.

— Все бюджетные места в иностранке — для медалистов, — покачала головой Кристина. — А в универе конкурс такой, что шансов почти нет.

— В международном?

— Там нужны рекомендации от курирующих организаций, — Кристина пожала плечами и спрятала заледеневшие пальцы в рукава. — Мне теперь даже характеристику не дадут.

— Других мест нет?

— Другие платные.

— Понятно, — Алексей достал из кармана пачку сигарет, зажигалку, посмотрел на них некоторое время и убрал обратно. — Вообще-то с твоими мозгами нужен нормальный институт.

Кристина снова пожала плечами. Ну нужен. Мало ли что кому нужно, жизнь несправедлива. Но он продолжил:

— Рекомендации мы тебе выбьем. А вот чтобы получить льготу на оплату, надо зарегистрироваться в нашей программе. Надо подъехать в офис, заполнить бумаги.

Кристина не поняла даже, что он предлагает. Доходило долго.

— Вы хотите дать рекомендации в международный институт?

— И оплатить тебе учебу там или любом другом нормальном вузе, если сдашь экзамены на нужном уровне. Нам нужны талантливые девочки.

Кристина не заметила оговорки. Ощущение нереальности происходящего усилилось настолько, что она ждала, что из-за кустов вот-вот выйдет розовая единорожка.

— Давай свой телефон. Будем напрямую общаться, а то что-то школа у вас гнилая, — скривился Алексей.

Кристина вскинула на Алексея глаза, но он смотрел на нее прямо, вроде бы без задних мыслей. Она поколебалась, но продиктовала свой номер.

Он улыбнулся, и на щеках появились ямочки. На левой чуть поглубже.

13. Ирн

Железо — это больно.

Ирн пропустил войны между людьми и фейри.

Они ведь были?

Иначе откуда взялось все это холодное железо в их мире на каждом шагу.

На каждом.

Земля покрыта железом, дома из железа, инструменты, оружие, одежда, повозки — почти все, до чего он дотрагивается, носит в себе железо.

Если в этой войне победили люди, победили они нелегко.

В их трехсотлетних деревьях никогда не было души. Может быть, фейри ушли намного раньше.

И если до сих пор эти слабые племена Дану боятся выпустить холодное железо из рук, значит фейри их здорово напугали.

Ирну стало понятнее, почему он не встречает волшебный народец в этом мире. Если они вообще живы, искать их надо там, куда не добралось вездесущее железо — в заповедных рощах, в тайных долинах, вход куда открывается только в определенные дни и часы.

Возможно, именно там он и сразится с остатками армий своих врагов.

До ночи зимнего солнцестояния, когда откроется проход в самое главное место — Рощу Айны, где сама земля дышит магией, остается еще достаточно времени. Он успеет проверить все остальные места.

Тем более, что люди придумали много быстрых и забавных способов перемещения. И хотя железо — это больно, Ирн достаточно силен, чтобы потерпеть.

Он только морщится, проходя через железные рамки в аэропорту. Железо он терпит, но излучение, проникающее внутрь кожи — это по-настоящему неприятно.

Ему даже приходится остановиться на пару секунд и прижать пальцы к шраму-звезде на груди, настолько жжет пустота внутри.

Когда он вернет свое сердце, все изменится. И для него, и для этого мира. И кажется, этому миру очень не понравится.

Длинные золотые волосы собраны в низкий хвост, перехваченный серебряной заколкой. Капюшон темно-красной толстовки ложится на воротник длинного черного пальто, которое удачно скрывает шесть серебряных ножей на поясе.

Ирн любит ножи. То, что люди их боятся — только к лучшему.

Но сквозь боль и тошноту от железа вокруг он чуть не забыл отвести глаза наблюдателям. Пришлось остановиться в огромном светлом зале, из которого можно было наблюдать за взлетающими — железными! — самолетами и на скорую руку заговорить амулет в виде крошечной алмазной капли в ухе.

Теперь она будет думать о том, чтобы люди забывали о том, что Ирн им чем-то не нравится.

Джинсы ему не понравились. Запах краски горчил на языке, надеть это на себя было хуже, чем ходить с железным мечом в груди.

Он выбрал кожаные штаны.

Слишком гладкие на его вкус. Но в целом ему понравился результат.

И толстая подошва ботинок, почти убирающая боль от хождения по железным полам — тоже. Обжигаясь, он сорвал с одежды все железные части и заменил их на серебро.

Оставалась последняя проблема — долгие часы в самолете.

Но когда он, морщась, вошел в чрево железной твари, его встретили улыбками две блондинки в голубой униформе.

Ирн всегда любил фейри-блондинок. Пока не встретил темноволосую Айну — после этого они любили их вместе. Так что две женщины, которые терлись об него весь полет, и своей теплой человеческой близостью, уютной мягкостью, сияющим восхищением в глазах убирали и зуд, и головную боль от проклятого железа, очень скрасили ему эти несколько часов. Ирн даже решил наградить их так, как редко кого награждал — подарить им выбор.

Может быть, этот человеческий мир уже изменил его сильнее, чем он думал.

Когда самолет приземлился, он спросил:

— Деньги или любовь?

Одна ответила:

— Деньги.

И Ирн, усмехаяясь, насыпал ей из ладоней целую гору тяжелых золотых монет. Шутка была такой старой и глупой, что он сам не ожидал удовольствия, которое от нее получил.

Завтра они обернутся сухими листьями, как всегда происходит с золотом фейри. Странно, что люди забыли об этом.

Вторая сказала:

— Любовь.

Ее глаза горели сильнее, чем у подруги, когда она смотрела на Ирна, она с таким упоением перебирала его волосы, так сладко и горячо скользила губами по его коже, так близко прижималась, что временами ее энтузиазм приходилось усмирять. В планы Ирна не входили оргии в железном гробу где-то в небесах. По крайней мере, пока. Так что ее ответ его не удивил, и он подарил ей даже больше, чем она попросила.

Он провел пальцами по ее глазам, ослепляя, вытянул из середины груди длинные черные нити ее мыслей и связал запястье своим волосом.

Следующий, кто сел в кресло, в котором он оставил ее, подхватил на плечи невесомую хранительницу тайных снов. Отныне она переходила от человека к человеку во время секса без любви и мучила каждого хозяина бесконечными снами о жарких ночах с тем, кого он любил сильнее всего.

Ирн мысленно улыбнулся Айне — эту разновидность фейри они когда-то придумали вдвоем, так и не решив, награда она для людей или наказание. Но именно это им и понравилось.

Он спустился с самолета в ярком городе, где даже в ноябре было жарко и солнце слепило привыкшие к полутьме холмов глаза.

Ирн обнаружил, что темные очки ему тоже идут.

14. Кристина

Каждый раз, когда Варя приглашала Кристину в пиццерию, они разыгрывали один и тот же спектакль.

Кристина отказывалась, потому что ей этот поход был не по карману. Варя настаивала, уверяя, что сама компания подруги — уже достаточная плата. Кристина сжималась от стыда за то, что Варе приходится такое говорить. Выходит, Кристине компания подруги не настолько ценна? Все кончалось договором «в следующий раз ты заплатишь за двоих» и следующим разом оказывалось дешевое мороженое в парке.

Ни та, ни другая сторона так и не могли придумать, как избежать этих танцев. Ведь Варе несложно было поделиться пиццей, но Кристине — сложно принять это как должное. Устраивать посиделки у кого-нибудь дома было бы еще хуже — в пиццерии они выглядели равными, дома разница становилась кричащей. Но и отказаться от дружбы с детского сада в семнадцать лет невозможно. Даже если с каждым годом все яснее, что разница в социальном положении однажды их все-таки безнадежно разведет.

— И ты дала свой номер? — восхитилась Варя, соскребая вилкой сыр с пиццы. Она уже наелась, но остановиться было сложно. Приходилось есть одну начинку. — Везет тебе, Васильева, такой мужик!

— Какой мужик? — Кристина даже жевать перестала. — Он просто работает в организации, они собирают таких как я.

— Ага, ага, и за каждой «такой» бегают на холод и уламывают. Кристин, открой глазки уже! И заодно зацени мужика! Ты видела, какое у него тело под этим костюмом? Он небось не вылезает из качалки.

— Какое тело?.. — Кристина совсем растерялась. — Варь, ну честное слово, не все на свете вертится вокруг секса.

— Ой, все! — Варя откинулась на пластиковом стуле и взяла свой молочный коктейль. В пиццерии было пустовато — по будням тут тусовались только школьники, но уже был вечер, все разъехались по домам. Только в углу сидела небольшая компания парней из спортивной школы, судя по одинаковым сумкам. — Если тебе даже Фрейд не авторитет, то подумай о своем будущем. Даже я, Крис, не отказалась бы от нормального папика. С деньгами и связями, хотя у моих родителей все это есть. А тебе бы как на пользу пошло…

— Варь, ну ты же знаешь, что это не для меня… — Кристина с сожалением отложила очередной кусок пиццы. — Все, не лезет.

— Попросим упаковать с собой, — Варя жестом позвала официанта. — Ты скажи еще, что собираешься хранить девственность до брака.

— Давай не будем…

— Конечно, не будем. Замуж ты собираешься после института. Это, если повезет, через пять лет. Еще пять лет без секса! — Варя сделала большие глаза. — Ужас.

— Мне нормально. Кроме того, библиотечный колледж после одиннадцатого — всего два года. Моя мама замуж как раз в двадцать вышла.

Варя вздохнула. Она замуж собиралась не раньше тридцати, и не планировала отказываться от отношений до этого момента. Кристина выбрала противоположную тактику. Кто из них в итоге будет более счастлив? Не поддается прогнозам.

— Если тебе Алексей не нужен, отдай его мне? — Варе показалось, что она изящно сменила тему. Кристине — нет.

— Не думаю, что у него есть на меня какие-то планы, серьезно, — покачала Кристина головой. — Делай, что хочешь. Все на свете парни лучше, чем Вик.

Лицо Вари на секунду омрачилось такой страшной тоской, что Кристина бы изменила свое мнение, если бы это увидела. Но в тот момент Варю заслонила официантка, которая принесла коробки, куда им упаковали остатки пиццы.

— Ты домой? — спросила Варя. Хотелось еще поболтать, но уже минут пятнадцать она ловила на себе взгляд одного из спортсменов в углу.

— Нет, я… — Кристина смутилась. — Хочу в церковь зайти. Мама приболела, свечку поставлю.

Варя закатила глаза:

— Вот угораздило меня подружиться со святошей. Ладно, тогда ты каяться, я грешить. Увидимся в школе, — и плюхнулась обратно на диванчик, обхватывая губами соломинку в молочном коктейле.

Когда Кристина выходила, один из спортсменов уже направлялся к их столику.

После визита в церковь стало только хуже.

Кристина простояла там полчаса, глядя на теплый мерцающий огонек своей свечки и стараясь не замечать дешевый сайдинг, которым была обшита эта «церковь шаговой доступности». Иконы, намалеванные явными учениками, слишком жестоко контрастировали с воспоминаниями о фресках из Айя-Софии. Висели они на стенах густо, так что почти бились рамами, и церковь больше напоминала деревенский музей местных талантов.

В довершение всего в углу висел огнетушитель, и, казалось, только и ждал, чтобы Кристина отняла руку от свечи, чтобы напасть и потушить.

Ощущение бога не приходило.

То чувство, что закружило ее голову в Стамбуле, тот золотой свет, зов истинного дома, настоящая любовь и смысл — здесь даже вспоминалось с трудом. Будто и не было ничего. В сердце не открывалась дверца для чего-то настоящего. Глухо, будто между миром и раем бетонная стена. Будто рая вовсе нет.

Может быть, виноваты эти убогие стены, запах краски, темнота и пластиковые стулья? Может быть, Кристина из тех снобов, что согласны верить только в сияющего золотым шитьем Господа, а истинного и скромного не заметят? Ей бы не хотелось такой быть.

К волнению за маму добавилось чувство вины. И еще немного страха — вдруг она больше не испытает это волшебное чувство?

Даже дверь в квартиру Кристина открывала со страхом — не накажет ли ее Бог за отсутствие веры, не увидит ли она снова как безвольно валится мама на пол, только на этот раз она не придет в себя?

Но мама была в порядке. Она возилась на кухне под шкворчание сковороды и махнула вошедшей Кристине с улыбкой. Под глазами у нее залегли чуть более тяжелые темные тени, чем обычно, но она улыбалась, и на всю квартиру пахло чем-то вкусным.

Даже после пиццы Кристине захотелось есть. Она поскорее сняла ботинки и босиком побежала обниматься.

И только в этот момент заметила гостя.

— Это Ванечка, — извиняющимся тоном сказала мама, указывая на высоченного плотного парня, который пытался уместиться на крошечной табуретке за кухонным столом. — Сын моей коллеги. Ему нужно сделать перевод, а ты ведь у нас хорошо знаешь английский?

Голос у мамы был заискивающий, но хитрый. И Кристина поняла, что проблема будет не только в переводе.

15. Ирн

— Здесь нельзя курить.

Ирн побывал в Европе: старые замки еще носили следы воспоминаний о фейри, кое-где он даже находил комнатки для брауни, на старых мозаиках и лепнине порой чудился золотой отсвет в глазах рыцарей и прекрасных дам. Правнуки тех дубов, что сбежали желудем или веточкой из священных рощ, захватывали целые леса, не пуская слабосильные ясени и вязы. В языках и книгах следы были еще ярче; в одежде и украшениях он встретил немало знакомых мотивов. Даже давящая чуждая магия и технологии, выворачивающие наизнанку саму суть мира, не могли забрать у людей тягу к живой природе фейри.

— Эй, вы слышите? Не курите, пожалуйста, в помещении.

В Азии было тяжелее: волшебный народец там всегда был скрытным, странным, по-настоящему страшным, и уходя, куда бы они ни ушли, они забрали с собой все, что могли. Оттого люди там тосковали по магии сильнее и старались вырастить ее в себе. Увы — можно воткнуть серебряный цветок в живую почву, но он не вырастет. И никто не перепутает его с настоящим.

— Послушайте, молодой человек! — служащий стокгольмского аэропорта отчаялся дозваться странного пассажира, который, ничуть не смущаясь запрещающих знаков, закурил сигарету прямо выхода на посадку и пошел на крайние меры — взял его за плечо, разворачивая к себе.

Южные земли оказались страшнее всего. Их пропитала кровь фейри — проклятая кровь, черная как нынче у самого Ирна. Даже в те годы, когда он шел по зеленым лугам, перекрашивая их в алый, когда в ручьях плескалось больше эльфийской крови, чем в венах живых фейри, он редко видел таких как он сам — отчаянных, отчаявшихся, тех, чья кровь стала черной. Но здесь, в жарких краях, где ему пришлось сменить полюбившееся черное пальто и кожаные штаны на белые брюки и рубашку, даже воздух до сих пор дрожал от страха и боли.

Но даже там не было ни живых фейри — ни даже мертвых.

Ирн повернулся к испуганному мальчику в темно-синей форме. Для человека он был взрослым, хотя мужчиной так и не стал, и глаза успели потускнеть. Но людям всегда тяжело давалось взросление, осознать себя им помогала только сильная боль и пограничный страх. Без ритуалов, которые в прежние времена они проводили для своих детей, они тоже взрослели, но поздно и не все.

— Потушите сигарету, иначе я буду вынужден позвать полицию! — голос парня срывается, в смешных карих глазах страх, а ведь Ирн еще ничего не сделал!

Но люди подсознательно, памятью предков, чувствовали в нем — фейри. И боялись или вожделели. Редкие исключения Ирн не пропускал. Как бы ни сложились его поиски, этому миру не помешает сотня-другая фейри по всему свету.

Здесь, на севере, фейри жили только в тайных местах, укрытых не столько от человеческих глаз, сколько от недружелюбной погоды. В священных лесах всегда, вечно звенела весна, на холмах всегда светило солнце, и деревья, кусты и ягодные полянки цвели и плодоносили непрерывно. Только за возможность открыть туда путь, требовалось принести жертву. Здешние люди помнили традицию, но забыли смысл. Никогда не выходили в снег в одиночку, но теперь чаще всего по двое и возвращались.

— Как тебя зовут? — сверкающие зеленые глаза под рассыпчатым золотым шелком волос заворожили служащего. Ему показалось, что обернулся не наглый нарушитель, а какое-то древнее божество почтило его своим вниманием.

В общем, он был максимально близок к правде.

Но кто же разглядит древнего бога в невероятно красивом, конечно, но вполне человекоподобном мужчине в белоснежной парке и с дешевой сигаретой в длинных тонких пальцах.

На сигарету он и указал возмущенно, однако слова примерзли к нёбу — движения пальцев заворожили, притянули, позвали за собой. В голове одна за другой стали вспыхивать картины, о которых он… Он никогда… У него ведь жена… И дочь… О, господи, но как же ему хочется, чтобы эти пальцы коснулись его…

Ирн, впрочем, уже прочитал его имя на бейджике:

— Эрик, хочешь, я покажу тебе кое-что волшебное?

Ирн отбросил сигарету; перепробовав все «дурные привычки», которыми развлекались в эти времена, он остановился на сигаретах и латте — очень горячем, очень сладком и с облаком взбитых сливок поверх. Волшебный народец всегда был неравнодушен к молоку…

А старшие эльфы просто никогда не пробовали как делают малиновый латте в Nero.

Рядом с фейри не было холодно — он будто носил с собой маленький кусочек земляничной поляны из глубины лета, так что Эрик и не вспомнил о куртке и шапке, выходя в холод зимней ночи. За незнакомцем тянулся едва уловимый запах волшебства — елочных украшений, свежего снега, сладких утренних поцелуев. Только раньше эти поцелуи Эрик хотел получать только от Анны, а теперь он и забыл о ней. И даже о дочери.

— Дочери, говоришь… — Ирн остановился, полез в карман и бросил Эрику в руки телефон. — Звони. Дочь тоже берем. Как ты мог лишить ее света волшебных холмов?

Ирн провел кончиками пальцев по нижней губе Эрика, и тот понял, что сегодня произойдет то, ради чего он вообще родился на свет.

С точки зрения фейри так оно и было.

16. Кристина

Начало декабря — не лучшее время для свиданий на свежем воздухе. Пока Ванечка еще притворялся, что встречается с ней ради переводов и уроков английского, он соглашался на посиделки в «Макдональдсе». Но его мужское достоинство было ущемлено тем, что работники наверняка думают о нем, как о нищеброде из-за того, что они с Кристиной по два часа сидят, зарывшись в учебники и тетради, не покупая даже мороженое. Когда перевод был закончен, а свой уровень подготовки к экзамену на кандидатский минимум Ванечка счел достаточным, он прямо предложил Кристине стать его девушкой.

Да-да, конечно, он знает о том, что она не собирается пока замуж и готов ждать, сколько потребуется. Но Кристина хорошая, правильная девушка, он готов о ней заботиться и защищать. И учить, как выжить в этом жестоком мире. К тому же их матери так дружны. И настоящие свидания уже не могут проходить в «Макдональдсе», их место — на романтичных аллеях парка. Даже если там холодно.

Кристина, в общем, была не дура и отлично все понимала. Особенно, когда заметила, что темы разговоров на «свиданиях» все равно крутятся вокруг английского. Но мама действительно сильно расстроилась бы, да и от Ванечкиной мамы очень многое зависело на работе. А Кристине все равно было скучно вечерами, когда Варя убегала на свидания то к своему спортсмену, то к Вику, который все-таки решил попробовать еще разок.

Алексей не звонил, а Кристина стеснялась напомнить о себе сама. В школе вроде притихли, хотя завуч смотрела на нее волком. Но смотреть она могла сколько угодно, главное, что оценок не занижала и в консультациях не отказывала. Кристина брала от школы максимум, больше бесплатных знаний в жизни не будет. И вот во время одной прогулки по заснеженному парку — «Крис, посмотри на этих детишек, видишь как им весело и жарко, почему тебе нет? Ну купи себе чай, если боишься заболеть», — когда компания Ванечки стала окончательно невыносимой, и большую часть разговора Кристина промолчала, они неожиданно столкнулись с Алексеем.

Поначалу она не обратила внимание на дорогую машину, припаркованную у ворот конной школы. Привычно обошла по сугробам, промочив ботинки, Ванечка привычно заворчал на «хозяев жизни, которые забыли как пешком ходить», и вроде бы инцидент исчерпан, пошли дальше. Но тут дверца распахнулась, и с заднего сиденья позвали:

— Кристина! Васильева!

Она обернулась так быстро, что поскользнулась на плохо расчищенной дороге, начала падать, но мужские руки подхватили, удержали и даже… обняли? Кристина хотела привычно фыркнуть но Ванечку, который несмотря на все клятвы, все-таки хватал ее то там, то тут, зажимал в дверях и намекал, что в семнадцать лет быть нецелованной как-то неприлично, но это оказался не он.

Алексей двигался как-то невероятно быстро — он моментально оказался снаружи машины и теперь крепко держал ее в руках, не спеша выпускать. Кристина тоже не торопилась уже освобождаться. Он сменил костюм на бриджи и толстый свитер, и, судя по высоким сапогам, приехал заниматься верховой ездой. В таком виде он гораздо меньше ее пугал своим статусом помощника депутата и вообще выглядел очень привлекательным и настоящим. Она бы сказала — даже добрым, но выражение заботы на его лице быстро сменилось на гнев, особенно, когда он заметил Ванечку, который тоже уже сводил брови к переносице и кажется готовился к мужскому разговору.

— Васильева! Почему я тебя здесь вижу? Разве ты не должна готовиться к ЕГЭ? К олимпиадам? К вступительным тестам в институты? Я же говорил тебе, что мы оплачиваем обучение только тех, кто получит достаточно высокие баллы?

— Мы просто гуляли… — невесть почему Кристина почувствовала себя виноватой. Глупо тратить каждый час на учебу, отдыхать тоже нужно, и Алексей это тоже должен понять…

— Зимой? В такой холод? Воспаление легких лишит тебя минимум недели подготовки, а то и больше! И личную жизнь лучше бы отложить на тот момент, когда у тебя будут твердые перспективы. Особенно личную жизнь, которая перспективам не помогает!

— Я помогаю… — кажется, Ванечка оценил и номера АМР, и машину, и самого Алексея, и в драку лезть передумал. Но не высказаться не мог.

Тот его, впрочем, не заметил.

— Кристина! Ты же ответственный человек, я ведь не поверил вашим учителям, я по тебе вижу! Почему ты меня так разочаровываешь? Ты не позвонила нам, не приехала, заявление не заполнила. Я начинаю думать, что нормальный вуз тебе и не нужен!

— Я ждала…

— Чего ты ждала? — Алексей убедился, что она твердо стоит на ногах и выпустил ее. Ванечка тут же сграбастал за руку к себе. — Что тебе на блюдечке все принесут?

Он покачал головой, перевел взгляд с нее на Ванечку, потом обратно, махнул рукой и залез обратно в машину.

Настроения у Кристины гулять уже не было. Молчаливый задумчивый Ванечка быстро проводил ее до дома, даже не согласившись на чай.

Дома мама встретила ее с черным лицом:

— Кристиночка, только не волнуйся, пожалуйста…

17. Ирн

Как умирают люди?

Обычно — грязно.

Болезни доводят их тела до того, что часть их умирает и начинает отравлять трупным ядом все остальное. Мертвая гниль внутри. Забитое слизью горло, изношенное сердце, которое не может больше сокращаться, мозг, отказавшийся управлять этим адовым механизмом. Раны раскрываются алыми пастями, но кроме чистейшей крови из них истекает столько других жидкостей, что чистый ее железный запах теряется в зловонии смертной плоти.

Обычно — в страхе.

Торопясь прожить свои недолгие годы, подгоняя дни, чтобы поскорее получить то солнечное воскресенье, то созревшее яблоко, то встречу с любимыми, люди забывают наслаждаться жизнью. Тратят ее впустую, так и не почувствовав вкуса, и спохватываются, когда она кончается. Они всегда бегут вперед. А что впереди — неизвестно.

И еще — в одиночестве.

Истончается нить, та сторона зовет к себе, и отсветы нездешнего меняют того, кто уже видит дорогу, по которой уходит. Этот опыт отделяет его даже от тех, кто сидит рядом у постели. Что уж говорить о тех, кто не успевает приехать попрощаться.

Больно. Страшно. Одиноко. Чудовищно.

Но не тогда, когда ты умираешь на руках у фейри.

Когда каждый твой вдох напоен ароматом трав середины лета.

Когда каждый выдох — сладостнее оргазма.

Когда золотое сияние окутывает тебя только потому, что истинный король мира держит тебя на руках, и даже твоя человеческая кровь выливается из ран чистой, вкусной, сияющей. И слабеющие удары сердца — как волны наслаждения, ударяющиеся о берег после того как вдали, на горизонте, прошел белоснежный лайнер.

Когда до конца на тебя с любовью смотрят сверкающие как изумруды зеленые глаза. Прозрачные, колдовские, не отпускающие до самой-самой последней точки, где ты превращаешься в чистый свет.

— Папа умер? — спросила сероглазая Лотта.

Ирн кивнул.

Вытекающая из тела Эрика кровь тянулась рубиновым языком по белому снегу и там, где ручеек только протапливал себе дорогу, уже появлялась яркая зеленая трава.

Проход открывался.

— Я тоже так хочу, — она мотнула головой, сбрасывая тяжелый капюшон. Светлые, почти белые волосы тут же взвихрила метель, но Ирн шикнул на хоровод снежинок, и он улегся снежной лайкой у ног.

— Прости, малышка, этого не будет, — нежно ответил он, поднимаясь и оставляя бледное мертвое тело ее отца на снегу. Он протянул руку и взял ее маленькую ладошку. — Идем. У тебя другая судьба, Лотта, человеческое дитя. Ты никогда не умрешь.

Спустя неделю — или пятьдесят лет по времени тайных северных холмов — Ирн поцеловал белые холодные губы сероглазой Лотты, новой правительницы фейри северных земель, в последний раз и вернулся в человеческий мир.

Ему предстояло подождать несколько дней до зимнего Солнцестояния, которое откроет проход в последнюю тайную рощу. У него было хорошее предчувствие — именно там прячутся остатки фейри, и там он их оставит умирать.

Вечно, до конца времен, когда мир вывернется наизнанку и тайные его схроны выплюнут свое содержимое.

* * *

С наступлением темноты Пикадилли взрывается огнями. Клубы Сохо расцвечивают ночь мазками разноцветных красок, растекающихся световыми пятнами из дверей. Девочки в виниловых юбках ломают ноги на десятисантиметровых платформах, мальчики в флюоресцентных футболках подводят глаза разноцветной тушью. Музыка перетекает в дым марихуаны, запахи духов сливаются с усталыми танцами.

Высокий длинноволосый мужчина в распахнутой, несмотря на промозглый декабрь, белой рубашке и дизайнерских джинсах привлекает внимание завсегдатаев мгновенно.

Так здесь рождается мода — уже со следующей недели станет популярным золотистый загар и сдержанный блонд, драная на коленях голубая джинса и крупные пряжки на ремнях. Жаль, что вот этот утомленный взгляд, эти движения тонких пальцев, этот царственный поворот головы нельзя скопировать так же легко, как одежду.

Он пьет грушевый сидр за столиком снаружи паба, а со всех углов к нему уже крадутся, на него уже ведется охота и делаются ставки: мальчики, девочки, все сразу? Блондины, брюнетки, веснушчатые девицы с клубничными губами? Пойдет пить дальше или можно уже подсекать? Заманить в тайный бар на третьем этаже в Чайна-тауне или проводить до отеля?

Когда к нему подсаживаются две самые смелые — одна с иссиня-черными волосами и ресницами, от которых поднимается ветер, другая невзрачная, с короткой стрижкой и светло-русая, пухловатая для этого места и времени — Ирн легко читает их мысли.

Первая думает, что подружка удачно ее оттеняет, а в крайнем случае можно и с ней на троих, Иви, говорят, в постели хороша, вот пусть и трудится.

Вторая — Иви — любит свою подругу. Любит. Вот так, по-настоящему. И согласна быть для нее всем — фоном, третьей, брать все самое тяжелое на себя, только бы иногда, хоть напоказ для мужчин, иметь возможность целовать эти пухлые капризные губы.

Конечно, он не снимал никакого отеля, но — конечно — ему рады и с удовольствием предоставят господину президентский люкс в… ээээ… рекламных целях! Золото фейри дождем сыплется на стол, клавиатуру, заливает сверкающим водопадом дешевый офисный стул.

В номере круглая кровать и блестящий шест, и первая, брюнетка, моментально оказывается у него, демонстрируя свои умения. Глаза Иви светятся — она не сомневается, что все внимание Ирна уйдет ее подруге.

Но у него немного иные планы.

18. Ирн

Иви отходит в сторону, Иви ждет, что он уделит внимание настоящей жемчужине, Иви привыкла. Иви посмотрит.

Но Ирн лишь проводит над брюнеткой ладонью, стряхивая черно-зеленую пыльцу на бледную кожу и поворачивается к девушке. Обводит ее хищным колючим взглядом, словно вонзая тонкие осколки зеленого стекла ей под кожу. Иви вздрагивает как от боли. Она не привыкла быть в центре внимания. Взгляд мечется, падает на подружку — та продолжает вертеться вокруг шеста со стеклянными глазами и застывшей улыбкой. Руки и ноги гнутся и вытягиваются, тело извивается под неслышную музыку.

— Что с ней? — испуганно спрашивает Иви.

Но фейри не отвечает.

Шаги его неслышны, он как ветер, как солнечный луч, как паутинка, коснувшаяся лица, как лист дерева, скользнувший по плечу. Вот ты отмахнулась, Иви, от мимолетной ласки этого листа, а вот — в твои глаза уже смотрит травяная зелень глаз эльфа.

И стоит вдохнуть один раз его запах — солнечный, зеленый, древний — и ты забываешь о том, что твоя любовь сегодня снова не поняла твой намек. А может, поняла — снова, но ты ей нужна для другого, ты ей нужна, чтобы оттенять ее.

Стоит вдохнуть второй раз — и ты забываешь о том, что завтра тебе на работу, обрабатывать скучные анкеты, перекладывать с правой стороны стола на левую, вчитываться в косые строчки, отказываться от себя, не мечтать, потому что мечты отвлекают — быть винтиком.

Третий — и зрачки твои расширяются. В мире больше нет пустого холодильника в крохотной квартирке, не существует тесных джинсов с распродажи, нет злых весов, которые всегда — всегда! — показывают больше, чем надо, забыты мужчины, скользящие по тебе равнодушными взглядами, будто тебя нет.

И больше Иви не дышит — ее легкие и так заполнены запахом зеленоглазого фейри, ее голова заполнена сияющей красотой зеленоглазого фейри, ее лоно заполнено плотью зеленоглазого фейри — волосы, руки, губы, кожа, все, все, все заполнено зеленоглазым фейри.

Извивы Иви, искры Ирна, истекающий истомой искус, Иви, Иви…

Слушай, как плотно входит он в тебя, как выворачивается тело, стараясь приникнуть ближе к золотистой коже, коснуться каждым сантиметром, не упустить сладкие прикосновения.

Смотри, как стонут твои губы, как бьется сердце в горле, как останавливается в тот момент, когда он внутри полностью, до конца, как шелестит кожа о кожу сплетающихся тел.

Почувствуй его слова любви — ты никогда не знала таких слов. Ты никогда не думала, что их могут сказать тебе. Что их может сказать мужчина.

Свет его глаз — яркий, зеленый, темный, черный, взрывающийся, на осколки распадающийся в тот момент, когда он движется вперед, вперед, вперед, оборачивая твое тело вокруг себя. Ни сантиметра кожи не останется не зацелованным, ни единого нерва нетронутым, ни капли твоего сока не прольется мимо.

Запах женщины, вкус женщины, суть женщины, которая впервые в жизни чувствует себя — любимой. Желанной. Красивой. Единственной. Настоящей.

Ирн выворачивает ее наизнанку — влажное изнутри бесстыдно открыто его языку, пальцам, дыханию. Наизнанку — ненавидела мужчин и любила одну женщину, но теперь ее любит один мужчина и ненавидят все женщины, потому что эльфийский король любит сейчас только ее, ее одну, и ей дарит счастье за счастьем, сладкие всхлипы, горячие касания, спазмы до боли, боль до наслаждения, вскипающую кровь.

Если бы могла — Иви попросила бы пощады. Покоя. Отдыха. Забвения. Но слова покинули ее слишком давно, а Ирн не собирается понимать ее умоляющих взглядов.

Пусть это длится до утра. До следующего утра. И следующего утра.

Фейри не может устать от любви — это его энергия и его пища. Женщина может умереть от истощения, но не тогда, когда внутрь нее изливается раз за разом тот, чья сила когда-то была безмерна и бесконечна. Иви хотела бы умереть сейчас, когда вокруг есть только он и ее тело, никогда еще не чувствовавшее так полно, так сильно и по-настоящему.

Но кто же ей даст.

Когда Ирн чувствует, что Иви уже наполнена всей той любовью, что не досталось ей за предыдущие годы, что наполнена любовью еще на столько же — и еще, до конца ее дней, только тогда он выходит из нее, оставляя на прохладных простынях, позволяя перестать касаться его.

Но Иви смотрит и тянется, и он прижимает ее к себе, кладет ее себе на грудь, обнимает и перебирает невесомые русые волосы длинными пальцами.

— Что… — Иви вновь учится пользоваться голосом. Она приподнимается и видит свою подругу, выгнувшуюся на полу словно в застывшем эпилептическом припадке. Глаза ее распахнуты, мышцы подрагивают. Иви все равно, но она спрашивает: — Что с ней?

— Она грезит о том, как я ее жестко трахаю, а ты вылизываешь во всех местах, — равнодушно отвечает Ирн, поворотом пальцев сплетая из воздуха белый персик.

Он разделяет его на две половины и отдает одну Иви. В воздухе разливается нежный аромат.

— Зачем?.. — Иви завороженно следит, как его язык скользит внутрь сочной мякоти, и утомленное до предела тело вдруг откликается томительной жаждой.

Ирн пожимает плечами, слизывает, текущий по пальцам сок и ловит потемневший взгляд. Персик тает в воздухе, а сладкие пальцы ныряют Иви между ног.

До зимнего солнцестояния еще неделя, ему надо как-то занять это время… и зачать первого настоящего барда этого изменившегося мира.

19. Кристина

Она слышала про то, что однажды детям придется ухаживать за родителями так, как родители ухаживали за ними. Но не думала, что это случится так скоро. Мама плакала, а Кристина только гладила ее по голове и говорила, что все будет хорошо. Хотя совершенно в это не верила.

— Я знаю это их выражение лица. Они сразу становятся равнодушными, но очень ласковыми… Насмотрелась, когда за дедушкой в больнице ухаживала. Они уже знают все, уже знают.

Мама все-таки нашла время сдать анализы. Какие сказали в поликлинике, такие и сдала.

Кристина впервые почувствовала себя такой бессильной, держа в руках бумажки с непонятными цифрами, из которых как-то складывалось, что все очень, очень плохо.

И даже УЗИ сделали, очень срочно, прямо за руку провели. Но никто ничего прямо не говорил, только отводили глаза и советовали «найти возможность» обследования в платной клинике.

— Я, Кристиночка, все же вижу. Не поеду я никуда, не буду ничего за деньги сдавать. И так понятно. Был бы шанс, они накричали бы на меня, а когда ласковые, то и нет надежды.

— Мам, ну ты что? — она впервые жалела, что пошла на иностранный. Надо было в медицинский, хоть чем-нибудь бы помогла сейчас. Хоть знала бы. — Мам, я с Ванечкой занималась пока, скопила денег. Давай ты съездишь и сделаешь все, что нужно?

— Мне страшно, доченька… Не хочу я у тебя деньги отнимать, тебе еще пригодятся, когда я…

Вот так за неделю до восемнадцати и становятся старшими в семье.

— Мам, давай глупости не будешь говорить? Вдруг там ничего страшного? А ты себя уже довела.

— Я не могу…

— Можешь, мам. Похороны мне дороже обойдутся.

Мама ахнула. Главное слово еще не было произнесено, но Кристина первая сделала к нему шаг.

— Завтра суббота, они ведь работают в субботу? — всегда собранная и сильная мама, которая отвоевывала Кристину у всего мира, как будто едва дотянула со всей своей силой до совершеннолетия дочери и теперь только позволила себе расслабиться. И начала рассыпаться на глазах, не зная, за что хвататься.

Она выудила из кармана телефон, но не могла попасть дрожащими пальцами по кнопкам. Да и куда она собиралась звонить?

Кристина накрыла ее руки своими и заставила посмотреть себе в глаза:

— Вот прямо завтра и поезжай. Время очень важно. У меня с утра консультации, но я тебя встречу, когда закончу, хорошо? — Кристина обняла маму и позволила ей вытереть лицо о свой свитер. — Сейчас принесу деньги.

С утра она еле заставила маму выпить чашку чая и глядя на заливающую ее лицо бледность, чуть не передумала идти в школу.

Но Варя, которой она позвонила посоветоваться, прошипела, что консультацию будет вести сама Людмила Сергеевна, и если Кристины там не будет… Ей после Стамбула не стоит дергать кошек за усы.

Пришлось все-таки отправить маму одну, разве что проследить, чтобы она села на троллейбус, благо там по прямой. А самой пойти на консультацию, хотя что можно засунуть в голову в такой ситуации — непонятно.

В тот момент, когда Кристина балансировала на ледяных буграх дороги, которую никто не собирался расчищать, и молилась о том, чтобы не упасть, потому что лежать в постели месяц со сломанной ногой она себе позволить не могла, в кармане завибрировал телефон.

Выбравшись на едва-едва ровную поверхность и все равно продолжая балансировать, она полезла за телефоном. На экране светилось «Алексей Помощник Депутата». После общения в парке у конной школы Кристине меньше всего хотелось с ним разговаривать.

Особенно сейчас.

Но она напомнила себе обо всех возможных перспективах, которых рискует лишиться из-за глупой гордости и нажала кнопку ответа.

— Кристина? — голос Алексея даже по телефону казался намного мягче, чем раньше. — Я не помешал?

— Нет, Алексей Викт…

— Просто Алексей. Я понимаю твое нежелание дружить после нашего разговора, и хочу принести извинения за свое поведение. Был не в духе, знаешь, как бывает, люди подводят и сразу всех подряд в плохом подозреваешь?

— Я не обиделась, я понимаю, — кивнула Кристина.

Пальцы начинали замерзать. Он позвонил только чтобы извиниться?

— Ты ведь еще не подала документы к нам? Хочешь помогу?

— Еще нет. Я не знаю, что там нужно.

— Да ничего не нужно, только паспорт! Можно прямо сегодня. Давай адрес продиктую.

— Сегодня в школе дела, — заколебалась Кристина. Да и маме она обещала…

— Так ты в школе? — обрадовался Алексей. — Я тоже к вам заехал. Давай заодно и подберу тебя и сразу отвезу, у меня в офисе там есть дело.

— Сначала консультация… — Кристину что-то беспокоило в его щедрости, но что?

— Да подожду, заодно потреплю нервы вашей директриссе. Ты ведь знаешь, что ее сын…

— Алексей, прости, — решилась Кристина. — Мне надо торопиться, правда.

— Хорошо, конечно. Скинь мессагу как закончишь.

Консультация оказалась бессмысленной, но Людмила Сергеевна так сверлила Кристину взглядом, что ясно было — пропускать и правда не стоило. Под конец, когда она извелась, как не отказывая Алексею, все-таки встретить маму из клиники, та прислала сообщение, что уже дома, все исследования сделаны, сидит у соседки, и чтобы дочь не беспокоилась.

Это не снимало проблемы, про анализы все равно надо было узнать, но давало время заскочить заполнить документы.

Даже писать не пришлось — Алексей ждал на первом этаже. Разговаривал с Максимом Геннадьевичем. И, судя по брезгливому выражению лица, сын директрисы его бесил так же, как всю школу. Так что увидев Кристину, он просто засиял. Быстро попрощался, не глядя на собеседника и поспешил к ней.

— Кристина! Я заждался. Едем?

— Можно недолго? — все-таки решилась она. — Мне к маме нужно.

— Конечно! Заполним все документы и сразу подкину тебя домой, — улыбнулся Алексей. — Прошу!

Он распахнул заднюю дверцу серебристого мерседеса. Кристина забралась внутрь и ойкнула — за рулем сидел водитель, а Алексей сел рядом с ней. Она впервые ехала в такой роскошной машине и еще с водителем.

— Паспорт не забыла? — спросил он по пути. — Прямо сейчас все оформим и тебе останется только хорошо сдать экзамены.

— А разве там никакая комиссия не будет рассматривать? — удивилась Кристина.

— Должна, но я в ней и состою, так что могу в принципе тебя заверить, что все будет хорошо.

Вот это ей и не нравилось. Ощущение совсем другое, не такое, как оставалось от общения с фондом для одаренных школьников. Там все были раздраженные и вели себя так, как будто делают одолжение, но ощущение серьезного подхода оставалось. А тут казалось, что все зависит от доброй воли одного Алексея.

Content

Ашира Хаан
Черная кровь ноября

0. Ноябрь

1. Кристина

0. Сердце

2. Ирн

3. Кристина

4. Ирн

5. Ирн

0. Сердце

6. Кристина

7. Ирн

8. Кристина

9. Ирн

10. Ирн

11. Кристина

12. Кристина

13. Ирн

14. Кристина

15. Ирн

16. Кристина

17. Ирн

18. Ирн

19. Кристина