Джордж А. Хилл

Воспоминания агента британской секретной службы. Большая игра в революционной России

Маршруты курьерской почты, которые использовали Джордж Хилл и Сидней Рейли с целью передачи разведданных вторгшимся войскам союзников

Глава 1

К слову «разведка» в ходе его употребления, в том числе неправильного, пристало пятно, также ассоциируемое со словом «шпион» и всем, что оно обозначает, причем ассоциируемое незаслуженно, однако это вполне понятно, так как корень этого кроется в страхе перед любопытными глазами посторонних людей, перед незнакомцем в дверях, перед предателем в своем лагере.

Разведка (или шпионаж) – это одно из древнейших занятий в мире, и с течением времени и по причине указанной выше неприязни она настолько окуталась легендами и предрассудками, что считаю необходимым дать определение слов «шпион», «предатель», «агент-провокатор» и «патриот», прежде чем приступить к своему рассказу, который почти полностью будет посвящен разведке.

Разведка – это сбор данных, которые дают возможность оценить численность или намерения врага, соперника или оппонента. Это наука, вбирающая в себя множество составных частей. Тайные агенты существуют во всем мире. Помощник зеленщика, который следит за ценами на витрине конкурента, кутюрье, который «крадет» модель у соперника-модельера, театральный плагиатор, который ворует идеи своего коллеги и воплощает их в своем проекте, выходящем в свет на неделю раньше, чем тот устроит премьеру, – все эти люди являются шпионами или нанимают шпионов точно так же, как это делают соперничающие государства или народы.

Независимо от того, заключены или нет мирные договоры, разведывательные управления большинства государств по-прежнему стараются выведать секреты своих соседей. Слухи о новом огнестрельном оружии, двигателе для самолетов, новом отравляющем газе или даже устройстве для блокировки или разблокировки самолета приведут к оживлению деятельности разведчиков, предателей и патриотов под защитой патриотов, контрразведчиков, тайной полиции и Управления уголовных расследований Нового Скотленд-Ярда и его аналогов.

Хочу дать определения слов, которые я уже упомянул.

Шпион

Значение слова «шпион» в его прикладном смысле определяется очень точно. Так и должно быть, так как, согласно Гаагской конвенции, в военное время шпион в случае поимки подлежит смертной казни. Лучше процитировать статью 20 Четвертой конвенции, где говорится, что шпион – это человек, который, действуя тайно или под ложными предлогами, получает или пытается получить информацию в зоне боевых действий воюющих сторон с намерением передать ее враждебной стороне. Солдат в военной форме – не шпион. Шпион может быть расстрелян без суда и следствия.

В мирное время шпион – это тот, кто тайно пытается получить информацию о вооруженных силах, вооружении, укрепленных позициях или обороне страны с целью предоставить ее кому-то другому. Шпион в мирное время подлежит не смертной казни, а сроку заключения.

В Соединенном Королевстве Закон о государственной тайне от 1889 г. считает всего лишь мелким правонарушением противоправное получение информации, касающейся Военно-морского флота, сухопутных войск, обороны, военных судоверфей и т. д. Но если такая информация передается или предназначена для передачи иному государству, то это правонарушение становится тяжким уголовным преступлением. В большинстве цивилизованных стран мира существует аналогичное законодательство.

Шпион держит свою жизнь в собственных руках. Его жизнь – сплошной риск, приносящий ему радость или беду. Шпионы на службе Великобритании обычно выполняют свои опасные обязанности из чистой любви к приключениям. Английские шпионы проникали через Хайберский перевал, замаскированные под афганцев, или слонялись по восточным базарам в одежде местных торговцев, но человеку, сколько бы он ни прожил среди местного населения, трудно с безупречной точностью копировать акцент, привычки, образ мыслей чужого народа, и по этой причине тайный агент снова и снова вынужден прибегать к найму местных жителей. Именно из-за этой части его работы, из-за вынужденной необходимости иметь дело с предателями к слову «шпион» пристало некоторое неприязненное отношение.

Предатель

Предатель – это тот, кто обманывает тех, кто ему доверяет; он неверен своему государю или правительству своей страны. Его преступление называется «измена». Я не рассматриваю в этой книге государственную измену, за которую был осужден и казнен такой человек, как сэр Роджер Кейсмент. Его можно считать предателем или патриотом – это зависит от угла зрения, под которым вы рассматриваете его дело. Обычный предатель просто продает секреты своей страны ради собственной выгоды и очень часто для того, чтобы спасти свою собственную шкуру, так как совершил какой-то проступок. Какими бы ни были его ранг или род деятельности, он являет собой довольно низкий образец человеческой расы.

Агент-провокатор

С радостью скажу, что такие люди нечасто встречаются в нашей стране, хотя еще не так давно их (к сожалению, по моему мнению) использовали для того, чтобы добиться осуждения в случаях мелких нарушений существующих законов о торговле спиртными напитками. Полицейский или сыщик в штатском, который надевает белый галстук и жилет и ведет симпатичную женщину в ночной клуб, где под личиной обычного посетителя уговаривает владельца заведения или официанта продать ему и его гостье алкогольные напитки в неположенное время, является обычным агентом-провокатором.

Но европейский агент-провокатор – гораздо более опасный человек. Таких людей использует тайная полиция большинства стран с целью подстрекать студентов, солдат или моряков к незаконным действиям, чтобы таким образом искусственно создавать некие проблемы, раскрывать заговоры или делать так, чтобы люди с определенными политическими наклонностями могли попасть в полицейские сети. Агент-провокатор – более смертоносная рептилия, чем обычный предатель, и история мировых революций, и без того связанная с разведкой и тайными обществами, к сожалению, изобилует такими примерами.

Например, поп Гапон – православный священник, который на протяжении многих лет был не только героем для народных масс в России, но и пользовался уважением во всем мире как организатор и лидер «Собрания русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга», оказался агентом-провокатором, работавшим под руководством тайной полиции в тот воскресный январский день, когда мирная делегация была расстреляна на подступах к Зимнему дворцу. Этот воскресный день войдет в мировую историю как Кровавое воскресенье. К сожалению, предательство Гапона было раскрыто слишком поздно, но однажды вечером в начале весны 1906 г. его настигла ужасная судьба в Териоки, Финляндия. Выдающийся революционер Рутенберг сумел заставить его выдать себя во время разговора наедине, в то время как несколько рабочих слушали их, спрятавшись в соседней комнате. Доказательство оказалось ошеломляющим. Гапон был казнен на месте.

Спустя некоторое время я познакомился с одним из казнивших его людей. Он сказал мне, что никто из них до этого не убивал людей и не знал, как это делать. «Гапон, – сказал он, – вертел головой, когда я пытался надеть петлю ему на шею. Он продолжал уворачиваться от нее. В конце концов, я схватил его за волосы и надел ему на шею веревку. Гапон пожаловался, что веревка причиняет ему боль. Я сказал ему: „Привыкай к ней, потому что тебе будет еще больнее, пока не умрешь“». И они вздернули его. После падения царского правительства, когда архивы охранки были захвачены революционерами, доказательства вины Гапона, скрытые в тайных досье, были обнародованы.

Агенты-контрразведчики – это люди, которые должны сводить на нет действия шпионов. Это форма разведки, требующая самого большого искусства шпионить за шпионами, и те, кто занимаются этой работой, зачастую подвергаются большей опасности, чем сам шпион.

Патриот

Самый лучший тип шпиона – это патриот в наивысшем смысле этого слова, который ради свободы и прав своей страны рискует своей жизнью и жертвует собой, зная, что конец его в случае поимки будет далеко не приятный.

Шпион должен, разумеется, быть знаком с языком, обычаями и мышлением людей, среди которых ему приходится действовать. Он должен быть наделен чрезвычайно гибким умом, способным мгновенно делать выводы и моментально принимать важные решения, обладать неиссякаемым хладнокровием, чтобы вытаскивать свою шею из петли, в которую он будет неоднократно ее засовывать, а также величайшим тактом, терпением и упорством. Он должен иметь память, натренированную на то, чтобы с фотографической точностью запечатлевать лица или документы, и уметь с буквальной точностью передавать содержание последних.

И сверх всего этого он должен обладать организаторскими способностями. То, что можно назвать офисной шпионской работой, вероятно, следует рассматривать через призму привлекательности для общества представления об авантюрном аспекте деятельности тайного агента, но от нее зависит успех самого предприятия. Тысяча и один нюанс должен быть улажен профессиональным тайным агентом, который раздает задания своим помощникам, снабжая их всей жизненно важной информацией, которая доходит до его ушей, при выборе многочисленных мест, где они смогут отчитаться перед ним. Девять из десяти пойманных шпионов попадают под арест и военный трибунал из-за неправильной организации или системы связи.

Кроме того, самая точная и подробная информация ничего не стоит, если она не может быть быстро и эффективно передана туда, где она требуется. В военное время разведчик часто находится во враждебной стране, и вокруг него все линии связи оборваны. Он должен постоянно преодолевать блокаду, которая его окружает и ограничивает, и в процессе этого погибают многие смельчаки.

Умных и результативных агентов редко ловят, но самых лучших даже и не подозревают.

Так как я – увы! – не могу утверждать, что меня никогда не подозревали, я удовлетворяюсь знанием того, что так и не был пойман.

Меня так и не поймали! Я говорю это без хвастовства, но с благодарностью. То время, когда я был тайным агентом, стало веселым приключением в моей жизни. Если бы меня поймали, это приключение имело бы далеко не веселый конец.

В молодости я не думал о том, чтобы стать шпионом и оказаться вовлеченным во все драматические и мелодраматические перипетии этой деятельности в военное время. Тем не менее все, что происходило со мной в отрочестве, подготавливало меня к этому роду занятий. Если бы я несколько лет ходил в специальную школу, изучал разведывательное дело как профессию, я не смог бы получить лучшую подготовку, чем дала мне жизнь в юности.

Мой отец был коммерсантом, и его бизнес-интересы простирались через всю Россию, Сибирь и далее Туркестан до Персии. Будучи ребенком, я ездил со своими родителями из Лондона в Гамбург, Ригу, Санкт-Петербург, Москву, на Всероссийскую ярмарку в Нижний Новгород и вниз по Волге до Каспийского моря. Мы задерживались на несколько дней на складах моего отца в Энзалае, а затем ехали на лошадях в Тегеран, по Каспийскому морю в Красноводск, затем по построенной железной дороге в Мерв, в экипаже в Самарканд и на верблюжьих упряжках в Ташкент; обратно – через Каспийское море в Баку, по кавказским военным дорогам в Батум и через Черное море в Константинополь, а оттуда в Англию.

Со своими родителями я всегда говорил по-английски. Мой отец был английским торговцем-первопроходцем самого лучшего типа, и наша домашняя жизнь была такой же, как и у обычной английской семьи. В нашем доме поддерживались английские обычаи и традиции, и мои родители так и не стали хорошо владеть иностранными языками. А я? Ну, у меня была русская нянька, с которой я говорил по-русски; наш десятник был татарином, с которым я свободно изъяснялся по-татарски; наш кучер был персом, а я часто бегал на конюшню к своему пони. Был еще мальчик, с которым я иногда затевал шумную возню; он был армянином, старше меня на год или два. Как же я завидовал его знанию жизни!

Мои родители, разумеется, не имели ни малейшего представления о том, что мне доводилось слышать в разговорах, которые вели люди на разных языках, а также о том, что я знал об интригах и любовных связях людей, живших вокруг наших складов. Если бы они знали об этом, то меня в раннем возрасте быстро отправили бы в подготовительную школу в Англии.

А так они наняли для меня отличных гувернанток – немку и француженку, и в результате, будучи еще маленьким мальчиком, я свободно владел полудюжиной языков, научился видеть характерные черты и недостатки дюжины национальностей и приспосабливаться, что помогало мне на протяжении всей жизни.

Последствием Русско-японской войны 1904–1905 гг. стала первая революция в России, сопровождаемая повсеместно беспорядками и кровопролитием. Она затронула все слои общества. Не было абсолютно никакой политической свободы, а те люди, которые хотели даже самых мягких и консервативных реформ, были заклеймены как опасные революционеры. Волнения настолько распространились по России, что начались даже в школах. Школьников использовали для переноски нелегальных газет, различных сообщений, и в знак протеста против закрытия властями университетов многие старшеклассники вышли на забастовку.

В это время я и познакомился со своим первым агентом-провокатором. Это был мальчик, который поддерживал разговор, а затем доносил об услышанных бунтарских высказываниях в полицию. Предоставлю воображению читателя составить мнение о том, насколько мягкими были подстрекательства к бунту в классе, который приблизительно соответствовал английскому пятому классу, но мы обнаружили, что он доносит в полицию, и на следующий день он едва не был убит. В этой школе мы носили ремни из лакированной кожи с очень красивыми и довольно тяжелыми медными пряжками. Нас была дюжина ребят; мы сняли свои ремни и избили медными пряжками несчастного мальчишку, который больше никогда не появился в нашей школе. Школьная администрация и полиция расследовали это дело, но так и не узнали причину избиения.

Грядущие события, говорят, отбрасывают тень наперед, и хотя я сам никогда не был революционером, постоянно общался с революционерами и контрреволюционерами, что дало мне первые знания о разведывательной и контрразведывательной деятельности. Когда я еще учился в школе, у меня был друг-полицейский. Он был не настоящим полицейским, а офицером стрелкового полка и вынужден был оставить службу по финансовым причинам. Он вступил в жандармерию, которая широко занималась политическим сыском в России.

У него была великолепная внешность, и для жандарма он был весьма популярным. Я познакомился с ним на рождественском празднике, который английская колония в Риге ежегодно устраивала для английских моряков, находившихся в это время в порту. Такие праздники всегда были веселыми мероприятиями, которые начинались с обеда и заканчивались хоровым пением; при этом моряки, как правило, обеспечивали три четверти программы. Любимыми песнями были «Солдаты короля», «Дейзи Белл», «Дубовые сердца», «Клементина» и «Она была бедной, но честной». Вечера всегда завершались пением гимна «Боже, храни короля», за которым следовал государственный гимн России. Однако условия в России были таковы, что нам не разрешалось проводить этот праздник без присутствия на нем жандармского офицера. Так я и познакомился со своим другом. Хоть я и был юн, но обнаружил, что он любит виски, и дважды в неделю приблизительно в то время, которое с тех пор стало временем для коктейлей, он заходил к нам выпить виски с содовой с моим отцом.

Потом я задавал себе вопрос: не могли ли его визиты иметь скрытую цель, не присматривал ли он за нами, чтобы убедиться, что мы не помогаем некоторым из наших друзей-революционеров и не поощряем их.

Однажды утром, прогуливаясь по Калькштрассе, я увидел перед собой широкую спину моего друга-полицейского, который совершал свой обычный обход. Он всегда проходил по Калькштрассе в это время, и я ускорил шаг, чтобы догнать его. Прежде чем я поравнялся с ним, из дверей перед ним внезапно вышли двое мужчин. Правая рука моего друга внезапно дернулась в кармане, послышались два резких и пронзительных выстрела, и двое вышедших из дверей мужчин упали на тротуар. Затем прозвучал страшный взрыв, и я побежал, как заяц. Я знал, что мой знакомый жандарм застрелил их, но взорвался ли он вместе с бомбой или нет, понятия не имел. К тому времени, когда ко мне вернулось самообладание, на обоих концах улицы уже была полиция; я пошел домой и все рассказал.

Вообразите себе мое удивление, когда в обычное время тем вечером мой жандарм явился к нам в дом, отдал служанке пальто и саблю и беспечно вошел, чтобы выпить свой виски с содовой.

Мы болтали обо всем на свете, но он ни словом не упомянул об утреннем происшествии, так что, пока он разговаривал с моим отцом, я выскользнул из комнаты в вестибюль и осмотрел его пальто. На нем действительно были две опаленные дырки от выстрелов через подкладку кармана.

Затем я вернулся и вступил с ним в разговор. Его организация шла по следу двух нигилистов – известных убийц, которые приехали в Ригу специально для того, чтобы убить генерал-губернатора. Если бы он помешкал, чтобы вытащить из кармана свой револьвер, и не выстрелил из него прямо из кармана, то погиб бы от взрыва бомбы.

Убийства, в том числе по политическим мотивам, и вооруженные налеты на улице были обычным делом в период между 1905 и 1907 гг. К нашему дому примыкали очень большие складские помещения, и однажды ночью, возвращаясь из порта, где мы провожали в Англию корабль, погрузка которого проходила очень поздно, внезапно увидели нашего бригадира Павла Спиридонова, повешенного на неиспользуемом фонарном столбе как раз напротив дверей нашего дома. Ночь была очень холодная. На земле лежал снег. Труп висел на колючей проволоке, и под болтающимся телом бедняги виднелась небольшая лужица крови. К его груди была приколота записка с одним-единственным словом: «Провокатор».

Тем летом мы с отцом отправились по Волге, как обычно, в Персию. После того как прошли Казань, на корабле произошла моя первая встреча с британским разведчиком майором И.

За нашим столом напротив нас сидел высокий коммерсант-немец. При нашей первой встрече мы поклонились ему, как этого требует европейский этикет, и он поднялся с места и представился в немецкой манере.

При второй встрече внимание моего отца внезапно привлекло то, что этот немец совершенно бессознательно сделал масонский знак. Мой отец поймал взгляд немца и сделал такой же знак в ответ. Это привело к тому, что между ними установились дружеские отношения, и мы узнали, что наш попутчик-немец едет в Барфоруш, где у нас был склад.

Когда мы уже были далеко в Каспийском море, наш немецкий друг доверительно сообщил моему отцу, что на самом деле он англичанин и находится на особой службе. Он доверился моему отцу, потому что в Барфоруше ему нужно было место, где он мог бы остановиться и откуда мог бы исчезнуть в ином обличье.

Это случилось как раз перед заключением российско-английского договора о Персии. И Великобритания, и Россия засылали разведчиков на территорию друг друга, и между двумя странами царила враждебность.

Майор И. остановился в нашем доме на несколько дней, а затем одним поздним вечером слугам было сказано, что он уезжает. Его вещи были упакованы, и он уехал в направлении Тегерана. На следующую ночь в очень поздний час он проскользнул обратно в наш дом после того, как слуги улеглись спать, и наутро степенный перс с обритой головой отправился в Мерв, откуда, как я полагаю, он выехал, переодевшись в афганца. Все те шесть дней, которые он пробыл с нами, мы чувствовали, что реально помогаем Британской империи, и волнение от оказания помощи британскому тайному агенту давало нам с отцом ощущение счастья еще много дней.

Глава 2

«Максим Горький в городе!» – этот будоражащий слух облетел университеты и отозвался среди старшеклассников. Максим Горький, повествовавший о русской жизни, герой того времени, человек из народа, знавший подноготную жизни, умел писать о ней волшебно. Максим Горький был в Риге. Как мне ненавистна была мысль о возвращении в школу в Англии в такое время, так как рано или поздно если он действительно был в Риге, то должен был появиться в доме одного из наших друзей.

В предыдущие месяцы интеллектуальная Россия бушевала, когда стало известно, что Максим Горький брошен в застенки Петропавловской крепости. Он уже несколько лет работал с социал-демократами и попал в тюрьму по дурацкой причине: он был членом полномочной делегации, которая представила царским министрам петицию о проведении политической реформы. Несправедливость приговора терзала его поклонников.

Одно или два письма, посланные писателем своей жене, получили хождение в узком кругу, но все в стране ожидали вестей о его освобождении и жаждали услышать о том, что он пережил.

Наш дом был открыт для всех англичан, которым случалось посещать этот город, и рано или поздно большинство проезжавших приходили к нам на чай, обед или ужин. Среди таких случайных визитеров был один английский журналист, который терпеливо ожидал в Риге уже несколько дней. Никто точно не знал, зачем он сюда приехал.

Однажды мы ожидали его к обеду, но в последнюю минуту он позвонил по телефону и выразил свое сожаление по поводу того, что не может прийти. Это сообщение принял я. Он спросил, нет ли у меня, случайно, фотоаппарата, и я ответил, что у моего отца он есть.

– Как ты думаешь, может он принести его немедленно в гостиницу «Коммерциаль»?

Я отнесся к этой просьбе довольно прохладно. Возможно, я был разочарован тем, что наше знакомство не состоится, так как я хотел рассказать ему слухи о Максиме Горьком.

Я сказал:

– Полагаю, он может сделать это, как только пообедает. Кстати, ходят слухи о том, что в городе находится Максим Горький.

– Я знаю, – сказал этот удивительный человек. – Я сейчас вместе с ним. Никому не говори, но именно поэтому мне и нужен фотоаппарат.

Я чуть в обморок не упал.

– Мы будем через десять минут.

Бросив телефонную трубку, я ринулся к своему отцу.

Мы не стали ждать обеда, а схватили фотоаппарат и поехали в санях к гостинице «Коммерциаль».

Весна в тот год была ранней. Оттепель уже началась. Над городом висел легкий туман, а снег выглядел грязным. Железные полозья саней скрежетали по булыжникам мостовой, которые уже появлялись в желтой снеговой каше. Все это я отчетливо помню и по сей день, а также то, как от волнения билось мое сердце при мысли о встрече с Максимом Горьким.

Он остановился в номере 7 гостиницы «Коммерциаль» под вымышленным именем. Мы обнаружили нашего друга-журналиста и писателя пьющими чай из стаканов. На столе стоял тихо булькающий самовар; они ели клубничное варенье из маленьких стеклянных блюдечек и время от времени отрезали толстые ломти черного хлеба.

Горький так обедал. Накануне он вышел из тюрьмы в Санкт-Петербурге. Он провел час со своей женой и узнал, что с высокой степенью вероятности его могут заново арестовать по дополнительному обвинению, и это могло бы означать его ссылку в Сибирь. С целью избежать этого друзья устроили ему поездку в Ригу, а оттуда Горького должны были тайно переправить в Германию. Наш друг-журналист сильно симпатизировал социал-демократам, и поэтому ему было известно о передвижениях Горького.

Ко времени нашего приезда Горький уже рассказал нашему другу обо всем, передал ему несколько писем и сделал наброски своей камеры и тюремного двора, в котором он занимался гимнастикой.

Эти письма, написанные Горьким в тюрьме, безусловно, были прочитаны тюремной администрацией, а также проверены на наличие тайнописи с помощью смеси с цианидом, которая проявила бы любые невидимые чернила.

Наш друг-журналист боялся отправлять оригиналы писем из страны, так как если бы они попали в руки цензора, то наверняка были бы изъяты и уничтожены. Вот почему ему понадобился фотоаппарат.

Горькому тогда было лет тридцать семь, хотя выглядел он гораздо старше. У него была копна волос, которые постоянно спадали ему на лоб, и он запрокидывал голову, чтобы убрать их с глаз. На мой взгляд, у него были самые печальные глаза, которые я когда-либо видел. Около часа он рассказывал нам о своем пребывании в тюрьме. Он планировал жить за границей и вести активную антимонархическую деятельность. Мы пообещали ему никому ничего не говорить, пока не пройдут двадцать четыре часа после того, как он пересечет границу. В тот же вечер он должен был незаметно выехать к границе, где его ожидали друзья, чтобы тайно переправить через нее.

Горький благополучно скрылся и в конечном счете поселился на острове Капри. Я не видел его тринадцать лет к тому моменту, когда мы встретились с ним в Петрограде при совершенно других обстоятельствах.

Итак, мы вчетвером сфотографировали документы прямо в номере 7 гостиницы «Коммерциаль». Теперь встал вопрос: как нам переправить эти фотографии в Англию? Цензура была такой строгой, что невозможно было и думать об использовании почты как средства доставки, а нашему другу-журналисту нужно было повидаться с кое-какими другими людьми до своего возвращения в Англию.

В начале этой главы я написал, что должен был возвратиться в Англию, чтобы учиться в школе. Я приехал в Ригу на рождественские каникулы, но заболел и должен был вернуться в конце учебной четверти. Мы решили, что лучше всего будет, если я провезу эти фотографии в своем цилиндре.

Когда снимки были проявлены, а фотографии готовы, подкладку моей шляпы аккуратно сняли, поместили внутрь фотоснимки, вернули подкладку на место и плотно подклеили.

Я всегда крайне отрицательно относился к цилиндру, потому что в нем мне было некомфортно, а моему космополитичному уму он казался идиотской формой головного убора. Но после того как я благополучно пересек границу в Вирбаллене (в настоящее время населенный пункт Вирбалис в Литве. – Пер.) и спешно направился в Англию, я переменил свое отношение к нему и много лет хранил его по сентиментальным причинам.

Я был очень молод и, естественно, жаждал рассказать друзьям в Англии о своем приключении и о том, как фотографии попали в «Иллюстрейтед Лондон ньюз», но уже тогда знал, что в игре, в которой я столь случайно поучаствовал, молчание – золото. И даже когда она благополучно завершилась, о ней не рассказывают.

Глава 3

Я находился в России, будучи английским предпринимателем, и, хотя меня больше всего интересовали политические события и я сильно симпатизировал сторонникам политической реформы, не вмешивался в политику страны пребывания. В конце концов, я был всего лишь приезжий, пусть и постоянно находившийся в стране. Тем не менее невозможно было время от времени не оказываться вовлеченным в какие-либо политические дела. В России не было политиков или либералов английского типа. Дума была создана более или менее по западному образцу, но большинство политических лидеров были скорее идеалистами и студентами-философами, нежели государственными деятелями-практиками.

Одним из моих больших друзей в бизнес-среде был господин Б. – богатый еврей-коммерсант из Санкт-Петербурга, в доме которого я останавливался всякий раз, когда приезжал в столицу. Он был пожилым бездетным человеком, тяжело переживавшим последнее обстоятельство. Он и его брат были последними в своем роду и остро переживали, как все евреи, тот факт, что после них не останется наследника мужского пола. У брата была дочь Соня, которая училась в Санкт-Петербургском университете и была обожаема отцом и дядей. Любопытно, что, хотя я постоянно навещал господина Б., ни разу не встретился с его племянницей.

Обычно мы обедали часа в четыре. На столе стояли: водка в ведерке со льдом, самая лучшая икра, копченый осетр и чесночная колбаса, за которыми следовали несколько блюд русской кухни. На мой взгляд, его повар готовил самый лучший борщ, который я когда-либо пробовал, и к нему неизменно подавался мясной пирог в форме кольца.

Как правило, когда я приезжал в этот дом, хозяин стоял в дверях своего кабинета с широкой гостеприимной улыбкой на лице; он потирал руки и говорил: «Пойдем, пойдем! Готовы все твои любимые блюда!» И мы шли скорее как два закадычных друга, нежели как старый и довольно толстый еврей и очень молодой англичанин. Но однажды, когда я приехал, он встретил меня с белым испуганным лицом, и по его щекам текли слезы.

– Соня арестована, – проговорил он, задыхаясь. – Она в Шлиссельбургской крепости.

Оказалось, что Соня, учась в университете, вступила в социал-революционную организацию, и ей угрожала обычная последовательность событий: исключение из университета, полицейский суд и высылка в Сибирь. Что еще хуже, хотя она вступила в мирную секцию социал-революционной организации, каким-то образом общалась, более или менее зная об этом, с ее террористической ветвью.

Я еще никогда в жизни не видел человека, настолько сломленного горем.

Спустя несколько недель предпринимаемых попыток подкупа он и его брат, в конце концов, сумели вытащить Соню из тюрьмы под залог в две тысячи фунтов стерлингов. Эта сумма дает некоторое представление о серьезности обвинений, выдвинутых против нее властями. Минимальным наказанием стала бы ссылка в Сибирь на пять лет.

Ее дядя и отец не беспокоились о двух тысячах фунтов стерлингов. Все, чего они хотели, – это вывезти Соню из страны.

Я не был знаком с Соней, но мог ли я, будучи приличным человеком, отказаться помочь другу в таком положении?

Я часто ездил по делам из Риги в Штеттин и, как правило, старался совершить это двухдневное путешествие на одном и том же корабле. По-моему, он назывался «Регина» и принадлежал шведской компании. На нем был прекрасный капитан, но я также был в дружеских отношениях с офицерами и механиками этого корабля. Этот корабль был на самом деле торговым судном, но на нем имелось место для четырех-пяти пассажиров и крошечная каюта люкс – помещение с двумя кроватями, а также ванная комната и уборная; эту каюту я всегда бронировал для себя.

Я решил попытаться вывезти Соню тайком на этом судне.

Ее паспорт, без которого она не могла официально покинуть Россию, был конфискован полицией. Даже если бы она смогла достать фальшивый паспорт (а такое было довольно распространено в те времена), риск поездки с ним был бы огромен, так как ее подробное описание было бы разослано всем пограничным постам.

Было решено, что на автомобиле ее перевезут из Санкт-Петербурга в Ригу, где она остановится на ночь в нашем доме. А затем я должен был попытаться тайно вывезти ее на «Регине».

Мой план был довольно прост. В тот год я уже совершил, наверное, семь или восемь поездок на «Регине» и был, разумеется, хорошо знаком портовым властям, обязанностью которых было обыскивать сверху донизу все отплывающие корабли. Этот обыск был таким тщательным, что у занятых в нем людей имелись длинные железные пруты, чтобы шарить ими в вентиляционных коробах, спасательных шлюпках, рундуках и кладовках.

Русские – милые люди, и одной из их радостей являются проводы в путь или поездки в порт или на вокзал с целью встретить друзей. Не имеет значения, как часто я уезжал за границу, но всегда находилось полдюжины людей, чтобы проводить меня в дорогу с корзинками фруктов, букетами цветов, шоколадками и всевозможными странными милыми подарками. Была традиция приезжать по крайней мере за час до отъезда поезда или отплытия корабля и устраивать настоящую вечеринку, и, боюсь, я очень часто разочаровывал своих друзей, потому что у меня была, на их взгляд, плохая привычка приезжать к кораблю или поезду за несколько минут до отправления. Но тем не менее они всегда приезжали и развлекали друг друга в ожидании моего прибытия.

Когда корабль должен был отплывать, все люди, которые приходили проститься с его пассажирами, сходили на берег, и сходни поднимались, прежде чем начинался осмотр корабля.

Мой план состоял в том, чтобы Соня оказалась среди тех, кто придет меня провожать. Я спрячу ее в ванной комнате и так или иначе не дам обыскивающим зайти туда.

Соня приехала, она оказалась очаровательной девушкой небольшого роста, с черными как смоль волосами, чудесным персиковым цветом лица и голубыми глазами. Такое сочетание время от времени встречается у российских евреек. У нее были приятная улыбка, очень красивые ровные зубы и изящные руки. Я полностью отдал ей свое сердце. Полагаю, я боялся увидеть строгую, высоколобую, в чем-то дефективную еврейку-революционерку.

Все шло по плану. В моей каюте сильно шумела компания приблизительно из десяти человек. Кто-то привез ящик шампанского. Главный стюард с усмешкой сказал, что с меня возьмут плату за откупоривание бутылок, и я дал ему бутылку с наказом выпить ее в буфетной, предложить также выпить портовым чиновникам и попросил разрешить моим провожающим находиться в моей каюте до самого последнего момента.

Я попросил своих гостей сделать мне одолжение и не ждать отплытия корабля (по счастью, шел дождь), а уехать сразу же, как только они сойдут на берег; и они пообещали мне так и сделать.

Гудок корабельной сирены был предупреждением посетителям о необходимости сойти на берег. Стюард пришел с одним из портовых служащих, чтобы сказать, что мои гости должны покинуть меня, и после быстрого тоста они гуськом потянулись к выходу. Соня осталась. Последнему гостю я сказал, что поднимусь на палубу сию минуту, и закрыл ее в ванной комнате. Между ванной и сиденьем унитаза выступала железная перегородка, и Соня распласталась на стене позади нее. Она сильно побледнела. Я сжал ее руку. Она была холодна как лед. Я прошептал: «Возьмите себя в руки!», и в ее глазах мелькнула решимость.

Я закрыл дверь в каюту и вышел на палубу, чувствуя себя не очень хорошо, так как если бы меня поймали, то даже мой английский паспорт не спас бы меня от неприятного срока тюремного заключения и, возможно, продолжительного визита в Сибирь.

Я помахал рукой своим отъезжающим друзьям, которые, будучи верны обещанию, рассаживались по экипажам. Затем прошел на корму, где наткнулся на совершавших обыск служащих; пожал руку одному из них, с которым был немного знаком, и получил от них благодарность за то, что мне в голову пришла чудесная мысль послать им бутылку шампанского.

Затем я неспешно прогулялся до салона, в который открывалась дверь моей каюты. Через иллюминатор я мог видеть приближающуюся группу обыскивающих. Я проскользнул в свою каюту, оставил дверь открытой и прошел в ванную комнату.

Не закрывая дверь в санузел, я распорядился соответствующим образом своей одеждой и сел на сиденье унитаза. Казалось, что прошел целый час, но на самом деле не более двух-трех минут, прежде чем в дверь моей каюты легонько постучали (а ее, как вы помните, я оставил открытой) и вошли служащие, производившие обыск. Они окинули взглядом каюту и, как я и предполагал, подошли к двери ванной комнаты и открыли ее. Я сразу же обнаружил себя и захлопнул дверь, а затем, как будто в спешке, подошел к двери во все еще расстегнутой одежде и встал в дверном проеме. Чиновники всячески извинялись, а я с улыбкой ответил: «Все в порядке. Мне следовало бы запереть дверь». Затем я не торопясь повернулся, вытащил затычку из раковины, несколько напоказ надел свои подтяжки, потом вышел в каюту и предложил им еще выпить. Мы открыли последнюю бутылку шампанского, залпом выпили каждый по бокалу, и они ушли.

Но опасность еще существовала, так как всегда была возможность появления другой инспекции в устье реки в местечке под названием Болдерая.

Было крайне важно, чтобы капитан не заподозрил, что Соня – политическая беженка, так как, каким бы доброжелательным человеком он ни был, было бы уж слишком подвергать такому риску его команду. Поэтому я заранее придумал историю о том, что мы любим друг друга и что она тайком убежала от своих родителей, чтобы быть со мной.

Мы миновали Болдераю, и, так как весь мир благоволит влюбленным, мой друг-капитан, его помощник и первый механик теперь ухмылялись, дружелюбно глядя на нас двоих, и говорили нам, что мы – парочка больших грешников. В тот вечер у нас был веселый ужин.

Соня до этого ни разу в жизни не путешествовала на корабле и поэтому была сильно возбуждена и заинтересована; казалось, она совершенно забыла об опасности, которой подвергалась.

Но я никогда не забуду смущение этой очаровательной девушки, когда пришло время ложиться спать. Все ее знания о жизни исчезли, исчезла и решительная юная революционерка; она была всего лишь очень застенчивая испуганная юная девушка. Я предложил ей первой лечь в постель, а когда вошел в каюту, увидел, что она лежит, натянув простыню до самого носа, а два ее голубых глаза испуганно смотрят на меня. И я был такой скотиной, что громко заржал. Я зашел в ванную комнату, переоделся в пижаму и лег на вторую кровать.

Самая комичная ситуация возникла на следующее утро, когда капитан постучал в нашу гостиную и вошел, чтобы справиться о нашем здоровье. К своему смятению, он увидел, что две кровати стоят отдельно, будучи привинченными к палубе. Он извинился перед Соней и сказал, что на вторую, последнюю, ночь он велит корабельному плотнику временно привинтить одну кровать рядом с другой. Он говорил это очень по-доброму.

Несколько лет я писал Соне, но с началом войны потерял ее из виду.

Однажды вечером, чуть более чем за год до войны я сел в Северный экспресс на железнодорожном вокзале на Фридрихштрассе в Берлине, чтобы отправиться в Россию, и обнаружил в своем купе попутчика. Мы поклонились друг другу и представились. Я заметил, что у него немецкое имя, однако внешность – больше славянская, нежели тевтонская. Как правило, в поездах очень легко завязываются разговоры с незнакомыми людьми, но этот человек молчал, был сдержан и, по-видимому, очень нервничал.

Я сходил в вагон-ресторан, чтобы выпить, а когда возвратился, обнаружил, что наши койки застелены для сна. Мой попутчик стоял в коридоре и выглядел еще более взволнованным, чем раньше. Внезапно он спросил меня, какой я национальности, и мне показалось, что он испытал облегчение, когда я ответил, что англичанин. Некоторое время спустя пришли билетные контролеры. Мой попутчик делал над собой колоссальные усилия выглядеть спокойным, но не было никаких сомнений в том, что это дается ему с огромным трудом. Сначала я подумал, что, возможно, он пытается проехать без билета, но не это было причиной его беспокойства, так как он представил свой билет, который был должным образом прокомпостирован.

Потом я заметил мужчину, который два или три раза прошел взад-вперед по коридору и каждый раз, проходя мимо нашего купе, бросал в него взгляд. Мой попутчик снял сверху свой саквояж и пошел умываться. Поезд замедлил ход, подъезжая к станции. Замеченный мной мужчина снова шел по коридору. Поезд остановился. Он заглянул в наше купе, и, когда увидел меня одного, его поведение изменилось. Он поднял глаза на полку. Саквояжа моего попутчика на ней не было. Он почти крикнул мне: «А другой господин сошел с поезда?» Прежде чем я ответил, что не знаю, спрашивавший ринулся на платформу. Почти одновременно с этим мой попутчик вернулся, и поезд тронулся в путь на север. После следующей остановки пришли охранник и поездной контролер и попросили нас предъявить билеты. Это было необычно, и к этому времени я был уже в полной уверенности, что мой попутчик находится под наблюдением.

Моя полка была нижней. Я выключил свой ночник, и прежде чем погрузился в сон, ночник на верхней полке тоже погас. Я просыпался каждый раз, когда поезд останавливался, и каждый раз замечал в зеркале, висевшем над рукомойником, огонек сигареты. Не думаю, что мой попутчик хоть на минутку сомкнул глаза в ту ночь.

Около шести утра, как раз перед рассветом, я вышел из купе. Какой-то человек стоял в коридоре, опершись на поручень, в дальнем конце вагона. Он явно наблюдал.

Казалось, настроение моего попутчика улучшилось к завтраку. Мы вели непринужденную беседу, и я мимоходом упомянул о том, что произошло накануне вечером. На его лице промелькнул испуг.

– Вы видели этого человека сегодня утром? – спросил он как бы между прочим.

– Нет, – ответил я, – но у меня такое чувство, что один из нас под наблюдением.

Мой попутчик, похоже, взял себя в руки и улыбнулся мне.

– Нет, – ответил он, – не думаю, что такое возможно.

Он закурил еще одну сигарету. Я начал читать новый роман от Таухница.

Некоторое время спустя мой попутчик стал рвать какие-то бумаги на мелкие клочки и, открыв окно, рассеял их вдоль железнодорожных путей. Из своего саквояжа он достал еще бумаги, в которых я узнал какие-то калькированные чертежи, и с явным сожалением уничтожил и их тоже. Он делал это без спешки, и, так как у меня не возникло никаких подозрений, мне не следовало обращать на его действия никакого внимания.

Мы проехали Гумбиннен (современный город Гусев в Калининградской области. – Пер.) и через несколько минут должны были прибыть в Эйдкунен (современный поселок Чернышевское в Калининградской области. – Пер.) – на последнюю станцию в Пруссии и пограничный пост, чтобы дальше ехать в Вирбаллен (современный Вирбалис в Литве. – Пер.) в России.

Человек, который стоял в коридоре с самого утра, подошел к нашему купе как раз тогда, когда поезд въехал на станцию. «Господа, вас ожидают в комендатуре». И хотя моя совесть была чиста, как выпавший снег, я почувствовал себя неуютно. Так всегда бывает в подобных ситуациях. Я сразу же спросил почему, и в ответ было сказано, что мне сообщат об этом в должный момент. Когда мы вышли из вагона, нас окружили детектив и двое железнодорожных полицейских, и нас вместе с вещами сопроводили в комендатуру.

Типично прусский забияка (полагаю, эта конкретная порода людей уже почти вымерла) потребовал у меня паспорт. Я вручил ему его.

– Он явно поддельный, – грубо сказал он, а я уверил его, что паспорт абсолютно подлинный.

Он сказал то же самое и о немецком паспорте моего попутчика, который просто заметил, что пользуется им уже много лет.

– Возможно, – ответил пруссак, – но нам известно, что он поддельный.

Потом он стал меня допрашивать. Мне было нетрудно ему отвечать, но из-за его грубости и симпатии, которую испытывал к своему попутчику, я ничего не рассказал ему о бумагах, которые тот уничтожил на моих глазах и выбросил в окно.

– Вас будут обыскивать, – сказал пруссак.

Я выразил протест, но все было бесполезно, и специалист своего дела обшарил руками мою одежду. Не знаю большего унижения, чем то, когда вас подвергают обыску. Вы абсолютно беспомощны и неизменно вспоминаете о мелких личных вещах, которые вы забыли уничтожить и которые находятся в вашей записной книжке или внутреннем кармане, и теперь любопытные глаза читают ваши сокровенные тайны.

Я услышал звонок, предупреждающий об отходе поезда в Россию, и сказал, что мне непременно нужно уехать на нем. Комендант лишь взглянул на меня.

– Я арестован? – спросил я.

Он покачал головой.

– Вы лишь задержаны для досмотра. Мы обыщем ваш багаж. Дайте ключи.

И они открыли мой гладстоуновский саквояж (небольшой чемоданчик на жесткой раме, который может разделяться на две равные секции; сумка получила название в честь Уильяма Эварта Гладстоуна, четырехкратного премьер-министра Великобритании. – Пер.). Это было прекрасное хитроумное кожаное изобретение в полотняном чехле. Почему «гладстоуны» вышли из употребления, я как путешественник не знаю, так как они были самыми удобными сумками для перевозки вещей и, на мой взгляд, гораздо более эффективными, чем современные чемоданы. С моим попутчиком обращались точно так же, как и со мной, но он не сильно протестовал. Судя по вопросам, которые мне задавали, я понял, что меня подозревают в том, что я его помощник.

Комендант досматривал нас около часа. Я заявил, что хочу видеть британского консула, и мне было сказано, что ближайший британский консул находится в Данциге. Нам сказали, что нас будут допрашивать через час, а пока если мы хотим, то можем перекусить за свой счет.

На минутку меня и моего попутчика оставили одних, и он на русском языке поблагодарил меня за то, что я ничего не сказал коменданту о нем, и добавил с огоньком в глазах: «Я рад, что уничтожил эти бумаги».

Позже нас повели на дальнейший допрос. Вперед вышел детектив и тщательно обыскал мой саквояж. Его содержимое было уже расстелено на полу, но теперь он прощупывал руками швы саквояжа и простукивал его дно, а также ощупывал подкладку. Затем он сделал небольшой надрез и запустил в него длинный стальной штырь для досмотра его кожаных боковин. Он делал это очень умело и практически не причинил никакого вреда саквояжу.

Увы, по лицу своего попутчика я понял, что с ним все было кончено. Как только детектив начал шуровать в его сумке, он нащупал бумаги. Сумка была распорота буквально на части, и были найдены документы. Тогда мой попутчик был официально арестован по обвинению в шпионаже и отправлен в крепость Торунь для суда.

К этому моменту комендант, очевидно, уже убедился в моей невиновности и через час получил телеграммы и из Берлина, и из Санкт-Петербурга с подтверждением моей хорошей репутации.

С многочисленными извинениями меня заселили как гостя правительства Германии в местный отель.

На следующий день я сел в Северный экспресс. Перед отъездом я купил экземпляр кёнигсбергской газеты и нашел в ней короткую заметку о том, что накануне с Северного экспресса были сняты и арестованы два подозреваемых шпиона.

Но в газете была ошибка.

Был арестован только один шпион.

Глава 4

Когда началась война, я находился на севере Британской Колумбии (провинция Канады. – Пер.), где рыбачил на реке Скина, что находится на расстоянии около двадцати миль от портового города Принс-Руперта, и, как и большинство мужчин, поспешил вступить в армию. Через неделю я уже проходил подготовку в Уиллоуз-Кэмпе, город Виктория. В этом лагере подобрались замечательные люди, которые менее чем через год прославили такие подразделения, как 16-й канадский шотландский и 30-й канадский батальоны на британском фронте.

Мы были экипированы в Эскимальте, но по-прежнему была огромная нехватка униформы. Я человек невысокого роста и очень широк в плечах, а интендант дал мне форму, предназначенную для мужчины около шести футов ростом; и в этой неподходящей экипировке, к своему стыду, мне пришлось отправиться назад в Уиллоуз-Кэмп. Как только закончился смотр, я со всех ног побежал к местному портному, чтобы он перешил ее на меня. Фактически большинство из нас сами обеспечили себя униформой – что было, безусловно, против правил – и тратили свои деньги на всевозможную бесполезную экипировку. Тут я познакомился с первым шпионом военного времени.

Один коммивояжер открыл новую военную лавку. Он часто приезжал в лагерь и уезжал из него, поэтому попал под подозрение. В конце концов это дошло до ушей лагерного начальника военной полиции, и он установил за коммивояжером слежку. Конечно же, выяснилось, что он был американцем немецкого происхождения, работавшим на германскую разведывательную организацию в Сиэтле. Благодаря счастливой случайности меня выбрали для проведения набора в Канадский полк легкой пехоты принцессы Патрисии, и я уже был на пути во Францию, прежде чем судьба американского коммивояжера была решена.

Благодаря знанию языков я стал полноценным переводчиком, как только мы прибыли во Францию. Оформлять ордеры на постой, иметь дело с разгневанными сельскими жителями, покупать продовольствие у скупых лавочников не доставляло мне большого удовольствия. Но мне было чрезвычайно интересно допрашивать пленных и изучать их документы, записывать сказанное ими и по маленьким кусочкам информации складывать целую картину, как мозаичную головоломку.

Канадцы сражались у деревни Нёв-Шапель, а в Лавенти неподалеку от местечка Эстер я впервые увидел, как в военное время был пойман с поличным шпион.

Он был обычным французским крестьянином, предателем, подкупленным врагом и используемым в качестве почтового отделения, то есть он не был нанят для того, чтобы активно добывать информацию, а просто принимал сообщения, которые привязывал к почтовым голубям, и отправлял их немцам через линию фронта, когда на берегу никого не было.

Он находился под подозрением несколько дней, потому что его постоянно видели в местах, где ему незачем было находиться, но у него всегда имелось наготове какое-нибудь оправдание: то он искал отбившуюся от стада скотину, то собирал хворост, то разыскивал еще что-то.

Гражданское население в зоне боевых действий создавало огромные трудности для военных властей, но было вполне естественно, что люди не хотели покидать свои дома, если их к этому не принуждали. Странно было видеть, как крестьянин стоически пахал свое поле, когда снаряды со свистом проносились над его головой и взрывались вокруг него.

Мы были расквартированы на ферме этого шпиона. Однажды вечером, когда он вернулся на свою ферму, его остановили и нашли голубя, припрятанного в его пальто. Он был посажен под арест и, разумеется, знал, что обречен. Канадцы передали его французским властям, которые, полагаю, поступили с ним должным образом.

Произошла ужасная сцена, прежде чем его увели. Его жена и сестра, вероятно, прекрасно знали о его предательстве, и их плач слышался еще долго после того, как этого человека забрали.

В начале апреля мы подошли к Ипрскому фронту, и меня полностью заняли разведывательной работой. Приблизительно в середине месяца наша дивизия заняла позицию вокруг Сен-Жюльена. В любой момент мы ожидали нападения, и нам было чрезвычайно важно знать, идут ли к нашему противнику подкрепления. Так как мое знание немецкого языка было довольно приличным, то ночь за ночью я проскальзывал между боевыми порядками, чтобы послушать, что говорят немцы в своих окопах. По акценту можно было отличить баварцев от саксонцев, и если мы знали, что тот или иной участок фронта держат баварцы, но внезапно либо баварцы исчезали, и их заменяли саксонцы, либо баварцы и саксонцы сидели в окопах вместе, то, сложив два и два, через некоторое время можно было сделать вывод, прибыли ли уже подкрепления и укрепляют ли данный участок фронта с целью подготовки наступления.

Это было нервирующее занятие – пробираться по ничейной земле – и довольно страшное, потому что на протяжении нескольких месяцев там периодически шли бои на всех этих набухших водой, зловонных грязных полях, по которым я ползал. Однажды ночью, когда я крался в кромешной тьме, моя правая рука коснулась чего-то и с отвратительным хлюпающим звуком окунулась в осклизлую массу. Это оказалось тело бедняги, которое уже несколько недель лежало там.

В другую ночь, когда я был уже близко к немецким окопам, у меня спросили пароль, а вслед за этим в меня полетела ручная граната. В результате – раздробленная коленная чашечка. Но удача была со мной: меня нашли наши патрульные и оттащили назад к своим. Я пришел в себя, лежа на носилках. Взглянул на свои ноги, и ужас объял меня. Когда я заполз на ничейную полосу, на мне был надет клетчатый гордонский шерстяной килт, так как я к этому времени был приписан к Канадской шотландской бригаде. Но теперь на носилки был наброшен сифортский килт. Конечно, килты были перепутаны на одном из передовых перевязочных пунктов, но тот факт, что на мне надет килт не того образца, волновал мой находившийся в полубреду мозг гораздо сильнее, чем моя рана.

Несколько недель спустя я был комиссован и после приятно проведенного периода выздоровления получил должность сотрудника разведки в Военном министерстве. Затем, когда я окреп и снова уже мог ходить, меня отправили на Восточное побережье заниматься контрразведывательной деятельностью. В этот период не происходило ничего особенного, что было бы связано с моей работой, но я постигал азы, и знания, полученные в течение тех шести или семи недель, основательно познакомили меня с контрразведывательной службой.

Телеграмма вызвала меня назад в Военное министерство, куда мне было приказано явиться в определенную комнату.

– Господин Хилл, – обратился ко мне человек в штатском с самыми кустистыми бровями, которые я когда-либо видел у мужчины, – вы говорите по-русски?

– Да, сэр, – ответил я, и по моей спине пробежала теплая волна. Я очень хотел поехать в Россию, и для меня этот вопрос мог означать только то, что меня отправят на тот фронт.

Но у руководства были иные планы, так как доктор Росс (позже сэр Эдвард Денисон Росс, директор Института востоковедения) – этот джентльмен в штатском – сказал:

– Тогда будьте добры выучить за месяц болгарский язык.

И мои надежды рухнули.

На протяжении последующих четырех недель я упорно занимался в Военном министерстве с преподавателем болгарского языка и одновременно проходил специальный курс разведывательной работы. Это был очень основательный курс. Специалисты из Скотленд-Ярда читали мне лекции о том, как вести слежку и выявлять слежку за собой. Меня обучали методам использования невидимых чернил. Я усваивал систему шифрования и все уловки, полезные для тайных агентов.

В то время случилось так, что один британский шпион бежал из оккупированной немцами части Бельгии. Несколько дней перед своим бегством он лежал на чердаке и наблюдал за тем, как немецкие части грузились на поезд в некоем транспортном узле. Час за часом он записывал невидимыми чернилами на жиронепроницаемой бумаге номера вагонов и виды войск, размещенных в них, и пересчитывал погруженные пушки. Наконец, когда у него оказалась вся необходимая информация, он завернул в эту жиронепроницаемую бумагу бутерброды с очень жирной ветчиной и положил сверток в подседельную сумку своего велосипеда; потом сел в седло и принялся крутить педали, направляясь в сторону границы с Голландией.

На границе люди стояли в длинной очереди на проверку документов, и он жевал свои бутерброды, пока медленно продвигался к пропускному пункту. Когда подошла его очередь отдавать свои документы на проверку, он аккуратно завернул в бумагу те бутерброды, которые не успел съесть, и у всех на виду положил их в подседельную сумку своего велосипеда. Офицер изучил его документы, обнаружил, что они в полном порядке, заглянул в подседельную сумку, чтобы посмотреть, не везет ли он там какие-либо письма, и пропустил его в Голландию. Через тридцать шесть часов он был уже в Лондоне, и мы проявляли то, что было написано на жиронепроницаемой бумаге.

Как я восхищался этим агентом и его бесстрашием! Рад сообщить, что он прошел войну вполне благополучно, и всего лишь несколько недель тому назад я встретил его в Клубе консерваторов.

В конце месяца мой болгарский язык был почти превосходным, и я готовился отбыть в Салоники. Незадолго до этого мы остановили нейтральное судно, перевозившее болгар из Соединенных Штатов, и имели причины предполагать, что один из них имеет важное задание. Болгары находились во дворце Александры, который был превращен в лагерь для интернированных гражданских лиц.

Было решено, что я проведу сутки во дворце как военнопленный, поэтому, будучи соответствующим образом экипированным (одетым в штатское платье и с подержанной сумкой, которую купил на Чаринг-Кросс-роуд и в которой были всякие мелочи, которые могли бы находиться в багаже пассажира третьего класса), я отправился во дворец Александры в автомобиле в сопровождении двух военных полицейских, которые думали, что я настоящий болгарин.

Задержанные во дворце Александры были пестрой компанией – немцы, австрийцы, болгары и турки, но в каком-то смысле они были состоятельными людьми, так как у многих из них имелись либо друзья, либо жены и родственники, которые благодаря своему британскому подданству не были арестованы и имели возможность навещать их.

Я нашел группу недавно задержанных болгарских пленных и сказал им, что со мной приключилось аналогичное несчастье по дороге в Копенгаген. Моя легенда гласила, что я – болгарин, рожденный в Америке, и решил вернуться на родину, чтобы выполнить свой долг. Тот человек, который меня особенно интересовал, рассказал мне, как надо вести себя на допросе, которому меня подвергнут, что я должен говорить и делать, а чего не должен. Он уже прошел все это несколько дней назад.

По истечении тридцати шести часов я уже знал его историю. Он должен был организовать новое отделение разведки в Скандинавии, которое должно было стать центром сбора, обработки и распространения информации, собранной его организацией в Америке, о покупке боеприпасов и оружия союзниками. Потом меня увели на допрос, и, разумеется, я больше не вернулся во дворец Александры. Через несколько часов я уже был в пути на Ближний Восток.

Глава 5

С гавани Салоники выглядели как город мечты. Город расположен на постепенно поднимающейся местности, и тогда, до пожара, его дома были всевозможных форм и цветов, а минареты выделялись на горизонте, как сахарные башенки на свадебном торте.

Синие воды Эгейского моря, казалось, отбрасывали необычный свет на город, и всегда ощущалось присутствие горы Олимп, появляющейся из облаков и продолжающей наблюдать за древними Фессалониками.

С борта корабля вся эта картина напоминала первый акт вестэндской музыкальной комедии с Гордоном Харкером.

На берегу это впечатление становилось почти реальностью. В первую очередь бросались в глаза британские, французские, итальянские, сербские, русские и греческие военные мундиры офицеров и рядовых, причем все они, за исключением англичан, носили ордена и знаки отличия. С этой массой людей, которая наводнила Салоники, смешивались греческие эвзоны (элитное пехотное подразделение греческой армии, само слово означает «хорошо подпоясанные». – Пер.) в своих белых мешковатых бриджах, причудливых тапочках из красной кожи и великолепных синих куртках. Вооруженные албанцы и черногорцы придавали особый колорит толпам на улицах своей одеждой всех оттенков красного и желтого цветов. Прибавьте к этому крестьян в национальных костюмах, пастухов в тулупах из овечьих шкур и меховых шапках, которые они носили независимо от градуса жары, и вы начнете получать представление о том, как выглядела любая площадь Салоник в то время, когда я туда приехал.

Половина населения города была представлена евреями-сефардами, которые бежали из Испании и Португалии в XV в. от преследований, инициированных Фердинандом и Изабеллой. Если судить по их одежде, то они вполне могли быть выходцами из той давно ушедшей эпохи; женщины были одеты особенно красиво.

Остальное население составляли греки, турки, сербы, албанцы и болгары; и, когда их собиралось любое количество, они представляли собой неразумный и нечестивый сброд.

Многие из них выполняли разные поручения врага, и некоторые попали в руки военной полиции, были осуждены и, в конце концов, повешены. Эти суды были предельно справедливыми, чего жители Восточного Средиземноморья никогда не ценили и не понимали, привыкнув к более бесцеремонному обращению.

Кафе «Флокас», Белая башня и Одеон были главными местами встреч офицеров союзных войск и, как следствие, удачным местом для охоты всевозможных тайных агентов как мужского, так и женского пола.

Через несколько дней я был рад покинуть этот город ввиду назначения в XII корпус, штаб которого находился в нескольких милях от города по дороге на Лембет.

В это время город Салоники находился на осадном положении, и были построены укрепления, известные как «птичья клетка», которые протянулись от залива Тинос до устья реки Вардар.

Я был занят сбором всевозможной информации, которую только было возможно получить за вражеским расположением войск, и готовил агентов, которые годились для роли шпионов. Это была непростая работа. Чаще всего люди, больше всего подходившие для шпионской работы, были совершенно неграмотными, и необходимо было учить их даже тому, как усваивать и запоминать собранную ими информацию.

Некоторые из них чувствовали себя в этой работе как рыба в воде и, вернувшись из расположения болгарских войск, могли больше часа без остановки рассказывать о том, что видели.

Информация излагалась приблизительно в такой форме: «В такой-то деревне размещен 22-й полк; говорят, что в этом районе очень мало продовольствия, вследствие чего там зреет некоторое недовольство. Также очень много больных, и за деревней недавно был организован новый госпиталь.

В двух километрах по дороге укрепляют мост через реку Н. таким образом, чтобы он мог выдержать вес тяжелых орудий. В восьми километрах отсюда строится новая летная площадка. Забавно, что они натянули над домами сети с воткнутыми в ячейки листьями».

Из такого донесения, если его данные подтверждались из других источников, делался вывод, что в этой деревне сосредоточено больше войск, чем можно снабдить продовольствием из местных источников, и вполне вероятно, что враг собирается использовать этот населенный пункт как центр и доставить сюда тяжелую артиллерию, и вражеская разведка беспокоится о том, чтобы наши аэропланы не засекли строящийся новый аэродром.

Время от времени мне удавалось добыть грамотных агентов. Эти, разумеется, приносили больше пользы, потому что могли доставить мне полученную информацию гораздо быстрее.

Неграмотный агент должен был отправиться на территорию противника и вернуться назад, а образованный человек мог проскользнуть через расположение вражеских войск с четырьмя – шестью почтовыми голубями, записать всю добытую информацию, положить листок в небольшую металлическую трубочку и привязать ее к лапке голубя; через несколько часов голубь появлялся в окне штабного чердака, где его хватал голубятник, извлекал сообщение из капсулы и отправлял мне. Голубь получал хороший корм и отдых, а несколько дней спустя отправлялся в путь с другим агентом.

Но не только местных жителей мы привлекали к ведению разведки. Был еще целый ряд армейских офицеров, которые великолепно вели эту работу.

Одним из них был капитан Дж. – выдающийся человек, который получал удовольствие, всячески изменяя свою внешность, и вкладывал всю душу в каждый свой образ. Мы все знали, что он превосходит всех в этой форме деятельности, но он всегда заботился о том, чтобы никто из нас не видел его переодетым.

Он исчезал на целые дни, а затем возвращался с самой точной информацией; но никто ни разу не видел, как он уходит или возвращается. Кое-кто из нас подшучивал над ним, дескать, мы-то знаем, что он никогда сам не уходил за линию фронта, а использовал агентов для выполнения своих заданий и оставался с какой-нибудь привлекательной чаровницей в Салониках.

Один раз после такой шуточки он сказал: «Держу пари, что могу пройти мимо вас в определенный промежуток времени в определенном месте, и никто из вас меня не узнает». Пари было немедленно заключено. Проигравший должен был оплатить первоклассный ужин с шампанским и сигарами в Белой башне. Капитан Дж. гарантировал, что пройдет в определенном месте по дороге на Серес между восемью и девятью часами вечера в определенный день.

В тот вечер, когда капитан Дж. должен был выполнить условия пари, полудюжина из нас заняли свои позиции на дороге на Серес – главной дороге, которая вела на британский участок фронта. По ней проезжали армейские грузовики, машины Красного Креста, походным маршем проходили войска, вереницы мулов, мчались связисты на мотоциклах и штабные автомобили. Втиснутым в этот военный трафик было движение гражданского населения. В основном это были македонские крестьяне, шедшие из одного населенного пункта в другой, но время от времени попадался и дюжий зажиточный крестьянин верхом на муле, за которым пешком шла его жена, в левой руке неся тяжелую поклажу, а в правой держа палку; ею она подгоняла мула, на котором ехал ее муж и господин. Еще проходили караваны ослов, принадлежавшие процветающим македонским торговцам или лавочникам. Маленькие шелудивые ослики везли огромные кувшины подсолнечного или оливкового масла, подвешенные у них по бокам, или ковровые мешки, набитые овощами. Некоторые из них везли герметично запечатанные жестянки с бензином, а в других таких жестянках с уже сорванными крышками была вода.

Мы пристально разглядывали всех, кто проходил мимо, выискивая среди них капитана Дж. Раз или два мы заподозрили иностранного офицера и даже греческого жандарма, но каждый раз мы ошибались.

Вскоре на дороге появился еще один такой караван. Владельцы этих ослов были известны своей жестокостью, и, когда этот караван проходил мимо нас, мы увидели, что хозяин погоняет бедных осликов длинной палкой с ржавым гвоздем на конце. Бока двух осликов сочились кровью. Проходя мимо нас, погонщик злобно ткнул одного из них, и один из нас с негодованием выхватил у него из руки эту палку и дал ему хороший пинок под зад.

Вскоре солнце село, и мы были абсолютно уверены, что по какой-то причине капитану Дж. не удалось пройти по дороге, и что мы отлично поужинаем за его счет.

Поздно вечером явился Дж., который был радостно встречен сообщением о том, что с него ужин. Он уверил нас, что мы ошиблись, и он прошел мимо нас. Мы потребовали, чтобы он это доказал.

– Я могу запросто доказать это, – сказал он, – потому что едва могу сидеть из-за того пинка, которым вы меня наградили, когда я подгонял Недди, проходя мимо вас.

Капитан Дж. был погонщиком того каравана ослов.

К сожалению, годом позже он погиб в одной из своих вылазок под тяжелой бомбежкой, устроенной болгарами, когда пытался проникнуть в расположение их войск.

Глава 6

С января до марта 1916 г. на фронте под Салониками практически не велись бои. Союзные войска готовились выдвинуться перед «птичьей клеткой» и занять долину Струмы, которую в то время патрулировала конная бригада Южного Мидленда, являвшаяся нашим авангардом.

При короле Константине греки все еще сохраняли благожелательный нейтралитет. Долина реки Струмы была формально греческой территорией, и в этом регионе были расположены пять греческих дивизий чисто с теоретической целью охраны греко-болгарской границы. Ситуация почти как с островами Гилберта.

Будучи официально приписанными к конной бригаде, но на самом деле действуя абсолютно независимо, я и лейтенант Л. перемещались по долине реки Струмы. У каждого из нас были конюх и денщик и один вьючный мул, на котором мы возили наши припасы, фураж и снаряжение. Мы ни разу не заснули на протяжении двух ночей подряд в одном и том же лагере, постоянно находились в движении, наблюдая за греками и местными селянами, и всегда были в курсе того, что происходит по ту сторону границы в Болгарии.

То время в марте и апреле, когда зацветали лесные и луговые цветы, миндаль и фруктовые деревья и эта долина превращалась в картинку из летнего сна, прошло и сменилось палящими лучами субтропического солнца к середине мая. Становилось все труднее совершать наше патрулирование, и мы начали отсылать донесения в штаб каждые три дня, а не ежедневно, как раньше.

23 мая командующий 10-й греческой армией генерал Бирас решил провести маневры в Сересе и любезно пригласил меня и лейтенанта Л. присутствовать на них.

Я получил разрешение из штаба, в котором мой начальник заметил, что, по его предположению, на этих маневрах мы встретим турецких, болгарских и немецких офицеров в качестве гостей командующего греческой армией. Он хотел, чтобы мы вели себя максимально корректно и по возможности присутствовали на этих маневрах безоружными, за исключением сабель. Прохладным вечером двадцать второго мая мы выехали из Орлжека в Серес (расстояние около двадцати километров) и переправились через Струму по Копривскому мосту.

Около трех часов утра мы разбили лагерь приблизительно в четырех километрах от Сереса и заснули на несколько часов, после чего наши кони были приведены в порядок, головные уборы начищены, а снаряжение отполировано специальным образом. Мы решили оставить в своем лагере денщиков и отдали им свои винтовки, револьверы и боеприпасы. С полевыми биноклями на груди безо всякой военной амуниции, за исключением сабель, притороченных к седлам, мы выехали в Серес.

Серес – это восточная деревня, один из центров выращивания турецкого табака, где находятся большие его склады. Эта деревня была местом сражения между сербами и болгарами в 1913 г., так что часть ее все еще стояла в руинах.

Мы подъехали к штабу, где греческий дежурный офицер был назначен нашим сопровождающим на время маневров. Мы пообедали с главнокомандующим и штабными офицерами, очень любезно отнесшимися к нам за столом. Не думаю, чтобы главнокомандующий знал, что последние три или четыре месяца я вел его досье и из различных источников знаю очень многое о его переписке и личных мнениях. С многочисленными извинениями он объяснил, что не сможет развлекать нас в тот вечер за ужином, и мы были приглашены отужинать с начальником артиллерийского штаба.

Как велика была моя радость, когда я обнаружил, что жена этого офицера – русская, жила в Санкт-Петербурге и познакомилась со своим мужем, когда он приехал с визитом в Россию. Это дало мне чрезвычайно ценного союзника в лагере; и, хотя эта дама не выдала ничего, связанного с работой ее мужа или армией, мне было совсем несложно в ходе разговора сделать свои собственные выводы о происходящем.

Маневры начались в пять часов на следующее утро. Понятное дело, вокруг главнокомандующего постоянно находились два немецких офицера, четыре или пять болгарских и два турецких со своими ординарцами. И к своей огромной радости, я заметил, что один из них был вооружен до зубов. Но тогда я ничего не сказал по этому поводу. Мы подъехали верхом к генералу и приветствовали его, а затем и присутствовавших иностранных офицеров, которые педантично ответили на наше приветствие.

Маневры были делом несложным и являлись ширмой для событий, которые происходили за кулисами. Был проведен смотр пехоты, кавалерии и артиллерии, который закончился маршем, а затем в полдень был устроен обед под деревьями в нескольких милях от Сереса.

Я воспользовался этой возможностью, чтобы обратиться к старшему адъютанту с крайне вежливым, но весьма решительным протестом против нарушения этикета другими офицерами нейтральных держав, которые носили при себе оружие. Адъютант, очень смущенный, пообещал сообщить об этом факте генералу.

На следующее утро должен был состояться особый смотр артиллерии, и, когда мы прибыли на место встречи, я с радостью увидел, что ни у одного иностранного офицера не было при себе оружия. Но если бы взгляды могли убивать, то я должен был бы умереть от ледяных взглядов, которыми меня смерили двое немецких офицеров.

Маневры должны были закончиться в тот же вечер, и мы ни разу не заговорили со своими врагами, а враги – с нами. Должен добавить, что греческие штабные офицеры были очень тактичны и за каждым приемом пищи усаживали парочку греческих офицеров между офицерами враждующих армий.

В тот вечер после окончания маневров мы покинули греческого главнокомандующего, а я отправился засвидетельствовать свое почтение хозяйке предыдущего вечера – этой русской даме. Я нашел ее в слезах и очень взволнованной. Ее муж только что получил приказ отправиться в Демир-Хисар – городок у подножия Рупельского перевала, который являлся ключом к равнине Струмы. Ее муж был настроен антигермански. Он знал, что в Афинах был отдан приказ пропустить болгар через перевал и позволить им ступить на греческую территорию. Это означало, что Греция в любом случае рано или поздно вступит в войну либо на стороне Центральных держав, либо на стороне Антанты.

Я, как мог, утешил бедную женщину, поспешил разыскать лейтенанта Л., и мы вместе с ним без промедления выехали в свой лагерь у Сереса.

Мы сразу же отправили одного из наших денщиков с зашифрованными сообщениями в Орлжек, где на нашем передовом посту территориальной добровольческой части имелась телеграфная линия связи со штабом. А затем после очень короткого отдыха тронулись в направлении Рупельского перевала. Впереди нас шли две греческие бригады горной артиллерии, за которыми мы наблюдали тем утром. В любой момент их пушки могли оказаться повернутыми против нас на Струме.

Приблизительно в час ночи мы остановились на ночлег. Все мы здорово устали, и я поставил будильник на своих наручных часах на три утра и уснул, положив на них голову.

Сразу после восхода солнца мы разожгли небольшой костерок и приготовили чай, который вместе с глотком рома был очень кстати. Затем мы продолжили движение в сторону Демир-Хисара. Продвигались мы, естественно, очень медленно, так как должны были «срисовывать» каждую деревню, к которой подходили. Этот маневр состоит в том, чтобы подскакать на рысях к деревне с хорошей скоростью, затем внезапно остановить коня, развернуться назад и галопом пуститься прочь в обратном направлении. Если в деревне есть вражеские силы или приготовлена засада, то десять к одному, что немедленно будет открыт огонь.

Приблизительно в шесть часов мы уже знали, что не гонимся за химерами и что греки пропускают болгаро-германскую армию через Рупельский перевал, так как нам повстречались первые беженцы из окрестных деревень, спасавшиеся от армии вторжения.

Беженцы в военное время ведут себя одинаково во всем мире. Они нагружаются самыми бесполезными вещами и держатся за них с риском для своих жизней. Помню одного старика, толкавшего перед собой тяжелую тачку, в которой лежал вполне обычный кухонный стол. Он катил эту тачку под палящим солнцем по ухабистой сельской дороге без покрытия. Рядом с ним шагала молодая женщина с младенцем, привязанным к спине платком. В правой руке она несла за ноги головами вниз двух живых кур, а в левой держала маленькую жестяную тарелочку, на которой лежали два яйца и яблоко.

Почему тачка и стол и зачем им все это было нужно вместе с жалкой жестяной тарелочкой с двумя яйцами и яблоком?

Это был один из сотен эпизодов. Тяжелые предметы, казалось, имели особую притягательность для беженцев.

Большинство этих людей проходили мимо нас без каких-либо признаков узнавания, и, казалось, им было совершенно все равно, из чьей мы армии. Я поспрашивал некоторых из них, пытаясь получить какую-либо информацию, но они немногое могли рассказать. Когда болгары вторглись в долину Струмы в 1913 г., происходили серьезные эксцессы. Селяне не забыли об этом и теперь бежали, спасаясь от нового вторжения.

По мере того как солнце поднималось все выше, становилось все жарче. Дул ветер из Варды, который нес горячий и сухой воздух с мельчайшими частицами пыли и песка, проникавший через одежду к телу. А лошадей и всадников одинаково донимали всевозможные жуки, букашки, комары и мошки. Это, я думаю, было для нас самой большой пыткой.

Наконец вдали показался Демир-Хисар. Приблизительно в километре от города мне повстречался первый греческий солдат, которого мы увидели в тот день. Оказалось, что он жил в Чикаго и хорошо говорил по-английски. От него я узнал, что Демир-Хисар все еще находится в руках греков, но авангард болгар уже прошел перевал, ступил на греческую территорию и оккупировал деревни к западу от перевала с целью формирования фланга для основных сил армии вторжения, которая должна пройти перевал сегодня вечером.

На карте можно увидеть, что Рупельский перевал – это единственное «окно» в горной цепи Белашица, и без этого эпизода, который выглядел как предательство со стороны греков, немецко-болгарская армия никак не смогла бы попасть в долину Струмы.

За Демир-Хасаром мы увидели крепость Рупель – ключевой пост у перевала, но над ним уже не развевался греческий флаг.

После недолгого отдыха и совещания я и лейтенант Л. решили, что проникнем в Демир-Хисар, и оставили двух наших ординарцев с донесениями и указаниями двигаться назад в Орлжек, если к закату солнца мы не вернемся.

Мы ничем не рисковали и въехали в город с револьверами наготове. Нас остановил греческий часовой и сказал, что нам нельзя появляться в городе. Мы потребовали встречи с комендантом, и после небольшого ожидания нам разрешили пройти к нему в кабинет.

Он был чрезвычайно груб и сказал, что, по его расчетам, город должен быть вот-вот оккупирован болгарской армией, и если мы немедленно не уберемся из него, то он арестует нас и передаст немцам.

Я с улыбкой спросил его насчет нейтралитета Греции, и он ответил, что это все в прошлом и он благодарит Бога за то, что Греция вступила в войну на стороне победителей, а мы, англичане, очень скоро окажемся на своих кораблях, которые, несомненно, будут потоплены в заливе Салоники немецкими субмаринами, специально нас там поджидающими.

Как хорошо встретить такого милого человека в конце утомительной поездки верхом!

Мы вернулись к своим ординарцам и решили, что направимся к стене гор, которая тянется к востоку от Демир-Хисара, откуда нам откроется отличный вид на перевал и долину Струмы.

Как только мы достигли этого горного хребта и сумели найти для себя и своих коней хоть какую-то тень, впервые поели в этот день, а затем я и лейтенант Л. стали по очереди наблюдать за перевалом, пока остальные спали.

Глава 7

Около шести часов лейтенант Л. разбудил меня и сообщил, что увидел большое войсковое соединение, идущее маршем по перевалу.

Мы навели свои бинокли на дорогу и выяснили, что это были греческие войска, возвращавшиеся из Рупельских крепостей. Они прошли мимо Демир-Хисара и встали лагерем в долине у подножия горного хребта, на котором мы находились.

Вскоре за ними последовали три или четыре батальона болгарских войск и кавалерийский полк, а затем дорогу заполнили автомобили и вестовые; это был, как мы правильно предположили, штаб прибывающей армии. В бинокли мы видели, как автомобили останавливаются у Демир-Хисара, и греческие штабные офицеры выходят, чтобы приветствовать оккупантов. Батальон болгарских войск вошел в Демир-Хисар и выставил по всему городу дозорных.

Мы знали, что сильно рискуем быть отрезанными от своего канала связи, и если мы не будем очень осторожны, то нас, несомненно, возьмут в плен. Однако информация, которую мы получали, была настолько важной, что наше максимально долгое пребывание на своей позиции было оправданным.

Болгарская армия, похожая на огромную змею, прошла колонной через Рупельский перевал. Батальон следовал за батальоном, разворачиваясь справа и слева по мере того, как они достигали долины и дислоцировались по берегам Струмы. Были разожжены бивачные костры, и перед нами предстала удивительная картина армии в полевых условиях, которая очень сильно отличалась от армии в окопах.

Тем временем в греческих войсках началось шевеление. Явно происходила подготовка к какому-то построению. По-видимому, один батальон отказался в нем участвовать, и туда пошли офицеры других батальонов. Затем произошло что-то вроде совещания офицеров. Наконец несговорчивый батальон, очевидно, согласился участвовать в построении, и через десять минут греческий генерал уже обращался к собранным войскам.

Это было похоже на просмотр немого кино. Мы прекрасно все видели в бинокли, но воображению приходилось додумывать, каким образом будет развиваться эта драма.

Как только греческий генерал закончил свое обращение и войска вернулись к своим бивакам, я оставил лейтенанта Л. продолжать наблюдение за перевалом и тихо ускользнул, чтобы выяснить, в чем там было дело.

Первая встреченная мною группа солдат собирала хворост для костра и казалась вполне дружелюбной, но они меня все никак не могли понять, пока один из них (когда я предложил немного денег) не пообещал привести кого-нибудь, говорящего по-английски. Вскоре он вернулся с мужчиной, который раньше жил в Канаде и работал на строительстве последнего участка трансконтинентальной железной дороги канадской железнодорожной компании «Гранд транк» до города Принс-Руперт в провинции Британская Колумбия.

Это помогло нам наладить контакт, и я быстро узнал от него, в чем там было дело. Оказалось, что значительная часть греческой армии – хоть в ней и царили антисоюзнические настроения – была крайне недовольна тем, что болгарам разрешили войти в долину Струмы, и греческое командование освободило для них крепости на Рупельском перевале. Некоторые были настолько решительно настроены, что хотели воевать с болгарами и выдворить их за пределы границы, пока еще есть время. Генерал, выступивший с обращением к войскам, объяснил, что они действуют согласно приказу из Афин и что греческая армия отойдет к Сересу. Но в греческом лагере царило сильное недовольство.

Я сказал своему информатору, что иду в Салоники, – это было направление, абсолютно противоположное тому, где находился наш лагерь. Быстро приближалась ночь, и, дав греку пятидесятидрахмовую банкноту, я скрылся в указанном ему направлении. Как только я удостоверился, что за мной никто не идет, в обход возвратился к лейтенанту Л.

С нашей позиции на горном хребте нам были превосходно видны и болгарская армия, и греческие войска, так как теперь их позиции были помечены тысячами маленьких костров, которые делали эту картину еще более живописной.

Я рассказал лейтенанту о настроениях, царящих в греческом лагере, и мы задумались над тем, не удастся ли как-нибудь обернуть это в нужное русло.

Мы вспомнили, что сделал Сталки в романе Киплинга «Сталки и компания», когда оказался осажденным в крепости на северо-западной границе между племенами малотов и хай-хиинов, – он стал играть на одной стороне против другой. Мы ощущали, что тут есть аналогия с нашим собственным положением.

Наш план состоял в том, чтобы пробраться на левый фланг греческих войск, который находился ближе всего к болгарским войскам, и под покровом темноты открыть беглый огонь по греческому лагерю в праведной надежде, что греки, справедливо разгневанные тем, что они сочтут за вероломство болгар, нападут на болгарский лагерь, и между ними начнется хорошая потасовка.

Но хотя этот план и был вполне выполнимым, мы не знали, будет ли такая тактика оправданна, так как, возможно, это проникновение болгар в долину Струмы было частью плана союзников, которые разрабатывали свою собственную тактику. Мы также знали, что нам важно как можно скорее вернуться со своей информацией. Так что после очень долгого обсуждения мы решили, что нам не нужно пытаться осуществить свой коварный план.

К сожалению, мы были виноваты в одном большом упущении. Мы видели, как болгарская кавалерия прошла через Рупельский перевал, но не заметили, где они разбили свой лагерь, и нам внезапно пришло в голову, что они, вероятно, поставили маскировку, и у нас есть все шансы нарваться на болгарский патруль. Это заставило нас принять решение не возвращаться тем же путем, каким мы пришли, так как, очевидно, если болгарская и немецкая кавалерия патрулирует дорогу в Серес, то они будут вести наблюдение за мостом у села Коприва. Поэтому мы решили пройти мимо лагеря греческой армии и идти дальше, придерживаясь реки Струмы, перейти ее вброд как можно скорее, направиться в сторону села Порой и вновь переправиться через реку, чтобы вернуться в Орлжек.

В то время мы еще пользовались австрийской штабной картой долины Струмы, которая хоть и была лучшей из имевшихся в наличии, все же далеко не такой уж точной, и некоторые деревни находились от нас аж в пяти или шести милях.

К шести часам мы уже обошли болгарский фланг, но опасность наткнуться на вражескую кавалерию еще не миновала, и нам приходилось со всеми предосторожностями «срисовывать» каждую деревню, как мы это делали накануне.

Около полудня мы вошли в деревню, которая, как мы потом узнали, была на стороне болгар. Мы «срисовали» ее как обычно, и никто не сделал в нас ни единого выстрела, так что мы чувствовали себя вполне в безопасности, подъезжая к ней. Мы купили в деревне яиц и хлеба и отправились своим путем. За околицей деревни нам повстречались несколько рассерженных жителей, которые стали швырять в нас камни, а кто-то даже сделал пару выстрелов.

Так как в наши планы не входило ведение партизанской войны, и нам не было известно, какие силы нам противостоят, мы галопом ускакали прочь. К несчастью, один из брошенных камней попал мне в голову и сбил с нее шляпу из мягкого фетра с опущенными полями, а я не мог рисковать и остановиться, чтобы поднять ее. От удара камнем у меня потекла кровь, накатила слабость, и по мере того, как поднималось солнце, его обжигающие лучи проникали через платок, которым я обвязал голову; самочувствие мое ухудшилось. Лейтенант Л. и двое ординарцев начали страдать от дизентерии еще до того, как мы покинули Серес. А у меня в добавление к моим другим болям начался приступ малярии.

Лошади были смертельно измотаны, и к вечеру у моей кобылы начались колики.

Последующие пять часов езды были сплошным кошмаром, и в конце этого дня я чуть не совершил убийство.

Солнце уже зашло, когда мы добрались до деревни Кавдалар. У нас не было ни малейшего шанса возвратиться в Орлжек к ночи, если мы не найдем проводника, так как мы обнаружили, что австрийская штабная карта совершенно ненадежна для той части страны, где мы находились.

Шатаясь, я вошел в деревенский постоялый двор – темную, маленькую хату-мазанку с парочкой столов и небольшим баром, освещаемым коптящей керосиновой лампой. В баре было человек шесть мужиков, и в воздухе висел тяжелый, кислый запах, характерный для немытых крестьянских тел. Я дал понять, что мне нужен проводник до Орлжека. Один из присутствующих, особенно неприятного вида грек, сказал, что сможет стать нашим проводником, если я угощу его друзей-комитаджей спиртным. Комитаджи – это крестьяне-разбойники, которые скитаются по Македонии и имеют неприятную привычку сначала стрелять, а затем задавать вопросы.

Я проявил слабость и выставил угощение.

Мой грек-проводник попросил второй стакан. И, наверное, я был настолько измотан, что выполнил его просьбу; а затем он потребовал еще, и я заплатил еще раз.

– Пошли, нам пора, – сказал я. Он злобно посмотрел на меня, презрительно плюнул на пол и доверительно сказал мне, что будь он проклят, если поведет англичан в Орлжек.

Я вышел из себя. Достал револьвер, уперся дулом ему в спину, изо всех сил пнул его в сторону двери и продолжал пинать по дороге.

Поступать так было безумием, так как я запросто мог получить полдюжины пуль себе в спину от комитаджей.

Но мне было все равно, и я никогда не смогу понять, как в ярости не убил этого грека. Могу объяснить это только тем диким удовольствием, которое получал от того, что жестоко пинал его.

Лейтенант Л. сказал, что никогда еще не видел ничего столь неприятного и при этом столь смешного, как моя злость.

Я заставил этого грека идти у своего стремени, при этом в течение первого часа пути ствол моего револьвера упирался сзади в его шею.

Затем лейтенант Л. взял на себя заботу о проводнике, и около полуночи мы незаметно вошли в Орлжек и начали передавать свои депеши в подразделение связи для отправки телеграфом в штаб.

Когда последнее слово было написано, мы просто рухнули и проспали до позднего утра следующего дня.

Глава 8

На следующее утро наш маленький лагерь являл собой грустное зрелище, когда мы попытались построиться. Состояние лейтенанта Л. из-за дизентерии сильно ухудшилось, и он едва мог стоять. Два наших ординарца тоже были слабы.

Солнце, палящее через платок, нанесло мне легкий солнечный удар; помимо этого, я то дрожал от холода и не мог сдержать стук зубов, то страдал от высокой температуры, что было печальными симптомами малярии.

Бригадный ветеринар сказал, что мою лошадь следует пристрелить. К вечеру четверо из нас шестерых уже ехали в санитарной повозке в Салоники, и наша маленькая экспедиционная группа, сформированная как независимое подразделение для наблюдения за передвижениями противника в долине Струмы, распалась.

Те недели были одним из самых счастливых периодов моей жизни на войне. Трудности, муки, причиняемые мошкарой, безжалостно палящее солнце, долгие часы в седле и головокружение оттого, что мои глаза всматривались в мираж, не были забыты, но слегка сгладились в моей памяти. То, что выделяется четко, это тихие прохладные ночи, проведенные под звездным небом; черные склоны гор, окружавших долину, с их заснеженными вершинами, освещаемыми серебряным светом луны; возбуждение от того, что приходится собирать информацию под самым носом противника; чувство товарищества, царившее в нашей небольшой группе; радость от съеденного ягненка, пожаренного на костре; и редкая похвала, полученная из штаба. Все это заставляет меня оглядываться на то лето с сожалением. Это было время, ушедшее безвозвратно.

Я провел в госпитале две недели, а после выписки был направлен в штаб разведки в Салониках. Это означало кабинетную работу, и, хотя сначала мне было это интересно, вскоре меня стала утомлять монотонность этой работы, и я уже хотел более активной деятельности.

Я чувствовал, что со своим опытом разведывательной работы мог принести больше пользы, если бы научился пилотировать аэроплан, и, к счастью, сумел убедить в этом своего начальника. И со временем я стал полноценным пилотом Королевского летного корпуса.

Одной из причин, побудивших меня вступить в Королевский летный корпус, была возможность доставлять наших шпионов на вражескую территорию.

Одним из моих первых пассажиров был Нико Коцов – сербский патриот, который уже девять или десять раз побывал на вражеской территории и всегда возвращался с очень точной и ценной информацией. Это был широкий в кости, высокий мужчина с длинной седой бородой и величественными манерами. Он носил национальную одежду, шапку из овчины и тяжелый домотканый коричневый плащ с капюшоном, и в его руке всегда был пастуший посох.

Нам была нужна информация из недоступной части страны, а так как она была нужна срочно, было решено доставить его туда на аэроплане. Мы сделали с ним пару тренировочных полетов, и, хотя ему не очень понравились эти полеты, он был полон решимости лететь. Он знал местность, где мы должны были приземлиться, и я объяснил ему, что мне нужна посадочная площадка по возможности такого же размера, что и наш аэродром.

Во время тренировочных полетов, когда мы летали низко, я просил его указывать мне площадки, которые, по его мнению, являются подходящими для приземления; и, если временами его суждения были ошибочными, в целом, по моему мнению, он понял общие требования к посадочной площадке.

При удачном стечении обстоятельств и при условии, что на вас не нападут вражеские истребители, лететь над незнакомой территорией совсем не трудно, но искусство высадки шпиона состоит в том, чтобы сделать это незаметно. Необходимо высадить человека и улететь незамеченным, поэтому эта операция проводится, как правило, перед восходом, после заката или в очень ясную лунную ночь.

Гаагские постановления о законах и обычаях войны были составлены еще до того, как человек научился пилотировать летательные аппараты, и, как следствие, в общих положениях о шпионской деятельности ничего не говорилось о пилотах, доставляющих шпионов на вражескую территорию. Но немцы и болгары объявили, что будут обращаться с пилотами аэропланов, высаживающих тайных агентов, как со шпионами и расстреливать их.

Это усиливало риск доставки шпиона за линию фронта, так как, если приземление будет неудачным и самолет разобьется, летчик шел на этот риск сознательно.

В то время авиация общего назначения еще не была настолько хорошо развита, как в наши дни, и у аэропланов не было аэродинамических тормозов для приземления на низкой скорости.

Однажды рано утром я забрал Нико из хижины, в которой он спал, и отвез его к ангару, из которого уже выкатили мою машину; она ждала нас.

Несмотря на выпитую большую кружку горячего кофе, мне было зябко.

Я снова достал карту и проложил курс вместе с Нико, который сказал мне, где я найду подходящую площадку для посадки; мы должны были прибыть туда незадолго до рассвета, когда будет достаточно света для приземления.

Когда мы забрались в кабину, сержант, ответственный за голубей, принес небольшую клетку с шестью нашими лучшими почтовыми голубями; в последнюю минуту на клетку был накинут фетровый чехол, чтобы они не замерзли на высоте, на которую мы должны были подняться.

Я завел мотор. Все было в порядке.

Я дал знак сержанту убрать тормозные колодки, и мы вырулили на темный аэродром. Я запустил двигатель на полную мощность, и мы поднялись в воздух.

Мне пришлось совершить крутой подъем, чтобы преодолеть горный хребет, и чем выше я поднимался, тем меньше мне нравилось предстоящее задание. Полет прошел без происшествий. Я выбрал различные цели, которые вместе с компасом служили мне ориентирами, и оказался над территорией, на которую мы должны были приземлиться в назначенное время.

Светало, и я сбросил скорость, чтобы двигатель работал на малых оборотах и мы могли приземлиться.

Мы быстро потеряли высоту, и я мог лишь слабо различать внизу посадочную площадку, которая казалась вполне подходящей. В качестве меры предосторожности я решил облететь ее еще разок. Внезапно я заметил, что все это поле, выбранное Нико для посадки, усыпано булыжниками. Приземляться на такое поле было бы самоубийством. Я снова поднялся в воздух и, когда оказался достаточно высоко, выключил двигатель, чтобы Нико смог услышать меня, и сказал ему, что площадка для приземления не годится. Он сказал мне, что я ничего не говорил ему о камнях, и он решил, что мы их перепрыгнем. Мы находились в машине B.E.2E, и единственным способом завести пропеллер было пикировать вертикально вниз. Сила воздуха должна была заставить пропеллер вращаться, и если все пойдет нормально, то двигатель должен был завестись. И я спикировал. Пропеллер начал вращаться, и мы снова набрали высоту.

Надежду на приземление в то утро пришлось оставить, но, так как светало очень быстро, я рассчитывал выбрать подходящую посадочную площадку для полета на следующий день и в бинокль разглядел высохшее русло реки, которое обещало быть отличным местом для приземления, и мы отправились назад на аэродром.

Нико был чрезвычайно удручен своей ошибкой и подумал, что я рассердился на него и спикировал нарочно, чтобы наказать его. Потребовалась пара часов тяжелого разговора и подробный рассказ об авиационных двигателях, прежде чем я смог убедить его, что я просто должен был спикировать, чтобы мотор завелся.

На следующее утро мы снова совершили полет, и я благополучно высадил своего пассажира. Через десять дней он прислал всех шестерых голубей, и по возвращении домой последнего голубя я забрал еще одну клетку с голубями и сбросил ее на парашюте над тем местом, где я высадил Нико. Эти голуби тоже благополучно вернулись домой. В общей сложности я переправлял Нико через линию фронта три раза.

Но не все мои пассажиры были столь же хороши, как Нико.

Однажды возникла необходимость перебросить шпиона через линию фронта до того, как я смог провести с ним тренировочный полет. Пассажиром был грек. Он с нетерпением ожидал полета и вел себя как хвастун.

Было хмурое утро с плохой видимостью, и по аэродрому носились порывы сильного ветра. Мое внимание было полностью занято взлетом и набором высоты. Мне пришлось подняться через четыре слоя облаков, а в те времена, когда летчик попадал в облако, он совершенно ничего не видел. В настоящее время существуют специальные приборы, облегчающие полет в облаках. Мы находились в воздухе полчаса, прежде чем у меня появилась минутка оглянуться, чтобы посмотреть, как себя чувствует мой пассажир.

А он оцепенел от ужаса. Его глаза вылезли из орбит, его сильно тошнило. Я улыбнулся и попытался подбодрить его, но это не помогло. Я не предполагал, что человека может тошнить так долго и постоянно. Я выбрал посадочную площадку, спланировал вниз и отлично приземлился, но, обернувшись, увидел, что мой пассажир в глубоком обмороке лежит ничком в кабине. Не годилось высаживать его в таком состоянии, так что я отправился назад на аэродром. Мой пассажир все еще был без сознания, и ничего не могло заставить его снова подняться в воздух после того, как он пришел в себя.

Еще одним моим пассажиром был человек по фамилии Петров, которому нравилось летать; и, даже когда он не должен был лететь за линию фронта, он приходил на аэродром и клянчил, чтобы его прокатили на аэроплане.

Однажды вечером перед закатом он забрался на свое место позади меня, ему дали клетку с голубями, и мы взлетели.

Он был веселым пассажиром и во все горло распевал сербские песни, и даже рев двигателя не мог заглушить басовые ноты, вырывавшиеся из его легких.

Эти полеты над Балканами были чудесными. Горы внизу выглядели как огромные волны, которые можно увидеть в Атлантическом океане.

Солнце только-только скользнуло за гору, и долина, в которой мы должны были приземлиться, погрузилась в тень. Я по спирали спустился вниз, чтобы быстро снизиться, и пролетел вокруг нашей посадочной площадки. Все, казалось, было спокойно, и рядом не было ни души – условия выглядели идеальными.

Очень часто идеальные условия – это ловушка и заблуждение! При приземлении мы наехали на борозду, и аэроплан сильно тряхнуло; но хуже всего было то, что остановился пропеллер.

В те времена единственный способ высадить лазутчика и благополучно взлететь после этого состоял в том, чтобы сбросить обороты двигателя, чтобы пропеллер просто продолжал вращаться. Как только лазутчик вылезал на землю, нужно было дать газ и снова взлететь. Когда я в первый раз делал это, моим кошмаром была остановка пропеллера, так как даже при хороших условиях раскручивание пропеллера было непростым делом, которое требовало большой сноровки.

При обучении пилотированию летчика обучали раскачивать пропеллер, и прежде чем получить квалификацию, летчик проходил испытания на практике. Я никогда не был хорош в этом деле главным образом из-за своего телосложения.

Я невысок, и у меня очень короткие руки. Я всегда был довольно энергичным, но все, что мог сделать, – это достать до пропеллера, не говоря уже о том, чтобы раскручивать его и не попасть под удар его лопасти. Неспособность эффективно раскручивать пропеллер означает в девяти случаях из десяти, что пропеллер ударит раскачивающего его человека; многие при этом бывали сбиты с ног.

А здесь мы находились на вражеской территории, и пропеллер остановился. Петров выскочил из кабины и сразу же вызвался раскачать пропеллер; я показал ему, как это нужно делать.

В теории это совсем просто. Пилот кричит человеку, раскачивающему пропеллер: «Отключаю!», и этот человек вращает пропеллер, чтобы в цилиндры засосалось достаточное количество бензиновых паров. После этого пилот включает зажигание, а человек кричит: «Контакт!» – это сигнал к тому, что пропеллер нужно резко и быстро крутануть, после чего сделавший это человек должен отойти в сторонку.

В случае если двигатель по какой-то причине не заведется, человек, раскручивающий пропеллер, кричит: «Отключай!», и процесс начинается заново.

Минут десять слышны были наши голоса, кричавшие: «Отключаю – контакт – отключай!»

Но ничего не происходило, двигатель просто не заводился. От своих усилий Петров вспотел; я тоже был в поту – от страха.

Мы отдохнули минутку, затем я слез со своего места и пошел к бензопроводу и индуктору. С виду все было в порядке. Затем, к нашему ужасу, мы увидели в быстро сгущавшихся сумерках приближающийся кавалерийский патруль.

Петров сказал, что крутанет пропеллер еще разок, но прежде, чем делать это, мы решили выпустить почтовых голубей.

Согласно инструкции, мы должны были в случае возможного пленения немедленно избавиться от голубей, чтобы противник не смог использовать их с целью отправки информации для введения в намеренное заблуждение нашего разведывательного управления. Четыре голубя улетели. А затем Петров, словно одержимый демоном, принялся раскручивать пропеллер. Все равно ничего не получалось.

Кавалерийский патруль заметил нас. Думаю, сначала они решили, что это один из их собственных аэропланов. Потом, вероятно, у них возникли подозрения, так как они трусцой направились в нашу сторону. Внезапно мотор завелся. Петров обежал фюзеляж и запрыгнул на свое место. Кавалерийский патруль перешел на галоп, и мы услышали приказ остановиться. Я открыл дроссельную заслонку, и мы взлетели, но прежде, чем оторвались от земли, патрульные открыли по нам огонь. Их выстрелы были меткими, так как по возвращении на свой аэродром мы обнаружили в фюзеляже с полдюжины дырок от пуль.

И хоть связь посредством аэроплана, голубей и лазутчиков была быстрой, существовала еще система, используемая монахами с горы Афон, которая была еще быстрее при передаче новостей, чем любая другая система, придуманная разведывательными подразделениями. Иногда трудно было поверить, как быстро достигали до них важные вести, и я провел некоторое время в монастыре Святого Пантелеймона – прибежище русских монахов, и, пользуясь его дружеским приютом, пытался изучать обитателей Хиландарского монастыря (один из афонских монастырей. – Пер.), населенного сербскими и болгарскими монахами, среди которых из-за войны возникли существенные политические трения.

Но я так и не узнал, как поддерживалась быстрая регулярная связь между Афоном и вражеской территорией.

На горе Афон находится уникальная группа из двадцати монашеских общин, сгруппированных вокруг деревни Кайес; за исключением двух упомянутых монастырей, они были населены греческими монахами. Все монахи принадлежат к ордену Святого Василия Великого, и в целом братья дружелюбно относятся к посетителям-мужчинам, но ни одной женщине не разрешается ступить на перешеек. Все население – мужчины. Монахи настолько строги, что не потерпят даже корову или козу в своих владениях. Такие продукты, как молоко, сливочное масло и яйца, к ним привозят извне.

Все монастыри укреплены, но укрепления стародавние и ветхие. Как правило, монастыри имеют большую четырехугольную закрытую территорию, на которой стоят церкви, дома, склады, и они изумительно выглядят с моря. Внутри этих четырехугольников хранятся драгоценные произведения византийского искусства и несколько редчайших рукописей мировой культуры. Но ничто не может сравниться с красотой самой горы Афон. Ее пик поднимается, как пирамида с высочайшей беломраморной вершиной, на высоту свыше шести тысяч футов над уровнем моря. На закате ее можно увидеть с долины Трои на востоке и со склонов горы Олимп на западе.

Но даже на это прекрасное, мирное, аскетически уединенное место война оказала свое влияние. Многие разведчики проводили здесь длинные выходные, с виду отдыхая и разглядывая достопримечательности, но на самом деле наблюдая за людьми и событиями.

Написав об Афоне, я вспомнил еще об одном религиозном уединенном месте, которое я часто посещал в Салониках. Это был дом сестер милосердия Святого Винсента де Поля, где более пятидесяти лет работала сестра Августина.

Сестра Августина была англичанкой, которая пережила войны и революции, побывала под властью и турок, и греков. Ничто на свете не могло ни удивить, ни потрясти ее; ее любили в равной степени и богатые, и бедные. Она была известна как «мудрая женщина из Салоник». Безусловно, она была одним из самых информированных людей на Ближнем Востоке и великолепным лингвистом. Ей было за восемьдесят, когда я ее знал, но она никогда не была ни слишком уставшей, ни слишком занятой, чтобы дать совет и помочь, когда мне нужно было знание местных условий.

Тем временем остатки сербской армии были переправлены с острова Корфу, переформированы в Салониках и теперь воевали с союзниками на македонском фронте. Через несколько недель Монастир (город в Тунисе. – Пер.) был отвоеван, и снова сербы оказались на родной земле и с упорной настойчивостью начали изгонять болгар из Сербии. Я временно работал в штабе сербской контрразведки.

Через два или три дня после захвата Монастира были схвачены двое болгарских шпионов. Состоялся военно-полевой суд. Было более чем достаточно улик против этих двух шпионов, которые направляли огонь болгарских батарей на определенные перекрестки дорог, пересекающие Монастир. Ранее болгары оставили полевой телефон, который был спрятан в подвале, и, пока один шпион наблюдал за движением на дорогах, другой ждал сигнала от своего товарища, а затем передавал по телефону на болгарские батареи данные, по какому месту и когда открывать огонь. И болгарские батареи хорошо поработали по этим перекресткам, прежде чем шпионы были схвачены.

Оба они были приговорены к смерти.

И хотя я бы предпочел пропустить это зрелище, мне необходимо было присутствовать на казни.

Перед побеленной стеной в землю были поспешно вколочены два столба, перед которыми был выстроен батальон в форме каре.

Мэру города и приблизительно четыремстам горожанам было приказано присутствовать при казни, и их провели перед войсками.

Полевые жандармы вывели шпионов на площадь. Расстрельная команда из двадцати человек была выстроена перед столбами. Пленным был зачитан приговор, и их спросили, хотят ли они что-нибудь сказать; и оба просто покачали головами. Затем сербский офицер зачитал имена и обвинения против двух лазутчиков гражданскому населению.

Расстрельная команда встала по стойке смирно. Лазутчиков подвели и привязали к столбам. Принесли два белых платка. Один пленный согласился, чтобы ему завязали глаза; другой отказался от повязки.

В воздухе повисла такая ужасающая тишина, что можно было слышать глубокое дыхание всех, кто стоял вокруг. Я видел, как два или три человека перекрестились. Командир расстрельной команды отдал приказ взять ружья на изготовку. Этот приказ прозвучал в неподвижном воздухе как свист хлыста.

«Да здравствует Болгария!» – сказал лазутчик, который отказался от повязки на глаза, почти обычным разговорным тоном.

Командир расстрельной команды поднял руку с платком и опустил ее. И прежде чем она опустилась, двадцать винтовок изрыгнули пламя, за которым, казалось, через долгое время затрещали выстрелы.

Фигуры лазутчиков обмякли и повисли на веревках; по ним и их одежде текла кровь. Стена позади них, еще белая минуту назад, покрылась отметинами от пуль и пятнами крови, как будто руку обмакнули в банку с красной краской и стряхнули краску на стену.

Расстрельная команда ушла. К столбам подъехал фургон Красного Креста, чтобы забрать тела. Я поспешил уйти оттуда, чтобы найти уголок, где никто не видел бы, что меня тошнит.

Эта казнь положила конец моему теоретическому образованию в области разведки, и теперь не было ничего такого, чего я не знал об этой работе.

Отнятие жизни у человека не может быть правильным, но в военное время, исходя из своего собственного опыта разведчика, я без колебаний заявляю, что тем, кто пойман как шпион, должен быть приведен в исполнение смертный приговор.

Глава 9

Впервые я встретил Венизелоса в Салониках. Он провел зиму и весну, пытаясь заставить короля Константина изменить свою политику благожелательного нейтралитета на полноценное участие в войне с союзниками. Но ему это не удалось. На этих страницах я не ставлю перед собой цель разбирать плюсы и минусы политики, которой придерживался Венизелос (Элефтериос Венизелос – греческий политический и государственный деятель, неоднократно занимавший пост премьер-министра Греции с 1910 по 1933 г. – Пер.), с одной стороны, и политики, проводимой королем Константином, с другой.

Несмотря на все, что происходило в Афинах, я был за Константина и против Венизелоса, и поэтому мои первые встречи с этим критянином были в чем-то испытанием.

Элефтериос Венизелос был когда-то никому не известным в Греции юристом. У него был темный цвет лица, волосы его уже начали седеть, а лицо портили довольно заметные бородавки. Он ездил по Салоникам в лимузине и носил бросающийся в глаза цилиндр и необычный сюртук. Но несмотря на всю его чудаковатость, у него были очень умные глаза, убедительный, сочувствующий голос и ум, ост рый как бритва.

В начале октября 1916 г. он прекратил переговоры со своим монархом, учредил в Салониках временное правительство, которое несколько недель спустя было признано Англией и Францией, и издал воззвание, призывая встать под ружье всех греков, находившихся за пределами территории, занятой королевскими вооруженными силами. Эти греческие дивизии формировались и экипировались союзниками.

В качестве ответных действий роялисты уговорили архиепископа Афинского предать его анафеме, и он был отлучен от церкви со всей пышностью церемониала Греческой православной церкви.

Не думаю, что это как-то взволновало Венизелоса. Его ответом было формирование Corps de la Sureté (сыскная полиция) для защиты собственной персоны и временного правительства. Эта полиция со временем обрела большую власть и после отречения короля Константина от престола сыграла роль, очень схожую с ролью русской охранки и большевистской ЧК.

Похоже, политики имеют обыкновение создавать эти учреждения с честными намерениями, но рано или поздно оружие, созданное ими для своей защиты, становится средством их собственного свержения. Думаю, что Венизелос обязан своим падением тиранической деятельности Corps de la Sureté во время его поездки на Парижскую мирную конференцию.

Судьба распорядилась так, что мы с ним остановились в одном отеле в Париже во время работы мирной конференции; наши номера были соседними, и именно тогда я оценил его проницательность и понимание международных дел. Однажды я спросил его, что он почувствовал, когда узнал, что отлучен от церкви. Венизелос улыбнулся.

– Через год, – сказал он, – в том же самом соборе был отслужен благодарственный молебен за наше официальное вступление в войну на стороне союзников.

Через какое-то время я получил приказ отправиться в Египет и сел на военный сторожевой корабль, который шел в Александрию, но по пути заходил на различные острова в Эгейском море, а также однажды бросил якорь в Пирее, где военный наблюдатель Комптон Маккензи блестяще руководил разведывательным отделением, работавшим против немцев. По переписке я давно уже знал о его деятельности и восхищался тем, как мастерски он организовал работу своего подразделения. Но не из-за его военных успехов я с трепетом ждал встречи с ним, а из-за того, что он был автором романа «Скверная улица».

В Александрии я ждал новых распоряжений и коротал время, катаясь днем на роликовых коньках на местном катке. На второй день моего катания на площадке появилась стройная женская фигура, которая каталась с удивительными грацией и очарованием. Когда она проехала мимо, я узнал в ней немку Минни Кляйн, занимавшуюся самым древним ремеслом в мире и являвшуюся одним из самых важных агентов Германии на Восточном Средиземноморье.

С огромным трудом мы выдворили ее из Салоник. Я написал «с трудом», потому что, несмотря на ее немецкую национальность, у нее был безупречный греческий паспорт, и нам удалось лишь удалить ее в Афины. Она была достаточно умной, чтобы не попасться физически, но подозрения в ее адрес были обоснованными, ведь у нее была великолепная возможность добывать информацию у офицеров, в равной степени старых и молодых.

Я понятия не имел, как она попала в Египет, но знал, что ей нечего было там делать. Я проявлял осторожность и старался не попадаться на ее пути, боясь, что она узнает меня и запаникует, но я никогда не выпускал ее из виду и послал сообщение начальнику военной полиции, который прислал офицера, передавшего Минни Кляйн вежливое приглашение посетить его канцелярию.

Минни была в сильном негодовании. Ее защита была почти убедительной. Но, увы, хоть она и изменила свое имя и паспорт, ей не удалось изменить свое лицо. Судьба была против нее, так как в распоряжении контрразведки в Салониках имелось ее фото. Когда оно прибыло в Александрию и ее личность была точно установлена, ее на корабле вывезли на Мальту и задержали там на все время, пока шла война.

Каир и Александрия были очагами интриг и международного шпионажа. Я был связан с человеком по имени Теоридес, который был тайным агентом на службе греческого правительства. Он контролировал банду головорезов, которые слонялись по базарам и занимались всевозможной нелегальной деятельностью. Именно Теоридес впервые рассказал мне о великолепной работе, которой занимался один англичанин, проживавший под личиной араба; это был полковник Лоуренс Аравийский.

Однажды я встретился с Лоуренсом, когда находился в Каире. Это был спокойный, сдержанный человек, и лишь от его коллег и моего приятеля-головореза Теоридеса я узнал о его работе. Впоследствии, находясь годом позже в России, я пытался применить кое-какую тактику против немцев, которую полковник Лоуренс использовал против турок.

Другим человеком, с которым я провел много часов в Египте, был Линкевич – русский революционер, высланный из России, который зарабатывал себе на жизнь окольными путями. Он был помешанным фанатиком, но очень хорошо информированным и знал обо всем, что происходило в Каире. У него также имелись некие тайные источники информации, и он сообщил мне об отречении русского царя от престола и установлении революционного правительства в Петрограде через несколько часов после произошедших событий. Это случилось за два дня до того, как до штаба и египетской прессы дошли об этом официальные телеграммы. Но я так и не узнал, как он получал свою информацию.

Глава 10

Когда в июле 1917 г. я был в отпуске, внезапно получил распоряжение присоединиться к миссии Королевского летного корпуса в России. Я с радостным сердцем покинул вокзал Кингз-Кросс на полночном поезде, отправлявшемся в Абердин, чтобы узнать, каково реальное положение дел в новой, незнакомой мне России. Ранним утром следующего дня поезд пересек Форт-бридж. Под нами простирался Великий флот, а в воздухе висели аэростаты слежения, с которых велось непрекращающееся наблюдение на тот случай, если немецкая субмарина так или иначе сумеет проскользнуть в Форт-бридж. Мост находился под надежной охраной, и мне было интересно, сколько дал бы германский тайный агент за возможность провести на нем час.

В Северном море бушевал ужасный шторм, и, когда я прибыл в Абердин, он сотрясался от шквалистого ветра. Мы явно были обречены на переправу в такое ненастье. Плохая погода затрудняет действия подводной лодки, и я был рад, что риск быть торпедированным на корабле сводился к минимуму. Конечно, всегда существовал риск напороться на плавучие мины – ужасная вещь, которую можно встретить в бурном море, – но после гибели броненосного крейсера «Хэмпшир», произошедшей более года тому назад, когда лорд Китченер и весь личный состав корабля, кроме полудюжины служащих, погибли по пути в Россию, были приняты чрезвычайные меры предосторожности.

По-моему, судно, на котором я переправлялся через пролив, называлось «Юпитер», но я не уверен. Во всяком случае, это был похожий на яхту паром с очень низкой посадкой, у которого была репутация быстроходного судна. Паром показался мне слишком маленьким, чтобы выходить в море в такой шторм, который бушевал за пределами гавани.

На борту собралась необычная компания пассажиров, среди которых были русские и еврейские политики, жившие в ссылке в Соединенных Штатах, а теперь благодаря краху царизма возвращавшиеся в Россию. За исключением корабельной команды, все были в штатском. На борту судна также были несколько британских офицеров и офицеров союзнических армий, но, так как мы должны были ехать через нейтральные страны в Россию, мы не могли носить военную форму.

Моя военная форма, сабля, револьвер и снаряжение были заколочены в деревянные ящики, на которых были наклейки «Хапаранда – Торнио» (названия шведско-российских пограничных постов). Отправка военного снаряжения в ящике таким манером не являлась нарушением нейтралитета Скандинавских стран.

Мы медленно плыли к волнорезу прямо в пасть шторма, а затем помчались через Северное море к Бергену (второй по величине город в Норвегии. – Пер.). Это было одно из самых худших среди многих тяжелых морских плаваний в моей жизни. Миловидная девушка, с которой я познакомился в поезде по дороге в Абердин, теперь превратилась в маленькую несчастную развалину, которая лежала на небольшой кушетке и стонала, обращаясь к стюардессам: «О, пожалуйста, пожалуйста, пусть меня бросят за борт». Какое было облегчение, когда мы приплыли к Бергену и оказались в закрытом фьорде! На ночном поезде я доехал до Христиании; мне повезло, так как я достал для себя одно из немногих спальных мест. Из Христиании я поспешил в Стокгольм, где должен был оставаться одну неделю.

Экономическая ситуация в Швеции была очень напряженной. Как хорошие коммерсанты, шведы продали во второй год войны большую часть своих продовольственных запасов Германии по очень выгодной цене, но теперь, хотя денег было в изобилии и сундуки коммерсантов были полны ими, оказалось, что они не могут купить продовольствие для себя из-за блокады союзниками. Если Швеция предпочла продавать свое продовольствие Германии, то это было ее дело, но союзники не могли позволить ей пополнять свои запасы из-за границы за их счет. Из-за блокады к англичанам в Стокгольме не испытывали большой симпатии.

Шведы не были подсознательно настроены пробритански, как норвежцы. До войны у них были самые тесные экономические отношения с Германией. Веками Швеция выступала против России, и недобрые чувства, существовавшие между двумя странами, не улучшились благодаря интригам германских дипломатов и тайных агентов.

Одна из главных разведывательных организаций Германии находилась в Стокгольме, и в этом городе было полно шпионов, которые вели наблюдение за железнодорожными вокзалами, гостиницами, ресторанами и ночными клубами. Конечно, союзники тоже имели свои разведывательные организации, следившие за немцами; они использовали Стокгольм как базу для наблюдения за германским побережьем и проверки на прочность установленной блокады. Главные агенты всех этих разведок должны были выполнять свою работу, не нарушая нейтралитет Швеции и не задевая ее чувства, и все время старались умиротворить шведские власти.

Нейтралы, выезжавшие из Германии, могли рассказать о том, что происходило в этой стране днем раньше. Гамбургские, кёльнские и берлинские газеты появлялись в городе менее чем через двадцать четыре часа после выхода из типографии; их внимательно изучали различные разведывательные организации. Не раз германская разведка пользовалась этим и печатала специальные выпуски одной из главных газет, в которых публиковала информацию, рассчитанную на то, чтобы ввести в заблуждение и дезинформировать штабы союзников. Я остановился в отеле «Гранд» – одной из самых роскошных гостиниц в Европе; ее зимние сады были забиты публикой двадцать четыре часа в сутки. Казалось, никто в те дни не ложился спать.

Как только я зарегистрировался в отеле и показал свой паспорт для установления своей личности, за мной стали следить германские агенты. В первый раз, когда я вышел из своего номера, кто-то сумел проникнуть в него и осмотреть мои бумаги и багаж. Разумеется, гостиничная администрация не знала об этих периодических вмешательствах, иначе прекратила бы их немедленно. Но менее значительным агентам тайных служб приходится идти на такой риск и овладевать искусством профессионального взломщика, чтобы пробраться в номер и выйти из него незамеченным.

Меня заранее предупредили, что мои вещи будут досматривать, и я позаботился о том, чтобы не оставлять в номере ничего такого, что могло бы представлять хоть малейшую важность. Сознание того, что за тобой следят, вызывает очень неприятное чувство; это здорово действует на нервы. Через короткое время ты уже знаешь соглядатаев в лицо и начинаешь их ненавидеть. Время от времени ты чувствуешь, что избавился от слежки, а затем внезапно, когда ты меньше всего ожидаешь этого, один из шпиков появляется снова. Видные общественные деятели, за которыми присматривают детективы ради их собственной безопасности и защиты, начинают питать отвращение к своим защитникам и зачастую с готовностью идут на риск быть убитыми ради освобождения от наблюдения на несколько часов.

Однажды днем, войдя в вестибюль отеля, я заметил громилу, следившего за мной. Он разговаривал с человеком, стоявшим ко мне спиной, в котором, когда он повернулся ко мне лицом, я узнал Ганса Гартвига, российского подданного немецкого происхождения, которого знал много лет назад, когда учился в школе.

В вестибюле было полно людей, но мне удалось занять небольшой столик и заказать кофе. Через одну-две минуты один из старших официантов, который, как я знал, был немецким агентом, очень вежливо спросил меня, не разрешу ли я другому господину сесть за свой стол. Я дал свое согласие и засмеялся про себя, когда увидел, что ко мне ведут Ганса Гартвига.

Мне было интересно, узнает ли он меня. Но он не узнал. У него было новое имя. Он был не Ганс Гартвиг и даже не немец. Он научился прекрасно говорить по-английски и пришел к моему столику специально, чтобы вступить со мной в разговор. Разумеется, сказал, что он швед и симпатизирует британцам.

Он вел себя очень умно, но это был тот случай, когда рыбак встретил рыбака, однако небольшое преимущество было на моей стороне, ведь я узнал его и был настороже. Два или три дня он пользовался всякой возможностью поговорить со мной, и мы даже обедали вместе.

Я зашел в британское консульство и засвидетельствовал свое почтение британской дипломатической миссии. Из-за каких-то проблем на российской границе во время Корниловского мятежа мне было необходимо пойти в российское консульство и в дом российского военного атташе, прежде чем уехать в Петроград. Во все эти места за мной тенью следовал мой отвратительный соглядатай. Ганс Гартвиг тоже решил, что меня стоит «разрабатывать», и пригласил меня однажды вечером на ужин: «Всего лишь небольшой ужин на четверых. Мне доставит огромное удовольствие, если вы станете моим третьим гостем». Следующий день был последним днем моего пребывания в Стокгольме перед поездкой на север, и я с радостью согласился. Разумеется, Ганс не знал, что я уезжаю. На следующий вечер, как мы договаривались, я спросил, за каким столом он сидит, и увидел, что это уединенный стол, стоявший в одной из ниш огромного ресторана. Поднявшись мне навстречу, он рассыпался в сожалениях, что другая дама не смогла в последний момент прийти на ужин и он сам должен рано уйти, но не смогу ли я после его ухода развлечь даму, которую он собирается мне представить.

Разумеется, план состоял в том, чтобы оставить меня вдвоем с женщиной в надежде на то, что ей удастся вытащить из меня информацию, которую Ганс не мог выудить у меня сам. Это одна из старейших уловок, применяемых секретными службами. Он представил меня мисс Ирме Йохансен, очень красивой женщине в изысканном наряде.

Но дело в том, что, хотя Ганс считал мисс Йохансен одним из своих лучших агентов, он сильно ошибался. На самом деле она была одной из наших «звезд» на службе британской разведки и работала в нашей контрразведке.

Ганс заказал хорошо продуманный ужин. На столе были лобстер, цыпленок, мороженое с ломтиками ананаса и взбитыми сливками, с которым мы пили великолепное ледяное марочное вино «Молоко любимой женщины». Когда подали кофе мокко, Ганс попросил его извинить. Он, безусловно, был очень милым хозяином и подумал обо всем. Он отдал распоряжение метрдотелю подать нам ликерные конфеты, фрукты и бутылку шампанского «Мамм», чтобы мы остались довольны вечером, и умолял меня заказывать за его счет все, что мы захотим; и затем он ушел.

Ирма Йохансен знала, кто я такой, а я знал, кто такая Ирма. И мы весело провели время за счет Ганса. Ирма рассказала, как Ганс ее инструктировал и какие вопросы она должна мне задать. Мы придумали ответы, которые я якобы дал ей на ее вопросы. Полагаю, что Ганс получил отчет Ирмы на следующее утро приблизительно тогда, когда я мчался на север в Лапландию.

Россия была отрезана от остальной Европы, за исключением этого пути через северную скандинавскую и шведскую Лапландию. Паспортные формальности на шведской стороне были очень строгими. На таможне я нашел свой военный багаж, который был выслан заранее, и не без труда получил его: на моем пути возникали всевозможные формальности и трудности. Из таможенного ангара была видна река Торнио, на другом берегу которой находилась Финляндия, которая в то время была частью Российской империи.

Наконец все пассажиры были готовы, и мы отправились в Россию. Багаж был сложен в грузовики, и мы в сопровождении шведских жандармов торжественно прошли по деревянному мосту, половина которого принадлежала Швеции, а другая половина – России; пограничники обеих стран находились каждые на своем конце моста.

Торнио – более бедная и убогая деревня, чем Хапаранда; и, если железнодорожная станция в Хапаранде была аккуратной и тщательно вымытой, как и все шведские железнодорожные станции, большой зал ожидания в Торнио был грязным и ужасно обветшалым. Революция уже оставила свою печать на северном приграничном городке. Среди солдат не было дисциплины, с жандармами было покончено, и везде царила апатия.

Никто не знал, когда будет отходить поезд в Петроград. Они надеялись собрать достаточно железнодорожных вагонов, чтобы составить поезд для отъезда в тот же вечер, но распространился слух, что возникла какая-то проблема с локомотивом, и был только один паровоз в подходящем состоянии, чтобы поезд мог поехать на юг.

Однако на паспортном контроле в Торнио служил очаровательный британский офицер из Королевского военно-морского добровольческого резерва, который следил за соблюдением интересов Великобритании, а также английских путешественников, прибывающих в Россию и уезжающих из нее. Он отвел меня в свою комнату, где я удобно устроился и оставался там до того времени, пока не был сформирован поезд. Я открыл свой чемодан и переоделся в свою форму в его комнате.

После двух или трех ложных сигналов тревоги сформированный поезд тихонько подъехал к станции; его тянул сомнительного вида паровоз, который энергично жег дрова и сыпал искрами из конусообразной дымовой трубы.

Никто не знал, когда мы прибудем в Петроград, но меня это уже не волновало теперь, когда я вернулся в Россию.

Глава 11

Вечером три дня спустя мы выехали из Териоки – последнего города в Финляндии – в Белоостров, где русские построили пограничную станцию на своей территории. Что бы ни утверждал господин Сазонов, известный российский государственный деятель и министр иностранных дел, Россия всегда оставалась Россией, а Финляндия – Финляндией, и они никогда не были единым целым на самом деле. Когда мы приехали в Белоостров, мне не приходило в голову, что меньше чем через год я снова буду пересекать российскую границу, но не на поезде по железнодорожному мосту, а пробираясь вброд в ледяной воде и вплавь преодолевая пограничную реку.

Около часа ночи мы прибыли в Петроград на Финляндский вокзал. Проявив свою обычную любезность, генерал Пул прислал одного из своих служащих сэра Виктора Уоррендера встретить меня и сообщить, что для меня зарезервирован номер в гостинице «Франция». Ничто не могло бы меня обрадовать больше, так как в былые времена я всегда останавливался в гостинице «Франция» и хорошо знал ее владельца.

Когда я ехал по тихим улицам Санкт-Петербурга – этого города немалых расстояний, мне не показалось, что он сильно изменился с тех времен, когда я видел его в последний раз. Спокойные воды Невы текли мимо знаменитых набережных из серо-розового гранита так же бесшумно, как и всегда. Шпиль Петропавловской крепости все так же сиял в лунном свете, пока кучер стягивал свою шапку и осенял себя крестом у каждого храма, который мы проезжали. Действительно ли произошла революция? – спрашивал я себя. Изменился ли Петроград в чем-то еще, кроме своего имени? Ночь была милосердна и скрывала многое от моих глаз. И лишь на следующий день я начал понимать, как сильно изменился не только Санкт-Петер бург, но и люди в России под давлением войны и разрушительной силы революции.

Не было особых перспектив полетов на русский фронт. Военные действия практически прекратились после злосчастного наступления Керенского в июле. Королевский летный корпус перебазировался в Москву в ожидании прибытия новых машин, и через пару дней я выехал, чтобы присоединиться к нему. Внешне Москва, казалось, была меньше затронута войной, чем Петроград. Она находилась в сотнях миль от фронта, и, если в ней все-таки были определенные ограничения, а хлеб и другие основные продукты питания можно было получить только по карточкам, в городе заметно отсутствовало то напряжение, которое царило в других европейских городах.

У меня не ушло много времени на то, чтобы разыскать своих старых друзей и начать получать удовольствие от жизни. В опере Шаляпин, Собинов и Нежданова выступали в один и тот же вечер, а когда были балетные спектакли, то Карсавина, Мордкин, Хесслер и другие известные танцоры Московской школы балета вселяли в меня ощущение, что я живу в прекрасном мире цвета и движений, а не в кровавой военной реальности Европы. Общество сильно оживляло присутствие некоторых молодых великих князей. Освобожденные от своих должностей не по своей вине, они должны были найти какой-то иной выход для своей энергии, и с некоторыми из них я проводил бурные ночи у цыган.

Однако вскоре я получил распоряжение посетить некое совещание в Могилеве. Именно в этом городе находились главнокомандующий и русский Генеральный штаб – в то время он назывался Ставка; этим же словом всегда называли и место расположения штаба русской армии.

Оказалось, что Могилев – это провинциальный город на реке Днепре, захудалое и грязное местечко, населенное в основном евреями и католиками, которые вечно конфликтовали друг с другом, а с момента прибытия сюда главнокомандующего город стал рассадником интриг.

Ситуация на фронте была критической. Российская армия как боевая машина медленно, но верно разваливалась. Во многом причинами этого были естественная усталость от войны, которой в то время была охвачена большая часть Европы, и колоссальные жертвы, принесенные русскими армиями в первые три года военных действий. Отчасти причиной были общая отсталость и экономическая ситуация в стране. Революция оказала катастрофическое действие на боевой дух армии, который затем был сокрушен исполненным благих намерений, но губительным Приказом № 1, изданным Временным правительством, – приказом, который фактически уничтожил всякую дисциплину в армии. Но то, что военные действия велись в легкомысленной и причудливой манере, было главным образом заслугой Керенского, с его наивной верой в то, что армейский дух можно воскресить напыщенными речами военного министра и его сторонников-идеалистов.

Я увидел Керенского и Савинкова в тот же день в Ставке; здесь встретились два великих человека – Керенский, тогдашний фактически диктатор в России, и Савинков, великий нигилист и военный министр в правительстве Керенского.

Савинкова я опишу чуть позже, потому что впоследствии у меня с ним было много дел. А с Керенским я встретился еще лишь однажды до того, как его свергли большевики. Ему в то время было 36 или 37 лет; это был невысокий, стройный мужчина с темными волосами и очень бледным лицом. Он носил военную форму цвета хаки и военную фуражку, сдвинутую на затылок. У него была нервная манера общения, и при разговоре с ним у меня сложилось впечатление, будто все, что он говорил, было просто позой, и он постоянно играет на публику. Должен признаться, что он сразу же стал мне неприятен. Было бы абсурдно говорить, что он ничтожество. Но его сильной стороной было ораторское искусство, и он обладал способностью за поразительно короткое время убеждать толпы враждебно настроенных и разъяренных солдат. Жестоко так говорить, но я всегда ощущал, что Керенский «хотел, как лучше». К несчастью для него, хотя он умел вызывать в своих слушателях восторженное воодушевление к чему угодно, как только он исчезал из поля их зрения, это воодушевление испарялось с поразительной быстротой.

По приезде в Ставку он вступил в перебранку с главнокомандующим – генералом Духониным – и не скрыл этот факт от представителей союзников в Ставке.

Все офицеры-союзники питались за одним столом в гостинице «Бристоль». Это была странная компания – англичане, французы, американцы, сербы, японцы, бельгийцы, итальянцы и румыны. Во главе каждой делегации стоял генерал, при котором был штаб из трех-четырех офицеров его же национальности. Генерал Базаров со штабными русскими офицерами выступал в роли хозяина. Каждая из этих миссий находилась там с целью представлять точку зрения своей собственной страны, и, естественно, среди различных представителей было множество разногласий, а сами представители, в свою очередь, были разделены на разные фракции.

Эти делегаты действовали как посредники, а также как официальные наблюдатели за действиями русских армий, и было вполне естественно, что германская разведка имела своих людей в Могилеве для слежки за представителями союзников.

Мой первый контакт с германской разведкой произошел в доме мадам Б. Она находилась на службе российской контрразведки и занималась тем, что собирала в своем доме прогермански настроенных русских. На этом этапе войны было довольно большое количество истинных русских патриотов, которые симпатизировали Германии; и к их числу прибавились еще и русские, которые были откровенными предателями. Во время одного из моих визитов в дом мадам Б. я нарочно был не сдержан на язык и весьма неосторожно говорил о прогерманском факторе в России. Через день или два мадам Б. предупредила меня, что мои высказывания не остались незамеченными, и мне лучше быть настороже. И поэтому, когда совсем недалеко отошел от ее дома, не удивился, обнаружив за собой слежку. К сожалению, мой путь проходил по плохо освещенной улице, здесь мои преследователи ускорили шаг, и я внезапно обнаружил за собой двух головорезов. Как только они собрались приблизиться ко мне, я резко обернулся и стал размахивать своей тростью. Как я и ожидал, один из нападавших схватился за нее. Это была трость с вложенным клинком, специально спроектированная господами Уилкинсонами – производителями таких вещей с Пэлл-Мэлл, и в тот момент, когда нападавший зажал в кулаке ножны, я рывком вытащил из них рапироподобный клинок и стремительным движением вперед ткнул им ему в бок. Он закричал и рухнул на тротуар. Увидев, что я оказал сопротивление и был далеко не безоружен, его напарник убежал, сверкая пятками, пока я отступил и шарил в карманах в поисках своего револьвера. Тем временем человек, которого я ранил, ушел, качаясь, оставив ножны моего клинка на тротуаре. Я подошел и взял их. После этого происшествия ценность трости сильно возросла в моих глазах. По иронии судьбы я потерял ее через несколько лет на лекции, в которой сэр Пол Дьюкс описывал свои собственные приключения в России.

Вернувшись в «Бристоль», я сразу же пошел к себе в номер, осматривая на лестнице лезвие клинка, – хотелось узнать, как оно выглядит после этого эпизода. Мне еще ни разу не доводилось протыкать клинком человека. Зрелище не было кровавым. На лезвии были лишь небольшая пленка крови где-то посередине и темное пятнышко на его конце, но я был настолько занят изучением всего этого, что не заметил человека в форме британского офицера, стоявшего наверху лестницы; на него я и натолкнулся.

Незнакомец был крепкого телосложения, широкоплечий, с грубыми чертами лица, голубыми глазами и огромной гривой седых волос. Казалось, его сильно забавляло то, как я осматриваю клинок. Это была моя первая встреча с полковником Джо Бойлем (в некоторых уголках мира он более известен как Клондайк).

Полковник Бойль был канадцем ирландского происхождения, который мальчишкой ушел в море и пробивал себе путь наверх, пока не получил удостоверение помощника капитана. Он был пожарным в Чикаго, чемпионом США в любительском боксе в категории тежеловесов и провел много боев в Национальном спортивном клубе в Лондоне. Еще он был администратором великого Фрэнка Славина, чемпиона мира по боксу в тяжелом весе.

В 1898 г. его захватила «золотая лихорадка» в Клондайке, и он застолбил для себя ценные участки, закончив тем, что основал Канадскую золотопромышленную компанию. К началу войны он стал миллионером и за собственный счет экипировал отряд пулеметчиков, основываясь на своих представлениях о том, как такой отряд должен быть организован и вооружен. Этот отряд он отправил в Англию, где власти расформировали его как непригодный, а личный состав был зачислен в канадский контингент за границей. По иронии судьбы в результате суровой практики три года спустя был сформирован Британский пулеметный корпус практически по образу и подобию отряда, собранного полковником Бойлем.

Полковник Бойль был отправлен в Россию и Румынию для оказания помощи в координации работы транспорта и строительства вспомогательной дековилевской колеи от основных железнодорожных путей, которая должна была образовать сеть коммуникаций вдоль российского и румынского фронтов.

Полковник был прирожденным бойцом, отличным собеседником, к тому же наделенным исключительным здравым смыслом. Он был независимым настолько, что был почти революционером. Этикет и всякие формальности ничего не значили для него, особенно если нужно было сделать дело. Он находился в России, чтобы продолжать войну, совершать нападения на немцев и помогать союзникам, и, делая это, не считался ни с кем.

Таков был полковник Бойль – человек, равных которому я не встречал ни раньше, ни потом; дружба с ним и работа под его руководством и вместе с ним навсегда останутся одними из лучших воспоминаний в моей жизни, которыми я горжусь.

Глава 12

Моя последняя беседа с Керенским в Ставке – перед его возвращением в Петроград – оставила у меня очень плохое впечатление. Ситуация на фронте ухудшалась с каждым днем. Отовсюду шло массовое дезертирство. Солдатские комитеты изгоняли, преследовали и убивали всех офицеров, которые пытались сохранить какое-то подобие закона и порядка. Керенский – последняя надежда – был нерешительным, напыщенным слабаком, легкомысленно относившимся к своим сторонникам, своей партии и своей стране.

6 ноября 1917 г., когда ситуация была уже безнадежной, он от имени Временного правительства объявил вне закона Революционный военный совет, который находился под контролем большевиков и меньшевиков.

Ленин создал в Петрограде Красную армию, состоявшую из солдат, моряков и рабочих, штаб которой находился в Смольном институте. Ответом Революционного военного совета Керенскому было сражение. Уличные бои начались днем, и к следующему утру Петроград оказался уже в руках большевиков, а Керенский постыдно бежал. На следующий день по декрету было сформировано советское правительство. Несколько дней спустя после упорных и кровопролитных уличных боев Москва была захвачена у белых, и в городе установилась советская власть. Тем временем агенты большевиков работали по всей стране, агитируя за установление советской власти. В этом им помогали агитаторы, оплачиваемые германской разведкой, так как Германия хотела разбить Красную армию, расчленить страну и поставить у власти партию, члены которой плясали бы под дудку Вильгельмштрассе (улица в Берлине, на которой располагались правительственные учреждения Пруссии. – Пер.) и смиренно исполняли бы приказы Высшего командования Германии.

После бегства Керенского обязанности временного правителя взял на себя главнокомандующий российскими вооруженными силами генерал Духонин. Духонин был пешкой в руках судьбы и абсолютно не подходил для должности, которую занял. Керенский использовал его как временного заместителя, и, хотя генерал был отличным исполнительным солдатом, он не годился для административной работы и не был государственным деятелем. Он всегда производил на меня впечатление человека с простой русской душой; два раза я стоял прямо позади него во время церковной службы в Могилевском соборе, и искренность, с который он молился, и его смирение убедили меня в том, что он слишком фаталист, чтобы быть хорошим бойцом. Он был окружен интригами, которые царили даже среди старших офицеров его личного окружения. Весь Генеральный штаб демонстрировал нехватку инициативы и сотрудничества. Каждый ждал, что кто-то другой что-нибудь сделает. Только солдатские, матросские и крестьянские Советы проявляли активность, и их деятельность, направляемая германской разведкой, была разрушительной.

Воинские обязанности, приведшие меня в Ставку, исчезли вместе с исчезновением правительства Керенского. Я пытался объединить младших офицеров в некую организацию, но безуспешно. Тогда я решил начать пропагандистскую работу среди полковых солдатских Советов, и здесь имел больший успех. Я узнал, что полковник Бойль занимается тем же самым. Он ни слова не говорил по-русски и вынужден был взять себе переводчика, но такие мелочи не могли стать помехой на пути Клондайка Бойля. Он жил в хорошо оснащенном, современном железнодорожном вагоне, в котором было все необходимое и где я провел много счастливых часов. У нас с Бойлем было много общих интересов. Он знал Тихоокеанское побережье от А до Я и гордился тем, что его цепь на шее и знаки отличия на плечах были сделаны из юконского золота. Мое проживание в Британской Колумбии и знание Юкона создали между нами связь, и мы были едины во мнении, что ситуацию в России еще можно повернуть на пользу союзникам.

Союзническая военная миссия делала все, что было в ее силах, чтобы разоблачить австро-германские махинации путем пропаганды среди рядовых российской армии. Немецкие шпионы это немедленно заметили и начали агитацию среди членов Совета солдатских, матросских и крестьянских депутатов в Ставке за то, чтобы вышвырнуть миссии союзников, а если будет необходимо, то и убить их сотрудников.

Однажды днем я узнал, что Совет собрался на специальное совещание, чтобы обсудить нашу судьбу. Через несколько минут я случайно встретил Бойля на улице и рассказал ему, что происходит.

– Хорошо бы со мной был сейчас мой переводчик, – так прокомментировал это известие Бойль. – Я бы пошел и обратился к Совету.

– Я буду переводить для вас, – сказал я.

– Идет! – отреагировал Бойль.

Мы вошли в забитый людьми зал. Узнав о цели нашего прихода, председатель собрания очень не хотел давать нам слово, но мы наседали на него так энергично, что в конце концов он согласился поставить этот вопрос на голосование собрания. Мы с Бойлем стояли за кулисами крошечной сцены, когда вопрос был поставлен на голосование. Он был принят с диким ревом – сердитым ревом разъяренной своры.

И посреди всего этого шума, полного гнева и ненависти, не дожидаясь, пока кто-нибудь уйдет, Бойль шагнул на сцену. Я последовал за ним. Он окинул взглядом публику и заговорил. Его голос был чистым и мелодичным, фразы – короткими и четкими. Это был страшный миг. Сначала толпа была застигнута врасплох. Затем возникло движение, чтобы броситься на сцену. Но было слишком поздно. Бойль уже держал внимание аудитории, а я переводил фразу за фразой. Не могу не признаться, что мне было далеко не просто сохранять ровный голос, а также спокойствие и безмятежность.

Бойль знал психологию толпы. Он держал внимание слушателей. Он начал с рассказов о Канаде, а затем переключился на российскую историю. Его речь длилась не больше пятнадцати минут и завершилась вдохновляющим заключением, в котором он напомнил своим слушателям, что русские никогда не сдавались. Они могут отступить вглубь России, как это было во время наполеоновского вторжения, но это было сделано лишь для того, чтобы вернуться и напасть на врага с новым рвением.

– Вы – люди, – сказал он в заключение, – а не овцы. Я призываю вас действовать как люди.

Разразился гром аплодисментов. Какой-то солдат запрыгнул на сцену и крикнул:

– Да здравствуют союзники! Долой немцев!

Овация длилась несколько минут. В конце концов толпа проводила нас с Бойлем до гостиницы. Была проведена восторженная демонстрация в защиту Военной миссии союзников, к участникам которой с речью по очереди обратились генералы союзнических миссий.

После этого мы с Бойлем решили объединить свои силы. Мы оба считали, что сотрудничество с большевиками – наилучшее средство служения союзническому делу против немцев в России. Ни Бойль, ни я никогда не разделяли ни политику, ни учение большевиков, но мы считали, что это разные вещи и со временем сами русские разберутся с ними. Нашей задачей было подвергать нападениям немцев и австрийцев, и с этой целью мы решили поехать в Петроград и посмотреть, что мы можем сделать в штаб-квартире большевиков. Другой причиной поездки было то, что из-за бушевавшей Гражданской войны важная железнодорожная станция, известная как Москва-Сортировочная, была безнадежно забита. Снабжение Юго-Западного фронта прекратилось, и Бойль, который отвечал за этот регион, получил телеграмму от главнокомандующего юго-западной армией, в которой говорилось, что происходит массовое дезертирство с этого фронта из-за отсутствия снабжения. Мы надеялись, что сможем развязать этот узел. Однако прежде, чем мы попали в Петроград, немецкие агенты предприняли попытку отомстить.

Мы ехали из Ставки с огромной толпой солдат, находившихся на открытой платформе в конце нашего вагона. Поезд, как и все российские поезда, был забит людьми, и пассажирам приходилось самостоятельно устраиваться во время путешествия, как придется. В Орше, расположенной в часе езды от Ставки, наш вагон должен был быть отцеплен от московского поезда, в составе которого он шел, и прицеплен к ожидавшему петроградскому экспрессу.

Он был переведен на другой путь, где на высокой скорости врезался в буфер, что было подстроено намеренно. Вагон был разбит. Мы с Бойлем не пострадали, но некоторые солдаты, ехавшие на открытой платформе, погибли. На мгновение воздух разорвали ужасные крики. Затем воцарилась тишина. Мы с Бойлем вылезли на железнодорожные пути. После крушения вагон откатился, и один несчастный солдат оказался придавленным колесом вагона. Думаю, что он был уже мертв, но все наши усилия с целью вытащить его из-под колеса ни к чему не привели. Тем временем машинист бежал. Однако мы нашли другого машиниста и приказали ему сдвинуть разбитый вагон, чтобы освободить тело. Но пока мы изо всех сил старались освободить беднягу, регулировщик дунул в свисток, и весь вагон проехал по прижатому к рельсам телу. Тогда разгневанный Бойль поднялся и нанес сильный удар регулировщику в челюсть. Думаю, что, когда этот мужик пришел в себя, он больше не мог использовать свой свисток, не испытывая дискомфорта.

Больше ничего нельзя было сделать. В последний раз мы видели наш салон-вагон. Мы перенесли свои вещи из разбитого вагона в простой спальный вагон и через некоторое время прибыли в Петроград.

Глава 13

Нашей первой задачей после прибытия было достать новый салон-вагон, так как из-за огромного скопления людей путешествовать в обычных вагонах было почти невозможно. Не важно, куда ехал поезд, он был не только полон людей, которые задыхались внутри, но и заполнен людьми снаружи – и женщинами, и мужчинами. Люди жались друг к другу на крышах вагонов и, вполне довольные, ехали так три или четыре дня.

Я пошел на сортировочную станцию, чтобы посмотреть имеющиеся в наличии специальные вагоны, и выбрал вагон под номером 451. Если он и не был таким же современным и богато убранным изнутри, как тот, который потерпел аварию, зато был более крепким и имел пуленепробиваемые стены. Это был личный вагон императрицы Марии Федоровны и состоял из обзорного обеденного салона, комбинированной спальни и гостиной, пяти двухместных купе с обычными спальными местами в каждом, небольшой буфетной с печкой и агрегатом для отопления вагона и, наконец, туалетом. Более того, в нем имелся электрогенератор. И хотя я чрезвычайно тщательно выбирал этот вагон, тогда не думал, что буду жить в нем, и он станет моим домом почти на семь месяцев. Этот вагон номер 451 находился на попечении воинственно настроенного, довольно пожилого, но очень сведущего проводника по имени Иван, о котором я еще расскажу.

У нас ушел день на то, чтобы обеспечить себе этот вагон и занять его, после чего мы распорядились поставить его у запасной платформы на Николаевском вокзале с намерением использовать вместо гостиницы.

На следующее утро мы пристегнули свои сабли и поехали к Смольному институту.

Смольный институт был пансионом для благородных девиц, вроде женского Итона в России. Ленин решил, что и со стратегической точки зрения, и с точки зрения его больших размеров он будет самым подходящим местом для его штаба, и поэтому однажды рано утром один из его отрядов захватил институт и вежливо, но твердо выдворил из него всех дрожащих юных девиц, их воспитательниц, учителей и директора.

Это было низкое, серое здание с колоннадой и куполом в центре, окруженное довольно высокой кирпичной стеной, по верху которой было установлено железное ограждение. Его двор был заполнен людьми: бойцами-красногвардейцами, невоенными на вид солдатами, рабочими и небольшим количеством матросов. Матросы, в черных кожаных куртках и бескозырках, сразу бросались в глаза. В этой толпе они были вооружены лучше всех и передвигались как хорошо обученный отряд, среди этого беспорядочного скопления людей. Рабочие и солдаты были вооружены как попало. У кого-то были винтовки, у других – только штыки, а карманы топорщились от ручных гранат; но преобладала такая мода: пулеметная лента с патронами, опоясанная вокруг тела. Там, где эта неорганизованная орда была гуще всего, стояла парочка бронированных автомобилей. Мы с Бойлем протолкались ко входу в здание, где оказались перед дулами двух полевых пушек. Это место было хорошо укреплено, хотя если бы из этих пушек начали вести огонь, то от отдачи они пробили бы стену и обрушили на себя вход.

Вестибюль был еще больше забит людьми, чем двор. Казалось, никто не был занят ничем конкретно, и мы ходили, заглядывая в различные коридоры, пока, наконец, не дошли до коридора, где на посту стоял часовой. Нам было резко сказано, что сюда нам нельзя. Ясно, что это был вход в святая святых большевистских вождей.

– Я хочу видеть товарища Иоффе, председателя Петроградского революционного военного комитета, – сказал я часовому.

– Вы найдете его где-нибудь в этом коридоре, – беспечно ответил караульный и пропустил нас.

И мы снова бродили по коридору, заглядывая в разные комнаты; во всех них почти не было мебели, но помещение заполняли люди. Я называл имя товарища Иоффе в дверях каждой комнаты, и меня отсылали в другую. Но наконец мы его нашли. Мы были одними из первых офицеров стран-союзниц, которые проникли в Смольный, хотя я думаю, что представители и Франции, и Америки опередили нас лишь на несколько часов. Иоффе вышел к нам, был очень дружелюбен и извинился, потому что не было стульев, на которые мы могли бы сесть.

В комнате было полно желающих помогать большевикам. С момента захвата власти большевики провозгласили, что настал конец всей тайной дипломатии, что долг пролетариата – помогать в государственных делах и что их искренне приглашают посещать все государственные учреждения и смотреть, чтобы дела велись так, как им нужно. Поэтому в первые дни Смольный был открыт для всех. Но такое утопическое положение дел продлилось лишь несколько недель, и через месяц увидеть господ Ленина, Троцкого или их коллег стало труднее, чем любого члена кабинета министров Англии.

Мы объяснили Иоффе, какую работу выполняем во Временном правительстве, и сказали, что готовы продолжать ее при условии поддержки со стороны большевистских властей. В частности, мы обратили его внимание на то, что юго-западная армия голодает из-за затора на Московском железнодорожном узле и что армии необходимо доставить продовольствие.

На это Иоффе ответил, что голодает не только юго-западная армия, но и перед Петроградом стоит эта же угроза и что большевики готовы оказать нам всякое возможное содействие нашей работе.

Безжалостные, невежественные, упрямые большевики, стремившиеся вести дела, строго придерживаясь нескольких подержанных фраз, все же имели наспех разработанную систему действий «на глазок», которая лежала в основе любого достигнутого ими успеха.

Иоффе поспешно вышел и привел Подвойского, которого Ленин только-только назначил военным министром. Подвойский был весьма нерешительным человеком, уникальным в этом отношении среди всех большевиков, которых я когда-либо встречал. Полагаю, что Иоффе, вероятно, почувствовал, что наша беседа идет не слишком гладко, так как он снова суетливо вышел и на этот раз привел с собой Карахана – красивого армянина, очень хорошо одетого и обладавшего изящными манерами.

Мне кажется, именно Радек, обладавший острым языком, однажды, как я слышал, назвал Карахана «ослом классической красоты». Но Карахан был далеко не дурак. Он тут же понял важность наших требований и пошел за Лениным.

Ленин вошел легкой походкой, Карахан следом за ним. Внешне диктатор производил впечатление сильного и простого человека ниже среднего роста со славянской внешностью, пронзительным взглядом и мощным лбом. Он пожал нам руки. Нельзя сказать, чтобы его манера была дружеской, но и враждебной ее нельзя было назвать; она была совершенно бесстрастной. Он выслушал все, что ему сказали о нас Иоффе и Карахан, а когда они закончили, два или три раза кивнул и сказал: «Разумеется, им должно быть оказано полное содействие в работе». Теперь, когда комиссары заполучили Ленина, они засыпали его вопросами, касавшимися других дел, которыми они занимались, и я сразу же заметил, что у него наготове были аргументированные советы, и он давал их с обезоруживающей простотой. Через несколько минут он разделался с их вопросами и, поклонившись нам, вышел из комнаты, заложив руки за спину.

Тем временем я объяснил Иоффе, что нам от него потребуются пропуска, разрешающие выполнять работу, о которой мы договорились, и он пообещал, что мы получим их без промедления при условии, что он найдет пишущую машинку. И немедленно полдюжины добровольных помощников и парочка так называемых секретарей были посланы прочесывать здание в поисках пишущей машинки, и спустя примерно двадцать минут была принесена ветхая пишущая машинка. Затем он обнаружил, что нет стола, на который можно было бы ее поставить. Иоффе всегда стоял около подоконника, когда хотел что-то написать.

Был послан другой гонец, который вернулся со школьной партой. Затем случилась еще одна заминка. Никто не умел печатать на машинке. Наконец один из трех или четырех секретарей Иоффе вызвался сделать попытку.

На бумаге уже имелись название Смольного института и скрещенные серп и молот – символ Республики рабочих и крестьян, отштампованные в левом углу.

Я продиктовал максимально полный перечень полномочий для Бойля и себя, который Иоффе неразборчиво записал на бумаге, согласился с ним, не внося изменений, и передал женщине, которая вызвалась отпечатать его на машинке. Это была долгая процедура, так как она печатала только одним пальцем и не очень умело управлялась с машинкой. Наконец документ был готов. Прочитав его, я заметил, что машинистка по своей инициативе изменила «полковник Бойль и капитан Хилл» на «товарищи Бойль и Хилл». Я был склонен оставить все это, как есть, но Бойль держался с достоинством и настоял на том, чтобы были внесены наши настоящие звания, и по указанию Иоффе документ был перепечатан. И снова мы с муками наблюдали, как один палец бродил по тридцати шести буквам русского алфавита (фактически в 1917 г. их было 35, так как «ё» и «й» отдельными буквами не считались. – Пер.).

Наконец на документ была поставлена подпись Иоффе, приложены необходимые печати, секретарь скрепил его своей подписью, и мы ушли.

Я всегда дружески относился к Иоффе и позже с сожалением узнал, что он покончил жизнь самоубийством. Странная судьба постигла многих из тех большевиков, с которыми я встречался в то время, когда они были у власти в 1917–1918 гг. Володарский, Воровский, Урицкий погибли в результате покушения. Дзержинский и Свердлов умерли внезапно и при подозрительных обстоятельствах. Ленин пережил два покушения и умер вследствие тяжелой болезни. Троцкий находится в изгнании в Турции. Раковский и Каменев тоже в ссылке. Только Сталин остался на гребне волны. Воистину, те, кто живет мечом…

Глава 14

Не было никаких сомнений в том, что население Петрограда находилось на грани голода. Мы обязались помочь доставить продовольствие в город, и поэтому распорядились прицепить наш вагон к полночному московскому экспрессу, чтобы в Москве разрешить сложную ситуацию. Поезда по-прежнему подразделялись на экспрессы, скорые и пассажирские, но разница была чисто формальной. Все они ехали с одной и той же скоростью. На железных дорогах царил хаос, и обычная 12-часовая поездка могла продлиться от восемнадцати до сорока восьми часов.

Мы прибыли в Москву на следующий день после полудня. Это был хмурый зимний день. Вокзал и площадь перед ним были пустынны, если не считать вооруженные караулы. Там и сям по всей покрытой снегом площади лежали мертвые лошади; их животы настолько распухли, что лошади выглядели как надутые шары. Это были внешние признаки уличных боев, происходивших, когда Москва перешла от белых к красным на прошлой неделе.

С небольшой задержкой мы раздобыли сани, которые тянула несчастная полуживая кляча, ребра которой, того и гляди, могли прорвать ее шкуру, и отправились в Центральный железнодорожный комитет, размещавшийся в огромном здании в центре Москвы. Какое-то время мы ехали трусцой; Бойль выражал сомнения в том, что бедное животное доставит нас к месту назначения. И лошадь не довезла нас, но это была не ее вина. В одной из боковых улиц начался ожесточенный бой. Первым предупреждением о нем стал треск винтовочных и револьверных выстрелов, затем послышалось пулеметное тра-та-та-та, и наша лошадь упала с пробитой головой. Мы заплатили извозчику полностью всю сумму, о которой договорились на вокзале, и, оставив его плакать над своей лошадью, отправились к месту назначения пешком.

До большевистской революции Бойль неофициально контролировал юго-западные железные дороги и был хорошо известен исполнительным органам Российских государственных железных дорог, которые его любили и доверяли ему. В техническом руководстве были в основном антибольшевистски настроенные люди, которые в ответ на большевистские национализацию, конфискацию и жесткое обращение с буржуазными классами начали саботаж на железных дорогах. Это, разумеется, было равносильно причинению вреда себе из желания навредить другому («назло бабушке уши отморожу»), и наша цель состояла в том, чтобы убедить правление железных дорог на нашем направлении положить конец саботажу и помочь нам «развязать» Московский железнодорожный узел. Нам не потребовалось долго убеждать их использовать свою власть в тех рамках, в которых она была возможна, но нам было сказано, что они ничего не могут поделать с персоналом или рабочими на сортировочных станциях, так как они находятся под контролем своих профсоюзов, которыми, в свою очередь, руководят Советы и большевики. Мы пообещали договориться с большевиками и немедленно пошли в их штаб.

Улицы были по большей части пустынны, дома – в отметинах от пулеметных и винтовочных пуль, а недалеко от Кремля здания были разрушены орудийными снарядами. В центре города едва ли можно было найти целую витрину магазина: разбитое стекло заменяли грубо сколоченные доски. Над городом как пелена висела мрачная, унылая атмосфера. Большевики устроили свой штаб в здании, впечатляющий экстерьер которого лишь подчеркивал грязь и запустение внутри. Как и Смольный, это здание было битком набито немытыми солдатами, рабочими, всякими хулиганами и преступниками, которые были без разбора освобождены из тюрем большевиками. Через толпу мы пробирались к комиссару Московского военного округа Муралову. В ожидании его прихода нас развлекал его адъютант – слишком вычурно одетый щеголь, который украсил себя парой револьверов системы «Маузер», тремя или четырьмя ручными гранатами немецкого образца, двумя свистками и полицейской дубинкой и вылил на себя не меньше флакона дешевого одеколона. Исходившие от него запахи не делали общее зловоние в приемной меньше; воздух в ней был густой смесью ароматов немытых тел и дешевого курительного табака. Деловито и не очень вежливо адъютант согнал трех или четырех грязных на вид индивидов с роскошной кушетки в стиле Людовика XV. Но из боязни познакомиться с их спутниками – объектами интереса энтомологов – мы отказались от приглашения присесть.

Муралов был приятным сюрпризом. Это был высокий темнобородый русский с открытым лицом, умными глазами, густо поросшими волосом руками и очень низким голосом. Мы сразу же понравились друг другу. Показав ему документ, выданный нам Иоффе, и назвав свой род занятий, мы объяснили ему, какое соглашение заключили с Центральным правлением железных дорог, и попросили его о сотрудничестве, и он с готовностью согласился. Более того, предоставил нам полную свободу действий на территории, вмещающей сотни соединительных железнодорожных линий, грузовых платформ и маневровых подъездных путей, которые составляли Московский железнодорожный узел.

В его кабинете мы составили радикальный план на следующий день и изложили предлагаемые нами меры по телефону Центральному правлению железных дорог; и они там согласились осуществлять наш план. Мы вернулись в свой вагон с чувством, что сегодня хорошо поработали.

На следующее утро на главной станции железнодорожники были готовы сделать свою часть работы, но машинисты, водители грузовиков и рабочие бригады не явились. Так как все эти люди подчинялись распоряжениям большевиков, мы поехали и пожаловались Муралову. Муралов вызвал к себе руководителей бригад численностью около двадцати пяти человек и спросил, почему не выполняются его распоряжения. Никакого объяснения не было.

– Если ваши бригады завтра в семь утра не будут на местах, готовые начать работать, – сказал Муралов, – я расстреляю шестерых из вас; вы сами будете тянуть жребий, кто пойдет под расстрел.

Большевики были у власти менее месяца, но Россия уже знала, что у них была неприятная манера исполнять свои угрозы до буквы. Так что я не удивился тому, что на следующее утро бригады были на месте в семь утра. Мы разобрались с перегруженным железнодорожным узлом за два дня. Целые поезда стояли на железнодорожных насыпях, пустые товарные платформы были вывезены по железнодорожным веткам и поставлены в поле. Наши методы подверглись сильной критике со стороны технического персонала; но, я думаю, они были оправданы, так как через три дня железнодорожные пути были свободны, путаница – ликвидирована, и поезда со столь необходимым продовольствием могли отправляться в Петроград, а также с провизией и фуражом в противоположном направлении – в Киев и к армии, воевавшей на юго-востоке. Именно благодаря этим вовремя прибывшим поставкам генерал, командовавший юго-западной армией, получил возможность удержать триста тысяч солдат в окопах и отвлечь на себя внимание такого же количества немцев.

Глава 15

Приблизительно в это время большевистские газеты раскрыли подробности перемирия, которое Ленин и Троцкий предложили Верховному главнокомандованию Германии в расчете на переговоры о немедленном заключении мира. Генерал Духонин в Ставке отказался передать это предложение немцам. Духонин был освобожден от своих обязанностей большевиками, и главнокомандование российскими армиями было передано младшему офицеру – прапорщику Крыленко. Духонин отказался покинуть свой пост. Ходили слухи, что Крыленко действует против Ставки. Мы с Бойлем решили, что для нас, возможно, будет работа в Ставке, и добились, чтобы наш вагон спецназначения был отправлен из Петрограда в Брянск через Московский железнодорожный узел, который мы разгрузили.

По пути на вокзал мы встретили огромную похоронную процессию: хоронили около четырехсот бойцов Красной гвардии, убитых во время недавних уличных боев. В России есть обычай нести гроб открытым к месту погребения. Многие тела оставались на морозе на протяжении многих дней, и из-за огромного количества тел для захоронения и поспешных приготовлений к нему некоторые тела были помещены в гробы в том положении, в каком замерзли. Мертвых хоронили у Кремлевской стены на огромной Красной площади, где теперь стоит Мавзолей Ленина, а могилы похороненных находятся от него по обе стороны.

Было так холодно, что окна нашего вагона покрылись морозным узором, и, когда мы выезжали с Брянского вокзала (в настоящее время это Киевский вокзал. – Пер.), заходящее солнце осветило морозные кристаллики на окнах, и они засверкали, как мириады пламенеющих опалов, а весь западный горизонт при этом полыхал, как огненная печь.

В Орше, где еще совсем недавно попал в крушение наш предыдущий салон-вагон, мы столкнулись с соединением товарища Крыленко, состоявшим из красногвардейцев и моряков из Кронштадта. Везде царил хаос. На станционных путях горели, наверное, двести или триста бивачных костров. В качестве топлива для них солдаты использовали запасные дорогие и невозместимые дубовые спальные вагоны. Начальник вокзала был запуган до смерти и не осмеливался протестовать, так как его заместитель был казнен как контрреволюционер за то, что возражал против такого обращения со спальными вагонами.

Наш вагон был прицеплен к поезду, который вез небольшое воинское соединение на подмогу Крыленко в Ставке. Нам сообщили, что Духонин, вероломно преданный частью своей собственной охраны, находится под стражей. Наконец наш поезд подъехал к станции, где находилась Ставка, и встал напротив другого стоящего поезда приблизительно на расстоянии пяти платформ. Все пространство между двумя поездами было заполнено орущей толпой вооруженных людей, которые были похожи на голодных волков. «Хотим Духонина»! Вдруг на платформе, где стоял вагон первого класса напротив нашего, появилась небольшая фигура бородатого мужчины, который попытался обратиться к толпе. Это был Крыленко. Толпа не слушала и своим воем заглушала его слова. Мужество покинуло его, и он отступил назад, в свой вагон. А ярость толпы разгорелась еще сильней.

Затем кто-то еще появился на платформе и на вытянутых руках поднял две большие, густо увешанные кистями серебряные эполеты. На мгновение воцарилась тишина. «Это эполеты генерала Духонина!», – крикнул этот человек и швырнул их в толпу. Они тут же были схвачены и разорваны на миллион кусочков. Мы словно наблюдали за стаей диких волков. Затем снова начался ор: «Хотим Духонина… Хотим Духонина… ХОТИМ ДУХОНИНА!» Человек, который швырнул эполеты, исчез в вагоне и мгновение спустя вновь появился, толкая кого-то перед собой. Я узнал Духонина.

На мгновение он задержался на ступеньке, схватившись за поручень и глядя вниз на нечеловеческое неистовство толпы. Но лишь на одно мгновение. Возможно, его ступня соскользнула, или его подтолкнули сзади, я не знаю. Но внезапно он качнулся вперед, был схвачен тысячей рук и брошен в центр толпы. Началась потасовка… и закончилась. Наступила пауза. В середине толпы образовался круг. А затем, как человек, подброшенный на одеяле, Духонин подлетел в воздух. По кругу раздался треск выстрелов, и при падении его тело упало на поджидавшие его штыки. Еще мгновение тело лежало на земле. В толпе воцарилась тишина. Даже те, кто находились в сотне ярдов от этой сцены, знали, что произошло. Кто-то засмеялся, а чей-то голос сказал: «Кончился!» Садистское желание толпы было удовлетворено, и люди стали расходиться. Несколько любопытных протолкались вперед, чтобы посмотреть на жалкое, искалеченное тело, лежавшее в луже сочившейся из него крови. Затем станция быстро опустела, и между нашим вагоном и вагоном Крыленко осталось лежать только обезображенное тело главнокомандующего. Пришел вокзальный уборщик, механически перекрестился и без посторонней помощи потащил останки вдоль железнодорожных путей и через платформу в пакгауз. Кто-то спустился из вагона Крыленко, и через несколько минут я заметил, что у дверей пакгауза, где лежало тело, стоит вооруженный караульный.

Так был зверски убит Духонин, главнокомандующий над пятью миллионами солдат. Мир праху его.

Мы были свидетелями этого ужасного инцидента и не имели никакой возможности что-либо сделать. О том, что произошло в самой Ставке, и о судьбе миссии союзников мы ничего не знали. Мы решили пойти и все выяснить. Станционные пути опустели, и мы справедливо предположили, что толпа ушла грабить город. Мы экспроприировали ветхий автомобиль «рено», который стоял без присмотра, и поехали в гостиницу «Бристоль».

По дороге мы сравнивали свои впечатления, которые на нас произвела толпа. Сошлись на том, что в ней были люди, которые не были ни солдатами, ни матросами, ни рабочими; они были совсем другого сорта и действовали почти как распорядители. Одного или двух из них мы раньше видели работающим в солдатском комитете и были абсолютно уверены в том, что это люди из германской разведки. Много лет спустя в воспоминаниях различных немецких, австрийских и венгерских генералов и официальных лиц наши подозрения получили подтверждение.

В гостинице «Бристоль» мы обнаружили, что, к счастью, миссия союзников на специальном поезде уехала из Ставки в Киев за полчаса до того, как полчище Крыленко заняло станцию.

Больше нам там делать было нечего. Мы вернулись на станцию и обнаружили, что наш вагон отогнан в депо с приказом не двигать его с места; еще мы узнали, что в этот день больше не будет поездов, отправляющихся из Ставки.

– Кто отдал такой приказ?

– Крыленко.

– И сегодня больше не будет поездов?

– Так говорит Крыленко.

– Тогда, пожалуйста, посадите нас на специальный поезд.

– Я не могу этого сделать.

– А кто может?

– Крыленко.

– А где Крыленко?

Наш информатор указал на хорошо охраняемый железнодорожный вагон. Мы с Бойлем подошли к нему и потребовали встречи с Крыленко.

После небольшой задержки он вышел из своего вагона на платформу. Он был меньше ростом, чем я изначально подумал, и показался мне крайне неприятным типом: смертельно бледным, с головой странной формы и маленькими бегающими свиными глазками. Он был окружен своими людьми – личной охраной и реальными убийцами.

Мы протянули ему выданный нам Иоффе документ и потребовали, чтобы в наше распоряжение был предоставлен спецпоезд для поездки в Петроград. Крыленко залебезил перед нами и пообещал немедленно предоставить в наше распоряжение паровоз. Он виновато сослался на недавно произошедший прискорбный инцидент и сказал, что в этом не было его вины. Когда я перевел его слова Бойлю, для него это было уже слишком.

– Передайте ему, – громко сказал он, – что всякий, кто позволяет забрать у себя пленного и линчевать его в своем присутствии, не мужчина. Что вы такое сделали – не мое дело, но мне сказали, что вы сохраняете тело. Если у вас осталась хоть капля порядочности, вы отдадите его вдове генерала. Вы обещаете сделать это?

Крыленко побагровел и сказал, что тело будет отдано немедленно. Потом он повернулся к нам спиной и запрыгнул в свой вагон.

Два часа спустя, получив паровоз, мы уже были на пути в Петроград.

Глава 16

По прибытии в Петроград мы первым делом пошли к Иоффе, на которого большое впечатление произвело то, чего мы достигли в Москве. Мы не скрыли от него свое негодование убийством Духонина и не смягчали выражения, называя ответственного за этот произвол. Сначала Иоффе пытался найти оправдания, но, в конце концов поняв, что это бесполезно, он довольно ловко сменил тему и рассказал нам об успехах, которых советское правительство добилось со времени нашего пребывания в Петрограде.

Они создали полное правительство. Товарищ Невский был назначен министром железных дорог. Также был сформирован Народный комиссариат по военным делам, и Иоффе был уверен, что мы можем быть полезны и Невскому, и этому Народному комиссариату.

Мы связались с Невским и Народным комиссариатом по военным делам, которому могли быть весьма полезны, и в то же самое время умудрялись делать так, что полевые армии продолжали получать снабжение.

Но большевики боялись армии и того, что ее могли использовать против них.

Они подписали десятидневное перемирие с Германией. Оно началось 5 декабря 1917 г., и, согласно его общим условиям, Центральные державы (военно-политический блок Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. – Пер.) согласились не перебрасывать немецкие или австрийские войска с Восточного на Западный фронт, хотя на самом деле до конца года немцы все же перебросили несколько дивизий с российского фронта во Францию. Тем временем Крыленко возвратился из Ставки, чтобы посовещаться с Лениным.

Его возвращение полностью изменило настроения среди членов Народного комиссариата по военным делам, и по его совету было принято решение о демобилизации в армии. Мы с Бойлем присутствовали на большинстве этих заседаний и бились изо всех сил. Мы решительно доказывали им, что демобилизация в армии в такой момент завершится экономической катастрофой беспримерного масштаба. Она приведет к параличу железных дорог и усилит сумятицу, существующую на территории между линией фронта и городами Центральной России. И это будет означать голод в Москве и Петрограде. Но все это было напрасно. Они были полны решимости сделать по-своему, и 7 декабря приказ о всеобщей демобилизации был разослан по беспроводной связи во все фронтовые части.

Последовавшие события продемонстрировали, что мы с Бойлем были правы, хотя мы и близко не предвидели реальный размах последствий приказа о демобилизации, ставший главной причиной голода, который на протяжении трех последующих лет прокатился по России.

Так как министр железных дорог и Народный комиссариат по военным делам отвергли наш совет, мы изменили свой point d’appui[1] и готовились посетить Румынию и Юго-Западный фронт, чтобы посмотреть, что там можно сделать, когда посол Румынии господин Диаманди пригласил нас нанести ему визит.

Мы увидели посла в отчаянии не только из-за ситуации в России и непосредственной перспективы войны между Румынией и Советами, но и из-за положения дел в самой Румынии.

– Говорю вам, полковник, положение отчаянное – отчаянное! В Румынии нет денег. Вы знаете, что, когда Бухарест пал, мы отправили свой золотой запас, королевские регалии и драгоценности, архивы Министерства иностранных дел и наш резерв бумажной валюты на безопасное хранение в Кремль. Все это до сих пор находится в Москве. А теперь, когда большевики все захватили и национализировали и навязывают нам эту войну, мы потеряем наши самые последние ресурсы. У нас в Яссах нет даже печатного станка, способного печатать бумажные деньги. Боже мой, это ужасно!

Полковник загадочно хмыкнул.

– Если бы хоть часть этих богатств можно было вернуть в Яссы, какое облегчение это было бы для моей несчастной страны, – продолжил посланник.

Бойль взглянул на меня, а я – на Бойля. Нам обоим пришла в голову одна и та же идея.

– Ну почему же нет? – сказали мы.

Посол вскочил на ноги.

– Если вам, господа, это удастся, вы станете нашими спасителями. Если вы говорите, что это можно сделать, то я знаю, что это будет сделано.

Мы сказали, что не разделяем его уверенность в нашем успехе, но готовы сделать все возможное, если он возьмет на себя ответственность дать разрешение на передачу нам ценностей для транспортировки в Яссы.

Диаманди формально нес полную ответственность за эти ценности, и он поспешил дать указания румынским властям в Москве, чтобы оговоренные ценности были переданы нам, если мы, со своей стороны, сумеем убедить советские власти выпустить их из-под своего контроля.

Диаманди не преувеличивал сложность положения Румынии. Оно было, как он и говорил, ужасающим. В первые несколько недель после вступления Румынии в войну на стороне союзников она добилась прекрасных результатов. А затем на нее обрушился генерал Макензен с новыми немецкой, австрийской и болгарской армиями и начал наносить ей одно поражение за другим. С упорными боями румынская армия отступила. Бухарест был сдан, и постепенно храбрую маленькую армию стали теснить назад до тех пор, пока под ее властью не остались только северо-восточные провинции страны, и она уже находилась почти на территории России. Новой столицей стал маленький провинциальный город Яссы. Румынская армия получила в подкрепление российские дивизии, в которых после революции исчезла всякая дисциплина, и это, как зараза, стало распространяться и на остатки румынской армии.

В предыдущий год, когда румыны ощутили, что достигли нижней точки своих страданий, они понимали, что если случится самое худшее, то и королевский двор, и правительство могут уехать в Россию. Теперь же этот их великий союзник внезапно превратился в их врага. Большевики были полны решимости разгромить их. Румыны находились между молотом и наковальней. Пути к отступлению у них были отрезаны. Они были окружены врагами, а источник их жизненной силы хранился в Кремле в Москве.

В тот вечер мы уехали в Москву. Я чувствовал, что пора уже смягчить враждебное отношение проводника нашего вагона Ивана, так как, хотя мы и совершили уже три поездки в вагоне номер 451, высокий старик с седой бородой и почтенной физиономией оставался угрюмым и отчужденным. Я знал, что под этой неприступной внешностью наверняка скрывается добрый человек, так как проводник для вагона императрицы должен был пройти специальный отбор. Я пришел к нему в каморку, где был принят очень неласково. Проводник был роялистом, который ненавидел большевиков и смотрел сверху вниз на всех, кто не был царской крови. И он не придерживался высокого мнения об иностранцах – новых обитателях его любимого вагона. Я попытался завязать с ним разговор, но он отвечал мне односложно. «Нет, да, нет. Нет, я не пью. Я из староверов. Мы не притрагиваемся к алкоголю». Я знал, что он все это время задается вопросом, что за игру я веду, но мне не хотелось признавать неудачу. Некоторое время спустя он спросил у меня разрешения брать два кусочка сахара в день из наших запасов. Сахар был в страшном дефиците, да к тому же еще и очень дорогой в те военные дни, и был он Ивану не по средствам. Я с радостью дал ему это разрешение. Я пробил его броню – нашел его слабое место: он был сладкоежкой. Я тотчас вернулся в свое купе, достал большую плитку шоколада и отнес ему в каморку.

Я никогда не забывал при сборах брать с собой некоторое количество хорошего шоколада, полдюжины пар женских шелковых чулок и две-три коробки дорогого парижского туалетного мыла. Мой опыт подсказывал мне, что, подаренные в нужный момент, они откроют для меня двери, которые не смогут открыть ни вино, ни золото.

Глаза Ивана заблестели.

– Это мне? – спросил он.

– Если вы согласитесь принять.

С того момента Иван стал моим другом. Он всегда был своенравным, но за этим скрывалось отчаянно преданное золотое сердце.

В Москве румынское начальство с недоверием отнеслось к распоряжению Диаманди передать нам румынские ценности и поэтому чинило разные препятствия.

– Где ценности? – спросили мы.

– Королевские регалии находятся в Кремлевском хранилище, а королевские драгоценности – в хранилище государственного банка, как и бумажная валюта.

– Какова стоимость бумажной валюты?

– Сто миллионов лей (четыре миллиона фунтов стерлингов по номиналу), – нервно сказал чиновник, – большевики-канальи ни за что не расстанутся и с частью этого.

– Это наше дело. Свяжитесь с господином Диаманди в Петрограде по телефону, или вы пожалеете.

И мы ушли, чтобы поговорить с комиссаром Московского военного округа Мураловым.

Муралов был искренне рад нас видеть и сердечно поздоровался с нами, ведь разве не мы одни без посторонней помощи предотвратили надвигающийся голод, разгрузив Московский железнодорожный узел, и разве не мы даже сейчас поддерживали работу транспортной системы России в рабочем состоянии? Он не только был благодарен, но и доверял нам.

– Мы вам помогли, – сказали мы, – а теперь, для разнообразия, с вашей помощью собираемся помочь Румынии.

Мы все правдиво рассказали ему, не желая ходить вокруг да около. Мы хотели перевезти румынские драгоценности, бумажные деньги, архивы Министерства иностранных дел и часть запасов Красного Креста из Москвы в Яссы. Ответ Муралова был русским эквивалентом «Будь я проклят!».

За этим последовала долгая дискуссия, и, в конце концов, Муралов сказал, что у него нет достаточных полномочий, и пообещал дать нам ответ завтра. Когда мы пришли на следующий день, он с огоньком в глазах дал нам письменное разрешение взять все, что мы попросим, за исключением определенных ценностей, находящихся в хранилище Кремля.

Не думаю, что Муралов действовал сам по себе. Полагаю, что он получил указания от народных комиссаров в Петрограде осчастливить нас с Бойлем этой уступкой. Они ни на минуту не предполагали, что будут причастны к какой-либо потере или что мы доберемся до границы, сохранив в целости и сохранности и ценности, и собственные шкуры. Но если парочка безумцев-англичан решилась на этот эксперимент, то это их личное дело.

Полбуханки хлеба лучше, чем ничего, и мы вернулись к румынским чиновникам в приподнятом настроении. Они просто не могли поверить своим глазам, когда читали разрешение, подписанное Мураловым.

Разумеется, было бы невозможно получить еще и конвой, достаточный для охраны таких огромных ценностей. Между Москвой и Яссами мы должны были проехать по территории, охваченной Гражданской войной, и пересечь, вероятно, пять или шесть воюющих фронтов. Один взгляд на карту покажет, что мы в реальности проехали по семи отдельным зонам боевых действий.

Через эти зоны боев продолжали ходить поезда, но абсолютно нерегулярно. Раз или два в неделю почтовый поезд, который останавливался на каждой станции и мог быть в пути до десяти дней, выезжал из Москвы в Одессу или Яссы. К одному из этих почтовых поездов мы решили прицепить наш салон-вагон и столько грузовых платформ, сколько потребуется. Нашей единственной надеждой на успех было доставить эти огромные ценности, не привлекая внимания и максимально неофициально.

Мы объяснили румынским официальным лицам, что архивы будут немедленно упакованы и помещены в два открытых грузовых вагона, имущество Красного Креста – в два других, и эти четыре вагона будут прицеплены к нашему спецвагону, в котором мы повезем сто миллионов лей и драгоценности.

– Во что упакованы драгоценности? – спросили мы.

– В стальные контейнеры.

– Очень хорошо. Стальные контейнеры будут доставлены на склад румынского Красного Креста, который находится в вашем ведении, и там их содержимое будет переложено в обычные корзины из ивовых прутьев.

– Разве несметные богатства перевозят в плетеных корзинах? – пискнул румын.

– Вот именно, что нет!

– Ну, и как же?

– Так поэтому мы и собираемся перевозить их таким образом.

Румын потерял самообладание.

– Я должен получить указания от правительства в Яссах.

– Получайте, – сказал я (я не говорил по-румынски, и поэтому наша беседа велась на немецком языке). – Но помните, что эти ценности были переданы нам большевиками, и мы сделаем так, как сочтем нужным.

Через несколько часов он сообщил нам, что члены правительства Румынии дали ему указания все предоставить нам, но предложили взять с собой двух чиновников румынского казначейства, находившихся тогда в Москве.

– Прекрасно, – сказал я, – но передайте им, что они будут ехать без удобств.

Позднее этот робкий румын попросил нас взять с собой в Румынию восемнадцать румынских солдат, которые охраняли склад румынского Красного Креста. Так как в одном из вагонов с имуществом Красного Креста было достаточно места для них всех, если бы они сбились в кучу, мы, естественно, согласились.

Румыны неохотно переложили содержимое стальных контейнеров в обычные ивовые корзины.

Грузовые вагоны с имуществом Красного Креста и архивами Министерства иностранных дел были прицеплены к нашему вагону, который должен был быть присоединен к почтовому поезду. Все было готово.

Глава 17

На следующий день я выехал на санях, чтобы забрать ивовые корзины, и должен был вернуться на вокзал за двадцать минут до отхода поезда, чтобы иметь время перенести ценности в вагон. На вокзале остались Бойль и его переводчик Сэнди, очаровательный русский офицер, прекрасно говоривший по-английски.

Это был золотой день, и все шло гладко. Сани были нагружены, и я был готов тронуться в путь. «Поехали», – сказал я извозчику и вдруг увидел, что восемнадцать румынских солдат с примкнутыми к винтовкам штыками окружили сани, а из здания вышли двое лучезарно улыбающихся мужчин – один высокий и худой, а другой низкий и толстый – и присоединились к нам.

– Это смешно, – запротестовал я. – Зачем нам вооруженная охрана? Советы накануне войны с Румынией. Светло-зеленая форма ваших солдат может подействовать на толпу, как красная тряпка на быка.

– Но господин столь любезно обещал взять этих людей с собой, чтобы они получили отпуск, – вежливо заметил высокий мужчина. – Естественно, они должны маршем дойти до вокзала. Им идти впереди или сзади? Mais mon monsieur le capitaine, это невозможно.

Мне стало ясно, что тот румын солгал мне, когда просил отвезти в Румынию несколько солдат, так как они больше не были нужны. Ничего подобного. Это была вооруженная охрана ценностей.

Я представил себе лицо Бойля, если из-за этого спора мы приедем поздно и опоздаем на поезд. Я представил себе, как мы поедем по улицам, заполненным людьми, с нашими сказочными богатствами и эскортом, просто напрашивающимся на неприятности. Но я ничего не мог сделать. Я пожал плечами, написал протест в своей книге записей, заставил старшего румына подписать его, и наша кавалькада тронулась в путь с опозданием десять минут от назначенного времени.

Эта поездка вспоминается мне как самая долгая, скользкая и тревожная за всю мою жизнь. Три раза нас останавливали большевистские патрули:

– Товарищи, что везете?

– Припасы, – отвечал я на этот оклик, и мои ответы помогли нам благополучно добраться до вокзала.

Бойль, страшно взволнованный, встречал нас у входа. Я никогда не забуду ни его лицо, ни крепость сказанных им выражений, которые были ему несвойственны.

– Какого… вы делаете с этой… охраной?!

Объяснения были бесполезны. Я показал ему свою книгу записей, в которой стояла подпись румына.

– Ты все сделал правильно, Толстяк. – Он всегда называл меня Толстяком, когда был взволнован. – Я позабочусь об этих корзинах. Пусть эти люди положат свои винтовки в сани и отправляются туда, откуда пришли. Солдаты могут ходить безоружными. – Затем, взглянув на чиновников Казначейства с неприязнью, он добавил: – И ради бога, избавьтесь от этих двух дураков.

Я вежливо велел толстому и худому румынам зайти в здание вокзала. Затем мы начали переносить плетеные корзины одну за другой в вагон 451.

– Осторожнее, мои ковры, – проворчал Иван.

– К черту твои ковры! – сказал я. – Тащи эти корзины как можно скорее в купе.

Драгоценности и бумажные деньги целиком заполнили три или четыре купе от пола до потолка. Это означало, что я не смогу спать в своем купе, мне придется перебраться в обеденный салон, и этот факт не прибавил мне хорошего настроения.

Чиновники румынского казначейства, которых с самого первого мгновения нашей встречи я назвал А. и О., оказались для нас огромной обузой и захотели считать каждую корзину, внесенную в вагон, и отделить драгоценности от бумажных денег. Следует помнить, что мы перемещали эти огромные ценности без какой-либо охраны, так как самым безопасным способом было делать это, не привлекая внимания. Наконец в отчаянии я запер А. и О., к их большому неудовольствию, в купе, которое мы предоставили в их распоряжение.

Затем, когда все было благополучно занесено в вагон, начался спор уже за его пределами.

– Наши товарные вагоны отцепляют, – сказал Иван, выходя из кладовки с продуктами. Он говорил с облегчением, так как не одобрял грузовые вагоны, а особенно эти, в которые набились солдаты, ехавшие в отпуск. – Что его превосходительство хочет, чтобы я сделал? – Он всегда меня так величал.

– Пошли за начальником вокзала.

Спорить с чиновником всегда трудно, особенно если этот чиновник – начальник вокзала в России. Я спорил и увещевал его, стоя на платформе, так как я, естественно, не хотел пускать его в вагон, и вокруг нас, как обычно, собралась толпа.

– Почтовые поезда не возят грузовые вагоны, – сказал он сердито.

– А этот повезет, – сказал я, и в эту минуту появился новый большевистский вокзальный комиссар – неопрятный еврей бандитского вида.

– В чем тут дело? – спросил он.

Ему была изложена суть дела. Минуту он чесал в затылке.

– Вагоны должны быть прицеплены. И отправляйте поезд.

Пораженный этим неожиданным решением, принятым столь быстро, наш переводчик поймал мой взгляд и небрежно последовал за комиссаром и начальником вокзала, шедшим по платформе. Прозвенел звонок к отправлению, поезд дернулся и поехал вперед. Наше путешествие началось.

Сэнди вскочил в вагон, когда мы почти проехали платформу.

– Нам дадут проехать пятьдесят миль, – сказал он. – Комиссар телеграфом отправит указания, чтобы там вагоны отцепили. Он сказал: «Эти дураки буржуи к тому времени будут спать».

Мы задумчиво посмотрели на крышу салона-вагона, в котором находились.

– Хилл, – сказал Бойль, – нам с вами будет там наверху скверно, – и улыбнулся со счастливым видом.

Глава 18

Наш поезд медленно тащился. Он был тяжелый и длинный, паровоз был старый, а в топке жгли сырые дрова. Мы подсчитали, что понадобится около трех часов, чтобы доехать до того места, где коварный комиссар предложил отцепить наши вагоны.

Посреди этой холодной и темной ночи, когда сочли, что время пришло, мы с Бойлем вышли на подножку и взобрались на крышу вагона, легли там на живот и стали ждать развития событий.

Наконец мы подъехали к крошечной придорожной станции, где поезд остановился на несколько минут. И когда поезд собрался тронуться, появилась крадущаяся фигура человека бандитского вида, небритого, неопрятного и грязного, который отцепил вагоны. Мы тихо соскользнули на землю и подкрались к нему с двух сторон, затем в ночной тьме полковник нанес удар кулаком, и человек рухнул, как бревно. Мы поспешно заново прицепили вагоны, и поезд двинулся вперед, таща за собой все четыре наших вагона.

Всю ночь мы следили за тем, чтобы не были предприняты другие попытки отцепить наши вагоны. Но то ли люди на станции, от которой мы отъехали, решили, что грузовые вагоны стоят на путях в темноте, то ли было слишком проблематично дозвониться до следующей станции, но в ту ночь больше не было попыток, которые причинили бы нам беспокойство.

Поезд неспешно ехал по заснеженной сельской местности со скоростью приблизительно десять миль в час. Однако эта скорость не показывает нашу реальную скорость продвижения вперед, так как иногда на маленьких станциях мы часами ждали паровозов, топлива, машинистов паровозов. Всякий раз, когда мы останавливались на какой-нибудь станции, это был сигнал для всеобщей свалки. Вагоны были набиты пассажирами максимально плотно, и люди жались друг к другу на крыше каждого вагона, кроме нашего, так как мы изгоняли всех посягателей – иногда с применением силы. Это приходилось делать нам с Бойлем. Двое румын были бесполезны для этого, и мы не могли позвать Сэнди на помощь, так как убийство русских офицеров было в то время обычным делом, поэтому не хотели, чтобы он попался кому-нибудь на глаза. Десять дней мы с Бойлем не снимали одежду. Мы спали по очереди, но оба всегда бодрствовали на каждой станции или остановке.

В Брянске мы попали в гущу боя, который вели войска Российской Советской Республики и войска Украинской Рады.

Советские войска пытались захватить вокзал Брянска, который защищали украинцы с пулеметами при поддержке пары бронированных автомобилей. Обе стороны без разбора палили по поезду. Убитых не было, но около сорока человек получили ранения. Впервые наш поезд летел, как экспресс; мы промчались мимо этой станции и не останавливались до тех пор, пока не отъехали на три или четыре мили. Два наших окна были разбиты, и на вагоне были пулевые отметины, но благодаря его стальным стенкам мы были в относительной безопасности.

В ту ночь, когда был на дежурстве, я увидел на небе яркий свет и решил, что впереди нас ждет беда. Территория, по которой мы тогда проезжали, находилась в руках Советов. Когда мы подъехали ближе к этому сиянию, я обнаружил, что оно исходит от ликеро-водочного завода, случайно подожженного мародерами во время пьянки. Наш поезд резко остановился, и немедленно из вагонов высыпала толпа людей, которые ринулись к заводу.

Это было странное зрелище: пылающий завод, заснеженные поля и сотни людей, бегущих по ним от нашего поезда, чтобы раздобыть для себя водки. Толпа ворвалась в склад, и из его дверей стали, качаясь, выходить люди, держа в руках по шесть или семь бутылок водки. Многие из них не дожидались, когда дойдут до поезда, а открывали бутылки и пили на ходу. Когда час спустя мы тронулись в путь, в поезде ехали сотни пьяных людей.

На следующее утро, когда мы въехали на крупную станцию с серым, старым деревянным обветшалым зданием вокзала, поезд окружил отряд большевистских войск, и поисковая группа во главе с комиссаром вместе с вооруженной охраной начала методический обыск поезда. Выйдя на платформу, я прошел до конца поезда, с которого начался обыск, и отметил, что он проводится очень тщательно, а комиссар – агрессивный задира. Я вернулся, чтобы доложить обо всем полковнику, и мы велели Сэнди и румынам А. и О. вернуться на свои койки и сидеть молча, даже не сметь кашлять. В качестве меры предосторожности я запер двери их купе своим ключом.

К тому времени, когда комиссар во главе своей группы подошел к нашему вагону, я решил, что хороший блеф – наша единственная надежда на безопасность, и приветствовал комиссара, отдал ему честь и с серьезным видом пожал ему руку.

– Вы со своими людьми не можете зайти в наш вагон. Мы входим в иностранную миссию и не подлежим обыску. Если вы проведете обыск, то нарушите конвенцию об экстерриториальности, заключенную между нашей страной и Российской Советской Республикой.

Что-то во мне хихикнуло, так как я знал, что наше правительство вряд ли признает советское правительство в ближайшие годы, а претендовать на экстерриториальность с нашей стороны в нашем положении было на самом деле верхом наглости.

Комиссар мгновение колебался. Его челюсти сжались. Он был решительно настроен исполнить свой долг и обыскать наш вагон.

– Друг мой, – сказал я, – вы совершите большую ошибку, если войдете, так как наша страна никогда не простит такого оскорбления.

– Из какой вы страны? – спросил он.

Если сказать, что мы англичане, то это не помогло бы нам, потому что на тот момент наша страна не пользовалась ни популярностью, ни особенным уважением в России, и поэтому я ответил:

– Мы представляем канадскую миссию.

– Канадскую… канадскую… Это Американская Республика? – спросил простодушный комиссар.

– Да, конечно! – воскликнул я. – Теперь войдите и познакомьтесь с полковником Бойлем – главой миссии. Я знаю, что он будет очень рад познакомиться с вами, но вы должны оставить своих людей на платформе, а я угощу их канадскими сигаретами.

Комиссар вошел, а я пока раздал пачки «Голд флейк» солдатам, которым очень по вкусу пришлись «канадские» сигареты.

Я представил комиссара Бойлю, предложил бренди, хлеб, ветчину, колбасу и сливочное масло, и мы, к возмущению Ивана, закусили в неформальной обстановке. Я боялся, что Иван может позволить своим чувствам взять верх над собой, поэтому пошел и объяснил ему, что то, что мы делаем, абсолютно необходимо. Он покачал головой и тихо сказал:

– Если только комиссар тронет полковника, я буду рад, потому что полковник убьет его одним ударом, и это будет хорошо; жаль только, если эта свинья зальет своей кровью мои ковры.

Мы с полковником посвятили Ивана в тайну того, что мы везем, так как знали, что это наилучший способ заручиться его помощью и поддержкой. И действительно, как только он понял, что мы везем назад королевские драгоценности королю и королеве Румынии, возвел нас в ранг по меньшей мере пэров королевства. Иван знал родословные королевских фамилий Европы – их имена, браки и степени родства. Он знал бесконечно больше о королевском доме Виндзоров, чем я, и говорил о короле Георге, королевской семье и их родственниках так, как будто они были лично ему знакомы.

Наше поведение, подкрепленное бренди, едой и сигаретами, наконец рассеяло подозрения комиссара, и он поднялся, чтобы уйти; прощаясь с Бойлем, он долго щелкал каблуками. Но когда мы вышли в коридор вагона, он обернулся ко мне и сказал:

– А в этом прекрасном вагоне едете только вы одни? Можно мне заглянуть в это купе? – И он приложил руку к двери купе, в котором находились корзины с сокровищами.

– Конечно, – ответил я.

Он открыл дверь купе.

– Что это?

– Корзины.

– Корзины? – спросил он, и в его голосе зазвучало подозрение.

– Да, – ответил я, – с наградами.

– Наградами? – переспросил он.

– От президента Американской Республики российским и румынским солдатам. – Я старался придать своему голосу как можно больше убедительности.

Комиссар просиял навстречу мне и наивно спросил, не могу ли я дать ему американский знак отличия, так как ему очень хотелось бы его иметь. Я сказал, что не могу обещать, но я телеграфирую президенту из Киева. Он горячо пожал мне руку:

– Пожалуйста, пожалуйста, сделайте это.

Наконец он ушел из нашего вагона, а через несколько минут наш поезд поехал дальше.

Мы чудом избежали провала. Как только стал бы известен истинный характер нашего груза, сто к одному, что мы оказались бы задержаны и ограблены. Даже в законопослушной стране такие ценности были бы желанной добычей и непреодолимым искушением для банды предприимчивых воров.

Рано утром следующего дня, когда мы находились приблизительно в 120 километрах от Киева, наш поезд остановился посреди леса. В этом не было ничего необычного, потому что он постоянно останавливался в самых разных неподходящих местах, но, когда по истечении часа не появились никакие признаки движения, я пошел на разведку. Снег вокруг железнодорожного пути был пять-шесть футов глубиной, и оказалось нелегко добраться до паровоза, где от машиниста я узнал, что паровоз неисправен, но он уверен, что через два или три часа он сможет устранить поломку.

Мне кажется, я должен здесь объяснить, что на железной дороге не было никакого движения, так как к этому времени связь почти полностью прервалась. Таким образом, практически не было риска того, что с нами столкнутся другие поезда; но в то же время мы не могли надеяться, что из Киева приедет какой-нибудь поезд и передаст на ближайшую станцию о нашей проблеме или поможет нам починить наш сломавшийся паровоз. Нам самим нужно было сделать все, что в наших силах.

Я был в тревоге. Черные тучи выглядели угрожающе: из них мог пойти снег. У меня не было никакого желания оказаться занесенным снегом. На самом деле, по чистой случайности за два дня до нашего появления в этих краях паровоз-снегоочиститель расчистил железнодорожные пути от снега для поезда, перевозившего войска большевиков.

Через несколько часов я вернулся к паровозу. Ремонт шел полным ходом, и чуть позже машинист сказал, что мы можем ехать. Но теперь какая-то проблема возникла у кочегара. Он поддерживал пар, сколько мог, и у него полностью закончилось топливо, а давление пара в котлах быстро понижалось.

– Что мы можем сделать? – спросил я.

– Ничего, – ответили вместе машинист и кочегар.

Каким-то образом где-нибудь мы должны были найти топливо. Есть что-нибудь в окрестностях, что можно было бы использовать в его качестве? Мы с Бойлем залезли в кабину машиниста и осмотрели местность вокруг нас. На расстоянии приблизительно трех четвертей мили от нас мы увидели вырубку в лесу и велели машинисту постараться доставить нас туда. Он очень старался, но, когда поезд снова остановился, до этого места оставалось еще несколько сотен метров. Мы с Бойлем пошли все разведать. Нам повезло, потому что снежный наст был достаточно крепким, чтобы выдержать наш вес, и на самом краю леса на вырубке мы обнаружили несколько штабелей распиленных и расколотых бревен. Мы вернулись к поезду и собрали пассажиров, которым объяснили, что, так как нет возможности поддерживать в рабочем состоянии паровое отопление, они все замерзнут ночью, и так или иначе, но дрова нужно доставить к паровозу. Пассажиры сразу же все поняли, и мы организовали живую цепочку и начали передавать дрова от штабелей к паровозному тендеру. Некоторым людям снег доходил чуть ли не до подмышек, когда они передавали дрова. Думаю, что эта живая цепь состояла приблизительно из четырехсот человек, и это было довольно вдохновляющее зрелище. Вскоре тендер был доверху загружен дровами. Снег использовали для восполнения запасов воды, и в котлах поднялось давление, достаточное для того, чтобы мы возобновили нашу поездку в Киев.

Три часа спустя стрельба дала нам знать, что мы достигли украинской сторожевой заставы. Мы подъехали и резко остановились. Кочегар был ранен, а машинист сильно напуган. Украинский отряд в живописных алых фуражках с великолепными золотыми кисточками прибыл, чтобы осмотреть поезд. Они подумали, что на нем едет военная часть большевиков, и с огромным облегчением обнаружили, что это обычный пассажирский поезд, в составе которого иностранная миссия. Но когда я упрекнул командира отряда в том, что они обстреляли поезд, не выяснив, дружеский он или вражеский, он просто пожал плечами и сказал, что сожалеет, но дал нам понять, что он не хотел рисковать.

На следующую ночь мы прибыли в Киев. На дорогу у нас ушло более пяти дней, тогда как обычно она занимала 28 часов.

Глава 19

Киев – это живописный город с сотнями церквей, который был столицей Древней Руси. Он находится между богатым регионом, в котором добывают металлы и уголь, под названием Донецкий бассейн, и регионом плодородных черноземных степей.

Украинцы, известные как малороссы, – это люди с крупными головами, высокие, широкоплечие, с длинными конечностями. Они темноволосые и темноглазые, с ярким цветом лица и прямыми носами. Женщины – низкорослые, чаще всего красивые и почти всегда веселые. Я надеялся, что мы сможем отдохнуть в Киеве пару-тройку дней.

Все мысли об этом рассеялись, как только я поговорил с начальником вокзала, который сказал: «Я слышал, вы везете огромные ценности. Почему вы делаете это без вооруженной охраны?»

Я уверил его, что ничего подобного мы не делаем, и тут же узнал, что тем же вечером будет отправляться поезд к границе с Бессарабией.

Я обсудил слова начальника вокзала с Бойлем, и мы решили, что нам необходимо уехать в этот вечер, и дали необходимые указания прицепить наш вагон вместе с грузовыми платформами к отправляющемуся поезду.

В конце ноября Рада (украинский парламент) провозгласила Украину республикой и вступила в сепаратные переговоры с Центральными державами в Брест-Литовске. Это новое украинское правительство состояло в основном из молодых идеалистов, и было легко уже тогда предсказать, что оно просуществует недолго.

Улицы Киева представляли собой весьма оживленную картину. Портные, занимавшиеся пошивом военной формы, вероятно, сколотили себе состояние, так как все офицеры торопились сменить свою русскую форму на украинскую, хотя из экономии сохраняли старые серые шинели. Они также стали вновь носить кокарды и необычной формы головные уборы ярких цветов, характерные для украинских национальных костюмов XV–XVI вв. Повсюду можно было видеть высоких мужчин в красных, зеленых и синих бархатных или плюшевых головных уборах, щедро украшенных золотой и серебряной тесьмой, кисточками или другой отделкой.

Я какое-то время поездил по городу, а затем пару часов понежился в горячей ванне в гостинице «Континенталь». В этой гостинице я встретил своего давнего друга, который состоял в конной гвардии и прекрасно говорил по-английски. Он несколько раз отличился беспримерной отвагой в начале войны, а теперь хотел уехать в Бессарабию. Я понял, как важно иметь еще одного надежного человека в наших рядах на случай опасности, которая становилась все более реальной по мере нашего продвижения, и предложил ему поехать с нами. Полковник Бойль одобрил мои действия, и капитан И. пообещал присоединиться к нам.

Во второй половине дня Бойль пошел в Управление юго-западной железной дороги, чтобы побеседовать с администрацией, после чего он намеревался принять ванну, прежде чем вернуться к нам. Он пошел один, так как служащие в Управлении железной дороги и портье в холле гостиницы «Континенталь» говорили по-английски, и ему не понадобился бы переводчик. Так что Сэнди остался со мной охранять поезд, пока румыны А. и О. отправились повидать своего консула.

Около семи часов вечера наш салон-вагон и товарные платформы были прицеплены к поезду, который в восемь часов должен был уехать в Бессарабию.

В половине восьмого первый звонок возвестил приближающееся отправление поезда. Бойля не было видно. Проходили минуты, я ждал. Прозвенел второй звонок. Десять минут до отправления поезда. По-прежнему никаких признаков появления Бойля. Я начал тревожиться. Что могло случиться с полковником? Лишь что-то очень серьезное могло задержать его в такое время. Я прошелся по платформе. Было восемь часов. Раздался третий и последний звонок, а Бойль так и не появился. Более чем встревоженный его отсутствием, я попросил начальника вокзала отложить отправление поезда на пятнадцать минут. Он с большой неохотой согласился сделать это, так как, хотя ежедневно из Киева выезжали всего два или три поезда в том или ином направлении, он пытался восстановить закон, порядок и пунктуальность в Украинской Республике.

Пятнадцать минут пролетели, а Бойля все так же не было. Я мог бы попросить отцепить наши вагоны, но было совершенно неясно, когда другой поезд отправится к границе Бессарабии. Я принял решение тянуть время насколько возможно. Я занимал покладистого начальника вокзала беседой, подарил ему сигару и настоял на том, чтобы он выкурил ее немедленно. Но что бы я ни делал, ничто не могло заставить его отвести глаза от циферблата часов. В половине девятого он встал и твердо сказал: «Поезд сейчас отправляется». И я, безутешный, пошел смотреть, как отцепляют от поезда наши вагоны, и рассказать Сэнди о том, что случилось.

Но Сэнди что-то увидел в мое отсутствие. «Полковник еще может появиться в любую минуту, – сказал он. – Скажите им, что наш вагон прицеплен к поезду, но к нашей грузовой платформе не присоединен предохранительный трос. Если начальник вокзала строго соблюдает правила, он должен переставить грузовую платформу перед нами и соединить ее тросом с паровозом».

Российские поезда присоединялись к паровозу посредством троса, который петлей охватывал снаружи вагоны, крепясь на клиньях, и свисал почти на уровне верхней части окон. Согласно правилам, это должен был быть трос без узлов, который тянулся от паровоза до последнего вагона.

Идея Сэнди была великолепна. Она означала, что нужно будет заново соединять весь поезд: трос, очевидно, не имел достаточной длины, чтобы дотянуться до двух последних грузовых вагонов, а правила гласили, что на тросе не должно быть ни единого узла.

Начальник вокзала педантично придерживался правил, и, когда я указал ему на трос, он отдал распоряжение заново соединить весь поезд. На это ушло больше получаса. Я знал, что начальник вокзала сразу же отправит поезд, как только будет закончена эта процедура, и стоял рядом вместе с Сэнди и капитаном И., чтобы отцепить наши вагоны от поезда.

Но в этом не было необходимости. В самый последний момент появился Бойль, цепко держа в руках очень большой сверток. Он объяснил, что оказался занят гораздо дольше, чем предполагал, но вернулся бы вовремя, если бы не попал на улице в облаву и почти не лишился чувств от взрыва большой бомбы, волной от которого его швырнуло в продовольственный магазин. Люди в магазине были очень добры к нему, дали ему выпить бренди и настояли на том, чтобы он лежал и не вставал на ноги, а когда он пытался делать это, насильно укладывали его назад. Они ни слова не говорили по-английски, и он не мог донести до них, что ему очень нужно добраться до вокзала. Ему пришлось придумать другой способ. С импровизированной кушетки, на которой он лежал, ему была видна уже приготовленная превосходная индейка. До Рождества оставалось всего несколько дней. Бойль приподнялся на локте и знаками выразил свое желание купить эту птицу. Добрые самаритяне, как я думаю, приняли это за знак его полного выздоровления, упаковали для него эту птицу и отпустили его.

После ужина, когда мы уже далеко отъехали, я уговорил капитана И. достать его балалайку. У него был красивый голос, и он изумительно пел цыганские песни. Мы закончили вечер песнями, а Иван принес нам в высоких стаканах горячий чай с лимоном не без доброй добавки рома. Это было совершенно восхитительное развлечение; при этом поезд для разнообразия ехал с постоянной скоростью десять миль в час. Мы без помех проехали территорию Украинской Республики и даже пересекли границу, которая вела на советскую территорию, без остановки, так как пограничные посты на обеих сторонах крепко спали. И наконец, мы достигли Жмеринки, расположенной в сорока милях от границы Бессарабии.

Все проблемы, с которыми мы до сих пор сталкивались, были случайными. Теперь, когда находились на последнем этапе пути, мы могли столкнуться с организованным противодействием и реальной попыткой отнять у нас ценности.

Сэнди и капитан И. достали крупномасштабную карту и принялись отмечать мили и высчитывать час, в котором должны были прибыть в Яссы, где они планировали устроить обед в честь встречи в доме друзей капитана И.

– Не будьте так уверены, что мы когда-нибудь доберемся до Ясс, – сказал полковник. – Настоящие проблемы ждут нас впереди.

Так оно и оказалось.

В Жмеринке к нам не пришел комиссар – событие столь необычное, что вызвало у меня большие подозрения. Нас оставили в покое. Для человека, который знал Россию, это был нехороший знак. Наш поезд двинулся дальше и достиг Вапнярки, где к нам в вагон вошел взволнованный начальник вокзала.

– Было отдано распоряжение не выпускать ни один поезд в Бессарабию, а ваши вагоны должны быть отогнаны на запасной путь, – сказал он и без дальнейшей суеты принялся исполнять это распоряжение.

В скором времени пассажиры пришли к заключению, что большевики имели в виду именно то, что сказали, и в Бессарабию поездов не будет, и поэтому они отправились в деревню, чтобы либо остановиться там, либо нанять лошадей и сани и поехать дальше своим путем.

Я тем временем пошел в кабинет начальника вокзала, принял властный вид и потребовал паровоз. И в этот момент появился большевистский военачальник в сопровождении своих штабных офицеров.

– Вы задержаны, – сказал он.

– Вы, должно быть, ошибаетесь, – ответил я. – У нас есть мандат от Иоффе, – и показал ему документ.

Он лишь мельком взглянул на него и вернул мне с презрительным пожатием плеч.

– У нас нет никакого желания осматривать ваш вагон или груз, – сказал он мне. – Но вам не будет позволено продолжить ваше путешествие. Ваша миссия находится под прицелом пушек двух батарей в восьмистах ярдах отсюда, и, если вы попытаетесь сдвинуться с места, они откроют огонь.

– Когда мы получим разрешение уехать? – спросил я.

– Не знаю. Возможно, никогда, – ответил этот бешеный военачальник. – Нам известно, что вы что-то украли в России, чтобы передать это Румынии.

– Пойдемте выпьем чаю, – предложил я, но он отказался и повторил, что исполнит отданный ему приказ, если мы попытаемся тронуться с места.

Я вернулся в наше купе. Мы решили, что пока ничего не можем сделать и должны пытаться выиграть время. Так что капитан И., Сэнди и я проводили время за игрой в пикет и пили горячий чай.

Казалось, что минуты тянутся, как часы. Мы были на пороге чего-то зловещего. Мои мысли вернулись к нулевому часу в Ипре или на реке Сомме. Капитан И., вероятно, думал о том же, потому что сказал:

– У меня такое чувство, какое всегда возникает накануне боя.

Румыны А. и О., как обычно, доставляли много хлопот. Они проявляли беспокойство и задавали бессмысленные вопросы типа: что мы будем делать?

Затем мы услышали шум паровозного выхлопа. Где-то на станционных путях стоял паровоз под парами, и я пошел на разведку. Оказалось, что при старом режиме на этой станции круглосуточно держали дежурный маневровый паровоз, а так как никто еще не отменил это распоряжение, несмотря на тот факт, что на самом деле этому паровозу нечего было перевозить на запасные пути, то этот паровоз всегда стоял под парами. Я познакомился с машинистом и кочегаром, угостил их сигаретами и принес им немного еды из вагона. Они оказались дружелюбными и до крайности измученными теми условиями, в которых они жили; они многое могли рассказать о своих тяготах. Мы с Бойлем решили, что этой ночью заберем маневровый паровоз и попытаемся уехать.

Перво-наперво мы отправили Сэнди к начальнику вокзала, чтобы он поднял скандал и потребовал разговора с властями. Ему также было поручено выяснить, где телефонная и телеграфная линии соединяются со станцией. Пока он делал все это, я с капитаном И. отправились на рекогносцировку позиций батарей и обнаружили, что стволы их орудий действительно были наведены на станцию. Некоторые орудийные расчеты стояли рядом с пушками, а остальные сгрудились вокруг жалкого костра. Когда мы снова добрались до станции, мы увидели, что туда прибыл небольшой отряд пехотинцев, чтобы наблюдать за нами; они решили устроиться поудобнее и заняли крошечный зал ожидания, оставив лишь одного часового у двери снаружи, чтобы он вел наблюдение за нашим вагоном.

Мы поужинали, и за столом нам было не очень весело. Потом Бойлю пришла в голову идея организовать концерт, чтобы показать, что нам не о чем тревожиться, и в то же время чтобы рассеять всякие подозрения в том, что мы задумали сбежать.

Концерт имел огромный успех, и солдаты, закутанные в огромные овчинные тулупы, собрались вокруг нашего вагона, чтобы послушать. Я велел Ивану поставить наш самый большой самовар – огромный медный чайник. Когда он разогрелся, я заварил крепкий чай, налил его в самый большой заварной чайник, какой нашелся в нашей буфетной, добавил сахар и содержимое целой бутылки рома и около полбутылки бренди.

Когда все было готово, я вынес чайник солдатам и дружески предложил им выпить чаю с нашими добрыми пожеланиями в здании станции. Они с радостью потащили чайник, и даже часовой пошел вместе с ними в комнату ожидания, чтобы получить свою долю.

Какая ужасная была эта ночь! Достаточно ясная, но завывающий ветер проносился по этой плохо освещенной станции. То тут, то там мерцали лишь гаснущие огоньки нескольких масляных ламп. Как только солдаты ушли пить чай, который я заварил для них, станция осталась совершенно безжизненной.

Кусок полуоторвавшейся железной крыши монотонно хлопал в темноте. Где-то выла собака.

Глава 20

И в этой зловещей обстановке мы разрабатывали план нашей кампании. В полночь мы должны были погасить свет во всем нашем вагоне, а в час – начать действовать. Сэнди должен был перерезать отмеченные нами телефонный и телеграфный провода, а затем держать на мушке своего револьвера дверь комнаты ожидания, в которой находились бойцы большевистской охраны. Если бы кто-то из них вышел и поднял тревогу, он должен был стрелять и любой ценой держать под обстрелом дверь. С этой целью мы дали ему два дополнительных автоматических пистолета и большой запас патронов.

Капитан И. должен был находиться у вагона и оказывать поддержку Сэнди, если с ним что-то случится.

Мы с Бойлем должны были захватить маневровый паровоз, заставить машиниста подвести его задним ходом к нашему вагону, а затем перевезти нас через границу.

А пока мы с Сэнди вышли, чтобы собрать две-три жилы длинного троса, которые были нужны Бойлю для какой-то своей цели.

К часу ночи уже бушевала снежная буря. Завывающий ветер подхватывал снег на земле и швырял частицы замерзшего льда нам в лицо и глаза. Мы с Бойлем подождали, пока Сэнди перережет провода и займет свой пост напротив двери в комнату ожидания, а затем с револьверами на изготовку одновременно залезли на паровоз с противоположных сторон. Кочегар шуровал кочергой в топке, повернувшись к нам спиной. Машинист дремал, положив голову между манометром и кожухом. Он вздрогнул и проснулся. Кочегар резко обернулся. На них глядели дула наших револьверов. Мы сказали им, что от них требуется, и пообещали заплатить им приличную сумму денег и получить для них разрешение жить в Румынии. Наконец они согласились вести паровоз.

Кочегар вышел, чтобы установить регулятор, и Бойль вышел вместе с ним, держа в руке револьвер. Я остался с машинистом и сказал ему, что при малейшем намеке на предательство я нашпигую его свинцом.

Регулятор был установлен. Очень медленно и тихо мы поехали по железнодорожным путям, но мне казалось, что паровоз едет с лязгом и грохотом. Однако нашим союзником был завывающий ветер. Машинист мягко – очень мягко – подал паровоз задним ходом к нашему верному салону-вагону № 451. Сцепка заняла три или четыре минуты, так как железки и тормозные приспособления замерзли, и нам пришлось лить на них кипяток, чтобы освободить их, не производя шума. Наконец мы прицепились к паровозу.

Раздался тихий свист Бойля, и подбежал Сэнди.

– Все в порядке, сэр.

– Благодарю вас, – сказал Бойль. – Забирайтесь в вагон.

Я остался на паровозе. Внимательно следил за машинистом, пока он производил все маневры, и знал, что если бы дошло до крайности, то смог бы взять управление в свои руки. Мы тронулись. Будут ли стрелять батареи?

Слева я видел свет бивачных костров, разложенных вокруг батарей; но не раздался ни один выстрел.

Когда мы проезжали станцию, я увидел, что дверь комнаты ожидания открылась, из нее вышли два или три человека и побежали вдоль платформы. Был пронизывающий холод, но мои зубы стучали от возбуждения, а не от мороза. Бойль распорядился, чтобы мы остановились, проехав десять миль, и мы подъехали к местечку еще более пустынному и продуваемому ветром, чем та станция.

– Я не собираюсь рисковать, – сказал Бойль. – Мы должны оборвать телеграфные провода, вот почему мне нужен был трос.

Из-за ветра нам было нелегко забросить трос поверх телеграфных проводов, которые висели на высоте около тридцати футов на деревянных столбах. Наконец, привязав грузики на концы троса, мы сумели забросить три или четыре жилы троса на провода, однако обнаружили, что все наши совместные усилия не привели к их обрыву. Тогда к нам на помощь пришел кочегар и предложил привязать трос к паровозному тендеру. Провода разорвались с резким металлическим звуком, и мы снова отправились в путь.

Но мы потратили слишком много времени, и люди на станции сумели передать телеграфное сообщение. Через двадцать минут мы увидели, что впереди кто-то отчаянно размахивает красными фонарями во тьме. Мы замедлили ход и разглядели, что ворота на железнодорожном переезде закрыты, чтобы преградить нам путь.

– Поезжайте через ворота, – велел я машинисту.

– Я не смею, сэр. Это слишком рискованно!

Я легонько ткнул ему в ребра ствол револьвера.

– Вперед, – сказал я.

– Даже если вы пристрелите меня, я не стану этого делать. Я отвечаю за жизни людей на поезде и свою жизнь тоже.

Я знал, что он прав, и также знал, что я тоже прав. Я повернулся к нему лицом и резко ударил коленом ему под дых. Он покатился по полу кабины, скрючившись от боли.

Я схватился за рычаг, толкнул его вперед и полностью открыл заслонку. Ветер, частицы снега и пепла попадали мне в глаза, и они слезились. С каждой секундой набирая скорость, мы налетели на ворота и с грохотом разбили их. Паровоз ужасно дернулся, и я подумал, сможем ли мы удержаться на пути, а затем добрый старый маневровый паровоз проволок все перед собой в своем стремительном движении. Всю ночь мы мчались вперед.

Тем временем машинист пришел в себя.

– Мы едем слишком быстро, – сказал он. – Мы приближаемся к опасному изгибу дороги. Дайте-ка я поведу.

И моя короткая карьера машиниста паровоза закончилась.

– Мы, вероятно, находимся неподалеку от румынских сторожевых застав, – пробормотал машинист, и почти сразу же после его слов послышался страшный скрежет, паровоз закачался и через мгновение остановился у насыпи, которой румыны перегородили железнодорожные пути в качестве меры защиты. Впереди нас находившийся сторожевой пост открыл по нам огонь. Я пригнулся в кабине машиниста и сидел так, пока стрельба не прекратилась, и тогда крикнул: «Мы друзья!» – и объяснил румынскому офицеру, что мы из союзнической миссии.

Наше девятидневное путешествие закончилось. Ценности были сохранены. На Рождество мы прибыли в Яссы. С границы А. и О. телеграфировали в казначейство, что они вместе с ценностями находятся на нашем попечении. Когда мы подъехали к вокзалу, двести пятьдесят жандармов встали вокруг нашего маленького поезда, состоявшего из четырех грузовых и нашего специального салона-вагона. Отряд кавалерии окружил жандармов для охраны на румынской территории национальных богатств, которые безо всякого эскорта были привезены из Москвы через охваченные Гражданской войной территории, где не соблюдались никакие законы. А. и О. были счастливы. Они поняли, что наконец-то к доверенному им бесценному грузу относятся с должным уважением. Бойль смотрел на меня и сардонически улыбался.

На вокзале нас встречали министр иностранных дел Румынии и министр железных дорог. Спустя полчаса мы уже принимали поздравления и благодарность премьер-министра господина Брэтиану.

В тот вечер мы возвратились в свой вагон № 451 и устроили себе отличный ужин из холодной индейки, которую Бойль привез из Киева. И тогда, наконец, спустя десять дней мы получили возможность раздеться, чтобы лечь спать, и немедленно заснули спокойным сном.

В знак признания этой услуги его величество король Румынии пожаловал полковнику Бойлю Большой Крест ордена Короны Румынии, а мне – орден Звезды Румынии. Впоследствии за свою службу Бойль получил Большой Крест ордена Звезды Румынии, а я – орден Короны Румынии. Лишь спустя год после завершения военных действий я на деле получил эти награды, когда во время визита в Бухарест меня публично наградили орденом Короны. А ее величество королева Мария, за доброту которой я чрезвычайно благодарен, позвала меня во дворец Котрочень и в ходе личной и неформальной аудиенции наградила меня орденом Звезды.

Глава 21

Ситуация в Яссах была ужасной. Маленький провинциальный город за одну ночь превратился в столицу и должен был вместить не только двор, правительство и тысячи беженцев, но и Генеральный штаб Румынии и административные подразделения армии вместе с иностранными миссиями и посольствами. Это привело к хаосу. В своем вагоне № 451 мы жили сравнительно комфортно, но считали необходимым обедать в столовой Генерального штаба, чтобы поддерживать связь с командующими различных родов войск.

Не могу описать, насколько жалкими были эти обеды. Город Яссы сидел на голодной диете, и меню было неизменным. Обед состоял из супа, сваренного из обрезков конского мяса и капусты, затем подавали вареную, печеную или жареную кукурузу с маленьким кусочком черного хлеба, и все это запивалось бледно-розовым, по вкусу напоминающим уксус вином; кофе варили из высушенных желудей, и он был горьким и противным завершением этой пародии на еду.

В городе люди каждый день умирали от голода, а смертность среди детей была ужасающей. Не было пощады и тягловой скотине. Для лошадей, мулов и быков не было фуража. Было отвратительно видеть, как их кости почти протыкают насквозь их шкуры. Однажды утром я стал свидетелем сцены, когда погонщик пытался заставить одного из запряженных в телегу буйволов подняться с земли, на которую тот упал от истощения. Он тянул буйвола так и сяк, бил кнутом и пинал животное, которое просто отказывалось шевелиться. В конце концов, он подобрал на дороге горсть древесной стружки, засунул ее под хвост несчастной скотине и поджег; от такой муки бык встал на ноги. Слезы текли по лицу погонщика. Телега проползла около сорока ярдов, а потом буйвол снова упал на землю. В отчаянии погонщик выпряг буйвола и оставил его на дороге умирать.

Русская армия в Румынии причиняла много хлопот. Часть дивизий пошла за большевиками, и шла агитация за свержение короля и королевы Румынии.

Особенно один корпус подвергался давлению немецких агентов и систематически голодал из-за большевиков, на которых лежала ответственность за его снабжение, что делалось с целью заставить людей взбунтоваться и начать грабить обнищавшие окрестности. По просьбе начальника румынского штаба генерала Презана и измученного российского командующего – генерала Щербачёва – мы с Бойлем отправились с инспекцией в этот корпус, чтобы посмотреть, что можно сделать. Мы обнаружили его действительно в плачевном состоянии. Рассказы о голоде не были преувеличением. Но мы нашли простой способ немедленно улучшить положение. Мы распорядились застрелить половину лошадей корпуса, и таким образом солдаты и население получили конское мясо. Так как была зима, то неиспользованное мясо было заморожено и сохранено про запас. Оставшиеся кони теперь имели достаточно фуража до той поры, пока мы не доберемся до источников саботажа в колонне снабжения. Мы удалили ответственных за саботаж людей, применив простую уловку: мы рассказали их товарищам о том, чем они занимались, и их товарищи, памятуя о страшных днях, когда они голодали, были готовы линчевать виновных.

Румынская армия с трех сторон была окружена и каждый день ожидала, что Россия воткнет ей нож в спину. Одним из самых хладнокровных и храбрых людей был генерал Бертело – глава французской военной миссии, состоявшей из четырехсот отобранных французских офицеров. Бертело был готов справиться с любой ситуацией и полон решимости воевать с немцами столько, сколько возможно. Его план обороны был известен как «треугольник смерти», потому что он был готов сражаться с немцами, австрийцами, венграми, болгарами и большевиками одновременно до тех пор, пока не закончатся припасы и боезапас. Этот план поддерживали король и королева Румынии и Генеральный штаб. Было трудно побороть угнетенное состояние, так как все знали, что враг захватит всю территорию Румынии до последнего уголка, обрушится на угольные копи Донецкого бассейна, где сможет захватить запасы угля, а также столь необходимое ему моторное топливо на Кавказе – и это был только вопрос времени. Но прежде чем это произойдет, Бертело был полон решимости дать отпор врагу и заставить его дорого заплатить за свою победу.

Ситуация действительно была более чем отчаянная, и любой ценой Россию следовало отозвать. Однажды вечером премьер-министр господин Брэтиану вызвал нас к себе вместе с господином Таке Ионеску. Мы совершили то, что казалось невозможным, привезя румынские ценности в целости и сохранности из Москвы. Не попытаемся ли мы выполнить задание еще более безнадежное – помешать большевикам исполнить свою угрозу объявить войну Румынии? Таке Ионеску выразил свое мнение, что Румыния дорого заплатит за свой отказ принять участие в мирных переговорах в Брест-Литовске. Большевики были решительно настроены уничтожить румынскую королевскую семью и установить советскую власть, и поэтому они делали все, чтобы затеять ссору. И Брэтиану, и Таке Ионеску полагали, что могут справиться и с враждебностью Германии, и с большевистскими интригами по отдельности; но у них не было никаких шансов, если они подвергнутся нападению с двух сторон одновременно.

Господин Брэтиану также пояснил, что румынские войска входят на территорию Бессарабии, где займут стратегические точки на реке Днестре не с целью ее оккупировать, а единственно для того, чтобы защитить припасы военного назначения и запасы зерна Румынии. Как и все другие губернии России, Бессарабия провозгласила себя автономной республикой. Ею управлял совет, который назывался Сфатул Церий, расположения которого искали и Румыния, и Советская Россия – каждая для своих собственных целей. В то время как решение Румынии занять стратегические точки на Днестре было вполне понятным, мы знали, что это, вероятно, будет последним предлогом для большевиков, чтобы объявить войну. И Брэтиану, и мы осознавали эту опасность, но в сложившейся ситуации понимали, что он выбрал из двух зол меньшее.

Господин Брэтиану попросил нас объяснить позицию Румынии Троцкому и сделал упор на следующие пункты:

1. Румыны не могут допустить и не допустят, чтобы российские войска оставили свои позиции на фронте, прошли, вооруженные, по территории Румынии и разграбили страну, как делали это раньше. Всем российским войскам будет разрешено покинуть Румынию, как только появится транспорт для проведения организованной эвакуации; но они должны оставить свое оружие, которое будет им возвращено, как только будет подан транспорт.

2. Румынские войска будут выведены из Бессарабии, как только собственность и запасы Румынии будут перевезены в Румынию. У правительства Румынии нет территориальных притязаний на Бессарабию.

3. Правительство Румынии не арестовало ни одного из советских уполномоченных; а если какие-то аресты имели место, то только по приказу российского главнокомандующего генерала Щербачёва.

4. Румыны не могут в будущем допустить проведения большевистской агитации в рядах румынской армии и будут принимать меры против агитаторов.

Мы с Бойлем начали понимать, что нам пора возвращаться в Петроград, и мы согласились выступить в роли представителей румынского правительства. До Киева мы ехали другим путем, чтобы избежать Вапнярки, где, как мы думали, нас вряд ли ждал теплый прием. Перед отъездом я купил большие серебряные часы фирмы «Ингерсолл» и отдал их мастеру для гравировки на них надписи: «В благодарность от Президента Канады» – это на тот случай, если мы снова встретимся с комиссаром, который хотел получить канадскую награду. Мне показалось, что часы тоже подойдут для этой цели. И это была очень удачная идея, потому что мы все-таки встретились с ним на обратном пути. До него дошел слух, что он упустил из рук огромные ценности, и был настроен далеко не дружелюбно. Но подаренные часы полностью изменили его отношение.

Петроград выглядел чуть более запущенным и чуть более обветшалым, чем когда мы там были в последний раз. На улицах не было никакого подобия закона и порядка. Постоянно шли бои между красногвардейцами и противниками большевиков, и расстрелы на улицах были обычным делом.

В это время была учреждена ЧК, и важной частью ее работы была борьба с мародерством.

В начале войны царь специальным указом ввел в России сухой закон, и, хотя этот запрет соблюдался не очень строго, было трудно достать водку и вино. Но теперь последние следы этого ограничения, введенного царем и проводимого в жизнь его верными слугами, исчезли. Главной целью толпы было достать алкоголь, и алкоголь был наготове, только руку протяни. Во всех кварталах в подвалах гостиниц, на государственных складах, в частных резиденциях хранились запасы этой драгоценной жидкости, и неорганизованная толпа начала совершать набеги на такие места.

Это было ужасное зрелище. Толпа сносила двери, выкатывала бочки с вином на улицу и вскрывала их на мостовой. Бутылки уносили ящиками; горлышки бутылок отбивали об стену, а их содержимое выпивали на месте. За несколько минут собиралась большая толпа рабочих, солдат, матросов, извозчиков, мужчин и женщин всех сословий. По канавам текло вино, а улицы были полны качающихся пьяных людей, прежде чем успевала появиться военная охрана.

По прибытии в Петроград я счел необходимым познакомиться со знаменитым Яковом Петерсом, который возглавлял ЧК в этом городе. Это был спокойный латыш с печальным лицом, который всю свою жизнь был революционером. Он ненавидел ту работу, которой занимался, но понимал, что она необходима. Будучи в ссылке, он много лет прожил в Лондоне, где по-прежнему жила его жена-англичанка с их дочерью. Он их очень любил и сильно страдал оттого, что из-за полной дезорганизации работы почтовой службы не мог посылать им письма, и попросил меня оказать ему услугу и отправить письмо его жене английским курьером. В моем присутствии он написал письмо и вручил его мне в незапечатанном конверте; я был рад, что у меня была возможность отправить его для него.

Президент Вильсон выступил с речью о четырнадцати пунктах мирного договора. Агент американской разведки господин Сиссон, который работал под прикрытием американского пресс-бюро, за рекордное время сделал перевод этой речи на немецкий и русский языки, и, мне кажется, около ста тысяч листовок с этой речью были расклеены по всему Петрограду. Это была очень умная пропагандистская работа, как и способ, с помощью которого Сиссон сумел распространить текст речи о четырнадцати пунктах в немецкой армии на российском фронте.

Интеллектуальная Россия была невысокого мнения о четырнадцати пунктах. Однажды я обсуждал их с одним хорошо информированным русским, который, качая головой, подытожил отношение русских: «Сам Господь Бог смог придумать всего лишь десять заповедей, беседуя с Моисеем, а Вильсон – пять тысяч лет спустя – умудрился придумать четырнадцать».

Не думаю, что кто-то в те времена понимал, какую роль сыграет эта речь президента Вильсона о четырнадцати пунктах. Безусловно, она не пользовалась большой популярностью в Англии или Франции, но за следующие девять месяцев она оказала колоссальное влияние в Германии. Ведь когда ей стало понятно, что она истощает свои ресурсы, она начала строить свои надежды на мир, основываясь на этих четырнадцати пунктах. Наверное, для мира было бы лучше сейчас, если бы этим четырнадцати пунктам следовали более неукоснительно, а Версальский мир не был бы подписан.

Казалось, что мы приехали не в самое удачное время, чтобы доставить сообщение от господина Брэтиану в советское Министерство иностранных дел. В тот самый день большевики бросили господина Диаманди, посла Румынии в России, в Петропавловскую крепость. Это последнее усилие ускорить ссору между двумя странами было грубым нарушением принципа дипломатической неприкосновенности и стало вызовом всем послам в Петрограде. Каждый из них понимал, что если ничего не сделать, то он очень скоро разделит судьбу господина Диаманди.

Поэтому дипломатический корпус предпринял коллективный демарш против заключения в тюрьму Диаманди. В то время министр иностранных дел Троцкий был в отъезде в Брест-Литовске для ведения переговоров, поэтому делегацию дипломатов приняли в Смольном институте Ленин и Залкинд.

Через час мы с Бойлем уже были в Министерстве иностранных дел, куда Залкинд приехал из Смольного.

Господин Залкинд был заместителем комиссара иностранных дел; это был весьма неприятный горбун, злобный, как крыса. Он ненавидел Англию и презирал Румынию и был максимально груб с нами. Нам с Бойлем обоим было очень трудно сдерживаться от применения к нему насилия; мы чудом держали себя в руках, но беседа все равно ни к чему не привела, естественно.

В те же сутки поздно ночью господин Диаманди был освобожден, а дипломатические отношения между Советской Россией и Румынией были разорваны. Господин Диаманди получил свой паспорт и обещание безопасного проезда до финской границы. Он должен был уехать на следующий день. До отъезда в Румынию я открыл маленькое частное информационное бюро, и вечером один из моих агентов сообщил мне, что секретная служба большевиков отдала приказ убить господина Диаманди, и аналогичная судьба должна была постичь двух депутатов Учредительного собрания и недавних министров правительства Керенского Кокошкина и Шингарева. Мы немедленно поспешили в посольство Румынии и предупредили господина Диаманди не покидать свой дом без нужды, а когда он поедет к границе, то ему необходимо позаботиться о надлежащей охране. С радостью могу сказать, что он благополучно добрался до Финляндии. Но Кокошкина и Шингарева настигла уготованная им судьба. Первоначально их бросили в сырую, грязную камеру в Петропавловской крепости, откуда ввиду энергичных протестов социалистов (так как там они подхватили воспаление легких) они были переведены в Мариинскую больницу. Но это их не спасло. Через день или два они были зверски убиты на своих больничных койках. Официальные большевистские газеты заявили, что это убийство – дело рук провокаторов, однако все наши данные свидетельствовали об обратном.

И хотя нам не удалось предотвратить войну между Советской Россией и Румынией, мы лелеяли надежду, что сможем остановить военные действия. Но чтобы сделать это, мы должны были добраться до человека, который вел боевые действия, – Христиана Раковского, а он находился далеко – на Юге России.

Предлагать советским властям, чтобы мы с Бойлем выступили в роли посредников между Россией и Румынией, было бы, конечно, в высшей степени бестактным. Но есть много способов добиться своего, и фортуна снова улыбнулась нам. Комиссар Невский упросил нас поехать на Юг России, чтобы доставить товарный поезд с сырой нефтью и бензином в Петроград. Государственная машина могла сломаться и рухнуть из-за отсутствия товаров первой необходимости современной цивилизации. Сотни железнодорожных вагонов были погублены из-за того, что не было сырой нефти для смазки их осей.

Поездка в любом южном направлении подходила нам для нашей цели, и мы с радостью согласились выполнить это задание. Мы решили, что так или иначе доберемся до Раковского. Мы поставили перед собой нелегкую задачу. Уже несколько недель королевские курьеры не могли ездить между Петроградом и Яссами, и скопилось огромное количество мешков с почтой, посылок и т. д. для посольства Великобритании во временной столице Румынии. Но мы были настолько уверены в своем конечном успехе, что предложили захватить с собой эти мешки, и господин Линдли (теперь сэр Фрэнсис Линдли, чрезвычайный и полномочный посол в Лиссабоне), который в то время был поверенным в делах в Петрограде, был очень рад передать их нам.

Полагаю, Иван, вероятно, подумал, что в мешках содержатся другие королевские сокровища, потому что он не раз упомянул свои ковры, когда мешки принесли в вагон № 451. В этой поездке к нам присоединился один наш русский друг, которого я буду называть «майор». Наш план состоял в том, чтобы сначала поехать в Харьков, а оттуда пробраться к Черному морю. Все шло хорошо, пока до Харькова не осталось проехать около ста миль, когда, проехав Орел, наш поезд лоб в лоб столкнулся с другим поездом. Меня выбросило с койки на пол, но я взял себя в руки, натянул резиновые сапоги, надел поверх пижамы пальто и пошел посмотреть на размеры ущерба. В результате столкновения наш поезд загорелся; пламя неистово полыхало, а ветер разносил его по всему поезду. Но мы разбились на группы и вручную оттащили вагоны, еще не охваченные пламенем, подальше от места пожара.

Бедный старина № 451 сильно пострадал, его буфера были разбиты, а туалет и кладовая для продуктов въехали друг в друга. Утром наш вагон был отбуксирован назад, в Орел, где мы предложили в мастерской огромные деньги за починку нашего вагона за сутки. Вдохновленные этим стимулом, ремонтники работали, как троянцы, и закончили починку в рекордные сроки.

Чтобы скоротать время, майор отвел нас к своим друзьям, у которых был чудесный дом в поместье неподалеку от города. Его хозяин и хозяйка жили вместе со своими детьми, страшась за свою жизнь; все, за исключением самого дома, было у них конфисковано и вывезено. Продуктов было практически не достать, но в доме был погреб с запасами великолепного вина, шампанского и коньяка «Наполеон», которые употребляли более или менее там же.

Семья была обязана своими жизнями и владением домом пожилой, маленькой, седой гувернантке, которая жила с ними много лет. Она родилась в Финсбери-Парке и была самой старшей из десяти дочерей врача, практиковавшего в Северном Лондоне. Когда разразилась революция, она пошла в местный Совет и угрозами заставила его членов передать дом и своих работодателей под ее опеку. Мне сказали, что у нее был острый язычок, и она знала всех бездельников, которые вошли в Совет, и всякий раз, когда она была чем-то недовольна, она шла в Совет и ругала их на чем свет стоит. Ее обожала вся семья, а встретив ее за столом, никому и в голову не пришло бы, что она может прогнать хотя бы гуся.

Как только наш вагон был готов, мы продолжили свой путь в Харьков, который находился в руках большевиков. Начальник его гарнизона наделил себя званием адмирала и имел в своем распоряжении отряд моряков, которые терроризировали город, значительно больший по размерам, чем Манчестер.

Сам начальник гарнизона, молодой человек, питал лютую ненависть к своему собственному отцу и однажды, когда между ними произошла особенно громкая ссора, он зарубил своего старика-отца топором. В царской России не было смертной казни за преступления на почве страсти, и молодой человек, приговоренный к пожизненному заключению, был отправлен на остров Сахалин. Когда началась революция, он бежал с острова и принял активное участие в захвате Петрограда большевиками. Не было никаких сомнений в том, что этот человек был маньяк, одержимый мыслями об убийствах, и я раз или два имел с ним неприятный разговор. «Голову с плеч!» – был его приговор любому, кто вызвал его недовольство или оказался на его пути, а окружавшие его пираты незамедлительно исполняли его приказы.

Однажды я увидел, как двое матросов в черных бушлатах мановением руки освободили от толпы народа вокзальный перрон. Западный мир научился считать казаков русскими террористами, но они не внушали и тысячной доли ужаса, который менее чем за три месяца сумели вселить в сердца людей моряки Балтийского и Черноморского флотов.

Не было никакой надежды добиться чего-нибудь в Харькове, где всем командовал этот маньяк, и мы уехали в Купянск (день пути на юг), чтобы поговорить с главнокомандующим большевистских Вооруженных сил, который очень искусно вел боевые действия против белогвардейских войск на Юге России. Именно эта Белая армия под командованием генерала Деникина позднее чуть не вымела из России советскую власть.

Комиссар Антонов, которому было всего около тридцати пяти лет, был ветераном-революционером, проведшим много лет в тюрьмах за политические преступления.

За свою деятельность во время революции 1905 г. он был осужден на смерть, но приговор был заменен на двадцать лет тюрьмы на страшном острове Сахалине. Это был худой, истощенный мужчина в темно-синих очках, которые придавали ему самый зловещий вид. Он был блестящим стратегом, человеком действия с сердцем льва.

Присущие этому человеку честность и храбрость иллюстрирует следующий эпизод. За несколько недель до нашего знакомства с ним он был захвачен в плен белыми, когда те завладели Центральным телеграфом и телефоном во время одного из восстаний в Петрограде. Этот переворот был плохо спланирован. Здание было захвачено кадетами – мальчишками пятнадцати – семнадцати лет, которые, увидев, что их положение безнадежно, вывели Антонова из камеры, в которую они его посадили, и пообещали освободить его, если он проведет переговоры о перемирии и обеспечит им помилование.

Антонов дал им честное слово и был встречен громогласными приветствиями красногвардейцев, когда они увидели, что он выходит из здания безоружный. Красногвардейцы, окружившие здание, любили Антонова и жаждали перебить белых, взявших его в плен. Его немедленно окружили радостные толпы солдат, которые столпились вокруг, обнимали и жали ему руку. «А теперь мы пойдем и перестреляем этих „белых“ собак».

И тогда Антонов заговорил, перекрикивая шум. Он сказал, что нужно заключить перемирие и позволить защитникам здания беспрепятственно уйти из него.

Какое-то время было неясно, как повернется фортуна. Красногвардейцы были упрямы. Они настаивали на том, чтобы перебить людей внутри здания, как они и собирались. «Хорошо, – сказал Антонов и пошел назад к этому зданию. – Я сам буду стрелять в Красную гвардию, и вам придется переступить через мое мертвое тело, прежде чем доберетесь до остальных».

Мы объяснили Антонову цель нашей миссии, связанную с доставкой нефти и другого сырья, и добавили, что ничего невозможно сделать, пока в Харькове командует этот маньяк.

Антонов, который знал этого человека еще на Сахалине и восхищался им как борцом, понимал, что он совершенно не годится для своей нынешней должности, и приказал немедленно перевести его в воюющее подразделение. Прислушавшись к нашему предложению, Антонов затем вернул на свои должности многих прежних железнодорожных специалистов, и через двенадцать дней товарный поток на север – в Москву и Петроград – увеличился на 47 %.

Тем временем советские делегаты ни в чем не преуспели в Брест-Литовске, и немецкая армия начала методичное вторжение на новые российские территории. Это дало нам подсказку. Мы сказали Антонову, что война, которую вели советские войска против Румынии, лишь еще больше укрепляет положение Германии. Он с нами согласился. Сам он был бессилен что-либо сделать, но предложил нам повторить то же самое, что мы сказали ему, в Верховном Совете в Севастополе, который вел боевые действия против Румынии.

В Севастополе незадолго до этого произошло ужасное массовое убийство офицеров Черноморского флота их подчиненными. Весть об этом распространилась по всей России, и Советы объявили в Крыму военное положение. Тем не менее Антонов дал нам пропуск, чтобы мы могли поехать туда.

Два дня спустя мы оставили позади холодные степи и ступили на южные земли, согреваемые весенним солнцем. Однако немецкая разведка узнала о нашем смелом предприятии и приняла решение остановить нас любой ценой. Мы узнали о ее действиях от почетного британского консула, который все еще проживал в Херсоне. Немцы сбросили все маски и открыто говорили, что через несколько недель Крым будет оккупирован немецкой армией. К этой новости они добавили новую информацию и для нас распускали еще более тревожные слухи о том, что семьдесят девять британских военных кораблей прорвались через Дарданеллы, и эта флотилия уже на пути к Севастополю с явным намерением уничтожить российский флот и наказать людей, убивших своих офицеров. А авангард этой карательной экспедиции едет поездом в виде двух британских офицеров, которые должны подготовить все в Севастополе для прибытия флота. Немцы купили в Севастополе какую-то газету, и в утреннем выпуске того дня, когда мы должны были приехать, эта байка была изложена со всеми подробностями.

Когда мы въехали в Севастополь, наши взоры остановились на толпе, собравшейся вокруг вокзала: люди роились на платформе, заполняли железнодорожные пути; толпа, обезумевшая от жажды крови, хотела отнять наши жизни. Я подумал о Духонине и содрогнулся. Это была толпа, точно такая же, как и в Могилеве, но на этот раз намеченными жертвами были мы.

Злодейского вида тип с изуродованной ступней зашел в наш вагон, а за ним вошли два моряка с револьверами наиз готовку. Человек с изуродованной ступней пришел с самыми воинственными намерениями, и, когда он заговорил, мы поняли, что он находится под влиянием слухов, распущенных немцами. Потом заговорил Бойль, и эти люди его слушали.

После двух долгих часов дебатов нам удалось ослабить подозрения комиссара Спиро (так звали человека с изуродованной ступней), и, наконец, он убедился, что мы – не авангард британской эскадры. Тем временем толпа снаружи устала ждать. Снова раздались бешеные вопли разъярившейся толпы. Спиро признал, что мы попали в трудное положение, так как народ намеревается нас линчевать. Но Спиро не был трусом. Он вышел на платформу нашего вагона и своей пламенной речью утихомирил толпу. В ее конце к нашему вагону пришла делегация из восьми человек, чтобы выслушать наш рассказ. Мы снова прошли через все это с самого начала, и по истечении еще одного часа мы их убедили.

Уже начинало темнеть, когда мы с Бойлем, Спиро и делегация вышли из вагона. Бойль сказал речь на английском языке, я ее переводил, а потом во главе толпы мы прошли в редакцию той самой газеты, которой владели немцы, и она была тут же разгромлена толпой.

На следующий день мы узнали, что после массового убийства офицеров Раковский и Высший военный совет переехали из Севастополя в Одессу.

В Севастополе эта новая война с Румынией была совсем не популярна в народе. Моряки хотели прекратить воевать, а здесь из них сформировали отряды, которые были отправлены в Одессу воевать с новым врагом. По нашему предложению, они приняли резолюцию с требованием прекращения войны и попросили нас отвезти эту резолюцию в Высший военный совет.

Наше пребывание в Севастополе было очень коротким, но, безусловно, успешным. Наша популярность стремительно росла. Из намеченных жертв жаждавших крови людей мы внезапно стали народными кумирами. Перед нашим отъездом моряки Черноморского флота организовали специальный прием в нашу честь. Утром нас провезли по полям сражений Крымской войны. Мы побывали на Малаховом кургане; постояли на месте, с которого началась атака Легкой кавалерийской бригады; посетили кладбище, на котором были похоронены тела британских солдат после Крымской войны.

Большевистский главнокомандующий Черноморским флотом был в прошлом кочегаром; на последовавшем вслед за поездкой обеде официальной хозяйкой была бывшая повариха, которая сказала мне, что для этого случая позаимствовала лучшее платье своей хозяйки. Чтобы придать своему облику больше красоты, она надела пару черных шелковых митенок, которые были фамильной ценностью ее хозяйки.

Все мероприятие было наивным в своей простоте, но его организаторы проявили радушие и неподдельное дружелюбие. Трудно было поверить, что эти люди могут быть дикими зверями, которые всего лишь неделю тому назад жестоко убили сотни невооруженных людей, единственной виной которых было то, что они являлись морскими офицерами. Но даже в разгар приема мы не могли полностью забыть об этом. Это были те же самые люди, которые всего день или два назад под глумливые насмешки толпы с мраморной набережной бросали в море своих офицеров, к ногам которых были привязаны звенья якорной цепи. Это были люди, которые придумали способы умерщвления, наводящие еще больший ужас, чем жестокости пиратов былых времен. Мы с радостью уехали из Севастополя в Одессу.

Глава 22

Мы выяснили, что советский главнокомандующий войсками, воевавшими с румынами, жил на Одесском вокзале. Это был полковник-изменник по фамилии Муравьев, и беседовать нам с ним стало неприятно, как только мы узнали в нем человека, который бросил толпе эполеты генерала Духонина и столкнул его на платформу, где тот был растерзан. Войска Муравьева не принимали активного участия в боевых действиях. Они перекрывали пути снабжения Румынии с намерением голодом довести страну до революции.

Когда мы передали ему резолюции, принятые моряками в Севастополе, Муравьев пришел в ярость. Было созвано заседание Высшего военного совета, на которое позвали и нас. Христиан Раковский был председателем Совета. Это был невысокий темноволосый мужчина с умными глазами, который, казалось, знал большинство языков мира, за исключением английского. Он был румыном, рожденным в Болгарии; свое образование он получил в парижской Сорбонне и питал неугасающую ненависть к стране, откуда он был родом. Со студенческой скамьи он занимался революционной деятельностью и был источником постоянных неприятностей и Румынии, и Болгарии. По-видимому, он испытывал личную неприязнь к королевской семье и военной касте Румынии и с нетерпением ждал того момента, когда там установится советская власть.

Кроме Муравьева и Раковского, остальные члены Совета были жалким сборищем ничтожеств; кое-кто из них не умел ни читать, ни писать. Было странно видеть Раковского во главе такого собрания и невозможно представить, что однажды в качестве советского посла в Сент-Джеймсском дворце он одержит победу над Министерством иностранных дел Великобритании. Именно это он и сделал, когда разработал договор об англо-российской торговле, из-за которого пало первое лейбористское правительство Великобритании в 1924 г.

Раковскому мы доставили сообщение, которое господин Брэтиану передал нам для Троцкого. Мы убеждали его прекратить военные действия. Раковский был непреклонен, но мы не давали ему отдыха, докучая ему день за днем и указывая ему на то, как радикально изменилась общая ситуация с того момента, когда большевики объявили Румынии войну в январе. Мы обращали его внимание на то, что переговоры в Брест-Литовске зашли в тупик, что немцы наступают на Петроград и продвигаются в Украину, что армия, которая сейчас используется против Румынии, нужна для ведения боевых действий против Германии.

Наконец Раковский согласился собрать заседание с целью обсудить условия, на которых Советы будут готовы прекратить военные действия. Чтобы все мероприятие было более внушительным, мы с полковником Бойлем уговорили присутствовать на нем консулов Великобритании, Франции и Соединенных Штатов Америки. Совещание началось в десять часов вечера. Мы с Бойлем уже были прекрасно осведомлены об общей ситуации. Румыния, как я уже говорил, должна была временно сохранить за собой Бессарабию, чтобы защитить свои продовольственные ресурсы. С другой стороны, Раковский был решительно настроен не допустить этого, потому что имел предвзятое мнение, что не должен уступать никаких российских территорий, и помимо всего прочего хотел, чтобы Бессарабия стала плацдармом, с которого Советы смогли бы вести свою пропаганду против Румынии, – пропаганду, которая, кстати, имела бы дополнительную силу в голодающей стране. Первые предложения Раковского ни при каких условиях не могли бы быть приняты румынским правительством, и мы это знали. И всю ту ночь напролет мы убеждали, настаивали, спорили и не давали ему ни минуты покоя. После нескольких часов переговоров мы уговорили его изменить все пункты, кроме одного. Это был пункт, касавшийся Бессарабии. Раковский хотел, чтобы румыны немедленно покинули этот регион, а мы со своей стороны настаивали на том, чтобы они сделали это лишь после того, как получат возможность вывезти свои продовольственные запасы.

Мы снова и снова предлагали такие формулировки этого пункта договора, чтобы они по возможности максимально устраивали Раковского и при этом охраняли интересы Румынии.

Лишь в пять часов утра он наконец согласился на нашу формулировку. Документ был составлен в двух экземплярах, и под ними были поставлены подписи членов Высшего военного совета. Именно тогда я обнаружил, что двое или трое членов Совета не умели ни читать, ни писать. Теперь нужна была только подпись Раковского, а он все никак не мог принять решение поставить свою подпись. Он читал и перечитывал черновик документа, оспаривал формулировку, предлагал изменения, затягивал с решением. Но мы с Бойлем не соглашались ни на какие изменения. Было уже шесть часов утра. Консулы и члены Высшего военного совета были уже измотаны до предела. Всем уже все надоело. Наконец Раковский сдался и подписал документ, который – после того как его позднее подписало правительство Румынии – стал первым мирным договором, заключенным во время Великой войны.

То, что Раковский поставил свою подпись, – это целиком заслуга полковника Бойля. Он целыми днями наблюдал за этим человеком и узнал все его привычки. Он знал, что Раковский большой трудоголик и обычно работает по ночам, а ложится спать приблизительно в пять утра, чтобы подняться в десять. Бойль решил измотать Раковского, и ему это удалось. Раковский подписал документ просто потому, что физически устал.

Мы немедленно послали телеграмму правительству Румынии о том, что полковник Бойль привезет договор в Яссы, и одновременно договорились о трехдневном перемирии. Невозможно было отправить наш вагон № 451 в Яссы, так как железнодорожный мост через реку Днепр был взорван во время недавних военных действий, и полковник Муравьев пообещал на следующее утро дать в распоряжение Бойля автомобиль.

Мы терпеливо ждали, но обещанного автомобиля все не было. В половине одиннадцатого я пошел все разузнать и выяснил, что машина из военного гаража получила приказ и уехала на вокзал. На Юге России было очень мало автомобилей. Возможно, не более дюжины их было в Одессе, и все они были заняты. Наконец, мы выяснили, что случилось с машиной, заказанной для нас. Шофер подъехал к вокзалу и оставил автомобиль, чтобы доложить о своем прибытии. Увидев, что в машине никого нет, двое солдат Муравьева сели в нее и уехали на свадьбу. Шофер побежал за ними вдогонку и, забыв о том, что должен явиться к нам, принялся искать свою машину по всей Одессе. Чуть позднее утром он наткнулся на нее: она стояла около какого-то дома пустая. Он живо запрыгнул на свое сиденье и завел мотор. Кто-то в доме, где праздновали свадьбу, услышал этот звук и открыл по нему огонь из окна. Шофер стал отстреливаться и убил двоих гостей на свадьбе, был сам серьезно ранен, но сумел доехать до гаража.

Нужно было найти другого водителя, и, наконец, к Бойлю приехала машина все еще со следами этого конфликта на себе.

Мы решили, что я останусь в Одессе, и в случае если произойдет ожидаемое вторжение немцев, то моя задача – вывести наш вагон № 451 в безопасное место. Тем временем Бойль и майор должны были отвезти договор в Яссы и возвратиться, уложившись по возможности в тридцать шесть часов. Но мне не суждено было снова увидеть Бойля раньше, чем спустя более года, когда мы встретились на Парижской мирной конференции. Правительство Румынии не хотело подписывать условия Раковского, и прошло несколько дней, прежде чем это было наконец сделано. Они возражали именно против пункта договора по Бессарабии. Время показало, что опасения Раковского относительно планов Румынии на Бессарабию были справедливы. Много лет спустя я снова встретился с Раковским на Генуэзской конференции, и первыми словами, сказанными им мне, были: «У меня в кармане все еще лежит мирный договор с Румынией, но румыны по-прежнему владеют Бессарабией. Вы уговорили меня против моей воли, так что теперь вы должны исправить ситуацию». Слова Раковского были сказаны в шутку, но у меня такое чувство, что однажды этот мирный договор, подписанный в Одессе, сыграет свою роль в Международном суде. Рано или поздно Россия потребует от Румынии вернуть ей Бессарабию, и Румынии будет трудно защитить свои права собственности.

Наконец Бойль прислал телеграмму о том, что румынское правительство подписало и скрепило печатью договор. Он добавил также, что задержится еще на несколько дней по причине срочной работы, которую он должен выполнить до возвращения.

Тем временем немецкие войска оккупировали Киев и двинулись на Одессу. Город был обречен, и высшие офицеры готовились спасаться бегством.

У полковника Муравьева стоял под парами паровоз с прицепленным к нему поездом, и он был готов к отправлению в любой момент. Я потребовал паровоз для своего вагона № 451 и пошел в депо, чтобы его выбрать. Там я нашел и реквизировал совершенно новенький паровоз, затем прошел на угольный склад и увидел тендер, доверху нагруженный углем; я не ушел, пока к паровозу с тендером не был прицеплен мой № 451. Естественно, я подружился с машинистом и механиком, дал им хорошую сумму денег и включил их в свою команду.

А еще я реквизировал автомобиль на случай, если нам придется ехать по обычным дорогам; добавив открытую платформу к своему поезду, я устроил ее таким образом, чтобы мог сгрузить с нее автомобиль везде, где захочу. Каждый вечер с огромной гордостью я ходил инспектировать свой поезд, который состоял из большого нового паровоза с доверху набитым угольным тендером, салона-вагона № 451 с целыми окнами (в немногих российских железнодорожных вагонах сохранились окна) и прекрасно отполированными медными ручками и открытой платформы, на которую каждый вечер грузили и тщательно крепили автомобиль.

Пропуск, который я получил от Муравьева, является интересным документом, а формулировка второго пункта довольно странная, так как гласит: «Капитану Хиллу разрешено носить при себе как холодное, так и огнестрельное оружие».

Однажды утром я проснулся и обнаружил, что запасные пути, на которых стоял поезд Муравьева, пусты, и его поезда нет. Это означало, что немцы будут в Одессе в любой момент. Муравьев ускользнул, не сказав мне ни слова. Безумно рассерженный, я поехал в город повидаться с Раковским. Тот тоже был готов к бегству, но еще не уехал. Он находился на борту одного из кораблей в гавани. Я пошел к нему, чтобы расспросить. Да, немцы идут прямо на Одессу, и он полагает, что мне не удастся уехать на поезде.

Был лишь один шанс. Немцы, возможно, еще не достигли транспортного узла, из которого железнодорожная ветка шла на Севастополь; так что я забрался на паровоз, и мы помчались к узловой станции. Немцев не было видно. На узловой было все спокойно.

На самом деле тревога была ложной. Немцы оккупировали Одессу лишь через неделю. Но именно ложная тревога помешала мне соединиться с Бойлем. Он тем временем вернулся в Одессу с экземпляром мирного договора с подписями и печатью правительства Румынии и после беседы с Раковским снова уехал в Румынию.

Прежде чем ему удалось снова приехать в Одессу, пришли немцы и оккупировали город, и мы с Бойлем были отрезаны друг от друга.

Тем временем на станции неподалеку от Николаева я попал в ситуацию, которая могла бы оказаться гораздо более опасной, чем немецкий плен. Маленькая станция была пуста, и, казалось, на ней не было ни души. Вскоре появился начальник станции, и от него я узнал, что здесь с минуты на минуту ждут прибытия Маруси Никифоровой, которая держит в страхе все окрестности, и поэтому все разбежались.

Эта амазонка собрала банду приблизительно из двухсот головорезов и действовала самостоятельно на железных дорогах. Обычно ее банда появлялась на станции, захватывала наличные деньги и все, что ей хотелось, конфисковывала продукты питания, расстреливала всех, кто выражал протест, а затем ехала дальше. Маруся жила с теми членами банды, кто ей приглянется; она была женщиной с переменчивым вкусом и постоянно меняла возлюбленных. У нее не было никаких политических взглядов, она была обычным мародером.

Внезапно начальник станции бросился наутек. «Она едет», – сказал он и исчез в живой изгороди.

Я поднял глаза и увидел подъезжающий паровоз с тремя или четырьмя вагонами. В мгновение ока мой поезд окружила орда дикарей, и один из них, великанского роста, свирепо потребовал от меня ответа, кто я такой и что тут делаю. Я вежливо ответил ему, и он пошел доложить. Через несколько минут он вернулся и сказал, что Маруся хочет меня видеть. Я последовал за ним в вагон и увидел его обитательницу – симпатичную девушку лет двадцати трех – двадцати четырех, темноволосую, с чувственными губами и прекрасной фигурой. Она была одета в солдатское обмундирование и сапоги; на бедрах у нее было по револьверу с каждой стороны. У нее были ухоженные руки, она курила сигарету и выглядела при этом самым неподходящим человеком, чтобы возглавлять банду из двухсот негодяев.

Великан и двое других вооруженных мерзавцев последовали за мной в вагон. Маруся холодно посмотрела на них.

– Какого черта вы тут делаете? – сказала она. – Вон отсюда!

Затем она предложила мне сигарету, и мы несколько минут болтали вполне непринужденно. Наконец она спросила, какое у меня тут дело. Я ей рассказал и передал все новости из Одессы. Мы превосходно друг с другом ладили.

Через какое-то время ее взгляд остановился на моем прекрасном новом паровозе, и в ее глазах загорелась жадность. Я тут же понял, что она сейчас попытается отнять у меня этот паровоз.

– Какой хороший у вас паровоз, – сказала она.

Я грустно покачал головой:

– Всего лишь краска. Едет он не очень хорошо. Постоянно ломается. Я жестоко в нем обманулся.

Стыдно было клеветать на этот паровоз, но я должен был это сделать.

В купе становилось очень жарко, и она расстегнула свою блузку и излишне обнажила шею и грудь. Я вдруг понял, что эта женщина заигрывает со мной, и страшно испугался. Не могу сказать, что я был женоненавистником, вовсе нет, но я слишком многое знал о Марусе, чтобы хотеть завести с ней интрижку.

Она выразилась вполне прямолинейно:

– Мне надоели все эти мужики, а ты мне нравишься. Давай объединим наши силы. Два паровоза надежнее, чем один.

Но я вывернулся. Я рассказал ей красивую историю о своей страсти к одной женщине, и только к ней одной, и о том, что я один из тех несчастных мужчин, несущих на себе проклятье – верность в любви.

– Кроме того, – сказал я, – собираюсь примкнуть к Антонову. Я разговаривал с ним по телефону с предыдущей станции, и он ждет меня сегодня вечером.

Услышав это, женщина испугалась. У нее не было желания встречаться с Антоновым. Она не знала, что он где-то поблизости. Я тоже не знал.

Расставалась со мной она неохотно. Я часто задавался вопросом, каким был конец Маруси.

Глава 23

Я догнал Муравьева в Елизаветграде (современный Кировоград на Украине. – Пер.). Там же находился и комиссар Спиро с отрядом моряков. Это был столь необходимый мне шанс. Если бы я смог убедить людей вроде Муралова и Спиро бросить свои отряды навстречу наступающим австро-германцам, то можно было не только задержать и затруднить вражеское наступление, но и усилить антагонизм, возникший между большевиками и Центральными державами. Чем интенсивнее будет партизанская война, тем лучше для союзников. Я дозвонился до Антонова, который пообещал дать в наше распоряжение кавалерийский дивизион, и я начал строить планы начала партизанской войны против германской армии.

На протяжении нескольких дней у меня была надежда на то, что мы сможем заставить большевиков воевать с захватчиками. Отряды войск Муравьева и Антонова вошли в контакт с врагом и начали боевые действия. Сообщалось, что в одной перестрелке были убиты около тридцати австрийцев, а оставшаяся часть войск отступила. Эта информация дошла до меня лишь два дня спустя после этого столкновения. Я не смог получить никаких подробностей и очень хотел узнать, какие полки участвуют во вторжении. Я объяснил важность этого Антонову, и мы поехали на то место, где произошел бой. Раненых не было, мертвые были уже похоронены, а подразделение советских войск, участвовавшее в этом бою, уже передислоцировалось – и никто точно не знал куда.

Единственное, что можно было сделать, – это раскопать могилы похороненных австрийцев. Но даже тогда я не получил необходимую информацию. Австрийские солдаты были обобраны победителями: их одежда и обувь были сняты, а голые тела похоронены.

После этого Антонов распорядился, чтобы под страхом смертной казни все знаки отличия с одежды, фуражек и документы убитых теперь отправлялись в его штаб.

Но было уже слишком поздно. Через несколько дней 3 марта 1918 г. советское правительство согласилось на условия мира, продиктованные Германией. Антонов получил приказ прекратить боевые действия. Перед отъездом я убедил Антонова взорвать угольные шахты и уничтожить все, что нельзя было увезти, чтобы это не досталось австро-германцам. Должен сказать, что нерегулярные военные отряды преуспели в разрушительной работе и проявили себя лучше любой профессиональной бригады подрывников.

Я поддерживал связь с Бойлем по радио, но казалось, что пока нет никакой надежды на наше воссоединение. О некоторых его приключениях после нашего расставания рассказано в романе мадам Пантази «Свет и тень»; другая их часть появилась в его кратком некрологе, а о какой-то их части так и не было рассказано. Я не ставлю здесь перед собой такую цель, и также невозможно написать некролог, но для эпитафии хочу привести слова, которые сказал один русский после речи Бойля: «Э, брат, вот человек!»

Был созван съезд всех российских Советов для утверждения Брест-Литовского мирного договора в Москве, и я решил поприсутствовать на нем. По прибытии я обнаружил, что Британская авиационная миссия уже возвратилась в Англию через Владивосток, но, к счастью, она оставила в надежном месте два автомобиля. Один из них – серый двухместный 12-цилиндровый «патфайндер» – стал моим любимцем. На этой машине я быстро установил маленький шелковый государственный флажок Великобритании и начал ею пользоваться. Посольства союзников переехали из Петрограда в Вологду; тем временем советское правительство покинуло Петроград, которому угрожала германская армия, и сделало Москву своей столицей.

Я телеграфировал в Военное министерство в Лондон и сообщил, что здесь есть еще важная работа, которую я могу сделать, и получил приказ оставаться в России, имея достаточную свободу действий.

Было нетрудно получить пропуск на IV Всероссийский съезд Советов; на первом заседании я в военной форме сидел среди нескольких сотен делегатов в зале. Единственной темой обсуждения был мирный договор. Его утверждение было почти предрешено. Ленин перетянул на свою сторону народных комиссаров и Центральный комитет большевистской партии благодаря своей аргументации.

Советское правительство ничего не могло сделать; Ленин так дезорганизовал Россию – ее армию, промышленность, снабжение продовольствием, – что она лежала перед Германией беззащитной.

Ходили слухи, что большевики были куплены правительством Германии, а то, что происходит в Брест-Литов ске, – просто комедия, в которой у каждого делегата своя роль.

Ленина, Троцкого и партию большевиков в целом военная миссия союзников в России считала предателями и агентами германского правительства. Пресса в Англии, Франции, Италии и Америке в основном тоже придерживалась этой точки зрения.

Это правда, что после революции 1917 г. главные большевистские лидеры приехали в Россию в специальном поезде, которому немцы разрешили проехать из Швейцарии и пересечь линию российского фронта; правда и то, что партия большевиков получала большие суммы денег из Германии. Но ошибкой будет считать Ленина и Троцкого обычными агентами. Они лишь выполняли приказы Германии, когда это подходило к их сценарию. Они не считали Российскую империю своей родиной, а себя – связанными с ней какими-то обязательствами. Они были революционерами, поставившими перед собой цель – создать идеальные условия для пролетариата. Большевики могли бы с таким же успехом взять деньги и у союзников и принять их помощь, если бы это отвечало их целям.

В то время я был убежден – и ничто, произошедшее с тех времен, не изменило моего мнения, – что советские делегаты не действовали по указке Центральных держав и что Брест-Литовск не был инсценировкой.

Я никогда не был сторонником большевиков. Все их учение противно моей натуре. Они вызывают у меня антипатию своей тиранией, безжалостностью, ненавистью к Британской империи. Но эта неприязнь не ослепляла меня, и я видел и их идеалы, и их влияние – как хорошее, так и плохое – на остальной мир.

С того момента, когда я прибыл в Москву, чтобы присутствовать на заседании по ратификации Брест-Литовского мирного договора, я начал бороться с большевистскими ведомствами, пытаясь использовать их для борьбы с Германией точно так же, как она пыталась использовать их для борьбы против нас.

В одной из статей Брест-Литовского мирного договора говорилось, что Северный Ледовитый океан должен был оставаться заминированным и заблокированным для союзников. Это означало, что у Германии появилась бы база подводных лодок в Белом море, которая создавала бы угрозу судам в Северном море. Подписание этого мирного договора означало, что Германия могла сократить свои войска на Восточном фронте до какого-то базового количества и бросить все освободившиеся силы на Западный фронт. Это означало, что Германия могла проникнуть в Черное море и получить уголь, нефть и автомобильное топливо, нехватку которых она так остро ощущала; что сильно истощившиеся зернохранилища Германии пополнятся из запасов Украины, так как, согласно сепаратному договору с Украиной, Украина ежегодно должна была поставлять ей миллион тонн хлебных изделий.

На самом деле Брест-Литовский мирный договор был катастрофой для союзников. Вся моя последующая работа, когда я стал секретным агентом и жил под прикрытием как русский, была направлена против разведки и организаций Германии.

Были другие офицеры, вроде Сиднея Рейли, которые направляли свою энергию на борьбу с большевиками. Их деятельность шла под другим углом; иногда наша работа шла параллельно их деятельности, иногда даже эти линии смыкались, но моя работа и моя энергия были направлены на борьбу с действиями Германии.

Главной целью Ленина при принятии условий заключения мира, выдвинутых Германией, было сохранить советскую власть и выиграть время. Он возлагал большие надежды на то, что Советы смогут распространить учение большевиков среди немецких войск и населения.

На съезде Советов Ленин выступил с одной из самых интересных речей, которые я когда-либо слышал. Он привел голые факты; он изложил всю горькую правду без уверток. Он рассказал делегатам, что революционером быть нелегко, и раскрыл причины, побудившие его принять германские условия заключения мирного договора, настолько просто, но при этом настолько убедительно, что даже ребенок смог бы понять их. Его оппоненты забрасывали его вопросами, каждый из которых был более хитроумно сформулирован, чем предыдущий. Ленин, спокойный, умный, с почти незаметной иронией лишил своих оппонентов всех их аргументов. У него на каждый вопрос был ответ. Он закончил свою речь словами: «Мы подписали мирный договор, каким бы тяжким он ни был; и мы будем соблюдать его» – и прямо посмотрел в зал. Веко на его левом глазу медленно опустилось; не было сомнений в том, что он подмигнул. «И мы будем его соблюдать!» – повторил он.

Я вышел из зала с чувством, что не все еще потеряно.

Я проживал в вагоне № 451 и по-настоящему привязался к нему. Но погода стала теплее, и всякий раз, когда выходило солнце, начиналась оттепель. У платформы, где стоял мой вагон, было много и других вагонов-салонов, в которых жили люди, и из-за оттепели и санитарных условий, существующих во всех железнодорожных вагонах, воздух вокруг стал приобретать, мягко говоря, далеко не приятный запах. Поэтому я с радостью принял приглашение от друзей владельцев дома Харитоненко. Они предложили мне разделить с ними их апартаменты, чтобы защитить их собственность. Ведь как только я сделаю этот дом своей постоянной резиденцией, он автоматически станет собственностью, находящейся под иностранным флагом, и получит те небольшие привилегии (неприкосновенность), которые большевики распространяли на иностранные миссии.

Позднее дом Харитоненко стал первым советским домом для приема гостей, где размещали и развлекали известных иностранных гостей, приехавших с визитом в Москву, где также наблюдали и шпионили за ними. А потом этот дом был взят в аренду правительством Великобритании в качестве резиденции своего посла в Москве. Это было красивое здание, построенное в дворцовом стиле и имеющее соответствующие размеры, в котором было собрано много бесценных сокровищ. Две комнаты были отданы в мое распоряжение; одну из них я использовал как кабинет. Мне удалось найти английский флаг, и, пока я жил в этом доме, флаг развевался над ним.

Часть семьи его владельца по-прежнему жила в этом доме; мне кажется, за ужином каждый вечер собирались двенадцать – пятнадцать человек. Помимо того что принимавшие меня хозяева были российскими миллионерами, они имели достаточно средств за границей, чтобы сделать себя временно независимыми от национализации, указы о которой принимали большевики. Еду готовили мастера своего дела, и винные погреба были открыты для гостей. Многие из ненавидимых буржуев и аристократов, таких как люди, жившие со мной под одной крышей, имели гораздо более широкие демократические взгляды, чем у любого фанатика-большевика, и в некоторых отношениях они были даже еще большими радикалами и революционерами, чем экстремисты, стремившиеся стереть их с лица земли. Хозяйка дома была очаровательной женщиной. Вечер за вечером за столом и после еды она великолепно поддерживала разговор. Мы поддразнивали и подтрунивали над ней, играли в бридж и покер, яростно спорили до трех-четырех часов утра, и она всегда была заводилой во всем, что происходило. При этом можно представить себе удивление всех домашних, когда ее муж в Пасхальное утро вышел и сказал: «Моя жена подарила мне ночью дочь». Ни один гость дома не знал и не подозревал, что такое событие было даже отдаленно возможно.

Дом находился на левом берегу Москвы-реки и выходил окнами на Кремль, стоявший на другом ее берегу. Кремль – это крепость, окруженная зубчатыми бледно-розовыми стенами с девятнадцатью башнями. За этой оградой поднимаются купола церквей золотого, серебряного или синего цветов, крутые крыши дворцов и приземистые верхушки музеев. Восход и заход солнца над Кремлем – одно из самых красивых зрелищ в мире, по-своему равное великолепию восхода и захода солнца над Большим каньоном в Аризоне.

Выйдя из дома, следовало повернуть направо, чтобы дойти до центра города, и пройти по мосту на Красную площадь – одну из величайших площадей в мире, которая на протяжении веков была центром московской жизни. Это была рыночная площадь, посреди которой находится Лобное место – ранее место суда и казней. Чтобы попасть в город, надо было пройти через Иверские ворота, где в маленькой часовенке находится икона Иверской Божьей Матери. Большевики старались как можно быстрее закрыть церкви и преследовали все религии, но они не могли помешать православным осенять себя крестом, проходя мимо этого священного места.

Однажды утром я вернулся в дом и увидел в нем множество вооруженных людей, которые объявили, что они анархисты и решили разместить в нем свой штаб. Их предводителем был безумец – бывший актер и театральный деятель (разумеется, он был не более безумным, чем какие-нибудь актеры и театральные деятели в Лондоне) по имени Мамонт Дальский. Между нами разгорелся словесный спор, который бушевал часа два. Он утверждал, что в доме достаточно места для нас всех, а я настаивал, что это не так. Он пригрозил мне, чтобы я не вмешивался, но во время нашей дискуссии какие-то анархисты похитили мой «патфайндер», а камердинер сообщил мне, что украдена и пара моих запасных запонок. Этими запонками я очень дорожил, так как их оставил мне мой друг, погибший в начале войны.

Эти два инцидента разозлили меня, и я пошел жаловаться своему давнему знакомому – комиссару Муралову, закончив вопросом: «Разве вы не можете поддерживать порядок в Москве?»

Это придало ему храбрости. Мамонт Дальский был вызван в кабинет Муралова. Он пришел, принялся доказывать свое и отказался убрать своих анархистов. «Хорошо, – сказал Муралов и позвонил комиссару гарнизона. – Отправьте батарею пушек, четыре бронеавтомобиля, вторую пулеметную бригаду и батальон латышских стрелков к дому Харитоненко и окружите его. Если анархисты, занимающие его в настоящее время, не уберутся из него к пяти часам вечера, открывайте огонь без дальнейшего приказа. Мне все равно, какой ущерб вы причините дому, но ни один анархист не должен остаться в живых».

После дальнейшей дискуссии Мамонт Дальский решил посоветоваться со своими собратьями. Я предложил подвезти его на своей машине. Он принял приглашение, и, когда мы добрались до дома, мы обнаружили, что он уже окружен и войска заняли свои позиции.

Это подвигло анархистов покинуть здание, и подобно пчелиному рою они слетелись в какой-то другой невезучий дом. Однако спустя несколько дней они открыто бросили вызов советской власти и после дня отчаянных уличных боев были ликвидированы Мураловым. Однако Мамонт Дальский скрылся, но прожил недолго: через несколько недель его сбила на улице машина, и он погиб.

Далее следует хронология главных событий, приведших к принятию немецких условий мира советским правительством.

7 ноября 1917 г. большевики захватили Петроград и установили советскую власть.

12 ноября 1917 г. народные комиссары попросили мира и освободили от своих обязанностей генерала Духонина за отказ передать просьбу о перемирии высшему командованию Германии. На должность Духонина они назначили Крыленко, который передал просьбу о прекращении военных действий.

5 декабря 1917 г. между Россией и Центральными державами (Австрией, Болгарией, Германией и Турцией) подписано десятидневное перемирие.

22 декабря 1917 г. советская делегация во главе с Каменевым (Троцкий приехал позже) поехала в Брест-Ли товск, где начались переговоры о мире. Германию представлял на переговорах господин Рихард фон Кюльман и генерал Хоффман, Австрию – граф Чернин. Мирная конференция не заседала после 26 декабря до тех пор, пока…

…5 января 1918 г. заседания возобновились. Успех был достигнут небольшой. Большевики обнаружили, что Центральные державы выдвигают очень жесткие условия. Очень хитроумно Центральные державы отделили делегацию Украинской Рады от советской делегации и тем самым ослабили позицию большевиков.

6 февраля 1918 г. Центральные державы подписали сепаратный мирный договор с Украинской Радой.

10 февраля 1918 г. Троцкий выдвинул свою знаменитую формулировку «Ни войны, ни мира».

Вот что заявил Троцкий: «Именем Совнаркома правительство РСФСР доводит до сведения правительств воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия со своей стороны объявляет прекращенным состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией. Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всем фронтам».

14 февраля 1918 г. члены немецкой комиссии в Петрограде готовились к отъезду ввиду намечающегося возобновления военных действий.

18 февраля 1918 г. в полдень Германия объявила об окончании перемирия; вслед за этим она немедленно захватила Двинск и Ревель и двинула войска к стратегическим пунктам на широком фронте и к Петрограду.

19 февраля 1918 г. Ленин решил уступить и принять немецкие условия мира, если Германия все еще была согласна на них.

24 февраля 1918 г. Германия выдвинула новые условия, которые были значительно более тяжелыми, чем ее предыдущие требования. Троцкий покинул Брест-Литовск.

3 марта 1918 г. комиссар Чичерин согласился на условия Германии, и был подписан мирный договор.

Глава 24

Вскоре после инцидента с анархистами я счел целесообразным выехать из дома Харитоненко. Во-первых, его владельцы решили попытаться уехать в Италию; во-вторых, работа, которую я начал вести против германской разведки, вынуждала меня жить в таком месте, где любому заинтересованному лицу было бы затруднительно отслеживать мои приходы и уходы. Москва была ужасно переполнена людьми, и найти жилье было нелегко, но я случайно узнал об апартаментах, только-только освободившихся в гостинице «Юнион», и поспешил занять их.

В этой гостинице проживал господин Брюс Локкарт – неофициальный представитель Великобритании в советском правительстве. Во время войны он был генеральным консулом в Москве, и не было человека, который лучше него подошел бы для сложной работы миссии. Он досконально знал все слои российского общества, бегло говорил по-русски и всегда смело отстаивал свои убеждения.

Революция в России привела к краху на Восточном фронте, и Брест-Литовский мирный договор дал немцам возможность перебросить большие силы с востока на запад, что сильно ухудшило положение союзников во Франции.

В Мурманске и Архангельске скопились огромные запасы военного имущества, которые в конечном счете попали бы в руки немцев, останься они без защиты. Союзники опасались, что если немцы захватят Мурманск и Архангельск, то станут использовать их как базы для своих подводных лодок, и оккупация этих портов была явно необходима союзникам. Думаю, что одной из целей миссии господина Локкарта было убедить большевиков, что такую оккупацию не следует толковать как недружественный или агрессивный акт.

Это было совсем не легко, так как существовало мнение, что контингент союзников, высадившийся на севере России, возможно, надеется на помощь всех элементов, недовольных советской властью в России, и таким образом может сформировать не только фронт борьбы с Германией, но и антибольшевистский фронт во всех северных провинциях России.

Правительство Великобритании еще не приняло решение, как относиться к большевикам. От своего департамента я получил указания поддерживать с ними связь, помня о том, что они могут встать на сторону союзников. Поэтому я воспользовался случаем посетить господина Троцкого в Военном министерстве. Троцкому все было известно о моей работе, и он принял меня хорошо.

Лев Давыдович Троцкий, настоящая фамилия которого – Бронский (автор ошибается; правильная фамилия – Бронштейн. – Пер.), был мужчиной лет сорока. Он был высокий, темноволосый и худощавый. Он носил пенсне и постоянно поправлял его и теребил короткую бородку-эспаньолку, которая росла на его подбородке. Он был выходцем из еврейской семьи среднего достатка, родился на Юге России и получил образование в Одессе. За его спиной был уже длинный революционный послужной список. В первый раз он был арестован в 1898 г. и сослан в Сибирь, откуда он бежал в Англию. В 1905 г. он был заметен на уличных баррикадах в Москве и проявил себя хорошим вожаком. Он снова был сослан в Сибирь и снова бежал. Затем он поселился в Швейцарии, где стал памфлетистом, журналистом, редактором, автором статей и военным корреспондентом. Во время войны он был выдворен из Франции и уехал в Испанию, где был арестован, но получил разрешение отправиться в Америку. Как только в 1917 г. произошла революция, он попытался возвратиться в Россию, но был задержан морскими властями в Канаде. Он не был обычным человеком, как явствует из этого очень краткого описания его карьеры. Он был блестящим оратором, нервным и взвинченным, и поразительно мало думал о своей собственной безопасности.

После нашего первого разговора он назначил меня «инспектором авиации», и я получил широкие полномочия в этой сфере. Это дало мне возможность тесно общаться с авиационным персоналом, доступ ко всем аэродромам и связало меня с Комитетом по эвакуации. Я должен был давать Троцкому советы по вопросам формирования военно-воздушных сил.

Два или три раза в неделю я проводил с ним полчаса, обсуждая вопросы авиации. Он обладал великолепной способностью сосредоточиваться и умением найти слабое место во всем и моментально чувствовал, когда с ним не были вполне откровенны в разговоре.

Помимо разговоров со мной, он каждый день брал уроки у российских специалистов в разных военных областях, и все они встречали у него такое же поразительное восприятие, о котором я упомянул. Четыре или пять месяцев Троцкий посвящал все свое время изучению военного искусства и превратился в отличного руководителя и основателя Красной армии – странная судьба для человека, который на протяжении многих лет был одним из самых видных антимилитаристов в Европе.

Входя в кабинет Троцкого и выходя из него, я всегда перекидывался парой слов с его самым доверенным лицом – секретарем Евгенией Петровной Шелепиной. Для краткости я буду называть мадемуазель Шелепину Е.П.

Е.П. была очень крупной женщиной. Вероятно, она была на два или три дюйма выше шести футов. На первый взгляд это была очень приятная внешне представительница русского крестьянства, но более близкое знакомство раскрывало в ней неожиданные глубины характера. Она была методичным и умным трудоголиком с огромным чувством юмора. Она быстро вникала в суть вещей и могла анализировать политические ситуации со скоростью и точностью, с которыми опытный игрок в бридж анализирует карточный расклад. Не думаю, чтобы она хоть раз не пустила к Троцкому кого-либо, кто был сколько-нибудь значимой фигурой, и тем не менее было нелегко пройти мимо этой женщины к нему в кабинет, если в посетителе не было чего-то этакого. Она была увлечена своей работой; день за днем она появлялась на своем рабочем месте в девять часов утра и не уходила раньше чем хорошо за полночь. Было нелегко заставить ее поесть. Ходили слухи, что большевики купаются в роскоши. Я обедал и ужинал (я имею в виду в полдень и полночь) со многими видными большевиками и честно могу сказать, что за все время я ни разу не ел по-настоящему хорошую еду. Они питались тем же, что и остальное население Москвы: черным хлебом, щами, картошкой и чаем – это были литры и литры горячего чая, возможно, с кусочком сахара. Приемы пищи были нерегулярными, они происходили во время работы или второпях между встречами.

Одним из людей, с которыми я постоянно общался в это время, был Артур Рэнсом, корреспондент «Дейли ньюз» и «Манчестер гардиан». С Рэнсомом, очеркистом, романистом и успешно оправданным обвиняемым на судебном процессе, возбужденном лордом Альфредом Дугласом из-за написанной им биографии Оскара Уайльда, я до этого встречался только на печатных страницах.

Сам он заинтересовал меня даже больше, чем я ожидал. У него были радикальные взгляды, которые он излагал безо всяких колебаний, и он не был persona grata[2] среди представителей Великобритании в России. Причиной этого отчасти был используемый им трюк: он вступал в спор и намеренно разжигал гнев своего оппонента. Подозреваю, что он выяснил для себя, что это один из самых легких путей добраться до истины, а Рэнсом был прежде всего журналистом, охотившимся за новостями. Он был чрезвычайно хорошо информирован, был на дружеской ноге с большевиками и умел мастерски резюмировать ситуацию. Это был долговязый и тощий мужчина с копной обычно всклокоченных русых волос и глазами маленького любознательного и довольно озорного мальчишки. На самом деле он был приятным человеком, когда вы узнавали его поближе.

Он жил в номере, двери которого выходили в тот же коридор, что и двери моей комнаты, но в его спальне не было ванной комнаты, и поэтому он каждый раз рано утром приходил в мои апартаменты. Наши с ним самые глубокие дискуссии и самые горячие споры происходили, когда Рэнсом сидел в ванне, а я ходил взад-вперед по своей комнате и одевался. Иногда, когда я побеждал в споре, а его чувства были более обычного взвинчены, он выскакивал из ванны и яростно вытирался досуха, как разозленная горилла. После этого он не приходил ко мне принимать ванну два или три дня, потом мы встречались, ухмылялись друг другу, я спрашивал у него о его домашнем питомце – змее, обитавшей в его комнате в большой коробке из-под сигар, и на следующее утро он, как обычно, приходил, и мы снова начинали спорить, как лучшие друзья.

Лекции Троцкому, театр и званые ужины не мешали мне делать запланированную работу. Прежде всего я помог большевистскому штабу организовать разведывательный отдел с целью идентификации немецких подразделений на российском фронте и ведения наблюдений за перемещениями немецких войск. Через несколько недель у нас была уже целая сеть агентов, работавших на всех восточных территориях, оккупированных австро-германской армией. Информация об идентифицированных подразделениях стекалась ко мне каждый день, и копии этих данных я телеграфом отправлял в Военное министерство в Лондон. Время от времени я получал возможность предупредить Лондон о том, что та или иная немецкая дивизия покинула Россию и переброшена на Западный фронт.

Во-вторых, я организовал для большевиков отдел контрразведки для слежения за действиями немецкой разведки и ее миссиями в Петрограде и Москве. Наша организация перехвата работала хорошо. Мы расшифровывали немецкие шифры, вскрывали их письма и читали большую часть их корреспонденции, не вызывая ни малейших подозрений.

В-третьих, работа, которую я делал с Троцким, давала мне полномочия в Комитете по эвакуации, который был создан с целью спасения имущества военного назначения и его вывоза из угрожаемых районов. Большевики распорядились, чтобы из городов, находящихся вблизи оккупированных немцами территорий, проводилась систематическая эвакуация военных складов. Они опасались, что немцы найдут предлог для того, чтобы дальше двинуться вглубь России, и завладеют запасами, столь нужными им.

Сначала эта эвакуация происходила безо всякой организации или здравомыслия, и старые орудия, деревянная канцелярская мебель, лопаты для расчистки снега получали приоритет перед пулеметами, боеприпасами и необработанными металлами. Однако, как только был организован Комитет по эвакуации, мы за три месяца вывезли у немцев из-под носа тысячи тонн стали, алюминия, меди и других материалов. Двадцать две авиационные эскадрильи с машинами и запчастями были отправлены вглубь России. Золотой запас (часть которого впоследствии была захвачена в Казани чехословаками) был переправлен из Москвы на Волгу. К каждой из этих операций я приложил руку. Я эвакуировал московский авиационный парк и лично наблюдал за отправкой ста восьми совершенно новых авиационных двигателей «Фиат» мощностью 200 лошадиных сил.

Все антисоветски настроенные слои российского общества считали, что большевики продались Германии, и те люди, которые не были прогермански настроены, стали – просто из ненависти к большевикам – поддерживать союзников. Например, организация социал-революционеров, возглавляемая бывшим военным министром в правительстве Керенского Борисом Савинковым, возродила социал-революционный террористический центр, который тот создал несколько лет назад для борьбы с царизмом путем совершения убийств, стала оплотом патриотических и антибольшевистских настроений и выразила желание сотрудничать с союзниками и отменить последствия Брест-Литовского договора.

Я уже упоминал, что встречал Савинкова в Ставке, но именно теперь я хорошо узнал его. Это был невысокий темноволосый человек, пронзительные глаза которого поистине имели гипнотический эффект. В царские времена он создал террористическую организацию и лично спланировал и осуществил девятнадцать успешных политических убийств. Сам он никогда не совершал убийств не потому, что боялся за свою шкуру, а потому, что понимал, что является мозговым центром своей группы и не должен раскрывать себя, если в этом не было нужды. Поэтому он всегда был на вторых ролях, чтобы в случае неудачи первого покушения быть готовым метнуть вторую бомбу или сделать смертельный выстрел.

Он имел псевдоним Ропшин, и когда он не занимался организацией убийств, то писал множество статей и ряд записок. Самыми известными его произведениями являются «Конь бледный» об убийстве генерал-губернатора в царское время и «Конь вороной» о послевоенном времени, когда он боролся с большевиками, находясь в Польше. У меня с ним была долгая беседа на тему политических убийств, в ходе которой я спросил его, почему большевики, которых так ненавидели по всей России и которые были в меньшинстве, не подвергались таким фанатичным нападениям, как чиновники царского режима. Савинков утверждал, что всегда было легко связаться с простыми людьми и сделать из них фанатиков, было легко внушить им идею, что они выполняют божью волю, убивая представителей угнетающего класса. И совсем другое дело – заставить сознательных революционеров, как бы они ни ненавидели своих политических врагов, использовать против них оружие политического убийства, потому что они лелеяли теплые воспоминания о тех многих годах, когда они действовали вместе с большевиками. Сам Савинков признавался, что два раза у него возникало чувство, что для блага России абсолютно необходимо убить своего коллегу и лидера – премьер-министра Керенского. Но он не смог заставить себя вытащить револьвер и сделать это, а потом горько сожалел о своей слабости. С другой стороны, было очень трудно использовать так называемых «белых» – офицеров царской армии, которые ненавидели большевиков. С детства их учили, что убийство – грех и преступление; хладнокровное убийство для них было равносильно проклятию. И какими бы доблестными и храбрыми они ни были, люди, которые получали награды, равноценные нашему кресту Виктории, спокойно захватывали пулеметы в одиночку и выносили из-под огня своих товарищей с риском для жизни, не могли даже ради блага своей страны стать убийцами.

Мне никогда не нравился Борис Савинков. Мое недоверие к нему было темой частых споров между мной и Сиднеем Рейли, который слепо верил в этого человека и потратил целое состояние на оказание ему помощи в борьбе с большевиками.

Сейчас невозможно узнать, что творилось в голове у Савинкова. После нескольких лет ведения ожесточенной войны с большевиками в 1924 г. он поехал в Россию по договоренности с ними и вероломно предал свое дело. Был инсценирован судебный процесс, на котором Савинков публично покаялся. Он был приговорен к смерти, но этот приговор был немедленно заменен на символический срок заключения, во время которого он пользовался всеми привилегиями свободного человека. Он умер при загадочных обстоятельствах в 1925 г.

В те времена, о которых я пишу, организация Савинкова имела свою собственную разведку, часть сотрудников которой занималась немцами, действовавшими в России. Я поддерживал постоянную связь с этим подразделением. Чтобы полностью не зависеть от военной миссии союзников, большевиков и социал-революционеров, я создал свою собственную тайную организацию, в который было три подразделения: первое подразделение занималось идентификацией немецких и австрийских воинских подразделений и проверкой информации, которую я получал из военного ведомства большевиков и от социал-революционеров; второе подразделение (курьерское) делало меня независимым от почты и телеграфа. Это было необходимо потому, что большевики контролировали и вели наблюдение за всеми коммуникациями, а также потому, что я понимал: военная миссия союзников и я вскоре будем полностью отрезаны от Мурманска и Финляндии (это всего лишь вопрос времени), если я не приму специальные организационные меры. Третьим было специальное подразделение патриотически настроенных российских офицеров, которые действовали на оккупированной немцами территории: вооружали крестьян, пускали под откос поезда, перевозившие войска, и товарные поезда, направлявшиеся в Германию, и в целом досаждали немцам всеми доступными им способами. Это требовало оружия, денег, документов и, больше всего, руководства – и всем этим я их снабжал.

Вполне естественно, что прошло не так много времени, прежде чем немецкая разведка разузнала о моей деятельности, и первая попытка убить меня была сделана в Московском авиационном парке-складе.

Я имел обыкновение ездить туда на машине в одиночку практически каждый день, чтобы лично присматривать за тем, как идет работа по эвакуации. Я заметил, что возле того места, где я оставлял свою машину, всегда околачивается какой-то человек, и постепенно у меня зародилось подозрение, что он следит за мной. Я всегда останавливал машину у большого длинного склада, двери которого с обоих концов были открыты. Здесь хранились двигатели для аэропланов «Фиат», и здесь же их грузили на грузовики, которые заезжали на склад с его дальнего конца.

И однажды утром этот наблюдатель начал действовать. Я, как обычно, подъехал к складу и запрыгнул на платформу. В то же мгновение я заметил, что наблюдатель поднял руку, и в следующее мгновение к моим ногам упала бомба. Благодаря величайшей удаче она не взорвалась, и я дал деру по платформе, преследуемый бомбистом с револьвером в руке.

Я проскользнул в ангар. У двери стояла большая деревянная бочка, набитая спичками, а на ее крышке сверху лежал большой кирпич. Я схватил кирпич и встал у двери. Когда нападавший вбежал в дверь, я нанес ему сильный удар в лицо, и он рухнул на пол; все его лицо превратилось в кровавое месиво. И в это месиво я со всей силы обрушил кирпич. Рядом с ним лежал маузер-парабеллум. Я давно хотел заиметь такой, но, так как таким оружием снабжалась немецкая армия, у меня не было возможности стать его владельцем. Я аккуратно отцепил его от шнура, отстегнул деревянную кобуру и побежал к машине.

Я не сообщил об этом инциденте большевистским властям. Это означало бы лишь бесконечные перекрестные допросы, расследование и суету, и меня самого могли даже обвинить в убийстве того, кто на меня напал. Я так и не узнал, убил я его или нет, но тогда я искренне надеялся, что убил.

Вся эта история сильно расшатала мои нервы, и ощущения мои были далеко не радостные. Мне нужен был отдых, и я понес свои невзгоды в «Летучую мышь». Это был знаменитый театр-кабаре Балиева.

Это была длинная, узкая комната – бывший погреб, в дальнем конце которого находилась сцена с несколькими ложами вокруг нее. На полу этого зала стояли столы и стулья; здесь гостям подавали еду во время спектакля.

После этого я часто смотрел спектакль «Летучая мышь» в Лондоне, Париже и Нью-Йорке, но не думаю, что актерский состав когда-либо был так же хорош, а постановка так же амбициозна и артистична, как тогда в московском погребке. Балиев был не коллегой-артистом за кулисами, каким он стал потом, а общительным хозяином, который то находился на сцене, то общался с гостями в зрительном зале, а через минуту уже делал объявление из одной из боковых лож. Я знал его и всех актеров его труппы и всегда получал великолепный прием, когда бы ни пришел к ним. Балиев имел обыкновение объявлять о прибытии различных гостей, которые, по его мнению, представляли интерес, и делал он это в эксцентричной и забавной форме. Он не испытывал страха перед большевиками, и дом его был открыт; там подавали еду и вино всем, кто мог за них заплатить. В те темные, безотрадные времена здесь всегда было весело, а членов театральной гильдии, которые захаживали сюда, неизменно просили сымпровизировать что-нибудь.

В тот вечер я вместе с четырьмя своими друзьями поехал в «Летучую мышь». Когда уже солнце встало и мое угнетенное состояние покинуло меня, мы поехали по домам.

Глава 25

Когда с полдюжины разведок работают одновременно в одной стране и некоторые из них являются союзническими, обязательно будут происходить любопытные совпадения, наложения, недоразумения, интриги и всякие забавные вещи. Во время войны так происходило во Франции, Америке и нейтральных странах. И в России тоже.

Мне помнится, что одной из самых забавных была интрига, связанная с документами Сиссона. Эти документы имели своей целью показать тесную связь между большевиками и высшим командованием Германии. Многие из них представляют собой обычный обмен информацией между немецким высшим командованием и большевиками, но некоторые более удивительные – те самые, на которых зиждились все доказательства о так называемом руководстве большевиками со стороны немецкого Генерального штаба, – безусловно, являются подделками.

Сначала за очень большие деньги их купила одна из разведок союзников. Предполагалось, что такое неопровержимое доказательство мошенничества большевиков будет иметь огромную ценность, и документы хранились за самой крепкой дверцей самого надежного сейфа и показывались только избранным.

Когда Сидней Рейли только приехал из Англии, мы с ним изучили их и пригласили одного нашего общего друга, чтобы проконсультироваться с ним относительно их подлинности. Эксперт доказал, что большинство этих документов были написаны на одной и той же пишущей машинке, что было явно странно, так как подразумевалось, что они были посланы из разных мест, находившихся друг от друга на расстоянии сотен миль.

Хранить их было бесполезно, но на них была потрачена куча денег, и, видимо, зря. Соответственно документы снова были выставлены на продажу и, в конечном итоге, были куплены господином Сиссоном для американской разведки за цену, которая полностью возместила расходы другой разведке.

Подлинность или поддельность этих документов и по сей день вызывают жаркие споры, и этот вопрос по-разному используют разные люди, чтобы доказать самые противоречивые утверждения. Сразу же могу определенно сказать, что самые важные из них – липа, потому что позднее с помощью Рейли мне удалось разыскать человека, который их сфабриковал.

О Сиднее Рейли я впервые услышал как об аббревиатуре и знал его лишь как STI – это было его кодовое имя в разведке. Он был послан в Россию для изучения ситуации, возникшей после прихода к власти большевиков. Затем я услышал о нем под одним из его вымышленных имен и, наконец, был представлен ему как Сиднею Рейли. Это был темноволосый ухоженный мужчина с внешностью иностранца, который прекрасно говорил на английском, русском, французском и немецком языках, хотя, что любопытно, и с иностранным акцентом в каждом случае.

При нашей первой встрече мы прониклись симпатией друг к другу. Я обнаружил, что он обладает поразительной способностью ухватывать суть сложившейся ситуации и что он человек действия. Рейли знал о том, чем я занимаюсь. Наши практические цели определялись двумя разными департаментами, но мы договорились, что при всякой возможности мы будем сотрудничать.

После того как англо-французские войска высадились в Мурманске весной 1918 г., нам стало очевидно, что у союзников практически нет надежды на достижение взаимопонимания с большевиками. Войну на севере следовало рассматривать не как отдельный этап мировой войны, а как определенную часть союзного плана разгрома Центральных держав. Однако Ленин и Троцкий были убеждены, что военные экспедиции англичан в Архангельск, а японцев во Владивосток на самом деле были направлены на них самих с целью лишить их власти. Через несколько дней после высадки союзников в Мурманске большевики опубликовали указ, запрещавший офицерам-союзникам покидать города своего проживания и в целом ограничивавший свободу их передвижений, прекращавший отправку зашифрованных телеграмм по дипломатическим и иным каналам. Именно тогда я привел в действие свою уже готовую курьерскую службу.

Савинков решил поднять контрреволюционный мятеж в городе Ярославле, расположенном приблизительно в 250 милях к северу от Москвы, силами специально отобранных войск. Меня информировали обо всех его планах.

К этому времени я вел двойную жизнь. Часть дня я ходил в военной форме, разъезжал по своим делам в «патфайндере» и жил как британский офицер. В остальное время я пешком ходил в штатском на встречи со своими агентами. Я также смотрел вперед и начал подготавливать тайное жилище, которое очень понадобится мне, как только большевики попытаются ограничить мою деятельность.

Тем временем я возобновил функционирование моей организации на Украине. Немецкая армия использовала этот регион как лагерь отдыха для своих уставших дивизий с Западного фронта, как санаторий, где на протяжении пяти или шести недель целые бригады выпускались на волю в сельской местности, получая хорошую кормежку и медицинский уход. Затем их поэтапно маршевым порядком отправляли назад, в Германию, и на марше снова муштровали их, превращая в эффективные боевые войска. Чем больше мы могли изводить нападениями этих людей, тем лучше.

У меня был великолепный отряд нерегулярных войск, состоявший из бывших офицеров российской армии. Обычно мы организовывали внезапные ночные налеты на биваки немцев, залп за залпом обстреливали их палатки или места ночевки и исчезали, прежде чем немцы успевали дать нам отпор.

Вскоре немцы удвоили караулы, а ношение оружия без разрешения стало преступлением, караемым смертной казнью. И сразу же контрабанда оружия стала самым сложным и волнующим предприятием. Мы вооружали крестьян, чтобы они давали отпор немцам, когда те пытались забирать зерно. Немцы ответили жестокими репрессиями, и вскоре вся Украина превратилась в бурлящий котел беспорядков. На улицах Киева был убит генерал Эйхгорн. Сотни русских патриотов добровольно отдавали свою жизнь в борьбе с Германией точно так же, как это делали наши солдаты на Западном фронте. Однажды я возглавил рейд своего отряда на Украину; у нас были пулеметы и боеприпасы к ним. Во время доставки боеприпасов я узнал, что организуется налет на позицию одной немецкой батареи, и меня попросили тоже поехать, чтобы увидеть самое интересное. Мне совсем этого не хотелось, но обстановка требовала, чтобы я принял это приглашение. Нас было человек двадцать, переодетых в крестьянскую одежду; мы взяли две телеги, покинули место нашей секретной дислокации в лесу и проехали около одиннадцати миль вглубь территории. Телеги были нагружены сеном, под которым лежали два пулемета. По окончании налета мы должны были бросить телеги и вернуться под покров леса.

Было раннее утро, когда мы выехали к позиции немецкой батареи. Около нее стояли двое или трое часовых, но все остальные в лагере еще спали. Двумя группами, в каждой из которых было по пулемету, мы приблизились к немцам на расстояние около семидесяти ярдов. Мне казалось, что наши пулеметы никогда не заговорят, но, наконец, один из них внезапно разразился очередью – тра-та-та-та-та, а затем смолк. Его заклинило, прежде чем второй пулемет смог открыть огонь, и мне показалось, что мы пропали. Однако заработал и второй пулемет, а первый разобрался с неполадкой. Мы обрушили на этот лагерь четыре огневые завесы, обстреляли и повредили их пушки, а затем, волоча за собой свои пулеметы, разделились на группы по четыре человека и разными путями отправились назад, к границе.

Вскоре после этого налета немецкая разведка совершила второе покушение на мою жизнь.

Для публичной и официальной части своей жизни я обосновался в конторе неподалеку от Большого театра. Однажды днем туда пришла некая мадам Герман и в сильном волнении села напротив моего письменного стола. После долгих колебаний она рассказала мне, что пришла предупредить меня, что существует заговор с целью покушения на мою жизнь, и попросила меня отказаться от той работы, которую я выполняю, и вернуться в Англию. Я посмеялся над ее страхами и задал ей вопрос об источнике ее информации. Она ответила, что не может раскрыть его, и если я отказываюсь отнестись к ее словам серьезно, то ей остается только одно – уйти. Я встал из-за стола и проводил ее до двери. Когда я снова сел за свою работу, я задумался, а что же кроется за ее посещением, и чем больше я думал об этом, тем меньше мне это все нравилось. Внезапно мое внимание привлекло постоянное тиканье, исходившее с противоположного конца моего стола, и я вгляделся получше. Там я увидел небольшой плоский чемоданчик для бумаг, откуда и исходил этот звук. Я вспомнил, что он был в руках у мадам Герман, когда она пришла ко мне, и не помнил, был ли он при ней, когда она уходила. Я не стал это выяснять. Я был уверен, что тикала какая-то адская машина. На Лубянке в ЧК у меня был друг – специалист по взрывчатым веществам. Я велел своим помощнику и слуге выйти из здания и, запрыгнув в «патфайндер», поехал к своему другу.

Он с радостью согласился провести расследование. «Если это бомба с часовым механизмом, – сказал он, – а эта женщина ушла всего двадцать минут назад, у нас должны быть тридцать или сорок минут, прежде чем бомба взорвется». Я сказал ему, что предпочел бы не полагаться на этот шанс, и наотрез отказался возвращаться в свою контору. В контору вошел сам этот смельчак, открыл чемоданчик, нашел в нем бомбу с часовым механизмом, отключил его и вышел из конторы с широкой улыбкой на лице.

«Думаю, что я имею право взять эту бомбу в качестве сувенира», – сказал он, и я был только рад отдать ему ее. После этого случая мой слуга внимательно осматривал всех посетителей, прежде чем пустить их в мой кабинет.

Моя работа держала в постоянном напряжении и мои нервы, и ум. В конце каждого дня, усталый и выдохшийся, я думал, что самое лучшее, на что я мог надеяться, – это тюремное заключение в ближайшем будущем или какая-нибудь насильственная смерть, если я не буду соблюдать осторожность. Но крепкий ночной сон обычно давал мне наутро возможность увидеть дальнейшую жизнь в более розовом свете.

Большевики созвали V Всероссийский съезд Советов в Большом театре 4 июля 1918 г. Съезд должен был утвердить важные направления политики, и это был случай устроить большое шоу. На него был приглашен дипломатический корпус. Ложи слева от сцены были зарезервированы для дипломатов союзников; справа – для дипломатов Центральных держав. Исполнительный комитет партии большевиков расположился на сцене, и ораторы выступали с речами, стоя перед столом заседания: они выходили из кулис и туда же уходили. Огромный зал был настолько забит людьми, что не было не только ни единого свободного стула, но и все проходы и все имеющиеся стоячие места были заполнены людьми. Воздух был наэлектризован. У каждого, кто входил в зал, внимательно проверялся пропуск, а сам входивший подвергался тщательному обыску с целью выявления огнестрельного оружия или бомбы. В коридорах через каждые несколько ярдов проходили патрули вооруженных до зубов латышских стрелков с ручными гранатами на поясе.

Председателем президиума был товарищ Свердлов. Ни разу в жизни я не видел человека, более подходящего для этой роли. Невысокого роста, с поразительно глубоким, низким голосом, он умел в любой аудитории внушить уважение к председателю собрания.

Внешне социалисты-революционеры по-прежнему были заодно с большевиками, и больше половины делегатов в зале были членами этой партии. С момента открытия съезда было ясно, что на нем должно состояться генеральное сражение между социалистами-революционерами и большевиками. «Мелкие рыбешки» от каждой партии выступали с неинтересными речами, но каждый оратор говорил до тех пор, пока не вызывал у своих оппонентов ярости. Затем Троцкий выступил со своей мастерской, немного формальной речью, которая получила поддержку почти всех в зале. Он говорил об успехах революции, необходимости создания Красной армии и прогрессе, достигнутом за последние девять месяцев.

Напротив моей ложи была ложа посла Германии графа Мирбаха, вместе с которым сидели австрийский, венгерский, болгарский и турецкий посланники. В других ложах, расположенных напротив нас, занимали свои места их военные и военно-морские атташе, секретари и другие официальные лица, среди которых был Рудольф Бауэр – руководитель немецкой разведки в России. Я сидел в ложе господина Локкарта, а он был окружен своими сотрудниками. Над нами располагались: посол Франции, представитель США и другие представители союзников, а в другой ложе – посланники нейтральных стран.

Когда слово взял Ленин, по переполненному залу прошла дрожь ожидания. Он расхаживал по сцене во время своего выступления, иногда удаляясь от слушателей, иногда выходя вперед, в соответствии с тем, как он хотел выразить свою точку зрения; иногда он переходил с одного края сцены на другой и при этом все время говорил – трюк, который гипнотизировал его слушателей, заставляя их следить за каждым сказанным им словом. Он был в высшей степени высокомерен по отношению к своим сторонникам, презрителен к своим противникам и дразнил в равной степени как представителей союзников, так и Центральных держав.

Одной из странных фигур на этом сборище плохо совместимых друг с другом людей был капитан Садуль, который, как хорошо известный социалист, был послан в начале революции в Россию с целью присоединиться к французской военной миссии. Садуль поссорился с главой миссии, открыто не повиновался вышестоящему офицеру, перестал носить свою военную форму и собирался вступить в партию большевиков. Для присутствия на съезде он оделся с огромной тщательностью: на нем были цилиндр, сюртук и белые лайковые перчатки. Его переводчицей была одна русская принцесса, одетая так же модно, как и он; и они оба, безусловно, представляли собой курьезное зрелище среди бедно одетой толпы пролетариев, сидевших в зале. Садуль стал законченным большевиком и одно время руководил русскими войсками, воевавшими с французами под Одессой. Годом позже он был осужден французским военно-полевым судом – заочно – и приговорен к смерти. Несколько лет он держался подальше от Парижа, а потом смело возвратился и подал иск об отмене приговора суда. Естественно, он был арестован, заново осужден и приговорен к смерти, но приговор был заменен на изгнание из Парижа. И снова он не повиновался решению суда и через девять дней вернулся в Париж.

Мне всегда было жаль Садуля, и я думаю, что он подвергся большим испытаниям, чем ему было по силам. И я не могу понять, почему правительства иностранных государств считают, что в качестве своих представителей они обязаны посылать в страны, прошедшие через революцию, людей с продвинутыми взглядами в своей собственной стране. Большевики никогда не делали такой ошибки: за границу в качестве своих представителей они всегда посылали убежденных коммунистов.

За Лениным последовала Спиридонова, и ее речь была почти средством свержения большевиков. Спиридонова была стройной, бледной, хрупкой женщиной, внешне совершенно не интересной. И тем не менее она была героиней дня, одним из лидеров социалистов-революционеров и доверенным представителем российского крестьянства. В юности она застрелила особенно жестокого генерал-губернатора. Охрана генерал-губернатора набросилась на нее, и несколько дней она подвергалась жестокому обращению и насилию со стороны своих тюремщиков. Это не было опровергнуто старым режимом, при котором было проведено специальное судебное расследование методов обращения с нею. Страшно избитую, ее судили, приговорили к смертной казни, но из-за жестокого обращения с нею приговор заменили на пожизненную ссылку в Сибирь. Там она боролась с туберкулезом, и, когда в 1917 г. разразилась революция, она была еще жива и возвратилась в Петроград. Родные уложили ее в постель и возблагодарили милостивое провидение за возвращение их любимой изгнанницы, чтобы она могла умереть дома. Но Спиридонова и не собиралась умирать и через несколько недель вернулась на политическую арену.

Она начала свою речь с нападок на Троцкого за расстрел адмирала Щастного после фарса судебного разбирательства в камере. Спиридонова была решительно против смертной казни и судов в тюремной камере. Затем она обрушилась на Брест-Литовский мирный договор и его условия, навязанные России немцами. Она говорила тихим, монотонным голосом, не делая ни единого жеста, стояла абсолютно неподвижно и выглядела скорее как уставшая школьная учительница, обращающаяся к непослушным мальчишкам в классе. Через некоторое время ее невыразительный голос проник каждому в самую душу, и слушать ее было мучительно. Тогда я понял, почему иногда женщине перерезали горло, чтобы заставить ее замолчать. Внезапно, уже к концу своей речи, она повернулась к ложам, занятым сотрудниками посольств Германии и ее союзников, и, потрясая на них кулаком, заявила, что Россия «никогда не станет немецкой колонией или зависимым от Германии государством». Это было поразительное зрелище; меня охватила дикая радость, и я с огромным трудом сдерживался, чтобы не зааплодировать вместе со всем залом; сделай я так – это было бы грубейшим нарушением этикета. Должен сказать, что граф Мирбах и все присутствовавшие в ложах Центральных держав гости восприняли это поразительно спокойно, не моргнув глазом.

Речь Спиридоновой завершила дневное заседание. На следующий день выходившего из своего дома графа Мирбаха убил социалист-революционер, и Савинков поднял мятеж эсеров в Ярославле; в Москве тоже в течение четырех дней шли уличные бои.

Утром того рокового дня состоялось лишь короткое заседание. Зал был полон точно так же, как и накануне. Внезапно раздался оглушительный взрыв, вслед за которым прозвучали еще два. Все в зале в панике вскочили с мест. Свердлов изо всех сил стукнул кулаком по стоявшей перед ним трибуне. «Соблюдайте порядок! – гремел его мощный голос. – Пожалуйста, сядьте на свои места! Призываю всех к порядку!» И паника улеглась.

Оказалось, что один из латышских караульных, которому скучно стало стоять в пустом коридоре, решил поэкспериментировать с одной из своих ручных гранат. И она взорвалась. Двое других охранников, услышавших взрыв и увидевших разбросанные вокруг части тела своего товарища, метнули в коридор каждый по гранате на тот случай, если там кто-то находился.

Вслед за этим происшествием заседание было отложено на час. Я воспользовался случаем и вернулся в свой отель, где один из моих агентов сообщил мне об убийстве Мирбаха.

Я запрыгнул в машину и поехал к его дому, чтобы во всем удостовериться. Все жалюзи были опущены. Снаружи было достаточно доказательств.

Пару дней спустя мы с Артуром Рэнсомом поехали на встречу с выдающимся польским журналистом Радеком. Он рассказал нам с бурным ликованием, что, наконец, для российских генералов старого режима нашлось подходящее занятие. Из них сформируют отряды, научат их лить крокодиловы слезы и следовать по пятам за убитыми послами капитализма. Радек имел занятную внешность: у него была растрепанная борода, которая обрамляла его лицо со всех сторон, под подбородком и на шее; на верхней губе и подбородке ее не было, хотя они не выглядели так, будто он их бреет. Из-за такого роста волос Радек всегда ассоциировался у меня с подсолнухом. Одевался он очень экстравагантно, и в тот момент был одет в очень нарядные бриджи для верховой езды, кожаные сапоги до колен на три или четыре размера больше необходимого и удивительный китель, который совсем не был ему впору. Он был превосходным актером и ловким пародистом и развлекал нас, изображая по очереди разных сотрудников посольства Германии – как бы они выражали Ленину свое возмущение по поводу акта насилия над Мирбахом.

Я заехал к Радеку из-за его статьи, в которой он описал казнь нескольких коммунистов британскими властями в Мурманске. Статья была чистой пропагандой: с помощью телеграфа я удостоверился, что в Мурманске не было никаких казней.

Радек почти не обратил внимания на мой протест, сказав, что, если у него будет время, он исправит ситуацию, поместив опровержение. Затем он начал рассуждать о моей судьбе. Очевидно, англичане собирались высадиться в Архангельске, и он предвидел в ближайшем будущем дебаты относительно того, следует ли меня держать в заложниках и когда-нибудь обменять на достойного коммуниста, запереть меня в тюрьме как опасного врага или казнить, чтобы продемонстрировать презрение большевиков к офицерам из капиталистического государства. Для меня эта шутка была слишком близка к вероятному ходу событий, чтобы я с удовольствием вступил с ним в дискуссию.

Глава 26

Союзники изначально планировали оккупировать Архангельск и его окрестности в середине июля, но позднее отложили эту операцию до 2 августа 1918 г. Савинков очень остро отреагировал на эту отсрочку, так как каким-то образом он узнал об их первоначальных намерениях и спланировал свой мятеж в Ярославле таким образом, чтобы он совпал с приходом союзников, с которыми он тогда хотел объединить свои силы. Войска Савинкова храбро противостояли превосходящим силам противника и продержались шестнадцать дней, прежде чем окончательно капитулировали, но не раньше, чем Савинков бежал. Я был абсолютно уверен в том, что, как только союзники высадятся в Архангельске, большевики попытаются задержать меня, так как я не был членом дипломатической миссии господина Локкарта; так что я был готов к такому повороту событий. Было решено, что Сидней Рейли и я останемся в Москве после отъезда военной миссии союзников. Он должен был продолжать свою работу против большевиков, а я – свою деятельность на Украине против немецкой армии и поддерживать функционирование своей курьерской службы. Я был полон оптимизма. При условии, что союзники высадят достаточное количество войск в Архангельске, я смог бы оказать им любую помощь, и, возможно, даже хаос, созданный большевиками, можно было бы преодолеть.

Разумеется, я забыл, что союзники никогда не придерживались политики десантирования достаточного количества войск. Я думал, что с двадцатью – тридцатью тысячами солдат у нас появится реальный шанс осуществить то, что мы хотели. Пусть читатель сам представит себе, что я почувствовал, когда узнал, что предложено для начала высадить отряд численностью чуть более тысячи человек. Я хотел, чтобы высадку отложили до того времени, когда ее можно будет осуществить достаточными силами.

Моим единственным средством коммуникации с командованием союзников на Севере России была моя курьерская цепочка, благодаря которой сообщение могло быть доставлено за двенадцать – пятнадцать дней. Моей единственной надеждой на то, чтобы задержать высадку союзных войск в Архангельске, была личная встреча с их командующим, а чтобы вовремя добраться до него, мне необходимо было ехать специальным поездом. Единственным человеком, который мог дать разрешение на отправку спецпоезда, был Троцкий, и поэтому я решил попытаться убедить его дать его мне. Я объяснил ему, что дело, требующее моей поездки в Мурманск, безотлагательное, и предположил, что он удовлетворит мою просьбу. Ничего подобного: он сразу же заподозрил, что я пытаюсь сбежать. Я дал ему честное слово возвратиться в Москву, и он рассмеялся мне в лицо. Я напомнил ему о множестве пропусков, которые он время от времени давал мне для выполнения работы в наших общих интересах, и заметил, что я никогда не злоупотреблял доверием советской власти. Он посмотрел на пропуска, которые я показал ему, и сказал: «С этим покончено» – и разорвал их пополам.

Я сказал: «Благодарю вас!», развернулся и вышел из кабинета в ярости, сильно хлопнув дверью. Как только я возвратился в свой номер в гостинице «Юнион», раздался телефонный звонок; на проводе был один из моих агентов в ЧК, который сообщил мне, что военный министр отдал приказ о моем немедленном задержании, и уже выписывается ордер на мой арест.

Я положил трубку и с сожалением обвел взглядом свою комнату и вещи. Здесь были мои обмундирование и сабля, фотографии и любимые книги, одна-две дорогие моему сердцу награды, различные мелочи, которые я купил, чтобы увезти в Англию, и выбранные мной сувениры. Недавно обретенный маузер и мой собственный револьвер фирмы «Вебли-Скотт» я должен был оставить, избавиться от них, чтобы не обременять себя в своей новой жизни в качестве шпиона.

Я уже решил, что не буду рисковать и носить при себе револьвер, потому что в девяти случаях из десяти от револьвера нет никакой практической пользы и он редко помогает человеку выбраться из передряги. С другой стороны, каким бы маленьким он ни был, это объемистая вещь, которую легко найти у человека при обыске; носить огнестрельное оружие при себе было незаконно. Я решил взять с собой – ради собственного спокойствия – свою трость с вложенным клинком, хотя знал, что в условиях, в которых я буду жить, я никогда не воспользуюсь ею.

Затем у меня случился кратковременный, но очень сильный нервный припадок: через полчаса я стану шпионом, находящимся вне закона, у которого в случае поимки не будет второго шанса: упрощенное судебное разбирательство и – к стенке. Каким же я был дураком… меня обязательно поймают. Зачем снимать свою военную форму? Это безумный поступок. Что хорошего я мог еще сделать? «Спокойствие, – сказал я самому себе. – Ты и должен чувствовать нечто подобное. Это все равно что переступить через край, вполне естественно. Хватит! Шевелись или ты так и не тронешься с места».

Я не рискнул ехать на лифте. ЧК иногда действовала очень быстро. Вместо этого я сбежал по служебной лестнице во двор. Поблизости от гостиницы стоял очень большой многоквартирный дом с тремя или четырьмя подъездами и множеством маленьких квартир. Вот уже два месяца, как одна из этих квартир была моя. Формально там жила пожилая русская женщина, которая поддерживала в ней порядок для меня. Это была милая глухая старушка, которая потеряла обоих своих сыновей еще в начале войны. Она знала, что я занимаюсь политикой, но никогда не задавала мне никаких вопросов. Я зашел в свою комнату, переоделся в штатский костюм, который носил, когда ехал по Скандинавии, уплатил этой доброй женщине за квартиру за шесть месяцев вперед, добавив еще некую сумму, которая даст ей возможность прожить какое-то время, и сказал ей, что больше она меня не увидит.

Я вышел через другой подъезд, мимоходом осмотрелся, чтобы проверить, нет ли за мной слежки, взял извозчика и поехал на другой конец Москвы. Затем я протиснулся в трамвай, который и так был уже набит до отказа, и поехал на нем кружным путем совсем в другую часть города, где снял маленькую квартирку.

Эту квартиру для меня выбрал начальник моей курьерской службы. Он был русским офицером кавалерии, отличившимся в первые дни войны, бесстрашным патриотом, первоклассным знатоком людей и хорошим организатором, которого я мог только пожелать. Необходимо было иметь такое место, куда курьеры могли прийти по возвращении со своих разнообразных заданий, где могли бы отдохнуть две-три ночи в безопасности, а он мог ежедневно навещать их там. У него была знакомая – жена одного из его однополчан-офицеров, убитого в начале войны. По причинам, известным ей одной, она занялась древнейшей в мире профессией и вполне прилично зарабатывала себе на жизнь на Тверской улице – московской Бонд-стрит. Но она была патриоткой и с радостью отдала две комнаты из своей четырехкомнатной квартиры исключительно в распоряжение моего друга, за которые он, естественно, платил ей хорошую арендную плату. Стоимость такой квартиры была огромной. Еще при старом режиме женщина была зарегистрирована в местном полицейском участке. Позднее она должным образом зарегистрировала свою занятость в районном комиссариате, и домовой комитет все про нее знал. Что было более естественным, чем постоянные приходы и уходы незнакомых мужчин из ее квартиры? Она была абсолютно надежна, и наши уставшие курьеры могли отдыхать в безопасности в одной из наших съемных комнат ее квартиры.

С колотящимся сердцем я позвонил в дверной звонок. Дверь открыла довольно миловидная женщина в кимоно. «Я господин Хольцман», – сказал я. Под этим именем, согласно договоренности, я должен был появляться в ее квартире. «Ах да», – сказала женщина, впустила меня, указала на дверь в конце коридора и без лишних слов ушла в свою комнату. Я вошел в указанную ею комнату – это было маленькое помещение с кроватью и телефоном. Первым делом я позвонил руководителю своей курьерской службы. «Я здесь, – сказал я ему, – немедленно приезжайте». Затем я позвонил Рейли, предупредил его о том, что, по всей вероятности, ордер и на его арест будет вскоре выписан, и посоветовал ему поспешить перебраться в его тайное жилье.

Затем я засунул руку под кровать со стороны изголовья и вытащил небольшой чемоданчик. В нем лежал полный комплект одежды, сшитой на мой размер. Там были три или четыре темно-синие русские рубашки-косоворотки, белье, пара дешевых черных брюк из магазина готового платья, носки крестьянского производства – такие, какие продавались на рынке, пара бывших в употреблении сапог и сильно поношенная кепка.

Я поспешно оделся, затем засунул свой английский костюм, белье, галстук, носки и ботинки в печку, поднес горящую спичку к растопке и закрыл печную дверцу. Через десять минут моя лондонская одежда сгорела. Некоторое время спустя прибыл З. – руководитель моих курьеров. Он привез мне мой новый паспорт на имя Георгия Бергмана, внешность которого совпадала с моей. Мы изготовили этот поддельный паспорт несколько недель тому назад и испытали его, отправив с ним добровольца из Москвы в Петроград и назад. Таким образом, недавно поставленные печати и визы ЧК придали ему авторитетный вид. У меня много времени ушло на то, чтобы придумать себе новое имя. Мне не хотелось, чтобы в паспорте значилась фамилия Хилл, и, наконец, я решил взять себе максимально близкую к этому фамилию с немецким звучанием. Вот почему я выбрал «берг», что по-немецки соответствовало слову «хилл»[3], и присоединил к нему слово «ман», чтобы не возникло сомнений в том, что я немецкого происхождения, так как хотя я говорил по-русски очень бойко, но все же время от времени делал ошибки, и для меня было гораздо лучше утверждать, что я россиянин немецкого происхождения, рожденный в Прибалтике. Большевикам будет практически невозможно подтвердить такие подробности, если бы они захотели сделать это, так как Прибалтика была тогда оккупирована немецкой армией.

З. привез для меня дешевый макинтош, сотню российских сигарет и самые последние донесения от наших агентов, которые я положил в портфель и ушел из этой квартиры как Георгий Бергман, выглядя при этом совершенно не похожим на господина Хольцмана, который вошел в нее менее часа назад.

Мы с З. договорились, что будет лучше и безопаснее, если он не будет знать местонахождение моей штаб-квартиры, но мы договорились о двух других местах для наших встреч в случае, если на наше нынешнее место встречи будет совершен налет.

В общей сложности в Москве у меня было восемь конспиративных квартир, которыми могли пользоваться как я, так и моя организация, а также небольшой деревянный сельский домик в сорока милях от города, который должен был стать последним убежищем, если находиться в Москве мне или кому-либо из моих агентов станет слишком опасно. Каждая из конспиративных квартир должна была поддерживаться в рабочем состоянии и иметь абсолютно правдоподобное и естественное raison d’être[4].

Чувствуя себя довольно неловко в своей новой одежде, но гораздо спокойнее внутренне, я решил пройтись до дома, где была устроена моя новая штаб-квартира. Этот дом находился в Замоскворечье на южном берегу Москвы-реки, в более бедном городском квартале.

Несколько недель тому назад, когда я впервые понял, что мне, возможно, придется уйти в подполье, я обсудил этот вопрос со своим весьма компетентным и преданным секретарем Эвелин, которая была au courant (в курсе) всего, чем я занимался. Эвелин была наполовину англичанка, но получила образование в России и, помимо английского и русского, превосходно знала немецкий, французский и итальянский языки. Она была великолепным музыкантом и могла приложить руку ко всему, что требовало сноровки.

Мы решили, что мы получим наибольший шанс на успех, если станем людьми из низов среднего класса и будем жить двойной жизнью. Она немедленно получила место школьной учительницы в одной из школ, которые возникали, как грибы, благодаря деятельности большевиков. Это обеспечило ей необходимые документы, а также весьма желанные продовольственные карточки: желанные потому, что без этих карточек или огромных денег было невозможно достать продукты питания.

Затем – как учительница и старая дева – она сняла для себя маленький четырехкомнатный домик, который обставила лишь самым необходимым, находя подержанную мебель на разных московских рынках под личиной бедной молодой женщины. Все продавали мебель, чтобы иметь возможность купить продукты.

Было необходимо, чтобы нас окружали люди, которым мы могли бы полностью доверять. Мы с Эвелин обсудили этот вопрос и решили попросить двоих наших друзей – девушек английского происхождения, но российского воспитания – присоединиться к нашей организации. Салли и Анни ухватились за эту возможность. У них были братья: один – в пулеметном корпусе, а другой – в танковом; оба воевали на Западном фронте. Оба были ранены, но находились во Франции, и сестры горели желанием что-то делать. Салли была одной из самых красивых девушек, которых я когда-либо видел. У нее были иссиня-черные волосы, персиковый цвет лица и чрезвычайно нежные, бледные, прозрачные руки. Ее сестра Анни была не такой миловидной, но пухленькой, веселой и добросердечной девушкой.

Мы решили, что Салли должна стать в нашей организации поваром и выполнять всю домашнюю работу: заниматься готовкой и делать все необходимые покупки. Анни должна была заняться пошивом одежды. Она ловко управлялась с иголкой и могла быстро сшить блузку и перелицевать костюм. Если она откроет ателье по пошиву одежды, то будет вполне естественно, что туда будут приходить и оттуда выходить люди. Мы хотели, чтобы другой наш союзник был у меня на посылках и доставлял заказы клиентам Анни. После долгих размышлений мы решили привлечь к этому одну нашу знакомую русскую девушку – сироту, которой только-только исполнилось семнадцать лет. Вай была высокой блондинкой с голубыми глазами и весьма приятными манерами; время показало, что она еще и полна отваги.

Девушки поселились в доме месяцем раньше; Эвелин уходила каждое утро в школу в 8.30 и возвращалась в четыре. Небольшое предприятие Анни делало успехи. Вай бегала по поручениям, а Салли выстаивала в очередях за продуктами в ожидании своей очереди, скребла в доме полы и занималась готовкой. У них всех были поддельные российские паспорта, и они всегда говорили только по-русски. Они рассказали мне, что в самом начале их деятельности им пришлось установить систему штрафов, потому что они постоянно перескакивали на английский язык. Всякий раз, когда они нарушали правило говорить по-русски, они на сутки лишали себя сахара.

Я должен был проживать в этом доме как жилец.

Я никогда не был там внутри, но точно знал, где он находится, проходил мимо него много раз и все о нем знал. Это было низкое одноэтажное здание с белыми стенами, находившееся в квартале, где было много подобных домов. У него было два больших преимущества: парадная дверь выходила на улицу, а черная лестница вела в большой двор, общий с другими домами, стоящими рядом; из него имелся отдельный выход на дорогу. Стена в конце двора была низкой, и в случае необходимости можно было легко перелезть через нее.

Я решил войти в дом через черный вход. Когда я дошел до дома и свернул во двор, уже начинались сумерки. Прежде чем я достиг двери черного входа, она открылась, вышла женщина, сделала три шага во двор и опрокинула ведро грязной воды в зарешеченный сток. Я разинул рот. Это была Салли; красавица Салли превратилась в босоногую неряху в запачканной белой кофточке и каком-то подобии юбки. Ее волосы спутанной косой лежали на спине, а руки – ее прекрасные прозрачные руки – были красными и распухшими, а под ногтями лежала грязь.

– Добрый вечер, – сказал я по-русски. – Я квартирант Бергман. Можно войти?

– Да, – сказала она, сморкаясь так, как сморкались до того, как для этого были придуманы носовые платки, и добавила: – Я простужена.

Я вошел в маленькую темную кухню, в которой стояла длинная, типично русская кухонная плита. Кухня вела в крошечный вестибюль без окон, в который выходили четыре двери. Дверь парадного входа была справа; другая дверь вела в гостиную, где имелись два двойных окна, выходившие на улицу, и откуда имелся выход в длинную, узкую комнатку с одним окном, в которой мне предстояло жить. Из моей комнаты еще одна дверь вела в комнату девушек, которая одновременно являлась пошивочным ателье. Дверь из этой комнаты тоже вела в маленький вестибюль.

Когда я вошел, Эвелин вскочила с места. «Девочки, – тихо позвала она, – он пришел!» Анни и Вай влетели в комнату. Салли с грохотом захлопнула заднюю дверь и поспешила в гостиную. Мы смотрели друг на друга и улыбались, ощущая волнение, необычное и довольно глупое.

Я объяснил им, что случилось, а потом они поспешили показать мне комнаты. Я их быстро осмотрел и тихонько посмеялся, когда обнаружил, что Салли, оставаясь абсолютно верной своей роли, спала именно так, как спали женщины из ее сословия в России – на кухонной плите. После того как огонь в плите был погашен, на нее сверху клали матрас, а вместе с подушкой и одеялом получалась постель Салли. Она спала в одежде и была во вполне дружеских отношениях с другими поварихами двора. Сердце мое упало, когда я обнаружил, что в доме нет ванной комнаты, а сан узел находится снаружи и являет собой весьма примитивное приспособление. Мелочи вроде этой часто не получают должного внимания при планировании больших дел. Но какая же мука быть вынужденным жить в таких условиях!

Эвелин хитроумно пронесла в дом тайком пишущую машинку в корзине для белья вместе с секретными шифрами. Две коротких половых доски вдоль внутренней стороны стены гостиной были подняты, и под них помещены пишущая машинка и шифры. В моей комнате они вынули несколько плиток с нагревательной печи, положили в нишу наши резервные деньги и прикрепили плитку назад с помощью замазки.

«Завтра, – сказала Эвелин, – я отдам ваш паспорт дворнику и скажу ему, что у вас малярия и вы не будете выходить на улицу несколько дней».

Дворники выполняют функции одновременно французского консьержа, американского поденщика и английского привратника и выступают в роли мелкого полицейского чина. Никому не разрешается проживать в доме, не уведомив об этом дворника и не отдав ему паспорт посетителя или, как в моем случае, квартиранта, который дворник относит в местный комиссариат на регистрацию. Большевики усложнили жизнь таким людям, как я, создав домовые комитеты, которые под руководством ЧК выведывали, чем занимаются и что говорят люди, живущие в каждом доме. Домовые комитеты также выдавали продовольственные карточки.

Я немного перекусил, так как не ел с самого раннего утра, когда я спешно позавтракал, а затем проанализировал донесения, переданные мне З., и написал депешу в Военное министерство в Лондон, копия которой также должна была быть послана в Мурманск британскому военному контингенту.

Мы с Эвелин зашифровали послания. Этот шифр был придуман неким гением в штаб-квартире разведслужбы в Лондоне и из многих шифров, которые я видел, был таким, который было проще и безопасней всего носить разведчику. Он состоял из карманного словаря и кода на крошечной карточке, которую легко было спрятать. Когда сообщение зашифровывалось, цифры печатались в двух экземплярах. Эвелин все предусмотрела. Простые, но тяжелые шторы на окнах и дверях заглушали звуки клавиш пишущей машинки. При зашифровке сообщений мы всегда соблюдали один и тот же ритуал. Металлическая крышка пишущей машинки переворачивалась вверх дном, рядом с ней ставили большую бутыль бензина и клали шифр. Если бы на дом был внезапно совершен налет, то сообщения и шифры должны были быть брошены в кожух пишущей машинки, залиты бензином и подожжены.

Наша легенда для дворника насчет моей малярии была сочинена с целью дать мне время отрастить бороду. Я был очень хорошо известен в Москве. Последние полгода я ездил за рулем автомобиля, сильно бросавшегося в глаза, одетый в заметную военную форму; и хотя я знал, что теперь на мне совсем другая одежда, любой из людей, с которыми я постоянно встречался, без труда узнал бы меня.

Поэтому на следующее утро – впервые с тех пор, как я начал бриться, – я не взял бритву в руки. Следующие пять дней были кошмарной пыткой. Я не мог никуда пойти и был ограничен стенами крошечного дома, что почти сводило меня с ума после активного образа жизни, который я до этого вел. Все новости доходили до меня через вторые руки; донесения от моих подрывных групп и от З. мне приносила Вай. Я отправил своему шоферу письмо, сообщив в нем, что я уехал в Англию, и вложил в него жалованье за шесть месяцев, а также я попросил его передать мой «патфайндер» британскому консулу. После этого все, что я мог делать, – это сидеть и терпеливо ждать, когда отрастет моя борода. Сам процесс роста бороды был мучительным. Во-первых, эта мерзкая штука была ярко-рыжего цвета. Сейчас мои волосы имеют темно-коричневый цвет и в них нет рыжины, и я мгновенно почувствовал отвращение к этой рыжей поросли. Затем, когда волоски отрастали, они начали поворачиваться вокруг своей оси и впиваться в мое лицо, покрывая мою кожу болезненной и раздражающей сыпью. Я чувствовал себя грязным и жалким.

От бездействия и из-за отрастающей бороды я стал угрюмым и раздражительными и чуть не довел бедную Эвелин до помрачения рассудка. Мне было стыдно за себя, так как все девушки играли свои роли без единой жалобы. На пятый вечер эта благословенная женщина Эвелин вернулась домой с большой коробкой гаванских сигар – это были Bock’s Rara-Avis – и бутылкой выдержанного бренди. Никогда в своей жизни я не курил таких превосходных сигар и не пил такого отличного бренди. В конце недели я решил, что если не буду выезжать из этой части города, то могу отважиться выйти на улицу. По счастью, совсем недалеко от нашего дома находилась Третьяковская картинная галерея, и я часами изучал чудесные полотна Верещагина на военную тему и упивался портретами Репина. У него есть большая картина, на которой изображены казаки XVI в., пишущие дерзкое письмо турецкому султану. Это созерцание так или иначе приносило мне бесконечное утешение. Через несколько дней я отправил Вай к одной из девушек Рейли, чтобы та передала ему мое предложение встретиться на одной из скамеек в назначенном парке. Я никогда не забуду, как впервые увидел его. Он тоже отрастил себе бороду и выглядел чертовски уродливым. Я сказал ему об этом, и он ответил мне таким же комплиментом. К этому моменту мы уже привыкли к своей русской одежде и ходили по парку, чувствуя себя непринужденно. Он передал мне несколько сообщений, которые ему нужно было отправить с моими курьерами в Швецию, а оттуда в Лондон; а так как мы оба намеревались вновь свободно ходить по улицам, то мы договорились встречаться каждый день в одном из городских кафе.

В тот день я пошел к брадобрею и попросил подстричь мою бороду и побрить часть лица. Это изменило мою внешность гораздо больше, чем неухоженная борода, которую я носил до этого. Я выглядел абсолютно как иностранец и даже не узнал себя в зеркале. Мое лицо с козлиной бородкой выглядело поразительно.

На следующий день я получил должность проявителя пленок на киностудии, и через пару дней мои руки приобрели густой желтый цвет от реактивов. Эта работа на киностудии дала мне право на продуктовые карточки рабочего; более того, я вступил в местный профсоюз кинооператоров. Часы работы меня очень устраивали: я приходил на работу в шесть часов вечера и заканчивал ее в одиннадцать ночи. Всю остальную часть дня я был полностью свободен и мог заниматься своей работой.

По истечении трех недель я уже свободно перемещался по всей Москве. Я встречался на улице с людьми, которые очень хорошо меня знали, и никто из них не узнал меня. Однажды я столкнулся с двумя членами миссии Локкарта, которые прошли мимо меня, не сказав ни единого слова.

Но я совершал ошибки, которые легко могли бы стоить мне жизни. Однажды Эвелин случайно выглянула из окна, когда я вышел из дома, и то, что она увидела, заставило ее побежать за мной. «Бога ради, не ходите как английский офицер. Вы идете по улице будто на параде. Ваша походка полностью выдает вас. Русские вашего сословия так не ходят». Я был пристыжен и изменил походку.

В другой раз я встретил на улице женщину, которая мне очень понравилась; я улыбнулся ей и приподнял шляпу – в России мужчина может первым приветствовать даму. В тот момент, когда я приподнял шляпу, я понял, что выдал себя, но, по счастью, она не узнала меня и одарила высокомерным взглядом.

Наверное, самую грубую ошибку я совершил после того, как прожил под личиной русского два месяца. В Москве и политическая, и экономическая ситуация была очень плохой. У нас не было достаточно продуктов в доме, и я очень беспокоился за свою работу. Идя по главной московской улице, я проходил мимо Елисеевского гастронома – нечто вроде магазина «Фортнум энд Мейсон» в Москве (универсальный магазин в Лондоне на улице Пикадилли, основанный в 1707 г., рассчитан на богатых покупателей, известен своими экзотическими продовольственными товарами; получил название по имени первого владельца У. Фортнума – придворного королевы Анны, 1665–1714). Стеклянные витрины, обычно заполненные деликатесами, при взгляде на которые рот наполнялся слюной, теперь были пусты. Там были выставлены лишь несколько коробок печенья, какая-то копченая рыба и просроченный на вид шоколад, но мое внимание привлекло объявление: «Сегодня есть свежая икра и сливочное масло».

«То, что нужно», – сказал мне мой уставший мозг, и я вошел в магазин.

– Да, у нас есть икра, – сказал продавец и назвал цену, эквивалентную семи фунтам стерлингов за фунт.

– Хорошо, я возьму два фунта икры и еще три фунта сливочного масла и коробку печенья; а если у вас есть бренди, что я возьму две бутылки.

Этот заказ был сделан человеком в поношенной одежде, который забыл свою роль. Я вел себя как покупатель, который имеет привычку делать такие заказы. Продавец окинул меня испытующим взглядом, который вернул меня в реальность, и с нехорошим чувством я, у которого не должно было быть и гроша за душой, заплатил за покупку и вышел из магазина с большим свертком. Я был в ужасе: не выдал ли я себя, не расскажет ли продавец обо мне кому-нибудь, не будет ли за мной слежки. С каждым шагом сверток становился все тяжелее и тяжелее, но я упорно нес его, сел в трамвай и окольным путем поехал домой.

Должен признаться, что все это время меня постоянно преследовал страх быть пойманным; перед моим мысленным взором всегда стояла яркая картина увиденной мной казни шпионов в Македонии. Я утверждаю, что, каким бы стойким ни был разведчик, если у него есть воображение, то мысль о смертной казни действует ему на нервы и временами влияет на его работу. Вот почему в военное время я бы всегда настаивал на смерти в качестве наказания за шпионаж.

Эвелин отругала меня за глупый поступок – покупку икры, но в тот вечер мы все получили огромное наслаждение от ужина, который Салли, верная своей роли, съела одна в своей кухне.

Однажды мы прочитали в газетах, что двое наших курьеров были схвачены на пути в Мурманск и расстреляны местным Советом. Два дня спустя Х. прислал донесение, что еще один наш человек, пробиравшийся в Архангельск, был схвачен, но сумел скрыться. На маленькой станции он был обыскан, и зашифрованные сообщения, отпечатанные на бумаге и зашитые в подкладку его пальто, зашелестели, когда рука обыскивавшего обшаривала его тело. С того момента мы печатали все наши шифровки на полосках полотна. Это была утомительная работа, которая занимала бесконечно больше времени, чем печатание на машинке. В то же время Анни вывесила объявление о глажке мужской одежды. Это дало нам возможность брать пальто наших курьеров, подпарывать у них воротники или плечи и вшивать внутрь полотняные полоски. Некоторые курьеры говорили мне, что предпочитали не знать, куда зашиты шифровки, так как, когда они проходили контроль, у них не выпрыгивало из груди сердце, как бывало, когда они знали точное место, где находится сообщение.

После высадки союзников в Архангельске господин Локкарт и сотрудники его миссии были арестованы. Другие военные миссии союзников находились под неусыпным наблюдением. Агенты обычной французской разведки были выловлены все до единого, и ЧК наведалась по старому адресу Рейли и старательно наводила справки о его местонахождении. Это заставило нас сильно нервничать.

Вместе с Эвелин мы придумали условный знак, оповещающий меня при возвращении домой о том, что «берег чист». Это была простая уловка в виде небольшой русской иллюстрированной газеты под названием «Копейка» (за такую цену ее продавали), которую небрежно засовывали между двойными окнами гостиной. Когда я входил в дом, газету всегда вынимали из окна. Однажды днем я ушел, чтобы повидаться с руководителем своей диверсионной группы, и, когда вернулся, в окне не было газеты. Почувствовав головокружение, я прошел мимо. Полчаса спустя я вернулся, но по-прежнему газеты в окне не было. Еще два часа я гулял по сырым и грязным улицам, подавленный и дико обеспокоенный, проходя каждые полчаса мимо нашего дома и не осмеливаясь войти в него.

Когда я в последний раз проходил мимо, увидел, как Эвелин вышла из парадной двери и пошла по улице. Я последовал за ней, и когда мы оказались на безопасном расстоянии, остановились.

– Где вы были? – сердито спросила она. – Я вне себя от беспокойства за вас.

– Сигнал, – ответил я. – В окне нет сигнала.

– Но я велела Вай положить газету, – сказала она. – Налета не было.

Вай подарила мне три ужасных часа. Она заинтересовалась газетой и положила ее куда-то, совсем забыв о ее назначении. Милая Вай была чудесной, безответственной, забывчивой девушкой, которую нам постоянно приходилось журить за что-нибудь. Благодаря ей много долгих часов пролетели для меня быстро, и однажды мы серьезно обсуждали с ней, насколько глубоки наши отношения. Но по причине ее чрезвычайной молодости и моего какого-то тупого упрямства мы решили, что они не должны развиваться. Я часто улыбался, вспоминая это решение, так как всего лишь несколько месяцев спустя она вышла замуж за пожилого человека, с которым развелась по советским законам через пару недель. Потом она какое-то время жила с оперным тенором, снова вышла замуж, потом еще раз, прежде чем окончательно остепениться. В своем четвертом муже она, видимо, нашла свою настоящую пару, так как время от времени до меня доходят слухи о ней, и за последние семь лет она создала семью, которой очень гордится.

Тем временем моя диверсионная группа на Украине переживала трудные времена, и я поехал посмотреть, что там не так, и ободрить их. Немецкая разведка стала очень упорной; ею были арестованы и казнены несколько наших людей. Мы придумали новые методы воздействия на немцев. В одном из украинских городов недалеко от советской границы мы планировали взорвать газгольдер для демонстрации силы.

У нас не было необходимых материалов для этого, но мы собрали тюк пакли, вымочили его в керосине, а затем один из наших людей положил его рядом с газгольдером. В группе нас было восемь человек, и мы заняли позицию на расстоянии около полутораста ярдов от него. По свистку один из наших поджег паклю и пустился бежать, спасая свою жизнь. Мы дали ему достаточно времени убежать подальше, а потом сделали три быстрых выстрела в газгольдер на высоте горящего пламени. Произошла ослепительная вспышка, за которой последовал ужасающий взрыв, а потом воцарилась мертвая тишина. Пошатываясь, мы побрели прочь. После этого у меня несколько часов из носа сильно шла кровь, и, что бы я ни делал, я не мог остановить ее.

Я возвратился в Москву, а моя диверсионная группа сосредоточилась на уничтожении газгольдеров в городах, где были расквартированы немцы хоть в каком-то количестве.

Глава 27

Когда я возвратился в Москву, З. сообщил, что дела у курьерской службы идут неважно. К тому моменту в общей сложности шестеро наших людей были схвачены и расстреляны. Заслуга этих русских белогвардейских офицеров в том, что ни один из них не выдал адрес З. и не сказал, на кого они работают или куда направляются. Все они встретили свой конец как герои.

У курьера уходили минимум двенадцать, а в среднем двадцать два дня, чтобы совершить поездку из Москвы либо в Кемь на мурманском фронте, либо в Архангельск и назад в Москву. Каждое сообщение отправлялось в двух экземплярах по этим обоим маршрутам. Сначала я думал, что будет можно поддерживать это северное направление силами двадцати пяти курьеров. Было жизненно важно доставлять туда мои сообщения, и в конечном счете мы разработали новый план, согласно которому нам нужно было нанять более сотни человек и восполнять потери по мере необходимости.

Первоначальная курьерская служба, согласно моему плану, была нужна для поддержания связи с Севером России и также территориями, оккупированными австрийцами и немцами на Юге России. Южная курьерская цепочка работала очень хорошо, и немцы не схватили ни одного из наших людей. Естественно, эти курьеры также вели наблюдения, и всякий раз, когда они возвращались из поездок, они подавали донесения обо всем, с чем столкнулись во время них и что видели; и еще они поддерживали связь с диверсионными группами на Украине.

Карта, воспроизведенная в этой книге, показывает направления, охваченные новой курьерской службой. Наша южная организация осталась без изменений, но видно, что северная теперь развернула свою деятельность, словно веером, из отправной точки – Москвы, а курьерские цепочки замыкались на крупных центрах. Эти центры обозначены на карте овалами. В каждом из них находился командир группы, обязанностью которого было организовать своих людей, выбрать подходящие места для проживания, достать им документы и паспорта и контролировать расход средств на выполнение заданий. По этой новой системе, вместо того чтобы ехать из Москвы до боевых порядков союзников на Севере, курьер совершал короткую поездку из Москвы, скажем, в Вятку, откуда после небольшого отдыха он возвращался в Москву, а привезенное им сообщение вез другой курьер в Котлас, а оттуда его доставлял англичанам еще один курьер. Каждый курьер должен был знать свой конкретный этап поездки, подводные камни на своем пути, опасности и хитрости, к которым следовало прибегать, и нагрузка на каждого человека была гораздо меньше, чем если бы все путешествие совершал один человек. Цепочка людей вблизи нашей линии фронта также имела возможность выступать в роли наблюдателей за тем, что происходит на Северном фронте, что представляло огромную ценность. Как только эта служба начала действовать, все сообщения стали уходить в трех экземплярах, и теперь в среднем требовалось от пяти до восьми дней, чтобы отправить сообщение из Москвы в штаб военных сил союзников на Севере. Ситуации, в которые попадали курьеры, могли бы составить волнующее повествование, которому потребовалась бы целая отдельная книга. Всякий раз, когда один из них пускался в путь, он делал это с риском для своей жизни, а то, как они преодолевали трудности, было просто поразительно.

Однажды ночью на квартиру курьеров в Москве совершила налет ЧК. По счастью, в это время там никого из моих людей не было, а проживавшая там женщина дала очень обоснованное объяснение, но после этого мы не осмеливались использовать этот адрес. Я поискал и нашел хороший антикварный магазин, полный всякого старья, а также ценных вещей, так как состоятельные люди продавали свое имущество, чтобы получить наличные деньги. Я купил этот магазин у его владельца-армянина и сделал его владельцем одного из своих агентов, которому, как я считал, я мог доверять. После чего курьеры стали приходить туда и, если это было необходимо, ночевали в магазине. Магазин служил отличным прикрытием, так как я всегда мог зайти туда и встретиться там со своими людьми под предлогом продажи или покупки чего-нибудь. Я потратил немало денег на приобретение этого бизнеса, но, к моему удивлению, он приносил отличный доход, и прежде чем я свернул это дело, он почти покрыл цену своей покупки. Мы дешево покупали вещи у обедневших состоятельных людей и продавали их по высокой цене разбогатевшим беднякам – барышникам и недобросовестным комиссарам, а таких было немало.

Однажды с Украины приехали четверо бойцов из моей диверсионной группы. Немцы сильно усложнили им жизнь, и на какое-то время им пришлось залечь на дно в Москве. Они жаждали мести, и я дал им адрес одного важного центра немецкой разведки в Москве. Ночью мои друзья посетили это место, закинули парочку зажигательных бомб в его окна и сожгли его дотла.

Курьерская служба хоть и работала хорошо, но не доставляла все же сообщения на Север так быстро, как мне хотелось бы. Я знал, что люди делают все возможное, и я никак не могу ускорить доставку, поэтому мой мозг начал искать другие средства связи. Очевидным выходом было найти кого-нибудь на московской станции беспроволочного телеграфа, кто был бы готов отправлять радиограммы прямо в Англию, в Военное министерство, а затем – в случае необходимости – передавать их союзникам на Севере России.

Радиостанция находилась в дальнем конце Марсова поля недалеко от Москвы, но туда можно было доехать на трамвае. Я хорошо знал этот район, так как авиапарк-склад, на котором я раньше работал, как раз прилегал к нему. Сев в трамвай, я поехал, чтобы осмотреть эту станцию. Я обнаружил, что ее окружает забор из колючей проволоки, а у ворот стоит вооруженный латышский стрелок. Два или три дня я вел тщательное наблюдение за этими воротами и отмечал всех, кто входил и выходил из радиостанции между семью часами утра и полуднем. Я включил свое воображение и отделил возможных радиооператоров от остальных служащих. Затем я мысленно оценил всех отмеченных мною людей и выбрал из них одного, который, как я полагал, с наибольшей степенью вероятности согласится на мое предложение.

Я выбрал не самого слабого, а самого сильного и умного на вид человека из всей массы. Два или три раза мы вместе ехали в одном трамвае в Москву, и каждый раз я взял за правило кивать ему и желать доброго дня. Когда я ему примелькался, я спросил у него, не можем ли мы с ним поговорить где-нибудь с глазу на глаз. Он с подозрением посмотрел на меня и сказал, что не знает ни меня, ни где мы можем поговорить. Я знал, что это большой риск, но предложил ему пойти со мной на одну из моих конспиративных квартир, которая в то время пустовала. Не очень охотно он согласился. Сначала он не хотел ничего слышать о моем предложении. Всю свою трудовую жизнь он был телеграфистом и никогда не занимался никакими махинациями; и, хотя он был настроен против большевиков, он не собирался делать ничего тайком даже в тех трудных условиях, в которых он жил. Он не имел ни малейшего понятия о том, что я англичанин, но, конечно же, заподозрил во мне английского шпиона. Во всяком случае, он сказал, что не может выполнять мои поручения, так как он не работает в те часы, когда было бы возможно передать сообщение с московской станции на английскую.

«Хорошо, – сказал я, – тогда познакомьте меня с дежурным на станции» и заплатил ему за беспокойство. Человек, которого он прислал ко мне, и близко не был таким хорошим экземпляром или таким же принципиальным гражданином, как выбранный мной мужчина, но он согласился тайно передавать сообщения в Англию. Я сумел отправить таким путем около десяти сообщений, а затем немецкая контрразведка разоблачила это шоу. Их радиослужба засекла сообщения, отправляемые из Москвы в Англию. Они поручили своей разведке расследовать это дело. Вместо того чтобы заняться этим, немецкая разведслужба напрямую обратилась к большевикам и сообщила им о происходящем. Немцы, конечно, одержали здесь верх, потому что у меня больше не было возможности отсылать сообщения. Но если бы они подождали немного, они легко могли бы поймать меня. Большевики сразу же провели расследование на радиостанции, но мой радист был вовремя предупрежден и, страшно напуганный, пришел ко мне. Я дал ему достаточную сумму денег и указания для побега на Украину. Сначала я подумывал о том, чтобы отправить его к союзникам на север, но не счел его заслуживающим доверия в достаточной степени.

Я ежедневно виделся с Рейли, и он держал меня в курсе своих дел и планов совершения государственного переворота с целью свержения власти большевиков. План Рейли был смелым и мастерски продуманным; его целью был – ни много ни мало – арест всего Центрального комитета большевистской партии, включая Ленина и Троцкого, латышскими стрелками – их охраной. Если бы его план увенчался успехом, то невозможно даже представить себе, насколько по-другому сложилась бы мировая история после тех роковых дней 1918 г. Большевизм был бы изничтожен, руководящий механизм коммунистической партии был бы разрушен, Россия была бы спасена от Гражданской войны и голода, мир не подвергался бы докучливым укусам овода большевизма, а история последних двух десятилетий могла бы развиваться по эволюционному, а не революционному пути.

Положение латышей было особенным. В начале войны в русской армии были созданы особые дивизии, в которых служили латыши, и отправлены как можно дальше от прибалтийских провинций. По своему мышлению, религии, воспитанию и языку эти люди были совершенно чужды русским, но, находясь на протяжении веков – до передачи Латвии России – под властью немецких прибалтийских баронов, они ненавидели все немецкое гораздо сильнее, чем что-то русское.

Личный состав полков, входивших в латышские дивизии, представлял собой мужчин с великолепными физическими данными, хорошо обученных бойцов, подчинявшихся своим латышским офицерам. После подписания Брест-Литовского мира все прибалтийские провинции были оккупированы немцами. Латыши не могли вернуться в Латвию, да и не хотели, если бы могли; так что они вынужденно остались в России.

Ленин увидел в этом свой шанс. Он сделал латышей главной опорой власти большевиков. Служить большевикам было единственным выходом, оставшимся латышам. Их хорошо кормили, им платили хорошее жалованье, их размещали в отличных казармах. Было сделано все, чтобы они были довольны своей судьбой. Они охраняли Кремль и правительственные здания. Латыш возглавлял ЧК. Латыши были начальниками тюрем, руководили банками и железными дорогами. И где бы ни возникали серьезные уличные бои, их подавляли латыши. Одно время моряки Балтийского и Черноморского флотов были доминирующей военной силой в России, но теперь их заменили латыши; и действительно, на российские войска можно было положиться лишь в том случае, если сзади их подталкивали воевать латышские батальоны. Когда, в конце концов, латыши лишились власти, им на смену пришли китайские наемники, которые, в свою очередь, дали дорогу Красной армии и организованным войскам ОГПУ.

Как народ латыши были мелкими земельными арендаторами. Идеи большевизма были совершенно чужды им, и следует отметить, что, в то время как латышские солдаты выполняли приказы большевиков, большинство из них так и не вступили в коммунистическую партию. Спустя некоторое время рядовые в этих латышских дивизиях стали проявлять недовольство тем, что большевики их используют в качестве полицейской и карательной силы, так что неудивительно, что их лидеры обратились к дипломатическим представителям союзников в надежде на перевод на Северный фронт или какое-то иное использование их союзниками в России.

Пока шли эти переговоры, политическая обстановка в России изменилась столь быстро, что временное пребывание господина Локкарта в Москве, очевидно, могло закончиться в любой момент, поэтому он связал Рейли с командирами латышских стрелков.

Рейли пришла в голову идея ареста Исполнительного комитета партии большевиков с помощью латышей во время одного из его заседаний в Кремле. После осуществления этого замысла должно было быть сформировано Временное правительство, которое первым делом должно было созвать Учредительное собрание, распущенное в начале года большевиками.

План Рейли состоял в том, что ни один большевик не должен был быть убит, по возможности. Он предлагал провести их по улицам Москвы без штанов, чтобы убить их насмешками, а затем заключить их в какую-нибудь московскую тюрьму, из которой они не смогли бы убежать. Этот план государственного переворота, учреждения Временного правительства и еще ста одного мероприятия с целью изменения существующего положения дел был разработан в мельчайших деталях. Меня держали в курсе всего этого, так что, если что-то случилось бы с Рейли, я мог бы выполнить его работу.

Главным представителем латышей был полковник Берзин. Я никогда не встречался с полковником Берзиным или какими-либо другими латышскими представителями. Прежде чем я смог сделать это, заговор был раскрыт большевикам некими агентами французской разведки. Когда был нанесен этот удар, мои люди не пострадали, так как мы с Рейли работали в абсолютно «герметичных отсеках» и имели совершенно разные организации.

В начале августа английская и большинство других военных миссий союзников были арестованы ЧК и посажены в тюрьму. Сам господин Локкарт был заключен в камеру в Кремле, но был освобожден через несколько дней, и теперь шли переговоры о том, чтобы дать возможность ему и другим его сотрудникам вернуться в Англию.

28 августа Рейли сообщил мне, что уезжает вечером того дня в Петроград, где он хотел обсудить некоторые вопросы с коммандером Кроми – старшим военно-морским офицером в британском посольстве, находившимся в этом городе, и договориться с другими людьми в Петрограде. Рейли без труда путешествовал между Москвой и Петроградом, так как у него было подлинное удостоверение на имя сотрудника Петроградской ЧК.

На следующий день был нанесен первый удар. В дом полковника де Вертмана – главы французской разведки в Москве – внезапно явились сотрудники ЧК. Этот налет был совершен с целью получить доказательства заговора, которые предатели из французской разведки выдали ЧК. Самому полковнику удалось убежать по крышам своего и соседних домов на другую улицу, но сотрудники ЧК нашли у него в квартире взрывчатку и другие материалы и арестовали полдюжины его агентов. Эту информацию сообщил мне один из моих агентов, тесно связанный с ЧК. Еще мой информатор сказал мне, что причиной этого налета было раскрытие ЧК колоссального заговора, который должны были осуществить латышские стрелки по наущению союзников. Я немедленно велел своим связникам держаться подальше от агентов французской разведки и послал в Петроград курьера с поручением предупредить Рейли, но этот человек был арестован в поезде.

На следующий день эсерка Дора Каплан (это революционная кличка Фанни Каплан. – Пер.) совершила покушение на Ленина, когда он выступал на митинге на одном из крупнейших заводов Москвы. Ей удалось серьезно ранить его двумя выстрелами, один из которых попал в легкое. Каплан чуть не разорвали на части заводские рабочие, а два дня спустя она была расстреляна ЧК. Никто не ожидал, что Ленин выживет, и, если бы не его крепкое здоровье, он, безусловно, не поправился бы. В тот же день был насмерть застрелен другим эсером Урицкий, возглавлявший Петроградскую ЧК.

В тот вечер и на следующее утро большевистская пресса раскрыла все подробности этих террористических актов. В отместку за выстрелы в Ленина ЧК арестовала пятьсот самых видных деятелей старого режима, которые были расстреляны в Москве той же ночью. Такое же количество жителей были арестованы в Петрограде и расстреляны в качестве мести за убийство Урицкого. На следующий день был опубликован список казненных людей. Я никогда в своей жизни не читал ничего столь же ужасного. Люди, схваченные ЧК, были совершенно невиновны и принадлежали к разным сословиям. Представьте себе аналогичную ситуацию в Лондоне. Список убитых включал бы всех видных политиков-оппозиционеров, торговых магнатов вроде Гордона Селфриджа и сэра Герберта Мориса, владельцев газет вроде лорда Бивербрука и лорда Ротермера, редакторов большинства ежедневных лондонских газет, театральных деятелей вроде Чарльза Б. Кокрана и Генри Эйнли, женщин вроде Эллен Уилкинсон и леди Астор, известных писателей и множества людей, занимавших более скромное положение в обществе.

Родственники этих несчастных жертв получили разрешение забрать и похоронить тела: большевики хотели, чтобы в Москве увидели реальные похороны pour encourager les autres[5]. Затем они опубликовали в Москве и Петрограде еще один список из семисот пятидесяти видных деятелей каждого города, которые были взяты в заложники, чтобы быть расстрелянными, если будет совершено покушение хоть на одного комиссара независимо от его исхода.

Высокий чин в ЧК определил принципы красного террора в двух фразах: «Бей быстро» и «Бей сильно»; он мог бы добавить и третий: «Бей тайно», так как аресты проводились по ночам, и семьи арестованных редко узнавали что-то о своих близких раньше, чем несчастные были либо осуждены, либо освобождены. Арест без надлежащего судебного разбирательства и расстрел были в порядке вещей. ЧК стала систематически проводить в Москве обыски и днем, и ночью. Облавы совершались по всему городу. Войска ЧК окружали целые кварталы и всех систематически проверяли. В ходе таких рейдов много людей было арестовано – некоторых хватали просто из-за фамилий или должностей; бывших офицеров, банкиров и торговцев забирали даже в том случае, если их документы были в полном порядке; других людей хватали по подозрению – и горе тому, у кого не было документов или удостоверения личности.

Днем в субботу 31 августа в нарушение всех международных правил ЧК совершила налет на посольство Великобритании в Петрограде, в ходе которого был убит коммандер Кроми. Остальные сотрудники британского посольства были брошены в тюрьму. 1 сентября господин Локкарт и сотрудники его миссии в Москве снова были арестованы, и большевистская пресса утверждала, что их всех казнят в случае смерти Ленина.

В то же утро большевистские газеты напечатали полный отчет о заговоре латышских стрелков, который совершенно ложно и по политическим мотивам был приписан ими господину Локкарту. В газетах его называли «заговором Локкарта», а Сиднея Джорджа Рейли, лейтенанта Королевских ВВС, – его главным шпионом и печатали вымышленные имена, под которыми работал Рейли, и его фотографию. Это было ужасное утро, так как Рейли был арестован в Петрограде, и я понимал, что потерял большого друга и отличного коллегу.

Я послал Вай к одной из девушек Рейли с устным сообщением о том, что я возглавлю его организацию. Я ожидал, что она будет отсутствовать меньше часа, но она не вернулась раньше семи часов вечера. А когда все же она появилась, то принесла мне самые неутешительные вести. Около одиннадцати часов утра она пришла в дом главной агентессы Рейли. Я по-прежнему не могу сейчас назвать ее имя и поэтому буду называть ее Е.Е. Как обычно, Вай несла с собой блузку, завернутую в бумагу, и позвонила в дверь квартиры Е.Е.

Дверь открылась, и Вай увидела нацеленный на нее револьвер сотрудника ЧК. «Заходи, – сказал он. – Кто тебе нужен?»

Вай до смерти испугалась. Она назвала имя Е.Е., но взяла себя в руки и добавила: «Я принесла ей блузку. Хозяйка дома? Не может ли она заплатить за нее?»

Вай провели через гостиную, где она увидела Е.Е., которую там допрашивали, применяя третью степень устрашения, три человека. Две девушки сделали вид, что не знают друг друга. Вай хорошо сыграла свою роль: она расплакалась и сказала, что просто принесла для этой женщины блузку, которую она сама сшила. Это была продуманная ложь со стороны Вай, так как она поняла, что если скажет, что блузку сшила Анни, то они могут прийти в наш дом, чтобы получить этому подтверждение. К тому же она дала им свой адрес, по которому жила до того, как присоединилась к нашей группе. Среди нас она была единственным человеком, который жил под своим собственным именем и по своему паспорту. Вай подвергли тщательному перекрестному допросу, но чекистам не удалось найти слабые места в ее рассказе, хотя один из них, приставив к ее голове револьвер, сказал, что она лжет, и потребовал, чтобы она сказала правду. Спустя два или три часа чекисты перевернули в квартире все вверх дном, не нашли ничего уличающего, но все равно решили арестовать Е.Е. Вай они велели идти домой.

Е.Е. разрыдалась, и один из чекистов, проводивших допрос, доброжелательно сказал ей, что ей не о чем волноваться, потому что они пришли к выводу, что она была лишь одной из подруг Рейли и, вероятнее всего, ее отпустят на свободу. Но, увы, как жестока судьба! Когда Вай дошла до двери, чтобы выйти из квартиры, прозвенел звонок, и вошла связная по имени Мария – сотрудница американской разведки. Она принесла сообщения и документы, чтобы Е.Е. передала их Рейли. Увидев чекистов, она совершенно потеряла голову и начала кричать. Те схватили ее и после обыска обнаружили и забрали у нее документы. Вай сохранила присутствие духа и вышла из квартиры, спустилась по лестнице и вышла на улицу.

И хотя она вся дрожала и чувствовала дурноту и головокружение, она в первую очередь подумала о безопасности нашего дома. Ей пришло в голову, что за ней может быть установлена слежка, и поэтому пошла к своему прежнему дому, но ради его жильцов не вошла в него, а завернула в магазин, где купила какую-то хлопчатобумажную ткань и отделочный материал, как будто она портниха. Затем, все еще боясь, что за ней следят, она пошла в публичные бани, купила билет в отделение третьего класса и два часа провела в женской бане. Только после этого она отважилась вернуться в наш дом.

Если бы Мария не потеряла голову, Е.Е. не пришлось бы провести несколько месяцев в тюрьме и переносить все испытания вместе со многими другими агентами разведслужбы, схваченными чекистами. Именно из-за Марии в тот день был арестован глава американской разведки в Москве Каламатиано.

Пока что никаких арестов в моей организации не было, и мы занимались своей работой, как обычно. Я навещал курьеров, общался с руководителем моих подрывных групп, зашифровывал сообщения и отправлял их. Четыре девушки вели себя великолепно и являли собой пример преданности и храбрости, какие только могли продемонстрировать женщины в самых тяжелых условиях.

Лишь два дня спустя ко мне на квартиру пришла от Рейли девушка с вестью о том, что он находится в Москве в безопасности. Его временно приютил его агент, но дом, в котором он находился, мог подвергнуться облаве в любой момент. Я немедленно отправился повидаться с ним.

Все, что он пережил, подробно изложено в книге, недавно опубликованной под названием «Сидней Рейли», в которой кое-что рассказывается о том времени, которое он провел в Москве.

Самообладание Рейли, когда я встретился с ним, было великолепным. За ним охотились, плакаты с его фотографией и полным описанием, а также указанием суммы награды за его поимку были развешаны по всему городу; он пережил ужасное время, спасаясь из Петрограда, и все равно был абсолютно спокоен, хладнокровен и собран, ни в малейшей степени не пал духом и был озабочен лишь тем, чтобы собрать воедино разорванные нити и начать все заново. Он обсудил со мной, целесообразно ли ему сдаться ЧК в надежде на то, что тем самым он снимет с господина Локкарта и сотрудников его миссии обвинения, которые выдвигали против них большевики. Я посоветовал ему не делать этого, утверждая, что господину Локкарту это не поможет, а ЧК просто задержит их обоих; а если Рейли удастся улизнуть, то это будет в интересах службы. Я настаивал, что он должен уехать на Украину, где ему сможет помочь моя организация, а оттуда в Баку, который недавно был оккупирован отрядом Данстера из Персии. Но Рейли выбрал более опасный маршрут через Петроград и Прибалтику, чтобы доставить в Лондон свои донесения как можно быстрее. Необходимо было достать для него новые документы, удостоверяющие личность. Так как дело было крайне срочное, я отдал ему свой паспорт на фамилию Бергман. В то же время я сумел раздобыть бланк паспорта, который заполнил для себя, а начальник над моими курьерами подделал на нем различные визы и отметки.

Нам крайне трудно было найти место, где Рейли мог бы остановиться на несколько дней. Члены его организации сумели приютить его на три дня, а на четвертую ночь я нашел ему прибежище. Это была комната подруги той женщины, которая содержала нашу явочную квартиру для курьеров. Эта девушка была на последней стадии болезни, которая так часто поражает представительниц ее профессии. Никогда не забуду реакцию Рейли, когда я рассказал ему об этом, потому что он был весьма брезгливым, и если перспектива быть пойманным большевиками почти не страшила его, то он с трудом мог заставить себя провести ночь на кушетке в ее комнате. И хорошо, что он это сделал, потому что на следующий вечер на то место, где он провел предыдущую ночь, совершили налет чекисты.

У Рейли была грива черных как смоль волос, и раз или два, когда он был в моей комнате, прежде чем я ушел в подполье, он пользовался моими щетками для волос. У этих щеток были особенно длинные и крепкие щетинки, и Рейли всегда восхищался ими. Однажды, когда мы обсуждали с ним планы свержения большевиков, он сказал мне:

– Хилл, в тот день, когда я разгоню большевиков, вы подарите мне ваши щетки.

– Договорились, – ответил я, – но при условии, что Временное правительство отдаст мне «роллс-ройс», на котором ездил Дзержинский, возглавляющий ЧК.

– Договорились, – сказал Рейли; на том мы и порешили.

Были сделаны все приготовления для поездки Рейли в Петроград. Я собрал ему сверток с едой, положил в него бутылку вина и одну из своих щеток для волос и пошел с ним попрощаться.

Я сказал ему, что, по моему мнению, он так близко подошел к достижению своей цели, что заслужил, по крайней мере, одну мою щетку. Только тогда за эти четыре дня он проявил какие-то эмоции. Мы усмехнулись друг другу, пожали руки, и он отправился на Николаевский вокзал. После многих приключений он благополучно выехал из России; но я не видел его много недель, прежде чем мы встретились с ним в Лондоне, в гостинице «Савой». Через несколько дней после этой встречи я получил футляр с двумя серебряными щетками, на которых были выгравированы эмблема моего полка и слова: «В память о Москве от С. Т. И.» – это было его кодовое имя в разведке.

Глава 28

В течение всего этого времени я регулярно работал на киностудии. Около нее я обычно проходил мимо магазина, который в прошлом был большой кондитерской, известной своими домашними сладостями. Уже много месяцев сладости этой хорошо известной марки не делались, и в витрине магазина были выставлены очень неприятные на вид конфеты серого цвета, сделанные из муки и меда. Когда бы я ни проходил мимо, я видел дочь владельца – мило видную, веселую девушку, которая сидела в дверях магазина, читала роман и поджидала кого-нибудь, кто соблазнился бы и захотел купить эти сладости серого цвета.

Однажды днем, когда я шел на киностудию, я повстречал крестьянина, который приехал из сельской местности с большой корзиной яблок. В Москве трудно было купить фрукты, и я немедленно купил их целую сумку и взял с собой. Я очень люблю яблоки и решил не ждать, а взял одно яблоко из сумки и стал есть его на ходу. Когда я проходил мимо магазина сладостей, девушка подняла глаза и улыбнулась отчасти, наверное, потому, что есть в крепком и сочном розовом яблоке что-то такое, что вызывает улыбку, а отчасти потому, что она любила яблоки. Со своей стороны я давно уже хотел заговорить с ней, а это был отличный повод. «Угощайтесь», – сказал я, и она с радостью взяла яблоко. После этого мы всегда кивали друг другу, а иногда я останавливался, чтобы поболтать с ней.

Однажды вечером я проходил мимо и увидел ее плачущей так сильно, будто ее сердце разрывалось. Что случилось? Она рассказала мне, что в тот день чекисты арестовали ее отца и посадили его в Бутырскую тюрьму за то, что он делал запасы сахара и продавал его по высокой цене своим давним покупателям. Ее отец был ее единственным родственником; она осталась одна с этим магазином и не знала, что ей делать. И у нее не было денег, чтобы купить себе еду или собрать передачу для своего отца в тюрьме. Продуктов питания было настолько мало, что, даже если бы большевики захотели, они не смогли бы дать их заключенным в достаточном количестве, чтобы поддерживать их существование, поэтому они разрешали родственникам передавать им продуктовые посылки. Как правило, невзирая на голод, родственники как-то умудрялись собрать некие подобия продуктовых посылок для своих близких, сидевших в тюрьме.

Я спросил у нее, есть ли у ее отца какие-то спрятанные запасы сахара, и она ответила утвердительно.

– Ну, тогда давайте их мне, а я продам их для вас и передам вам деньги.

Она доверилась мне и не колеблясь ни минуты приняла мое предложение. В ту ночь я забрал сумку сахара весом около десяти фунтов; руководитель моих курьеров продал его на следующий день за огромные деньги, и я передал выручку этой девушке.

Спустя несколько дней, когда я шел на работу в киностудию, чекисты, устроившие облаву, огородили цепями со всех сторон этот квартал и начали методически обыскивать всех на улице и в домах, которые граничили с ним. К счастью для меня, этот квартал включал и кондитерский магазин, где, как обычно, в дверях сидела миловидная девушка. Нельзя было терять ни минуты. Я подошел к ней.

– Спрячьте меня, – сказал я, – они не должны меня схватить.

Она была очень бледной.

– Входите, – сказала она.

В задней части магазина находился большой котел, в котором варили сладости.

– Залезайте туда! Он глубокий, и я прикрою вас мешками.

Она сняла с котла деревянную крышку. Я запрыгнул внутрь и скрючился на дне; она прикрыла меня мешковиной и вернула крышку на место.

Через некоторое время я услышал голоса и шаги чекистов, производящих обыск и допрашивающих людей на улице, а затем группа уполномоченных вошла в магазин. Девушка сказала им, что ее отец находится в Бутырской тюрьме и она дома одна. Чекисты обыскали магазин, обошли вокруг котла, взяли конфет, не заплатив за них, и ушли. Еще час я сидел в этом жалком котле, испытывая невыразимые муки от судорог, и, наконец, отважился вылезти. Девушка просияла мне навстречу, когда я вышел.

– Теперь я отплатила вам за то чудесное яблоко, – сказала она, но это было лишь начало ее расплаты, потому что она стала одним из моих самых надежных агентов.

Через несколько дней у меня случилось еще одно потрясение. Я шел через огромную площадь перед Большим театром, когда к краю тротуара подкатил автомобиль, и из него вышел сам Дзержинский. Мне пришлось сделать шаг назад, чтобы дать ему дорогу, и он окинул меня испытующим взглядом. Я два или три раза беседовал с ним до того, как отрастил бороду, но, к счастью, он не узнал меня. Ощущая сильнейший страх, я продолжил свой путь на Кузнецкий Мост и прошел совсем немного вверх по улице, когда абсолютно незнакомый мне человек окликнул меня:

– Господин Хилл! Господин Хилл, как поживаете?

– Вы ошиблись, – ответил я, чувствуя ледяной холод, ползущий по позвоночнику. – Моя фамилия Бергман.

Незнакомец посмотрел на меня в изумлении, покачал головой и сказал:

– Простите, я ошибся. Вы не можете быть человеком, за которого я вас принял. Он был англичанином, и я не видел его с тех пор, как мы последний раз встречались с ним в Персии тридцать лет назад.

Я холодно поклонился ему и пошел дальше. Я понял, что он принял меня за моего отца, который тридцать лет назад носил бороду.

Я шел в квартиру, в которой проживал руководитель моей подрывной группы, где меня ждали члены украинской организации. Они сообщили, что им становится все труднее вести подрывную работу против немецкой армии, но, по их мнению, многое можно сделать путем саботажа и умышленного уничтожения оборудования Донецких угольных шахт. Проблема была в том, что угольные шахты находились под пристальным наблюдением немецких инженеров, а у членов моей группы не было необходимых технических знаний, чтобы незаметно вывести из строя механизмы и насосы. Теперь я знал, что на Украине все еще находилось какое-то количество бельгийских шахтеров, которые еще до немецкой оккупации были техническими советниками на российских угольных шахтах. И я решил спешно ехать в Харьков и попытаться связать кого-нибудь из этих бельгийцев с членами своей организации. В тот же вечер я уехал из Москвы в грузовике того типа, который рассчитан на перевозку сорока солдат в военное время. В грузовике, в который я с трудом протиснулся, находились более семидесяти мужчин и женщин; в нем я провел два дня, сидя на корточках в духоте.

Пересечение советской границы было необычным испытанием. Моей «легендой» было, что еду за мукой для своих родственников в Москве. В качестве доказательства у меня имелись три пустых мешка для муки и оловянный чайник. Оловянный чайник с двойным дном. Внутри чайника лежали бумажные американские доллары и немецкие марки для оплаты работы, которая должна была быть сделана для меня. Паяльные работы весьма искусно выполнила Анни: в чайник можно было класть чайные листья, заливать их кипятком и получать хорошую заварку, никак не повреждая деньги.

Пройти немецкий пограничный контроль было по-прежнему очень трудно, так как немцы работали тщательно и были крайне недоверчивы. К счастью, я бегло говорил по-немецки и сказал проводившему обыск офицеру, что я уроженец Риги, а мои домочадцы буквально умирают от голода в Москве, и что я приехал сюда купить для них муки. Офицер проникся сочувствием и пообещал помочь мне сесть на поезд на обратном пути.

Харьков являл собой зрелище, совершенно отличное от того, что я видел, когда был здесь последний раз. В то время он был сначала под контролем маньяка-убийцы, а после него – Антонова.

Теперь станция была чистой, улицы патрулировали немецкие солдаты, везде был порядок, существовала прямая телефонная и почтовая связь с Берлином, и в городе витал воздух свободы. Гражданское население занималось своими делами, магазины были открыты, и торговля налажена.

За два дня я нашел бельгийских специалистов и связал с ними людей из своей организации. Бельгийцы были рады научить моих людей, как причинить максимальный ущерб шахтам простейшим способом. Во многих случаях нужно было лишь вывести из строя некоторые насосы, высыпав горсть песка на подшипники. Как только основные насосы выйдут из строя, шахты во многих местах автоматически затопятся, и потребуются недели, чтобы выкачать из них воду, прежде чем можно будет возобновить работу.

Когда миссия моя была выполнена, я наполнил два своих мешка мукой, а в третий были положены шесть фунтов сахара, и с этими мешками я отправился назад, к границе. Немецкий сержант на границе сдержал свое слово и устроил меня в уголке в купе третьего класса поезда, уходившего в Москву, и за его доброту я щедро заплатил ему. Этот добрый малый ничего не знал о том ущербе, который я причинил немцам. На советской стороне мне пришлось расстаться со всем моим сахаром, который стал взяткой станционному комиссару, чтобы он пропустил меня ехать дальше, в Москву. Когда, наконец, поезд въехал на Курский вокзал в Москве, все пассажиры тащили мешки с мукой, добрую долю которой им приходилось отдавать чекистам, чтобы те выпустили их с вокзала.

Трамвайное сообщение, очевидно, было нарушено, и мне пришлось идти домой пешком, пошатываясь под тяжестью двух мешков. Салли очень обрадовалась, получив муку. Небольшую ее часть она раздала нашим соседям, а Эвелин подарила пять или шесть фунтов муки дворнику со словами: «Наш жилец ездил в Харьков, и вы должны разделить с нами нашу удачу». Следует помнить, что мы жили, как самые бедные из бедняков. Создавалась видимость, что у нас не было денег, и мы никогда не пытались подкупать людей, таких как дворник, но бедные люди помогают таким же беднякам, как они сами, во всем мире, так что было естественно, что мы с ним поделились. Он, со своей стороны, был рад и благодарен нам и в знак своей благодарности Эвелин за ее доброту, сам того не зная, спас нам жизнь несколько дней спустя.

Глава 29

Красный террор был в самом разгаре. Большевики превзошли все ужасы инквизиции. Арестованные выдавали своих друзей в надежде спасти свою жизнь. Слабохарактерные люди продавали информацию чекистам за гроши. Человеку, хотевшему свести счеты с каким-нибудь беднягой, на которого у него был зуб, стоило лишь шепнуть несколько слов одному из чекистских начальников на первом этаже здания на Лубянке, и на весь дом обрушивались беды и напасти.

С каждым днем мне становилось все труднее поддерживать работу своей курьерской службы. Еще двенадцать человек из моей организации были казнены во время красного террора. Некоторым из этих людей было известно местонахождение моей штаб-квартиры, и они, безусловно, могли бы спасти себе жизнь, выдав меня, но, так как им было дорого дело союзников и так как они были белыми офицерами и джентльменами, они предпочли смерть под дулами расстрельной команды предательству. Всякий раз, когда я слышу эти вдохновляющие слова: «На закате и восходе солнца мы будем помнить о них», перед моим мысленным взором живо предстает каждый из моих восемнадцати курьеров.

Было почти невозможно получать средства для выполнения нашей работы, так как большевики объявили незаконной продажу иностранной валюты на фоне быстро обесценивающихся их собственных денег. Я знал, что вскоре мне будет необходимо покинуть Россию, чтобы получить новые инструкции из Англии, а с другой стороны, это был лишь вопрос времени, когда меня поймают агенты германской разведки, которые теперь были на дружеской ноге с большевистской организацией по борьбе со шпионажем. Однако я тем временем продолжал свою работу, диверсионные группы делали все, что было в их силах, а мои курьеры регулярно отправлялись в путь.

Однажды ночью дневные депеши были зашифрованы, напечатаны на полотне и зашиты в куртку курьера. Этот курьер задержался со мной допоздна, делая свой отчет, и было опасно отпускать его ночью на конспиративную квартиру курьеров. Поэтому я устроил ему спальное место на диване в гостиной. Мы спрятали пишущую машинку и шифры и легли спать.

Я уже начал засыпать, когда услышал шум подъезжающих к дому автомобилей. В то время единственными людьми, которые пользовались автомобилями, были либо высокопоставленные большевики, либо ЧК, и я сразу же встревожился. Вскоре я услышал топот солдат и через несколько секунд понял, что у нашего дома поставлен часовой. Я вылез из постели, подкрался к окну и попытался вглядеться, что происходит снаружи. Но из окна своей спальни я ничего не увидел. Я прошел в гостиную и увидел вооруженного часового на посту у нашей парадной двери. Я вернулся в свою комнату и, глядя в щель между ставнями, увидел слева двух или трех вооруженных людей, стоявших у ворот. Я понял, что дом окружен.

Я немедленно вынул ключ к нашему шифру с намерением разжевать и проглотить его, когда арест будет неминуем.

Потом я проскользнул через комнату девушек и разбудил Эвелин. Вдвоем мы решили, что девушкам следует обо всем рассказать, но им лучше оставаться в постелях. Курьер устал с дороги и крепко спал. Не будучи уверенными в том, как он поведет себя в нынешней затруднительной ситуации – ведь паника страшная вещь, – мы решили: пусть он и дальше спит.

Затем Эвелин пошла на разведку. Босая и в ночной сорочке, она крадучись вышла во двор и сделала вид, что идет в туалет. Она увидела достаточно, чтобы понять, что весь квартал окружен чекистами, что это одна из их «летучих» облав, и они будут прочесывать все дома в квартале. Это принесло нам большое облегчение. Это означало, что у них под прицелом не конкретно наш дом, и для нас все было бы не так уж плохо, если бы не тот факт, что у нас ночует незарегистрированный курьер. Да и документы у него были не в идеальном порядке.

Кажется, прошла вечность, а на самом деле два часа, когда мы услышали, как чекисты приближаются к нашему дому. В соседнем доме слева какая-то женщина закричала: «Не берите его, не берите его! Он невиновен! Я умоляю вас, не берите его!» Мы услышали топот ног, и из своего окна я увидел мужчину, которого вели, чтобы посадить в один из ожидающих автомобилей.

Наш дом стоял в полной темноте. Наши нервы были натянуты до предела, и, хотя мне было холодно в пижаме, я чувствовал, как капли пота бегут по моему телу и собираются в маленькие лужицы у ступней.

Мы с Эвелин пробрались к Салли. Она лежала на печи, совершенно спокойная и собранная.

– Боюсь, что мы следующие, – прошептала она. Это были первые слова, сказанные ею по-английски в нашем доме с момента моего проявления в нем.

Наконец мы услышали, что группа для обыска подошла к нашему черному ходу. Мы с Эвелин стояли в маленьком вестибюле без окон, но, так как дверь в кухню была открыта, мы могли слышать все, что говорилось снаружи. Я слышал не только как бухает мое сердце подобно паровому насосу, но и – что удивительно – биение сердца Эвелин.

– Я рада, что вы разрешаете мне заниматься этой работой, – прошептала она. – Это был замечательный опыт. Мы хорошо поработали, и не важно, что происходит сейчас, оно того стоило. Помните об этом и ни о чем не сожалейте.

Жаль, что я не могу описать ее голос, совершенно ровный и естественный. И я внезапно понял, что она сказала мне правду, и это действительно того стоило. Мое сердце сразу же перестало так сильно колотиться, и я мгновенно понял, какую линию поведения я выберу при появлении чекистов с обыском.

Затем мы услышали голос дворника:

– Нет необходимости заходить в этот дом. В нем живут только бедная школьная учительница и портниха. Они простые люди, как мы.

Чекисты заколебались. В тишине я слышал ровный храп курьера, который внезапно показался мне громким, как сирена. Я автоматически придвинулся к двери гостиной.

Наконец прозвучал ответ:

– Хорошо, отец, если вы так говорите.

И чекисты направились к черному ходу соседнего дома справа от нашего.

Через двадцать минут в этом доме поднялась суматоха. Подошла еще одна группа чекистов, кого-то вывели из дома. Мы слышали голоса, кричавшие:

– Ради бога, ради бога, во имя милосердия, имейте сострадание! Он невиновен! Подождите, и мы докажем это – я заплачу вам любые деньги!

Все смешалось в беспорядке.

– Отойдите назад, – приказал командный голос и затем: – Ставьте его к стенке.

Впервые мы услышали испуганный мужской голос:

– Ради Христа! Ради любви к Христу, что вы делаете?!

Послышался недружный залп, и ночной воздух немедленно разорвали вопли женщин, оплакивавших своего покойника. Мы только что стали свидетелями одной из быстрых казней ЧК, проведенной без соблюдения обычной юридической процедуры.

Часовые оставались за нашей парадной дверью и окружали квартал до тех пор, пока в облаках не появились серые полосы рассвета. Для нас эта ночь была полна ужаса и страха, и если бы не дворник, то и я, и курьер, проснувшийся от звуков выстрелов и изрядно напуганный, тоже могли бы быть казнены столь же быстро. Когда рассвело, оцепление было снято, и четыре машины с чекистами и арестантами, которых они забрали, поехали в управление на Лубянке, где людей каждую ночь уводили в наводящий ужас подвал на казнь и где стояли грузовые и легковые автомобили с работающими моторами, чтобы заглушить шум, производимый расстрельными командами.

Схваченного агента американской разведки Каламатиано каждую ночь возили на место казни, но всегда в последний момент подвергали еще одному перекрестному допросу, стараясь вынудить его выдать своих собственных сообщников и местонахождение Сиднея Рейли и других агентов разведок союзников. Каламатиано пережил все это, выдержал все испытания, был осужден на смерть, но так и не раскрыл рта.

Я продержался еще две недели в условиях, которые становились все тяжелее и тяжелее. Немецкая и большевистская разведки шли по горячему следу моей организации. Мне пришлось полностью распустить ее и начать заново с новыми кадрами и в новой штаб-квартире. Я отозвал своих курьеров в Москву, расплатился с ними и организовал отъезд Салли, Анни и Эвелин в Англию.

Мне было необходимо уехать из России, получить новые указания из Лондона и принять меры, которые дали бы мне возможность иметь в своем распоряжении достаточные средства для финансирования новой работы.

Британский консул вполне оправданно опасался включать меня в списки английских подданных, которые должны были быть эвакуированы из Москвы в Англию, так как он боялся, что я могу подвергнуть риску безопасность других людей. Некоторое время все выглядело так, что мне придется потратить не одну неделю на побег и прибегнуть к опасному способу – тайному переходу одной из границ. Однако капитан Хикс, служивший у господина Локкарта и действовавший вместо него, пока тот находился в заключении в Кремле, знал, как важно для меня было выбраться из страны быстро, и включил меня – с одобрения Локкарта – в список сотрудников миссии, которая должна была покинуть Москву в любой день. В ожидании отъезда я воспользовался случаем и съездил к своей диверсионной группе на Украине. К моему возвращению все девушки, за исключением Эвелин, уже уехали из Москвы. Но, прибыв в свою штаб-квартиру, я узнал от Эвелин, что человек, которого я сделал собственником своего антикварного магазина, прибегнул к мягкой форме шантажа. Он начал посылать Эвелин отчаянные сообщения с требованием денег под завуалированными угрозами, и она подумала, что при таких обстоятельствах лучше будет выполнить его требования и заплатить деньги.

Через несколько дней после моего возвращения поступило еще одно такое требование. Мой агент делал вид, что его шантажирует некто, знающий о нашей организации, и требует деньги в обмен на свое молчание. Когда пришло это второе требование, я уже мог принять к нему меры, потому что уже был включен в список сотрудников миссии господина Локкарта, и мне было необходимо обзавестись респектабельным комплектом одежды. Поэтому я первым делом избавился от своей ненавистной бороды, затем пошел к лучшему московскому портному, где выбрал один из немногих оставшихся отрезов английского сукна, и заказал себе новый костюм. Я купил ботинки, шляпу, пару белых гетр и вновь стал выглядеть как англичанин.

Норвежские друзья, которые знали истинное положение дел, предложили мне пожить у них до отъезда миссии Локкарта. Моей первой задачей было рассчитаться с шантажистом. Однажды днем, надев белые гетры и все остальное, с видом чистокровного буржуа я смело вошел в свой антикварный магазин.

– Ну, господин К., как поживаете?

– Вы… капитан Хилл, что вы делаете на улице в таком виде?

– Что вы имеете в виду? – спросил я. – Я всегда носил эту одежду. Я являюсь сотрудником миссии господина Локкарта и скоро уезжаю в Англию. Но до отъезда я хочу получить отчет о вашей работе в должности управляющего.

Он покраснел и сказал:

– Вы думаете, что я вас шантажирую?

– Я не думаю, я знаю, – был мой ответ. – А теперь будьте любезны вернуть мне мою собственность.

Я поставил этот вопрос на деловую основу без гнева или встречных обвинений. Первым делом я забрал у него деньги, которые он вымогательством получил от Эвелин, затем я заставил его заплатить мне сумму, эквивалентную приблизительно 70 процентам покупочной цены антикварного бизнеса. Но так как я опасался, что кто-нибудь из моих курьеров может появиться в магазине, а он попытается свою месть обратить на них, то, чтобы «подсластить ему пилюлю», я передал ему этот бизнес как действующее предприятие, чтобы он мог зарабатывать себе на жизнь.

Руководитель моих курьеров пригласил меня и двух своих самых лучших помощников на прощальный обед в своей крошечной квартирке. В тот день я пил чай со своими друзьями из Англии, в загородном доме которых я останавливался до своего исчезновения. Последний мой визит пришелся на вечеринку в честь двадцать первого дня рождения, и я захватил с собой в их дом свой новый наряд и там переоделся. На следующее утро после вечеринки я вышел из их дома в своей военной форме защитного цвета, намереваясь забрать свою старую одежду позже, но, прежде чем у меня появилась такая возможность, мне пришлось уйти в подполье. Мои друзья привезли эту форму в свой московский дом и показали мне ее в тот вечер.

Внезапно мне в голову пришла авантюрная мысль. Я проявлю уважение к своим русским друзьям тем, что в этот вечер буду в военной форме. Более идиотской вещи я не мог бы придумать.

Поверх военной формы я надел цивильное пальто и пошел по улицам на квартиру моих курьеров.

Они открыли рот от удивления, когда я снял пальто, и они увидели мою военную форму, но тут же поняли, что это знак моей высокой оценки всего того, что они сделали для меня. Они сочли это за большую честь, и мы провели по-настоящему приятный вечер. Думаю, что боги одобрили мой поступок, потому что позаботились о том, чтобы я благополучно вернулся к своим норвежским друзьям в ранние утренние часы.

Через несколько дней я присоединился к миссии господина Локкарта на Николаевском вокзале, где мы сели на специальный поезд, с которого после многих дней пути мы сошли в Финляндии. Я благополучно выбрался из России. Первым делом я телеграфировал в Лондон, чтобы получить новые инструкции, и пришел в некоторое смятение, когда получил приказ проскользнуть назад в Россию на несколько недель. Так что одной темной и морозной ночью я ступил в ледяную воду и поплыл через реку, которая образует границу между Финляндией и российским городом Белоостровом.

У меня ушли три недели на то, чтобы выполнить полученные указания, и я приземлился в Лондоне рано утром в день заключения Компьенского перемирия 11 ноября 1918 г.

Глава 30

Через несколько дней после прибытия в Лондон меня вызвали в штаб-квартиру секретной службы для разговора с начальником. Его канцелярия находилась на последнем этаже одного лондонского здания, выходившего окнами на Темзу; различные кабинеты, коридоры, входы и выходы настолько напоминали кроличью нору, что у меня ушло некоторое время на то, чтобы разобраться с географией этого места. Перед встречей с начальником меня отвели в кабинет полковника Фредди Браунинга. Полковник Браунинг был одним из самых благожелательных и великодушных людей, с которыми я когда-либо встречался, а также директором многих компаний, включая гостиницу «Савой». Его утрату остро переживали его многочисленные друзья, когда он умер несколько лет тому назад, и для лондонского неудачника безвременно скончался друг, к которому можно обратиться в беде. Я не имел ни малейшего понятия о том, что полковник Браунинг – мой давний знакомый – работал в разведке, и наша встреча была самой радушной.

Через несколько минут он повел меня наверх к начальнику по сбивающим с толку коридорам. Начальник – невысокий, массивный седой мужчина с проницательным взглядом и сурово сложенными губами, которые через секунду могли принять ироничный изгиб, – был в военно-морской форме.

Он сидел за письменным столом, на котором стояли три или четыре телефона. Другие телефоны висели на кронштейнах на стене. С полминуты он неспешно осматривал меня; ни до этого момента, ни когда-либо после – никогда в жизни меня еще так внимательно не рассматривали.

Потом он шагнул вперед, пожал мне руку и попросил меня устно доложить о своей последней работе.

Забавно было думать, что я пришел в разведку случайно, а не целенаправленно, что до этого утра, хоть я и не занимался последний год ничем, кроме разведывательной работы, я не знал своего шефа и официально не работал в его департаменте. Думаю, самым приятным воспоминанием об этой встрече было одобрение шефа, нескрываемое восхищение и похвала выполненной мною работе. В конце беседы я попросил отпуск и получил месяц на то, чтобы хорошо отдохнуть.

Увы, меньше чем через неделю я снова был вызван к нему в кабинет. Тем временем я повидался с Рейли, который благополучно вернулся из России, и я не удивился, когда явился к шефу и увидел его там. Нужна была важная информация о Черноморском побережье и Юге России для мирной конференции, которая должна была пройти в Париже в конце года, и меня попросили согласиться поехать с Рейли, чтобы получить ее. Нам нужно было покинуть Лондон в тот же день, но, так как война закончилась, я не горел большим желанием продолжать свою работу в разведке. Я бы предпочел вернуться в Королевские ВВС и поэтому колебался, прежде чем ответить. Шеф, который видел мои колебания, был чрезвычайно добр и великодушен и обсуждал со мной этот вопрос скорее как друг, нежели старший по званию офицер. Именно его доброта и понимание, в конце концов, утвердили меня в желании ехать с Рейли.

За два коротких часа, которые оставались до отхода поезда в Саутгемптон, мне нужно было многое сделать: попрощаться, собрать вещи, отменить встречи и столь желанный отпуск. Рейли рвался в эту поездку и не мог выносить ту неторопливость, с которой я покинул здание вместе с ним. Мы должны были промчаться через Париж в Марсель, откуда круизный лайнер должен был доставить нас в Афины. Там мы должны были пересесть на греческий эсминец под командованием британского офицера, который был членом организации шефа, откомандированным на греческий военно-морской флот, и на нем попасть в Черное море в качестве двух английских коммерсантов. Если бы мы опоздали на поезд, то не осуществилась бы вся цепочка пересадок и, что самое важное, мы не попали бы на греческий эсминец.

– Хилл, – сказал Рейли, – мне кажется, что вы не хотите успеть на этот поезд. Ставлю пятьдесят фунтов, что вас на нем не будет.

– Мой дорогой друг, это была бы ставка на несомненный факт. Я и не собираюсь принимать ваш вызов, – был мой ответ.

– И все же ставка в силе.

– Чушь, – сказал я.

В тот момент мы ехали в такси по Стрэнду к гостинице «Савой». Рейли стал настаивать, и я, наконец, сказал:

– Черт с вами, я принимаю вашу ставку.

Следующий час был настоящим упорядоченным столпотворением в моей комнате. Должен признаться, что ситуация была критическая. Друзья помогали мне носить мой багаж вниз, в вестибюль, потому что мы не могли ждать, когда носильщик принесет его. Я предложил таксисту кругленькую сумму за то, чтобы он довез меня на вокзал Ватерлоо за рекордное время, и прибыл на платформу как раз в тот момент, когда служащий собирался дать сигнал к отправлению.

– Подождите секунду, – сказал я, роняя полкроны на его ладонь. – Мне нужно добраться до купе первого класса, забронированного для меня Министерством иностранных дел.

Пройдя половину поезда, я увидел Рейли, высунувшегося из окна.

– Вот мое купе, – сказал я, указав на него носильщику, который поспешил занести мой багаж в купе.

Неспешным шагом я последовал за носильщиком. Рейли меня приветствовал словами:

– Дьявол, вы сделали это нарочно!

Во всяком случае, я выиграл пятьдесят фунтов, и Рейли заплатил мне их, как порядочный человек.

Когда мы вышли из поезда в Саутгемптоне, на борт корабля перед нами взошел очень странный высокий человек. На нем было весьма необычное длинное клетчатое пальто песочного цвета, которое выглядело как перелицованное одеяло. Из-под его шляпы в беспорядке свисали длинные желтые волосы, покрывая воротник и доходя почти до плеч. Это было такое комическое зрелище, что я громко засмеялся.

– Вы только посмотрите на него, – сказал я Рейли.

– А что, это Падеревский, – был ответ Рейли; и тогда я тоже узнал знаменитого музыканта.

Корабль был переполнен. Мы должны были уехать так скоро, что организация шефа не смогла забронировать нам каюту. Однако Рейли, который был знаком с Падеревским, был уверен, что у того есть каюта, и пошел к нему. Вскоре он вернулся, и в его глазах плясали искорки возбуждения. У Падеревского была каюта, и он был готов разместить нас у себя, если мы не будем против того, чтобы спать на диване, но самое главное, мы узнали, что музыкант Падеревский ехал в Варшаву, чтобы стать первым послевоенным премьер-министром Польши.

Этот факт был пока известен лишь очень немногим, и мы втроем большую часть той ночи просидели, обсуждая европейскую политику и угрозу большевизма не только Польше, но и всему цивилизованному миру. Мы добрались до Парижа лишь на следующий вечер и прежде, чем сесть на поезд, идущий в Марсель, на Лионском вокзале, поужинали в La Rue на бульваре Мадлен.

Мы выбрали этот ресторан, потому что мы оба знали его владельца, когда тот был самым известным шеф-поваром в Санкт-Петербурге за несколько лет до начала войны. Нам был оказан потрясающий прием, и ужин был подан потрясающий, с великолепным вином и самым старым бренди, поданным так, как и должны подавать бренди – в глубоких хрустальных бокалах. Этот ужин придавал нам сил на протяжении всей пренеприятной ночи, когда мы оказались плотно набитыми, как сардины, в вагон первого класса, в котором люди сидели на полу и по всей длине коридора за пределами купе.

Мы сделали свою пересадку и, несмотря на ужасно тяжелый переход из Афин в Черное море, были с комфортом размещены английским капитаном, который вел греческий эсминец так, как будто это был британский военный парусный корабль. Мы заходили в каждый порт на азиатском побережье Черного моря, затем в российские порты и, наконец, в Галац – румынский порт в устье Дуная. Мы везде ходили как двое английских коммерсантов. Людям не казалось странным, что мы путешествуем на греческом эсминце, потому что такие корабли часто возят коммерсантов. За три недели мы собрали информацию, ради которой нас послали, и сумели доложить ее до начала мирной конференции.

С той поры на протяжении следующих двух или трех лет меня постоянно посылали для выполнения различных политических или разведывательных заданий.

В начале 1920 г. как раз перед тем, как Одесса была окончательно захвачена большевиками у белогвардейцев, я был британским политическим советником и представителем сэра Хэлфорда Маккиндера – британского Верховного комиссара на Юге России, в Новороссийске.

Белогвардейскую разведку в Одессе возглавлял некий полковник-двурушник, которого ради его семьи мы будем называть полковник Р. Он долгое время был под подозрением, и, наконец, было получено доказательство того, что он обманывает доверие и продает информацию о планах белых большевикам. По разным причинам, в основном политическим, русское командование не могло открыто сместить его с его поста.

Однажды мой секретарь ввел ко мне в номер в гостинице «Лондон» четырех мужчин. Это были казачьи офицеры, одетые в длинные кавказские бурки из овчины, доходившие им до лодыжек. Я спросил у них, какое у них ко мне дело. Можно представить мое удивление, когда они попросили меня дать им динамит.

– Зачем, черт побери, вам динамит?

– Убить полковника Р., – ответил среди них главный. – Мы хотим заминировать дорогу, по которой он ходит на службу, и, когда он пойдет по ней, взорвать его. Вот чего заслуживает эта собака.

Я встал со стула в сильном гневе и дал им его почувствовать в полной мере. В первую очередь я сказал им, что английские офицеры не имеют обыкновения заниматься убийствами; во-вторых, если им нужен динамит, то они могут достать его у своих; и в-третьих, они, вероятнее всего, убьют еще и дюжину невинных людей, но не причинят вреда полковнику Р., и если ничего лучшего они не могут придумать, то мне жаль, что у белых такие мозги.

Пристыженные, они сказали, что придумают какой-нибудь другой план, и ушли.

План, который они, в конце концов, разработали, был хитроумным. Генерал-губернатор города – генерал Шиллинг – устраивал прием во дворце в девять часов вечера. Ко дворцу вела длинная круговая аллея. Через одни ворота сани въезжали, а через другие выезжали.

Когда начали съезжаться гости, отряд из десяти казаков занял позицию в нескольких ярдах от въездных ворот. Каждые сани, которые подъезжали к дворцу, останавливались красным светом, и их седоки должны были назвать свои имена и предъявить документы. Я сам был остановлен таким манером, и, как только показал свои документы, мне разрешили проехать к дворцу.

Затем подъехали сани, в которых сидел полковник Р.

– Кто вы? Назовите ваше имя, пожалуйста, – потребовал казак.

– Полковник Р., начальник второго отдела Генерального штаба.

– Ваши документы пожалуйте.

Полковник Р. предъявил их.

– Да, это наша пташка, – сказал казачий офицер, отступив назад. – Огонь!

И отряд изрешетил полковника пулями.

Через несколько недель я был уже в Константинополе, так как белые эвакуировались из Одессы, захваченной большевиками. Вскоре я обнаружил, что язык не является преградой для обученного агента разведки. Союзники особенно хотели знать, что греки делают во Фракии и верно ли, что они покушаются на Константинополь, и меня, знающего едва ли слово по-гречески или по-турецки, попросили собрать об этом сведения.

Для начала я поехал в Афины, затем в Салоники, а потом проехал через все городки и деревни Фракии. И везде, куда бы я ни приехал, я находил явные доказательства того, что греки намереваются предпринять попытку оккупировать Константинополь. Время от времени я предупреждал греческих политиков, офицеров и банкиров, что, если Греция сделает это, это будет смерти подобно. Мои предупреждения остались без внимания.

Я знал, что Адрианополь был тем центром, где разрабатывались планы. Но я хотел знать, какие укрепления этого города греки уже реконструировали. Для них было бы естественно сосредоточить свое внимание на западных укреплениях, так как это была бы защитная мера от болгар, граница с которыми находилась всего в двенадцати милях от города. С другой стороны, если они реконструируют восточные укрепления, это говорило бы в пользу того факта, что они вооружаются для возможного отступления, в случае если их наступление на Константинополь окажется неудачным.

Мое задание было трудным. Я должен был принимать в расчет три части населения. Адрианополь был практически турецким городом, и 70 процентов его населения были турками, от которых я мог ожидать получить информацию. Но турки были запуганы. В лагере самих греков не было единства. Среди них были роялисты и венизелисты. Роялисты были у власти, и венизелисты ненавидели их больше, чем турок. Именно их взаимные подозрения и вражда делали мое задание чрезвычайно трудновыполнимым.

Ко времени моего прибытия в Адрианополь я уже был под сильным подозрением у греческого Генерального штаба, и коменданту города, который воображал себя сыщиком, было поручено установить за мной наблюдение.

Я жил в единственном в городе европейском отеле. Его содержала женщина, в жилах которой текла кровь практически всех европейских народов, но верх взяли немецкая кровь, отвечавшая за чистоплотность, и греческая, ответственная за умение заключать выгодные сделки, и поэтому в ее заведении были постояльцы.

Каждый день, когда я выходил по делам, моя комната подвергалась обыску по приказу коменданта. Об этом я узнал в первое же утро. Это просто вопрос привычки и тренировки так раскладывать вещи в комнате, чтобы после утренней уборки номера горничной мгновенно узнавать, притрагивались ли к чему-либо в нем или нет.

К моему возвращению моя комната всегда выглядела для моего тренированного глаза так, как будто здесь была проведена генеральная уборка, включая мою постель, письменный стол и одежду. Сыщик даже заходил настолько далеко, что просовывал лезвие ножа в подметки моих ботинок и забывал зашить их снова. Бумаги были разложены не в том порядке, а мой матрас всегда был перевернут. Что касается моего чемодана, который я взял за привычку оставлять открытым, то он каждый день подвергался тщательному обыску.

Единственное место, которое не подвергал обыску комендант, был никелевый стержень, прикрепленный к чемодану. Этот стержень представлял собой полую трубку, которую вытаскивали, чтобы добраться до костюмов, висевших на вешалках для одежды. Именно в этот стержень я клал все важные бумаги, в том числе содержание которых я не мог запомнить.

Я договорился, что мне будут переданы схемы укреплений на собрании дервишей, которое я посетил в день накануне своего отъезда из Адрианополя. Секта, которую я собирался посетить, объединяла кружащихся дервишей, у которых была своя собственная мечеть в дальнем конце города. Это было вполне обычным делом, если приехавшего в Адрианополь иностранца мулла приглашал на их службу, и, как правило, на ней было довольно много таких посетителей. Более того, я знал, что там всегда присутствовали греческие офицеры, и получить схемы укреплений под самым их носом было самым безопасным вариантом.

В то утро я поехал во французский банк, куда приходили все адресованные мне письма. Управляющим банком был француз, у которого была жена-англичанка. Он был сторонником Англии и одним из наиболее информированных людей, которых я встречал на Ближнем Востоке. И лишь годы спустя я узнал, что он работал на французскую разведку. В своей почте я нашел очень печальные новости. Одному из очень дорогих мне людей была сделана серьезная операция, которая могла оказаться для него гибельной. Однако в письме говорилось, что переломного момента следует ожидать не раньше десяти дней, а это письмо было отправлено десять дней назад. Прежде чем я ушел из банка, я получил телеграмму, в которой говорилось, что надежды практически нет. Я вышел из банка абсолютно раздавленным. Мое личное горе захлестнуло меня и почти вытеснило все мысли о работе из моей головы.

Но я был бессилен что-либо сделать. Шесть дней назад я покинул Англию, и единственное, что я должен был сделать, – это пойти и получить планы укреплений.

Меня принял мулла секты дервишей, и мы пошли в мечеть, где богослужение уже шло полным ходом. Затем мы прошли к большому каменному зданию, изнутри очень похожему на мечеть, за исключением того, что в нем был очень красивый пол из отполированного дерева с низким ограждением.

Около двадцати посетителей сидели на деревянном помосте, покрытом ценными персидскими коврами. Позади этого помоста вдоль стены имелись окна, забранные деревянными решетками, через которые турчанки и обитательницы гарема наблюдали за церемонией, ведь в те времена турецкие женщины еще носили покрывала на головах и прятались от глаз всех мужчин, за исключением своих мужей.

Началась церемония. В помещение вошли около двадцати мужчин-танцоров всех возрастов и видов телосложения, босые и в фесках. Их ведущий дошел до муллы и низко поклонился ему, а затем отошел, медленно вращаясь по кругу со скоростью, подобной скорости волчка в конце его вращения. Один за другим танцоры, следовавшие за ним, стали делать то же самое, и через несколько минут двадцать мужчин кружились в этом зале, двигаясь по своей орбите, причем каждый держался на одинаковом расстоянии от своего соседа; все вместе они образовали овал. И так они описывали круг за кругом до тех пор, пока у меня не закружилась голова; все сознательное исчезло с их лиц, и они превратились в безжизненные тела, повинующиеся какому-то неизвестному закону, который заставлял их вращаться безо всякой причины, известной человеческому разуму. Воздух стал тяжелым от запаха человеческого пота, капли пота стекали с ног танцоров до тех пор, пока весь пол не стал скользким от этой влаги. Иногда кружившиеся ускоряли шаг, и полы их платья вращались вокруг их талии. Некоторые из них крутились, подняв руки над головой, и временами их тела, казалось, были почти параллельны полу.

Я забыл цель, с которой я пришел сюда. Половина моего мозга была загипнотизирована этим танцем, а другая претерпевала муки при мысли о человеке в Англии, которого я больше не увижу. Я жил в безумном, бесчувственном и жестоком мире, наблюдая за неестественным явлением – танцем странных людей, и размышлял над тем, что, может быть, этот дорогой мне человек в тот момент проходит сквозь неведомые миры и переживает необычные, пугающие вещи, совсем как я в тот момент.

У некоторых танцоров начала идти пена изо рта. Внезапно один из них рухнул и остался лежать неподвижно на полу, но остальные принялись кружить вокруг его тела, не дотрагиваясь до него. Это длилось больше часа до тех пор, пока среди танцующих осталось не больше двенадцати человек. Тогда они вдруг все остановились, выстроились в ряд и, проходя перед муллой, низко кланялись ему и так вышли из здания. На полу остались восемь бесчувственных тел. Наводящее ужас представление закончилось.

В другой комнате гостям подали кофе. Ко мне подошел человек, которого я ждал. Во время рукопожатия он незаметно просунул мне в рукав между рукой и рубашкой плотно скатанную бумажку длиной около фута и толщиной с карандаш. Это были самые последние схемы укреплений Адрианополя.

Никто не видел, как состоялась эта передача. Я вернулся в город вместе с греческими офицерами, а там и откланялся. Схемы укреплений присоединились к другим документам в моем тайнике в чемодане. В тот вечер я поужинал в своем гостиничном номере и на следующее утро сел в Восточный экспресс и уехал в Константинополь.

Глава 31

Сейчас я могу оглянуться на то опасное время, когда я занимался шпионской работой, и сопоставить свой опыт с опытом других людей, которых я с гордостью называю своими друзьями, сравнить нашу разведку с разведками других стран.

В довоенные дни считалось, что в России самая лучшая разведка, и так оно, безусловно, и было какое-то время, но ее организация не выдержала испытание мировой войной и революцией.

Германия тратила огромные средства на свою разведку до войны, и тем не менее, когда я читаю воспоминания ее ведущих основоположников, я прихожу к выводу, что они использовали шпионов массово, а не выбирали для этой деятельности людей за их качества. Из этого общего правила я особенно хочу исключить Карла Лоди, который не молил о пощаде и одним осенним утром 1915 г. был расстрелян в лондонском Тауэре. Он встретил свой конец как мужчина.

Самым лучшим методом был, по-видимому, метод, применяемый англичанами, которые отбирали людей изобретательных и позволяли им самим разрабатывать методы, которые, по их мнению, наилучшим образом помогли бы им выполнить свои задачи.

Я старался следовать такому же принципу при отборе своих собственных агентов, и притом, что я всегда стремился держать их подальше друг от друга, в то же время я старался внушить им чувство общего дела, понимание того, что они трудятся ради определенной цели. Я никогда не пытался подкупать их. Я платил им, чтобы у них были средства для сравнительно комфортного существования; а большинство из них работали ради получения радости от выполнения задания или из любви к своей стране. Не думаю, чтобы я когда-нибудь бессердечно отправил человека в пасть опасности, и, безусловно, этот человек всегда знал точно, какому риску он подвергается.

Чернила для тайнописи, крошечные фотоаппараты размером с полкроны и ненамного толще, фотографии, настолько маленькие, что их пленки можно было спрятать в сигарете, зашифрованные сообщения на полотняных полосках, спрятанные в хлебе, мыле или подметках сапог, тайные радиостанции, выплата огромных вознаграждений – все это бесполезно, если у человека нет самого необходимого – воли, ума и решимости выполнить поставленную задачу.

Человек вроде сэра Пола Дьюкса – один из самых лучших примеров тех, кого выбрал наш шеф. Его книга «Красные сумерки и рассвет» дает нам возможность лишь заглянуть в ту жизнь, которую он вел в России два года, в течение которых он служил и в ЧК, и в Красной армии, и тем не менее ухитрялся информировать Лондон о том, что происходило в Советской России.

И есть Сидней Рейли, который, уйдя из разведки после войны, продолжал бороться с большевизмом своими личными средствами. С упорством бульдога он преследовал свою намеченную жертву и в конечном итоге отдал свою жизнь за дело, которое отстаивал.

Я упомянул сэра Пола Дьюкса и Сиднея Рейли, потому что о них знают, но есть десятки других имен людей, находившихся на этой тайной службе, на которой когда-то состоял и я; и эти люди могли бы рассказать о выполненных заданиях и преодоленных препятствиях, и они звучали бы как сказочные истории и при этом не содержали бы ни полслова преувеличения.

Разведывательные службы всех стран работают в настоящее время более активно, чем когда-либо в истории человечества. Большевики вместе с Третьим интернационалом создали новую мощную разведывательную организацию, которая применяет совершенно новые приемы, играет заметную роль в международных тайных происках и требует самой блистательной контрразведывательной работы со стороны стран, против которых они действуют.

Пока существуют вооруженные силы, у разведслужбы будут средства независимо от экономического положения страны, и будут легко находиться новобранцы – мужчины и женщины, которые станут рисковать своими жизнями из-за нужды в деньгах, ради приключений, а в годину опасности для их родины – ради любви к своей стране.

Приложение

Отчет Военному министерству из Государственного архива

От: капитана Дж. А. Хилла, 4-й Манчестерский полк и Королевские ВВС

Лондон, 26 ноября 1918 г.

Кому: DMI (разведывательный отдел разведуправления

Комитета обороны), Военное министерство, Лондон

Сэр,

Имею честь приложить к сему свой рапорт о работе для DMI, проделанной с 24 февраля по 2 октября 1918 г.

Работа для DMI, о которой сообщается напрямую, изложена на страницах 7, 8, 10, 12–26.

Имею честь быть, Сэр, вашим покорным слугой,

(сержант) Джордж Альфред Хилл, капитан 4-й Манчестерский полк и Королевские ВВС

Копии генерал-лейтенанту С.К. Пулу, кавалеру ордена Бани, ордена Св. Михаила и Св. Георгия, ордена «За выдающиеся заслуги»;

Подполковнику Торнхиллу, кавалеру ордена «За выдающиеся заслуги»;

Р.Г.Б. Локкарту, эсквайру

Военная разведка

Рапорт о работе, проделанной в России до конца 1917 г.

Сентябрь 1917 г.

28-го явился к подполковнику Королевского летного корпуса Маунду и работал под его руководством в Москве несколько недель.

Октябрь 1917 г.

Был откомандирован подполковником Маундом в Ставку по вызову генерала Бартера, чтобы присутствовать на конференции российских авиаторов, на которую были также приглашены и специалисты из Франции. Конференция продолжалась пять недель; на нее прибыли офицеры из каждого авиационного и артиллерийского подразделения полевых армий. Технической проблемой, стоявшей перед ней, было внедрение западных методов в работу очень плохо организованных служб. В основе этой конференции, которую посетил Керенский, было сильное политическое движение, которое, однако, ни к чему не привело.

Ноябрь 1917 г.

В конце ноября я возвратился в Москву под командование подполковника Маунда.

Декабрь 1917 г.

В начале декабря генерал Пул передал меня подполковнику Дж. У. Бойлю, состоявшему на канадской военной службе.

В это время полковник Бойль уже несколько недель работал вместе с советским правительством, которое только-только пришло к власти. До этого при Временном правительстве российский Генеральный штаб использовал его на строительстве железных дорог и для организации железнодорожного движения. Его работа состояла в том, чтобы устранить транспортный затор, возникший по внутренним причинам (Октябрьская революция) на Московском железнодорожном узле.

Из-за этого затора Юго-Западная и Западная армии оказались отрезанными от снабжения, и голод вызывал массовое дезертирство из армий, которое создавало еще больше препятствий и без того сильно затрудненному движению транспорта. Вместе с полковником Бойлем этой работой занимались майор французской армии дю Кастель и несколько американцев.

Работа железнодорожного узла была успешно налажена, и провиант стал поступать голодающим армиям.

Середина декабря

По российско-румынскому протоколу, полковник Бойль уехал в Яссы, забрав с собой архивы Министерства иностранных дел Румынии, хранившиеся в Кремле со времени эвакуации Румынии в 1916 г., королевские регалии и несколько миллионов лей для казначейства. Разрешение на транспортировку этого груза пришлось выколачивать из большевиков, но этим выполнение задания не ограничивалось, так как наш путь пролегал прямиком через боевые порядки воюющих сторон – белогвардейцев и большевиков на Юге России.

Ситуация в Румынии

Румынское правительство, перед которым встала проблема голода, обостренная невыполнением российско-румынского протокола российской стороной, было вынуждено под давлением немцев последовать примеру советского правительства и подписать договор о прекращении огня. Внутри страны, притом что румыны продолжали кормить свою армию и гражданское население с огромным трудом, им прекрасно удавалось поддерживать дисциплину. Но их союзники – русские – создавали всевозможные проблемы и начали у себя демобилизацию. Делая это, они дез организовали работу железных дорог, использовали продовольствие из резерва и при отступлении по дорогам мародерствовали и грабили, не говоря уже о часто случавшемся уничтожении деревень, через которые они проходили. Правительство Румынии немедленно приняло меры к защите своих подданных от русских мародеров, чему эффективно способствовали верные ему войска генерала Щербачева.

При восстановлении порядка возникали очень сильные трения между румынскими официальными лицами и русскими с большевистским уклоном, и в ряде случаев имели место вооруженные столкновения. Эти столкновения усложняли работу железных дорог особенно в тех местах, где сталкивались русские банды, и подвоз продовольствия задерживался, вызывая нехватку продуктов на фронте. К этому следует добавить, что у большевиков имелись свои агенты на всех станциях, которые намеренно направляли всю свою энергию на саботаж. Поэтому первостепенной задачей было улучшить условия на железных дорогах. В сопровождении русских и румынских транспортных чиновников мы посетили транспортные железнодорожные узлы Яссы-Сокола и Кишинева. Все споры были урегулированы на месте, и разногласия между русскими и румынскими проверяющими были смягчены. Там, где была ост рая нехватка рабочих рук, ранее произошло массовое дезертирство из железнодорожных батальонов. Румынские трудовые компании, пополненные австрийскими военнопленными, были отправлены, чтобы заполнить собой эти пробелы, что привело к заметному улучшению ситуации. Четвертая российская армия (под командованием генерала Андрианова?) создавала много проблем, и по прямой просьбе генерала Щербачева мы ее посетили. В течение некоторого времени эта армия находилась под полным контролем своего большевистского солдатского комитета. Большевики намеренно морили армию голодом с целью вызвать бурное возмущение и довели свой конный транспорт до полного бездействия вследствие срыва поставок фуража. Этот саботаж был легко прекращен. Половина армейских лошадей была пристрелена, конина заморожена, и военные, а также гражданское население были им накормлены. Конские шкуры тоже были немедленно использованы; оставшиеся кони быстро пришли в надлежащую форму благодаря тому, что для них было достаточно корма.

Линии коммуникации

Строительство железнодорожных веток Бендеры – Унгены, Бельцы – Унгены и до Бессарабки практически остановилось из-за постоянной нехватки рабочих рук. Так как кормить строительные бригады было крайне трудно, а фонды на оплату их труда иссякли, было решено полностью закрыть стройку.

Конец декабря 1917 г.

Политическая ситуация между Советами и Румынией накалялась с каждым днем. Большевики, возглавляемые (социалистом) Раковским (румыном, болгарином?), финансировали и вели энергичную агитацию против правительства и своей большой массой более или менее неуправляемых русских оказывали очень сильное давление на румынскую армию. Советы хотели форсировать решение проблемы с Румынией, так как сильно опасались ее договоренности с Украиной, которая в тот момент сбрасывала с себя советское иго.

Премьер-министр Румынии Брэтиану не хотел проблем с Советами и попросил полковника Бойля от имени правительства Румынии поехать в Петроград и разъяснить позицию Румынии Троцкому, а также ее огромное желание избежать любых разногласий и недопонимания. В своем послании господин Брэтиану изложил следующие четыре пункта:

1) Они не могут допустить и не допустят, чтобы российские войска покинули свои позиции на фронте, прошли по Румынии с оружием в руках и занимались грабежами, как они это делали. Всем российским войскам будет разрешено покинуть Румынию, как только появится в наличии транспорт для организованной эвакуации. Они должны будут оставить свое оружие, которое будет им возвращено, когда будет организован транспорт.

2) Правительство Румынии не арестовало ни одного из советских делегатов или членов комитетов; любые аресты российских подданных были произведены по приказу генерала Щербачева.

3) Однако в дальнейшем они не могут позволить вести против себя какую-либо агитацию и будут принимать меры к ее прекращению.

4) Румынии необходимо вести переговоры с Украиной, так как с географической точки зрения она зависит от поставок продовольствия из последней.

Январь 1918 г.

1 января полковник Бойль со своими людьми выехал в Петроград через Киев. Находясь в Румынии, полковник Бойль находился в тесном контакте с дипломатическим корпусом союзников и перед своим отъездом провел совещание с генералом Баллардом из британской миссии и генералом Бертело из французской миссии. Во время нашей поездки на Север состояние южных железнодорожных перевалочных станций было неописуемым. Гражданская война, бушевавшая в Донецком бассейне, остановила экспорт угля; его скудные запасы были быстро использованы, а беспорядочная эвакуация армий с юго-западных фронтов привела железнодорожное движение к остановке.

По прибытии в Петроград полковник Бойль посетил представителей дипломатического корпуса и узнал, что их коллега господин Диаманди – посол Румынии – был в тот день арестован и брошен в Петропавловскую крепость вместе со всем персоналом посольства.

В результате решительного протеста со стороны дипломатического корпуса господин Диаманди и сотрудники его посольства были отпущены на свободу на следующий же день после этого вопиющего произвола. После освобождения дипломатов полковник Бойль отправился в советский МИД, чтобы доставить послание господина Брэтиану. Однако это было сделано уже слишком поздно, так как их политика состояла в том, чтобы любой ценой начать войну с Румынией, и тогдашний действующий министр иностранных дел господин Залкинд не скрывал эти планы. Их лозунг был: «Голодом довести Румынию до революции».

Через несколько дней созрел заговор с целью убийства господина Диаманди вместе с одним или двумя членами Учредительного собрания. Об этом мы узнали от одного своего агента, и господин Диаманди был предупрежден. Интересно отметить, что господа Шингарев и Кокошкин были убиты днем позже в больнице, где они находились.

Вскоре после этого советское правительство объявило Румынии войну.

Был сформирован новый штаб для командования румынским фронтом, во главе которого был поставлен Раковский. Начальником его штаба стал полковник Муравьев (эсер), а также господин Спиро (эсер) и доктор Bron shavon (Бронштейн?). Этот штаб немедленно отбыл на юг.

Политическая ситуация в конце января 1918 г.

Для большевиков ситуация была чрезвычайно критической, и с каждым днем их популярность в народе падала.

Голод и анархия царили в столице; в Брест-Литовске шли крайне непопулярные переговоры с немцами. К этому добавилась еще и война с Румынией.

С целью спасти Румынию от изоляции полковник Бойль решил поехать и добиться заключения мира между правительствами Румынии и Советской России.

Некоторое время курьерской службе союзников не давали разрешения на поездки в южном направлении, и во всех посольствах скопились тяжелые мешки с корреспонденцией. Прямое предложение поехать в качестве посредника между Россией и Румынией, безусловно, не встретило бы положительный отклик и вызвало бы подозрения. Однако, зная о том, что в Донецком бассейне царит страшный хаос, полковник Бойль предложил свои услуги комиссару путей сообщения Невскому: он туда поедет и сделает все, что в его силах. Это предложение было не только с радостью принято; Подвойский и нарком продовольствия дали нам карт-бланш на всю нашу деятельность в Донецком бассейне.

Мы покинули Петроград вместе с мешками диппочты, чтобы отвезти их в Яссы и Одессу, а два офицера были посланы генералом Пулом (лейтенанты Нэш и Кратчли) на Кавказ. Наш маршрут пролегал через Москву, Курск и Харьков. Наша поездка затянулась на некоторое время, так как наш поезд попал в железнодорожную катастрофу, и наш вагон был сильно поврежден.

В Харькове находился штаб армии большевиков, которая противостояла Корнилову и Каледину. Главнокомандующим был влиятельный революционер по фамилии Антонов.

Тяжелые бои еще продолжались южнее Харькова, и в этом регионе царил хаос. Антонов проявил к нам дружеское отношение, принял и осуществил предложения полковника Бойля. По нашей рекомендации он также вернул на службу многих старых специалистов-железнодорожников, а руководители и управляющие железными дорогами получили большую свободу действий в решении технических вопросов и вышли из-под контроля вечно подозрительных, наглых и безграмотных комитетов. Через двенадцать дней снабжение продовольствием Северного и Западного фронтов, а также Петрограда и Москвы увеличилось на 47 процентов.

Также были приняты меры по передвижению войск, и эти меры отчасти разгрузили железные дороги.

От Антонова мы узнали, что часть Высшего военного совета, выступавшая против войны с Румынией, находится в Севастополе и там назревают проблемы, так как вербовка моряков на румынский фронт не пользуется популярностью. Полковник Бойль более или менее убедил Антонова в ошибочности политики советских руководителей, объявивших войну Румынии.

Это, а также настоятельная потребность в сырой нефти для железных дорог и автотранспорта (ходили слухи о ее огромных количествах, якобы хранящихся в Севастополе) в конечном счете вынудили его дать нам разрешение поехать в Севастополь.

Севастополь

Из-за того что немцы распустили слухи о том, что 79 британских кораблей вошли в Дарданеллы и эскадра уже идет, чтобы разбить большевистский флот, нас очень плохо приняли, когда мы прибыли в Севастополь. Шла широкая агитация за то, чтобы убить англичан. Везде, куда бы мы ни пришли, нас ждали неприятности. В это время там проходил II Общечерноморский съезд, и, преодолев огромные трудности, мы и капитан Королевских ВМС Лепаж, который находился в Севастополе с миссией, сумели связаться с нужными руководителями.

У нас не ушло много времени на то, чтобы рассеять их подозрения и завоевать их расположение, а затем начать пропаганду против интервенции в Румынию. На Черноморском флоте прекратился набор рекрутов. Господин Спиро (интернационалист, эсер) попросил нас поехать к Раковскому в Одессу и сделать все возможное, чтобы остановить войну с Румынией. Уже ходили слухи (в начале февраля), что немцы наступают на Севере, и Спиро вместе с несколькими другими большевиками, которые боялись немцев, горел желанием повернуть свою Южную армию при поддержке румынской армии на агрессора.

Перед нашим отъездом из Севастополя была достигнута договоренность, что лейтенанты Нэш и Кратчли уедут на спецтранспорте в Батуми.

Одесса

Высший военный совет состоял из доктора Раковского (его главы), командующего действующими армиями полковника Муравьева, господ Спиро и Bronchevan (Бронштейна?), а также в него входил Совет рабочих и солдатских депутатов. Видимо, девизом Совета было разделаться с Румынией любой ценой и для этого силой передать ее в руки Германии. По прибытии в Одессу полковник Бойль собрал на совещание офицеров стран-союзниц: от французской стороны был полковник Аркье со своим штабом, от американской – генеральный консул, от Великобритании – капитан Питтс из служб общего назначения и британский консул господин Лоуден. Эта конференция начала переговоры с Высшим военным советом с намерением направить ему ноту, основой которой мог быть мир между Россией и Румынией.

После пятидневного обсуждения Высший военный совет, сильно удрученный отсутствием новобранцев и общей непопулярностью затеянной войны, отправил Румынии разумную ноту и перенес свое внимание на нового врага – немцев, наступавших на Киев. Эта нота аэропланом и автомобилем была доставлена в Яссы и с некоторыми изменениями была принята правительством Румынии.

Полковник Бойль вылетел назад, в Одессу, и договор был подписан Высшим военным советом, пребывавшим тогда в сильном страхе перед наступлением немцев.

Полковник Бойль возвратился в Яссы, чтобы сделать последние приготовления к исполнению договора и обмену военнопленными.

От полковника Бойля я получил приказ позаботиться о его поезде, людях и багаже и должен был выполнить его в меру своих возможностей. Я также должен был эвакуироваться на север и восток (так в оригинале. – Пер.) в случае, если немцы придут в Одессу.

Конец февраля

Я ждал в Одессе столько, сколько мог, а затем поехал в Николаевск и Херсон, чтобы не попасть под натиск немцев. Из Одессы я взял с собой двоих сотрудников военной разведки, которые получили приказ покинуть город.

В Николаеве миссия присоединилась к полковнику Муравьеву (командующему силами большевиков) и стала подпитывать его желание выступить против немцев. В первую неделю марта его армия действительно выстояла, но ввиду безнадежного численного и пушечного превосходства немцев его сброд вернулся в полном беспорядке.

Однако немцам был причинен изрядный ущерб, и были разрушены один или два небольших моста.

В Херсоне и Николаевске британские консулы развернули самую активную деятельность и, видимо, осознали важность агитации за уничтожение военного имущества (почетный вице-консул в Николаевске и почетный вице-консул Каруана в Херсоне).

Интересно отметить, что красногвардейцы все же взяли нескольких пленных, но всех их убили, а перед их допросом сняли с них всю одежду, так что их штаб понятия не имел о том, какие войска им противостоят. Был издан приказ о том, что все военнопленные должны быть доставлены в штаб, но после этого пленных больше не брали.

Я двигался вместе с Муравьевым, чтобы присоединиться к Антонову в Харькове, который готовился к обороне Донецкого бассейна. Войска Антонова были ненадежны, так как половина из них переметнулась от большевиков к анархистам, и они были готовы позволить своим «немецким братьям» прийти и взять все, что они захотят, так как этого хватит на всех!

Тем временем господин Спиро добился того, чтобы его избрали комиссаром Черноморского флота, а затем он возглавил штаб обороны Республики Таврида и принялся лихорадочно формировать из моряков боевое соединение для ведения военных действий против немцев. Спиро был главным стержнем армии Муравьева – Антонова, и была надежда на то, что удастся что-то сделать – если не остановить наступление немцев, то уничтожить часть их материальных средств – в этом искусстве красногвардейцы не имели себе равных.

Британский консул в Харькове господин Блэки и его помощник господин Джиллеспай (теперь сотрудник военной разведки) проделали большую работу и представили меня нескольким французским горнякам с целью организовать уничтожение имущества и разрушение шахт.

Я также вступил в контакт с районным Союзом собственников шахт и одним из его представителей. Инженер Х. из Федерации горняков Донбасса организовал диверсии и акции по уничтожению отдельных шахт.

Я занимался обеспечением свободного проезда пяти эшелонов военных миссий союзников, эвакуированных из Румынии.

Середина марта

Узнав о том, что в Москве должен состояться IV Всероссийский съезд Советов для проведения голосования по мирному Брест-Литовскому договору, я решил, что должен присутствовать на нем, и прибыл в Москву накануне открытия съезда.

По приезде в Москву я обнаружил, что наша Авиационная миссия уже уехала вместе с персоналом посольства, Петроградской военной миссией и офицерами разведки. Некоторые уехали в Вологду и Архангельск, другие возвратились в Англию.

Затем я связался с комиссаром по иностранным делам господином Фриче и комиссаром Московского военного округа Мураловым и получил у них пропуск на съезд.

Прежде чем пойти на съезд, я нанес визит генеральному консулу господину Уордропу, который согласился со мной, что присутствовать на съезде целесообразно, и представил меня лейтенанту Рейду (военная разведка), который решил остаться в Москве и тоже присутствовать на съезде. Съезд открылся 14 марта и продлился пять дней; после весьма бурных заседаний он ратифицировал Брест-Литовский мирный договор.

Господин Локкарт и его миссия приехали в Москву приблизительно 20 марта.

На заключительном заседании съезда я вступил в тесный контакт с господином Локкартом, полковником Робинсом из Американского Красного Креста, сотрудниками американской и французской военных миссий, а также советскими деятелями из различных ведомств:

из военного ведомства господином Троцким (новый военный министр), Мураловым, Подвойским, Аналовым и их соответствующим военным персоналом;

из Департамента иностранных дел Чичериным, Караханом и Радеком (Центральная Европа), а позднее с Вознесенским (дела Востока) и Воровским (в настоящее время посол в Стокгольме) и большим количеством их секретарей;

из Департамента по эвакуации с господином Мехоношиным и другими;

из Департамента торговли и промышленности с господином Бронским и членами Центрального исполнительного комитета.

Я также поддерживал связь с контролерами работы железных дорог и техническими учреждениями.

Конец марта

Наступление австрийско-германских войск в Южной России и на Украине, казалось, закончилось: Киев, Одесса, Херсон и Николаевск сдались, и путь в Румынию был отрезан. Несмотря на трудности со связью, я более или менее поддерживал контакт с полковником Бойлем, хотя, безусловно, еще не скоро он смог бы вернуться на Север; поэтому я телеграфировал генералу Пулу и в Военное министерство с целью получить разрешение на ведение работы в России так долго, насколько будет возможно.

Генерал Пул разрешил мне остаться в России и информировал меня, что до его возвращения я буду находиться в подчинении у капитана Макальпайна, находившегося тогда в Архангельске, но который вскоре должен был приехать в Москву.

После бесед с господином Локкартом и полковником Робинсом из Американского Красного Креста я понял, что, возможно, союзники признают советское правительство, и поэтому я решил, что задача моей миссии будет состоять в изучении всех второстепенных большевистских лидеров и тех, кто с высокой степенью вероятности будут склоняться на сторону Великобритании.

Апрель

Однако общая ситуация была такая неопределенная, а вражеские агенты столь активно вели работу, что необходимы были решительные меры в вопросах эвакуации войск.

Лейтенант Пиндер из Британской миссии по снабжению в России работал над коммерческим планом эвакуации с учетом французских и английских интересов, которые состояли в том, чтобы не допустить скупку определенных материалов агентами «альянса».

В то время большевики эвакуировали некоторые свои города и станции к западу от Москвы весьма беспорядочно и неразумно, но настолько активно, что железные дороги не только к западу, но и к востоку от Москвы оказались забитыми хламом, который они спасали.

Поэтому казалось, что огромное количество материальных ценностей Московского авиационного парка-склада можно спасти, только если правительство удастся заставить прекратить создавать заторы на железных дорогах и убрать с них старые орудия и деревянную мебель.

Главными трудностями, стоявшими перед Комитетом по эвакуации, были следующие:

– отсутствие порядка и руководства;

– отсутствие топлива и транспорта;

– отсутствие координации действий между Комитетом по эвакуации и контролерами работы железных дорог.

Чтобы помочь эвакуации, я поддерживал очень тесный контакт с Троцким, был назначен им «инспектором авиации» и получил от него широкие полномочия в этом ведомстве. Это дало мне возможность близко общаться с авиационным персоналом и открыло мне двери в авиапарки и комитеты по эвакуации.

Идентификация немецких воинских частей

Эта работа началась в последние дни марта и продолжалась весь апрель.

Пропаганда

Пропаганда началась ближе к концу апреля.

Конец апреля

Я вышел на связь с капитаном Макальпайном и получил указание продолжать работу.

Май

Эвакуация продолжалась с большим трудом.

Продолжалась идентификация. Совместно с Департаментом военной разведки по идентификации они отправляли свои материалы в Управление военной разведки.

Авиация. Большая работа велась в корпусах, в которых усиливалось брожение.

В течение месяца я получал указания от капитана Макальпайна заниматься моторной частью и другими делами. Сделано.

Пропаганда.

Капитан Макальпайн приезжал в Москву.

Июнь

Эвакуация продолжалась.

Все материалы по идентификации в конце месяца были отправлены в Департамент военной разведки по идентификации, а не в Управление.

Продолжалась общая работа в авиации. Посланы запросы на гидропланы и персонал. Персонал прислан; гидропланы получить невозможно.

Связался с чехословаками и отправил им сообщения.

Организована секция российских изобретений, которая работала совместно с секцией пропаганды.

Началась вербовка.

Июль

Эвакуация продолжалась, но к концу месяца с незначительным результатом.

Идентификация продолжалась и соединилась с южным и чехословацким фронтами.

Поощрялись авиационные диверсии и разумная эвакуация.

Началась методическая вербовка.

Приступила к работе курьерская служба.

В Москве на вокзалах организован станционный контроль.

Я присутствовал на Всероссийском съезде Советов.

Занимался приготовлениями для остающихся.

Паспорта и т. д.

Август

Эвакуация. Закончил часть работы.

Идентификация. Так как официальные каналы закрылись, я нашел свои собственные.

Авиационный саботаж.

Прекратил вербовку.

Работа для Управления и Департамента по идентификации военной разведки.

Сентябрь

Работа для Управления и Департамента по идентификации военной разведки.

Октябрь

Уехал из Москвы 2 октября 1918 г.

Эвакуация

К началу апреля были достигнуты значительные успехи, и на восток были отправлены первые грузы металла.

Наша работа состояла в том, чтобы:

– указывать Комитету по эвакуации, какие материалы следует эвакуировать в первую очередь, и заставлять его следовать строгим правилам и не допускать эвакуации ненужных вещей;

– смягчать разногласия между комитетами по эвакуации и контролерами работы транспорта (постоянно возникали ситуации, когда инженеры в своих попытках саботажа отказывали в вагонах вопреки решению большевистских комитетов по эвакуации; во все эти конфликты вмешивалась миссия и брала контроль в свои руки как нейтральная организация);

– постоянно следить за тем, чтобы все выполняли свою работу.

В апреле мы также занимались сортировкой грузов, приходивших из Смоленска и еще более западных регионов, так как они блокировали наши железнодорожные пути.

Все грузы из Москвы шли на восток, и следующие города были выбраны как главные места выгрузки: Котельнич, Вятка, Нижний Новгород, Казань, Сарапул и Пенза.

Было решено, что в случае стремительного вражеского наступления новая железнодорожная линия Казань – Сарапул будет заполнена подвижным составом, а линии к западу от Казани будут разрушены.

В апреле занялись транспортировкой льна, но позднее эта работа была передана торговому агенту консульства в Москве.

Беглые военнопленные

В течение мая, июля и августа трое британских военнопленных сбежали от немцев в Россию, где о них позаботились и отправили в Англию.

Руководителей авиационного департамента убедили послать небольшую группу людей в Харьков, и почти все авиационные материалы были спасены или уничтожены там, прежде чем ими успели завладеть немцы. Однако первый десант японцев во Владивостоке привел к остановке всей нашей работы, и эвакуация на восток стала невозможной. После прибытия графа Мирбаха (Германия) и германской оккупации Финляндии наша работа возобновилась.

Май начался катастрофически: сначала был день 1 Мая, потом три праздничных дня, церковные праздники и небольшая стачка; так что очень мало было отправлено до середины месяца. Эвакуация в июне началась под сдерживающим воздействием чехословацкого дела, но этот месяц оказался самым лучшим для эвакуации. Помимо отправки металла, очень многое было сделано для того, чтобы вывести авиационные подразделения из Москвы и хорошенько рассредоточить их в сельской местности к северо- и юго-востоку от Москвы.

Июль

Немало актов саботажа было совершено большевистскими комитетами и агентами, а также немецкими шпионами, и очень мало материалов было вывезено, хотя на чехословацкие фронты было послано много авиационных подразделений. Так как большинство командиров этих подразделений были на нашей стороне и со мной в сговоре, то это было нам на руку, так как мы рассчитывали, что все эскадрильи переметнутся к чехословакам.

Август

Очень мало было сделано, но меня по-прежнему интересовали эскадрильи, которые отправлялись на фронт. 5 августа были прерваны все связи с различными департаментами.

На восток было эвакуировано приблизительно следующее:

– 84 000 фунтов алюминия;

– 29 000 фунтов стали;

– 10 000 фунтов других металлических материалов;

– 62 двигателя «Фиат» мощностью 200 лошадиных сил;

– приблизительно 22 эскадрильи в комплекте с запчастями.

Следует отчетливо понимать, что эту эвакуацию проводили большевики и их комитеты, и, помимо развлечения и угощения некоторых их высокопоставленных лиц, наша роль состояла в том, чтобы запугивать их и постоянно быть на месте событий, увещевать их, организовывать и убеждать их что-то делать.

Миссия выражает большую благодарность господину Утченко, начальнику Департамента железных дорог, и сотрудникам его департамента за их постоянную помощь и готовность содействовать нашим предложениям и выполнять наши требования. Муралов, комиссар Московского военного округа с правами командования войсками, искренне ненавидевший Германию, делал все возможное, чтобы помочь нам, до тех пор, пока не разгорелся мятеж Чехословацкого корпуса. Мы также очень благодарны многочисленным верным летчикам-офицерам и авиационному персоналу, а также комиссару авиационного парка.

Авиация

На протяжении всего этого времени, что мы находились в Москве, мы поддерживали очень тесные отношения с Военно-воздушными силами. Отчасти это было обусловлено необходимостью моей работы под прикрытием, предложенным Троцким, в качестве «инспектора», а отчасти тем, что у меня имелись хорошие связи с ними через полковника Маунда.

Это оказалось очень выгодным, и позднее почти все мои доверенные лица были из их рядов.

Когда понадобилось пополнение, около 450 человек были посланы на Север: первая группа под командованием полковника Казакова состояла из шести или семи офицеров. А также именно через авиацию поддерживались тесные связи с кадетами и их организациями.

Коммерция

В июне мне были даны указания получить детальную информацию о московских промышленных предприятиях. Я посетил большие заводы по производству двигателей, самолетов и электрического оборудования и получил обширную общую информацию.

Пропаганда

Я пытался заниматься рекламной и общей информационной работой и высылал военные новости (когда мог их получить) в различные департаменты, поддерживал тесные контакты с теми, кто ориентировался на союзников, и проводил много свободного времени с большевиками, что означало какое-нибудь развлечение. С учетом весьма ограниченных возможностей в нашем распоряжении мы получали довольно приличные результаты.

Секция российских изобретений

Вместе с пропагандистской работой мы организовали эту секцию в надежде на то, что можно будет выявить какое-нибудь полезное изобретение и мешать русским продавать свои изобретения немцам.

Большинство этих изобретений предназначались для управления зенитным огнем и систем наведения на цель.

Далее по порядку: аэропланы, новые машины, идеи устройства. Затем следовали всевозможные автоматические винтовки, защитные средства и т. д. В массе всего изученного не было обнаружено ничего, что представляло бы большой интерес, и было чувство, что все экспонаты давно уже числились дома в списке выбывших.

Работа по идентификации вражеских частей

В конце марта выяснилось, что очень небольшая часть информации об идентифицированных вражеских частях отправляется в Лондон. Это было следствием отъезда посольства Великобритании и военной миссии из Петрограда; а миссия, находившаяся на Севере, из-за дезорганизации, вызванной поспешной эвакуацией из Петрограда, не имела возможности собрать воедино старые нити информации. В то время были большие возможности собирать информацию, а так как я уже занимался этим в Салониках, то я создал небольшую группу для такой работы в Москве.

1) Для начала я послал трех человек на русско-германский фронт для прямой идентификации.

2) Убедил комиссара Московского военного округа организовать большевистскую структуру – отдел для идентификации вражеских частей – и пообещал им любую помощь из Англии.

Причина формирования этого отдела состояла в том, что отдел военной разведки в российском Генеральном штабе был совершенно выведен из строя большевиками и, хотя он все еще существовал, практически не имел возможности выполнять какую-либо работу ввиду отсутствия поддержки со стороны большевиков.

После того как большевистский отдел по идентификации вражеских частей в Москве начал свою работу, большевики немедленно поняли важность получаемой ими информации и восстановили отдел военной разведки при Генеральном штабе, а затем перевели его из Петрограда в Москву, чтобы каждые несколько дней получать очень приличную сводку.

Во время демобилизации всех армий и штабов все немецкие справочники были утеряны. В русском Генеральном штабе был один экземпляр, датированный 1915 г.; у военного атташе посольства США был экземпляр, датированный 1916 г., и, хотя я постоянно запрашивал Лондон, эти ценные справочники так и не дошли до нас.

Начиная с апреля каждые несколько дней результаты идентификации отсылались в Лондон, и я получил указания продолжать эту работу. В конце месяца лейтенант военной разведки Бойс отправил лейтенантов Армстона и Смолла наладить контакты с разведотделом старого Генерального штаба. Сначала это привело к частичному дублированию, так как они отсылали всю информацию в штаб-квартиру военной разведки в Лондоне. Чтобы предотвратить это, была достигнута договоренность между лейтенантами Бойсом и Армстоном и мной о том, что мы должны объединиться, и тогда шифрование упростится, а мы сэкономим на огромных расходах на дубликаты телеграмм. С того момента все телеграммы отправлялись в Управление военной разведки. Мы объединили наших сотрудников и офицеров и продолжили добывать достоверную инфор мацию.

Помимо данных, поступающих от разведотдела старого Генерального штаба и большевистского разведотдела, лейтенант Армстон имел военно-морских и личных агентов, а у меня были внештатные сотрудники на фронтах. В конце июня мы получили отличную информацию через каналы лейтенанта Рейли. В июле в MIic настояли, чтобы лейтенант Армстон посылал телеграммы им напрямую. Я информировал об этом Лондон и спросил, хотят ли они, чтобы и моя информация шла по этому же каналу, так как если нет, то я должен буду увеличить свой штат сотрудников, чтобы справиться с дополнительной работой; это также означало излишнюю отправку телеграмм. В Лондоне согласились на это изменение, и начиная с июля моя информация шла в MIic.

Гидропланы

В начале июня пришли сообщения от генерала Пула, в которых он спрашивал, можно ли у советского правительства получить гидропланы и персонал для защиты портов от немецких подводных лодок. После совещания с господином Локкартом мы пришли к выводу, что будет чрезвычайно трудно получить что-либо от господина Троцкого (военного министра), так как отношения тогда были очень натянутыми из-за нашей оккупации Мурманска. Единственной возможностью раздобыть гидропланы было найти и купить их у владельцев и отправить по железной дороге с молчаливого согласия одного из железнодорожных управлений. Для выполнения этой задачи я поехал в Петроград, но обнаружил, что все гидропланы были вывезены оттуда и даже летные школы эвакуировались на Волгу. Казалось крайне маловероятным, что нам удастся организовать оттуда транспортировку этих самолетов – надежды на успех практически не было.

Я связался с генералом Пулом и сообщил ему, что посылаю ему достаточно опытных русских специалистов, которые быстро освоят английские машины.

Новобранцы

В начале июля стало очевидно, что в очень скором времени понадобятся люди для отправки на Север, и поэтому был создан новый подотдел для ведения работы по вербовке людей.

Были отобраны офицеры из всех родов войск, которые получили аванс, чтобы иметь возможность уехать на Север.

Было понятно, что вербовка должна происходить в очень ограниченном масштабе до тех пор, пока не будет установлен фронт; казалось, что, как только это будет сделано, можно будет отправить большое количество новобранцев.

Опыт показал, что российские организации (которые получали от нас финансирование) тратят огромные средства, давая незначительные результаты, поэтому начались приготовления к тому, чтобы двое английских офицеров остались в Москве «после начала военных действий» для организации вербовки.

Замысел, разумеется, состоял в том, чтобы соединить работу по идентификации вражеских воинских частей с подрывной и вербовочной работой. Я выяснил, что военная разведка тоже готовится оставить своего офицера (из технической службы). Однако на совещании лейтенант Бойс (из добровольческого резерва ВМС, военная разведка) и представитель технической службы отметили, что высока вероятность того, что вербовочная деятельность будет прослежена вскоре после того, как она начнется, и, несмотря на прошлый опыт, ею должна заниматься какая-нибудь российская организация; но они предложили, чтобы организованная мною курьерская служба была расширена, а я остался в Москве. Вербовка продолжилась, но она должна была прекратиться, как только мы уйдем в подполье.

Курьерская служба

Приблизительно 7 июля был опубликован приказ, запрещавший офицерам союзных войск:

– покидать города, в которых они находились, что ограничивало свободу их передвижений;

– носить свою военную форму;

– отправлять зашифрованные телеграммы – консульские или иные (приблизительно 12 июля) – на Север.

Моя курьерская служба, которая уже начала готовиться к такому повороту событий, пришла в движение, и первые курьеры выехали 8 июля на Север двумя маршрутами: Москва – Нижний Новгород – Вятка – Котлас и проходным маршрутом через Петроград, Петрозаводск и далее на Север.

Я подсчитал, что 20–25 курьеров будет достаточно для поддержания постоянной связи с нашей армией на Севере. Жизнь показала, что потребуется больше людей.

Первый курьер вернулся через 12 дней. Он сообщил о трудном пути на Север: дважды он был арестован и подвергся обыску. Он хитростью возвратился напрямую из Архангельска поездом и тем самым сократил время поездки наполовину. Он сказал, что нервное напряжение было очень высоко, и после каждой такой поездки потребуется хороший отдых.

Второй курьер отправился через Петрозаводск и отсутствовал 20 дней; его опыт был схожим с опытом первого курьера. Однако его поездка обошлась дороже, так как в отдельных пунктах ему пришлось брать лошадей.

Исходя из этого, 1 августа число сотрудников курьерской службы было увеличено.

Станционный контроль

Так как ожидалось значительное передвижение войск на Московском железнодорожном узле, было решено в добавление к информации, поступающей из различных источников, поставить специальных агентов на всех станциях для контроля.

Диверсионные группы

В июле была организована небольшая диверсионная группа.

Паспорта

В июле начал работать небольшой отдел, занимавшийся получением фальшивых паспортов, пропусков и документов.

Август 1918 г.

На совещании с лейтенантами Бойсом и Рейли я согласился остаться в Москве и заниматься курьерской службой и шифровкой сообщений, продолжать использовать свои собственные каналы информации, руководить маленькой диверсионной группой, поддерживать связь с ВВС и работать со вторым лейтенантом С. Рейли (Королевские ВВС), который получал отличную информацию изо всех возможных источников. Я рассудил, что лейтенант Рейли знает ситуацию лучше, чем любой другой английский офицер в России, а так как в его руках находились и более тонкие нити, я согласился сотрудничать с ним и оставить политический контроль и проведение нашей стратегии в его руках.

У меня были некоторые опасения в отношении того, чтобы остаться после отъезда всех миссий, так как я не получил от генерала Пула таких указаний. Однако очевидная необходимость кому-то сделать это и полученная мною информация от лейтенанта Бойса из военной разведки, что он обращался к генералу Пулу через господина Линдли (поверенный в делах нашего посольства) и просил его оставить меня на этой службе, помогли мне принять решение остаться.

1, 2 и 3 августа

Проходили встречи с лейтенантами Бойсом, Вебстером и Рейли, на которых в деталях прорабатывалась деятельность остающихся. Я договорился, что оставлю себе некоторых людей из своей миссии, а остальных отправлю на родину с миссией господина Локкарта.

4 августа

Мы провели наше первое собрание по организационным вопросам; лейтенант Рейли (Королевские ВВС) и я вручили лейтенанту Бойсу (военная разведка) свои планы работы наших организаций и свои приблизительные оценки, какая сумма денег может нам потребоваться для дальнейшей работы. Наши предложения были приняты, и мы получили санкцию на работу от лейтенанта Бойса.

Моими опорными пунктами были:

– дом на Пятницкой, где я жил, хранил деньги, бумаги и документы, занимался шифрованием сообщений, руководил операциями и где находились моя связная и секретарь;

– квартира в Дегтярном переулке, где главный курьер получал все сообщения для отправки, беседовал с курьерами и предоставлял им жилище в случае необходимости;

– комнаты в Каретном Ряду для вербовки и встреч;

– комнаты на Большой Дмитровке для встреч диверсионной группы;

– квартира на Ямском Поле для агентов станционного контроля, получения пропусков и т. д.;

– комнаты на Большой Полянке для агентов и хранения денег;

– квартира в Мамоновском переулке для агентов и хранения денег;

– дом в 16 верстах от Москвы для курьеров, едущих непрямым путем, и всяких иных надобностей (Кусково);

– дом в 60 верстах от Москвы в качестве пристанища и убежища (Кудково).

5 августа

Несколько недель назад из очень достоверных источников нам сообщили, что британскую миссию и официальных представителей попросят уехать и, вероятно, арестуют перед их отъездом.

На протяжении нескольких дней ситуация была критической, и союзников не принимали никакие советские официальные лица, а наши агенты докладывали, что Советы разделились на две сильные партии. Одна выступала за арест всех британских и французских официальных лиц вплоть до принудительной отправки из страны, другая – за нашу публичную казнь в качестве ответа на якобы убийство нескольких советских комиссаров в городе Кемь. Сторонниками этого были некоторые экстремисты, включая Радека.

Поэтому я не удивился, когда рано утром 5 августа был арестован капитан Альфред Хилл из миссии господина Локкарта. За этим арестом последовали аресты французских и английских офицеров и гражданских лиц по всему городу. Я немедленно покинул свою квартиру и пошел на квартиру лейтенанта Рейли. Он ничего не знал о событиях, происходивших в городе, но немедленно приготовился уйти из своей квартиры: упаковал немногие оставшиеся вещи, при мне уничтожил свои бумаги и донесение, которое он писал, отправил предупреждение в американское консульство и вместе со мной ушел в нашу тайную штаб-квартиру.

Заранее было обговорено, что нашими связными будут женщины, и у каждого из нас в окружении была женщина, выбранная для этой работы. Я послал за своим помощником, который еще не был арестован, и дал ему последние указания относительно отъезда в Англию, распорядившись сполна расплатиться с работавшими на нас людьми, продать все, что можно, из наших запасов, уничтожить все бумаги и записи и выполнять приказы господина Локкарта, который, как мы предполагали, вскоре должен был уехать в Англию.

По прибытии в нашу новую квартиру представитель технической службы и я прошлись по нашим организациям, организовали паспорта, а затем отправили человека к лейтенанту Вебстеру с просьбой прислать нам все деньги, хранившиеся на нужды военной разведки, так как мы сочли, что они уже не находятся там в безопасности. Человек вернулся с вестью, что деньги будут нам отправлены, а одна из связных Рейли сообщила нам, что на старую квартиру Рейли был совершен налет с целью его ареста «как представителя союзников».

Позднее днем мы узнали, что господин Локкарт вместе с членами своей миссии и работники консульства вместе с лейтенантами Бойсом и Вебстером были арестованы.

Первая неделя августа

Господин Локкарт, консулы и лейтенант Бойс были отпущены на свободу, и последний сообщил нам, что деньги были надежно спрятаны в консульстве США еще до их ареста.

В это время мы испытывали большие трудности с нашими документами, которые не были в порядке и мешали нашим передвижениям. Эти бумаги были легализованы в начале второй недели августа, но еще одной огромной трудностью было найти подходящее прикрытие для нашей работы. Это была непростая задача, так как Советы готовились выдворить всех неправительственных служащих и работников физического труда из города.

Лейтенант Рейли нашел себе работу в техническом департаменте, а я получил документы киноактера и имел долю в торговле антиквариатом и модными товарами.

Наши связные начали выполнять свои функции, и дела вроде бы пошли гладко. Встречи происходили, как правило, в городских скверах. Лейтенант Вебстер был выпущен на свободу 7 августа.

Авиация

Как только союзные войска высадились в Архангельске, появился огромный интерес к Военно-воздушным силам, и многие рассматривали возможность переметнуться к нам или чехословакам. Это нужно было пресекать, так как наказанию подвергались командир и рядовые той эскадрильи, откуда был дезертир; военная часть попадала под очень жесткий контроль, а запас горючего обычно изымался. Единственным оправданным на тот момент способом дезертирства пилотов вместе с машинами было дезертирство всей эскадрильи. С этой целью мы пресекали все случаи дезертирства в индивидуальном порядке и работали над полетами одновременно всех машин эскадрилий.

Вторая неделя августа

Наши документы были приведены в порядок. Контакты лейтенанта Рейли в военно-морских силах слали донесения, в которых было много информации о морально-боевом духе, передвижениях и планах в военно-морской области. Обсуждались планы проведения диверсий и разрушений в случае оккупации немцами Кронштадта и Петрограда, изучалась активность немцев на побережье Финляндии.

Прибыл курьер от моей диверсионной группы в Саратове и привез их план; на тот момент все акции по уничтожению сырой нефти и технических масел было приказано прекратить, но я предложил проводить саботаж и систематическую пропаганду против переброски Саратовской дивизии на Северный фронт и в случае необходимости разрушить железнодорожную линию, по которой будет проходить эта переброска.

(Примечание: эта дивизия так и не была отправлена на Север.)

В середине недели вышел большевистский указ, согласно которому все бывшие офицеры, состоящие на любой государственной службе, занимающиеся частным бизнесом или безработные, должны явиться на проверку и получить у советских властей новые документы. Около восьми тысяч офицеров, находившихся в Москве, выполнили этот приказ, что похоронило всякую надежду на то, что белогвардейскую организацию можно будет эффективно использовать против большевиков, так как большинство явившихся на проверку офицеров были арестованы, размещены в казармах за городом и обезоружены. То же самое произошло и в Петрограде, в результате чего огромное количество офицеров оказалось в Кронштадте, и большевики с таким же успехом разгромили белогвардейские организации. В Москве разрозненные члены этих организаций приходили ко мне и просили, чтобы их люди были отправлены в Архангельск, но из-за нехватки денег и малой вероятности того, что эти офицеры предпримут какую-то реальную попытку пробраться на Север, я сказал, что не могу им помочь.

В качестве компенсации за фиаско Белой гвардии в Москве в руки белогвардейцев попала Казань, и положение большевиков на всех фронтах было критическим, особенно учитывая то, что союзники теснили их с Севера, а загадочное исчезновение комиссара по военным делам Троцкого вызвало сильную тревогу в официальных кругах. Многие комиссары различных департаментов добывали себе паспорта и деньги и занимались приготовлениями для своего личного безопасного отъезда.

Несмотря на эту победу, мы постоянно получали более или менее тревожные вести о состоянии чехословацкой и белых армий. Постоянно приходили сообщения об отсутствии порядка, продовольствия, боеприпасов, кадров; ходили слухи о внутренних раздорах; и мы понимали, что необходимо сделать какое-то отчаянное усилие, чтобы исправить ситуацию.

Именно на этой неделе господин Локкарт послал за лейтенантом Рейли для особой беседы. Вернувшись с этой встречи, Рейли сказал мне, что латышей, вероятно, можно будет перетянуть на нашу сторону, так как некоторая их часть решила, что настало время, когда в их интересах будет перейти под наше покровительство. На встрече Рейли был представлен полковнику Берзину – лидеру латышей, и было решено, что этим делом будет заниматься лейтенант Рейли.

Курьерская служба

Ни один из наших курьеров не вернулся из Архангельска со времени приезда оттуда курьера № 3, который не привез никакого ответа (он уехал накануне высадки там союзников). Вести из других источников были неутешительными, условия были тяжелыми, и мы понимали, насколько невелики шансы на то, что человек, не знающий местных условий, пройдет через расположение войск.

До середины августа курьеры двигались по маршрутам, указанным на карте.

Каждый выезжавший на задание курьер получал большой аванс, чтобы повысить шансы добраться до места назначения, и это, естественно, приводило к некоторым небольшим утечкам. Если бы эта служба работала удовлетворительно, мы продолжали бы следовать изначальному плану, но, так как результаты были невелики, я решил прекратить прямое курьерское сообщение и попытаться организовать большую службу, работающую по цепочке, ко торая хоть и требовала гораздо больший штат и стоила гораздо дороже, однако не только повышала вероятность доставки сообщений, но и выполняла двоякую цель – как курьерской службы, так и разведки для снабжения информацией о местных условиях и иных мельчайших деталях командиров союзных войск, действовавших на Севере.

Новая схема предусматривала, что центр находится в Москве. Из Москвы отправлялась эстафета курьеров в три следующих пункта: в Чудово (около ста верст южнее Петрограда), Вологду (не в город, а район), Вятку – три человека.

Из этих пунктов сообщения доставляли члены групп Чудово – Вологда – Вятка, каждая из которых состояла из пяти человек и руководителя группы на каждой станции.

В обязанности руководителя группы входило: организовать своих людей, выбрать подходящие места для жилья, обеспечить членов группы документами и паспортами, контролировать расходы на выполнение заданий и решать все возникающие мелкие вопросы. В случае необходимости руководитель и его группа могли работать под большевиками и в любом случае жить и одеваться так, как местные жители.

Донесения доставлялись этими группами в Петрозаводск, на станцию к северу от Вологды и в одно место в Котласе.

На этих станциях курьерские группы состояли из руководителя и восьми человек.

Обязанность этих групп состояла в том, чтобы принимать донесения с южных станций и передавать их дальше, через расположение наших войск. Здесь руководители групп в добавление к работе, сделанной на последних станциях, получали финансирование, которое давало им возможность вступать в контакт с местными властями. Они также должны были находить самые лучшие дороги, знать обо всех войсках, иметь представление о расположении советских войск, пушках, продовольственных запасах, полевых складах и боевом духе личного состава и передавать эти сведения устно передовым отрядам союзников и их разведчикам, а также выполнять, если потребуется, рекогносцировку на местности для этих передовых отрядов. В случае необходимости они должны были заниматься «мягким» саботажем. А также они должны были знать, кто за союзников, а кто против, кто надежный человек, а кто нет – в все это для нашего последующего использования во время оккупации деревень.

Было чрезвычайно трудно найти подходящих людей, которые вызвались бы выполнять эту работу, но к 22 августа была собрана группа очень хороших людей под руководством очень опытных и умных руководителей. Все эти люди пострадали от большевиков и потеряли все, что они имели. Они показали себя с самого начала, и, если бы мы продолжали эту работу, она была бы во всех отношениях удовлетворительной. Звенья этой группы выехали из Москвы 22 августа, а вся цепочка должна была начать действовать в первых числах сентября.

После отъезда этих людей мы немедленно приступили к набору еще 20 человек, которые заменили бы потери, неизбежно имеющие место.

(Примечание: девять человек из первоначально набранных были расстреляны ЧК в Вологодском районе.)

Латышские дела

Господин Локкарт договорился с лейтенантом Рейли, что тот возьмет на себя решение всех вопросов, касавшихся латышей, и с самого начала союзники хотели предоставить ему вести эту политику. После первой встречи лейтенант Рейли проинформировал меня обо всех случившихся событиях и далее держал меня в курсе всех дел, с тем чтобы в случае невозможности по какой-либо причине для него самого довести эту работу до конца я смог бы немедленно подхватить в свои руки все нити и продолжить ее.

Чтобы последующие события были совсем ясны, следует помнить, что лейтенант Рейли вел все переговоры, и я ни разу не видел ни командира латышей, ни его ближайшее окружение, но после каждой встречи лейтенант Рейли раскрывал мне все, что было сделано.

Положение латышей

Следует помнить, что латыши находились вдали от своей собственной страны, и гражданское население из Латвии было беженцами в России, а все их капиталовложения находились в руках врага, то есть немцев, которых они всегда ненавидели.

Латышская часть отступила в Россию и после подписания Брест-Литовского мира представляла собой вооруженную группу людей без какого-либо занятия. Это были люди, которые по образу мыслей, религии и воспитанию были совершенно чужды русским, и при этом им было абсолютно нечего терять, служа Советам, но они могли и получить все, так как служба была их временным способом добыть средства к существованию.

Личный состав этих полков состоял из великолепных, хорошо зарекомендовавших себя и по-своему дисциплинированных бойцов.

Полагаясь на изолированность, если ее можно так назвать, латышей, советское правительство решило использовать их как свои главные вооруженные силы и, создавая для них особые условия (хорошие питание и плата), держало их у себя на службе. Начиная с июня 1918 г. латыши стали краеугольным камнем и основой советского управления. Они охраняли Кремль, золотой запас и боеприпасы. Во главе «чрезвычайных комиссий», тюрем, банков и железных дорог стояли латыши. Ядро личного состава на фронтах составляли латыши, и всякий раз, когда нужно было где-то воевать, туда посылали латышей. На русские войска можно было полагаться только в том случае, если их поддерживали и принуждали к действиям латыши.

Было понятно, что, если Советы лишатся латышей, правительству придется уйти. В конце июля самым главным слабым местом являлось гражданское латышское население, которое было целиком настроено против правительства. Как в представителях своего народа в них был поразительно развит принцип совместных действий, и у большинства из них имелась земельная собственность в Латвии; крушение финансовой и общественной стабильности заставляло их бояться и ненавидеть Советы.

К августу 1918 г. латышские войска ощущали себя палачами; им не нравились союзники, наступающие с Севера, но они и не видели ничего хорошего от будущего, а недовольство их гражданского населения произвело на них очень сильное впечатление. Поэтому, идя в ногу со временем, их командиры и предприняли попытку остановить то стремительное падение, которое они сами на себя накликали, и обратились к представителям союзников за помощью и защитой.

На первой встрече полковник Берзин произвел очень благоприятное впечатление на господина Локкарта, генерального консула Франции господина Гренара и лейтенанта Рейли. Были обещаны определенные суммы денег на пропаганду и работу, и было условлено, что если до отъезда дипломатического корпуса все деньги не будут переданы, то лейтенанту Рейли будут оставлены платежные поручения для исполнения принятого плана.

План, разработанный дипломатическими представителями союзников, состоял в следующем: на нашу сторону должны были перейти некоторые латышские подразделения и тем самым облегчить для нас положение на Северном и Чехословацком фронтах и ослабить главные силы большевиков, противостоящие нашим войскам.

Союзники, чехословацкие и белогвардейские войска напрягали все свои силы, чтобы соединиться друг с другом и образовать единый фронт. Организованное восстание в Ярославле закончилось катастрофической неудачей; уверенность белогвардейцев в союзниках пошатнулась, и было невозможно рассчитывать на то, что их неорганизованные толпы окажут поддержку союзным войскам, особенно после ареста большевиками их офицеров в Москве и Петрограде, о котором уже говорилось.

Единственно разумный план состоял в том, чтобы поддержать латышей. Это признавали правильным большинство людей, которые знали ситуацию в России, однако у некоторых были сомнения относительно прав на организацию переворота в Москве и Петрограде.

Обратить латышские войска на нашу сторону на фронте было невозможно без серьезного воздействия на Москву и Петроград. Одновременные изменения на фронтах, в Москве и Петрограде уничтожили бы советское правительство, и белогвардейцы автоматически пришли бы к власти; боеприпасы, оружие и продовольственные запасы попали бы в их распоряжение.

Диверсионные группы, организованные нами, некоторое время мешали бы любым возможным попыткам немцев вмешаться до тех пор, пока силы союзников не соединятся и пока не сформируется единая национальная белогвардейская армия.

Провиант с Севера, зерно с Востока, сельскохозяйственная продукция с Волги и вооруженная Белая гвардия – и можно было бы не бояться никаких проблем с народом. Здесь был возможен успех. В случае неудачи, если наш заговор был бы раскрыт, мы с лейтенантом Рейли должны были выдавать себя за частных лиц, не подотчетных никому. Так как мы ежечасно ожидали отъезда представителей союзников, то основная тяжесть выполнения плана ложилась на нас.

Полковник Берзин считал, что все можно организовать за пять-шесть недель. Для пропаганды было предложено использовать, помимо всего прочего, гражданское латышское население.

Позднее был создан Латышский комитет, в который входили товарищи полковника Берзина, который все организовал и разработал все детали.

От господина Локкарта и от нас были посланы телеграммы генералу Пулу, в которых сообщалось о том, что было сделано и что мы предлагаем сделать.

Все это время мы понимали, что в таком серьезном заговоре риски велики, но успех будет таким большим, что это оправдывало нашу работу.

Приблизительно 22 августа лейтенант Рейли сообщил мне о своем разговоре с командиром Берзиным (тогда я находился под впечатлением от «комитета Берзина», но в это впечатление с той поры были внесены поправки). Суть разговора состояла в том, что было решено считать целесообразным убить таких людей, как Троцкий и Ленин, по следующим причинам:

– их великолепное ораторское искусство окажет такое воздействие на умы людей, которые придут их арестовывать, что не стоит идти на такой риск;

– убийство двух таких вождей создаст панику, которая помешает оказать сопротивление.

Лейтенант Рейли также сказал мне, что он решительно отговаривал латышей от таких действий, которые он никоим образом не поддержит. Он убедил полковника в том, что политика должна строиться «не на том, чтобы делать мучеников из вождей, а на том, чтобы выставить их на посмешище всему миру».

Приблизительно 20 августа латыши сняли хорошую тайную квартиру, куда к ним приходил лейтенант Рейли.

12 августа

Приблизительно в это время от независимых агентов пришла информация о том, что во многих латышских батальонах бурлят волнения, что войска в целом недовольны и что среди них идет широкая антисоветская пропаганда. Несомненно, это все происходило благодаря финансовым средствам, пущенным нами в оборот.

В конце августа лейтенант Рейли счел для себя необходимым поехать в Петроград, встретиться там с представителями латышских организаций, чтобы получить собственное представление о существующем положении дел. Он уехал из Москвы в Петроград 28 августа. Перед отъездом он передал мне полный список своих агентов, мест хранения денег, паролей для агентов и всех дел, которые он вел. В обмен я передал ему такую же информацию о своих организациях. Полковник Берзин уехал днем раньше лейтенанта Рейли, чтобы без потери времени организовать его встречу с Латышским комитетом.

Лейтенант Рейли также собирался повидаться с коммандером Кроми (Королевские ВМС) и лейтенантом Бойсом (добровольческий резерв ВМС).

Я не писал подробного отчета о том, на какой стадии находились переговоры с латышами, так как полный отчет будет представлен лейтенантом Рейли.

Четверг, 29 августа

В Москву приехал человек, курировавший организации в Саратове. Его отчет за месяц был весьма удовлетворительным, работа по организации саботажа и целенаправленному срыву военных планов большевиков шла очень хорошо. Поезда с продовольствием, боеприпасами и оборудованием сходили с рельсов, не причиняя серьезного вреда железнодорожным путям, но вызывая трех- или четырехдневное прекращение движения по ним (выводя из строя одну железнодорожную линию и т. д.).

Пятница, 30 августа

На Ленина было совершено покушение на заводе, где он выступал с речью, и газеты, которые сообщили об этом в субботу утром, также оповестили о смерти председателя Петроградской ЧК Урицкого и сделали все возможное, чтобы связать британских и французских официальных лиц с этими двумя актами насилия.

(Примечание: позднее выяснилось, что покушение было инспирировано эсерами, и с союзников были сняты все подозрения, хотя публикаций об этом не было.)

Позднее мы узнали, что днем в субботу 31 августа был совершен налет на посольство Великобритании. Коммандер Кроми был убит, все сотрудники британской миссии и консульства, находившиеся в здании, были арестованы, а те, кому удалось избежать ареста, были объявлены в розыск. В полночь с 31 августа на 1 сентября нападению подверглась квартира господина Локкарта в Москве; господин Локкарт и господин Хикс были отвезены в Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, но через несколько часов освобождены. При этом командующему Devertement удалось скрыться.

Воскресенье, 1 сентября

Около полудня была арестована главная помощница лейтенанта Рейли Е.Е. Ее дом подвергся тщательному обыску, а ее постоянно спрашивали, есть ли у нее друг, который мог выдать ее. Она притворялась невиновной, хотя и проявляла сильную нервозность. Благодаря двум друзьям в ее доме деньги, которые у нее находились, были спасены; никаких документов у нее не было. В тот момент, когда группа, производившая обыск, уже собиралась уходить из дома вместе с Е.Е., которую заверили, что она будет отпущена через несколько часов, так как против нее ничего не было найдено, появилась девушка по имени Мария Фриде. Она несла сообщения и, увидев вооруженных людей, видимо, потеряла голову и выдала, что принесла документы для Е.Е. Эту девушку тоже арестовали, равно как и двух ее братьев несколько часов спустя, которые тоже были на службе у американцев.

Понедельник, 2 сентября

Это был первый день красного террора, и было похоже, что большевики готовятся к широкомасштабным массовым расстрелам.

Газеты опять пестрели крайне резкими высказываниями в адрес предполагаемого покушения на Ленина со стороны союзников и открыто обвиняли их в том, что они замешаны в убийстве Урицкого. Невозможно было ничего узнать о том, почему была арестована Е.Е. Господину Локкарту была возвращена свобода после трехчасового задержания; вторжений в консульства Великобритании и стран-союзниц не было.

Вторник, 3 сентября

Газетные передовицы разоблачали так называемый заговор Локкарта, утверждая, что он был инициатором латышского заговора с целью поднять латышей против большевиков, убийства советских вождей и реставрации монархии в России. Они называли лейтенанта Рейли шпионом Локкарта и признавали аресты Е.Е. и Фриде, сообщали о налете на посольство Великобритании в Петрограде и смерти капитана Кроми. Из публикаций прессы можно было сделать вывод, что лейтенант Рейли был схвачен в Петрограде во время облавы. Позднее днем я послал господину Локкарту сообщение: «Я проверил сеть нашей организации и выяснил, что все в целости и сохранности, но некоторые агенты сильно нервничают. Все дела лейтенанта Рейли я взял под свой контроль, и если я смогу получить деньги, то работу можно будет продолжать». Я также написал, что мы испытываем огромные трудности при переправке наших сообщений на Север, и если новая цепочка связных не добьется лучших результатов, чем служба одиночных посыльных, то продолжать будет бесполезно. Однако я полагал, что многое можно еще сделать в сфере диверсий. Мой посыльный прибыл на квартиру господина Локкарта как раз после того, как тот был арестован во второй раз. Мое сообщение получил капитан Хикс и сказал, что, по его мнению, нам нужно на несколько дней залечь на дно, и, насколько ему известно, денег на те цели, которые я обозначил, не будет, так как наш источник их получения совершенно иссяк после банкротства. У капитана Хикса не было никаких вестей о лейтенанте Рейли, и капитан предполагал, что тот арестован. Капитан также отправил через существующую цепочку доставки сообщение генералу Пулу о событиях, произошедших в Москве.

Среда, 4 сентября

Было очевидно, что большевики в панике и избавля ются от представителей буржуазии и офицеров, принятых ими на службу в различных государственных департаментах. Похоже было на то, что наш важный источник информации по этим каналам для нас будет больше недоступен. Господин Локкарт вновь был арестован, а его квартира подверглась обыску «сверху донизу», и какие-то вещи были из нее украдены. Были арестованы несколько французов и союзников. Аресты происходили на улицах, и возникла общая паника. Утром пришла девушка от лейтенанта Рейли и сказала, что он приехал из Петрограда в купе первого класса и находится в Москве в безопасном месте. Он прибыл во вторник 3 сентября, но, зная о том, что коммандер Кроми убит, а на посольство был совершен налет, он и не подозревал о том, что большевики знают о планах или предпринятой попытке использовать латышей против Советов. По прибытии на Николаевский вокзал ему сообщили об аресте его главной связной, но, помимо этого, он пребывал в полнейшем неведении о том, что напечатано в утренних газетах. Он получил газету во вторник утром и прочитал, что о латышском деле стало известно, а он был назван шпионом господина Локкарта. Так как не было более подходящего места, он переночевал в своей собственной квартире в ночь со вторника 3 сентября. Его сообщение я получил в среду в полдень, и я отправился на встречу с ним в двухкомнатную квартирку, которую нашел для него его агент в дальнем конце города. Он изменил имя, но не внешность и не выходил на улицу ни днем, ни ночью, так как у него не было документов для подтверждения своей личности. Вот что он рассказал о своей поездке в Петроград.

Он уехал из Москвы согласно плану 5 августа в среду и прибыл в Петроград без помех (у него были отличные пропуска), хотя его поезд сильно опоздал с прибытием. С вокзала он поехал прямо на свою квартиру и по дороге туда встретился с латышским полковником Берзиным, который приехал в Петроград за сутки до Рейли и уже побывал в его квартире согласно договоренности. Он возвратился туда вместе с лейтенантом Рейли, сообщил ему обо всем, что он сделал, и договорился о следующей встрече на этой же квартире. Затем Рейли отправил посыльного к лейтенанту Бойсу с известием о своем приезде с просьбой, чтобы тот сообщил ему, где они смогут встретиться. После этого он открыто приступил к работе, которую решил выполнить в Петрограде, когда еще находился в Москве.

При передаче его сообщения лейтенанту Бойсу произошла задержка, и поэтому он не увиделся с ним в четверг, они не встретились из-за недоразумения. Однако приблизительно в полдень 31 августа он связался с лейтенантом Бойсом, и они встретились. Лейтенант Рейли разъяснил ему план латышей, и лейтенант Бойс сказал, что считает всю эту затею чрезвычайно рискованной, но согласился с тем, что стоит попробовать, и с тем, что провал плана падет на голову Рейли. Он считал, что лейтенанту Рейли чрезвычайно важно встретиться с капитаном Кроми, так как тот очень много общался с латышами. Он оставил лейтенанта Рейли в его квартире и ушел в посольство Великобритании, намереваясь вернуться к трем часам вместе с коммандером Кроми. Лейтенант Рейли ждал на своей квартире до начала седьмого, но никто не явился. Потом он узнал о смерти капитана Кроми, но не связал ее с делом латышей. В понедельник лейтенант Рейли заказал себе место в спальном вагоне до Москвы. Он пользовался теми же самыми пропусками, что и по пути на Север, и лишь по прибытии в Москву, как я уже упомянул, получил первые вести о катастрофе.

На нашей встрече лейтенант Рейли сказал, что он ничего не скрывает, и если есть мнение, что для него будет лучше выйти на первый план и быть арестованным, то он к этому готов. Я сказал ему, что вовсе не считаю это необходимым и это никак не поможет делу, и предположил, что для него самым безопасным будет попытка пробраться на восток через Украину. Он решительно возразил против этого варианта, так как на такую поездку он потеряет много времени и не принесет никому никакой пользы, но если ему нужно уехать, то лучше направиться на север либо через Финляндию к нейтральному порту, либо напрямую по маршруту курьеров. Ему нужны были паспорта, новая одежда и новое жилье, так как место, где он остановился, было совсем не подходящим. Он уже отправил господину Локкарту свой официальный отчет и свои соображения о случившемся. Он также сообщил ему, что большевики не на шли никаких документов или чего-то такого, что раскрывало бы нашу работу. Однако господин Локкарт был арестован прежде, чем получил это сообщение, хотя, я полагаю, капитан Хикс получил его.

Четверг, 5 сентября

Лейтенант Рейли перебрался на новую квартиру в одном советском учреждении. Из-за явной нехватки средств в ближайшем будущем, так как наши расходы ежедневно росли, мы понимали, что продолжать работу невозможно, а так как я не был под подозрением, то мне было лучше всего попытаться выбраться из России в качестве официального лица. Положение лейтенанта Рейли было другим, и он решил ехать в Петроград и выбрать там самый лучший из имеющихся маршрутов.

В этот же день у меня состоялась встреча с руководителем моих курьеров, на которой мы подсчитали, что по крайней мере шесть или семь наших курьеров были расстреляны на Севере советскими чекистами. Я сообщил ему, что, вероятно, сверну курьерскую службу, но все его люди мне понадобятся для другой работы.

Пятница, 6 сентября

Генеральный консул Великобритании господин Уордроп сказал, что не сможет включить меня в число своих официальных сотрудников, так как, по его словам, он не осмеливается написать мое имя на бумаге и тем самым подвергнуть опасности весь коллектив. Это случилось после того, как я объяснил ему, что, по всем имеющимся у меня данным, я не нахожусь ни под малейшим подозрением, что ни одна акция, осуществленная под моим руководством, не может быть прослежена и привести ко мне. Однако капитан Хикс взял дело в свои руки, и именно благодаря ему после его совещания с его американскими коллегами мое имя было внесено в список сотрудников господина Локкарта. В пятницу днем я оставил свою маскировку и снова обрел свое собственное имя со своими собственными документами. Свой подлинный английский документ я отдал лейтенанту Рейли, и с ним он, в конце концов, выбрался из России в Финляндию.

Вечер пятницы

Х. получила письмо от одного из наших агентов, в котором говорилось, что его шантажирует некий Г., работающий на лейтенанта Вебстера, и если он не заплатит ему десять тысяч рублей, то тот сообщит советским властям наш адрес, а также то, что лейтенант Бойс велел ему быть готовым разделаться с одним или двумя видными членами советского правительства. Так как этот агент и агент, через которого пришло это письмо, относились к бывшей MIic, то этот вопрос был передан на рассмотрение лейтенанту Вебстеру. В существующих условиях, когда ничего не было известно о судьбе нашей миссии в Петрограде, о которой мы получали самые неутешительные известия, он счел целесообразным заплатить шантажисту, чтобы не навлечь на нас новые напасти. С посыльным он отправил требуемую сумму, и больше никаких вестей мы не получали.

В воскресенье 7 сентября по прибытии в американское консульство я обнаружил, что оно окружено, но благодаря дружескому предупреждению шофера я сумел избежать ареста. Позднее я узнал, что лейтенант Тамплин, второй лейтенант Томлинг, лейтенант Пиндер и господин Хиггс были арестованы за пределами консульства.

Были сделаны последние приготовления для отъезда лейтенанта Рейли. До этого дня мы потеряли только одну связную – Е.Е., все остальные члены наших организаций не пострадали.

Воскресенье, 8 сентября

Лейтенант Рейли уехал в Петроград в спальном вагоне с новыми документами, соответствующими бумагам, которые я ему дал. Ту ночь я провел в британском консульстве.

Понедельник, 9 сентября

Я встретился с руководителем курьерской службы и дал ему указания свернуть всю работу в Москве.

Вторник, 10 сентября

Я отправил Х. в Швецию, так как счел небезопасным оставаться ей в России. Однако я продолжал использовать одну из своих старых квартир, так как она не подверглась налетам.

Вторая неделя сентября

Арестован глава американской разведслужбы в Москве Каламатиано. У него были найдены все его документы. На последнюю квартиру Рейли был совершен налет, его агент О. арестован в Кремле. В его квартире ничего не было найдено – ни информации, ни документов, полученных от О.

В это время было чрезвычайно трудно судить, как далеко зашло дело латышей и была ли хоть какая-то правда в утверждениях большевиков о том, что они сами организовали заговор. Было ощущение, что в латышских войсках есть острое недовольство советской властью.

К концу этой недели я получил ряд взаимопротиворечащих донесений, но они привели меня к решению, что стоит послать еще немного денег, несмотря на то что мы уже потратили их очень много, чтобы спасти что-то от катастрофы. Поэтому я собрал у себя с полдюжины латышей, лично знакомых мне, и послал их заниматься антибольшевистской агитацией, призванной показать, какие возможности были у латышей и какой вред причинила себе Латвия своим предательством и двурушничеством в отношении союзников. Я послал небольшую группу просоюзнически настроенных латышей вести пропагандистскую работу в Риге, Митау (в настоящее время г. Елгава в Латвии. – Пер.), Пернау (в настоящее время г. Пярну. – Пер.), а также предпринял попытки вступить в контакт с пастором латышской церкви, одним-двумя видными латышами в Москве и капитаном Дзегюсом, который отлично выполнил работу.

С 3 сентября все британские официальные лица, за исключением одного-двух охваченных паникой консулов, были либо в тюрьме, либо в осажденном американском консульстве, так что невозможно было ни получить совет, ни посовещаться с кем-либо. Я следовал общим принципам.

Диверсионная работа

Я дал указания диверсионным группам в Саратове начать действовать. За неделю сходили с рельсов до четырех поездов с различными грузами; шла подготовка к уничтожению там запасов топлива и нефти, и группа была послана работать на воронежской железнодорожной ветке.

Третья неделя сентября

Члены курьерской цепочки возвратились в Москву. Мне доложили, что 12 наших курьеров, а также один или два моих независимых агента были расстреляны. Огромная благодарность этой группе людей и тем, кто был расстрелян, а мог бы спасти свою жизнь, выдав адрес нашей штаб-квартиры в Москве. Этот адрес никто не выдал, и каждый из расстрелянных проявил силу духа русского офицера, прошедшего 1914 год. Я нанял их всех вместе для выполнения одного или двух поручений в Москве. Так как двое из них были родом из Прибалтики, я их туда и отправил, а остальным заплатил двухмесячное жалованье и отослал на Восток, где надеялся снова собрать их и возобновить работу.

Я попытался разобраться с арестом агентессы лейтенанта Рейли Е.Е. и подробно обсудил с ним этот вопрос, а также другие дела, связанные с делом латышей.

Причина ареста Е.Е.

Лейтенант Рейли вспомнил, что 22 августа он встречался в американском консульстве с агентами секретной службы Франции и США с целью налаживания контактов. Он дал адрес Е.Е. как связующего звена командующему Devertement (он же Генри), и тот записал его в свой блокнот как французское имя, а лейтенант Рейли заметил ему, что это русское имя, и его следует писать иначе. Командующий сказал, что он исправит его, когда приедет домой и зашифрует его. Теперь в ходе расспросов выяснилось, что ордер на арест был выписан на имя Элизабет, а не Елизавета. Мы предположили, что командующий не зашифровал имя, и его блокнот был найден при обыске дома (у нас сложилось впечатление, что командующий Devertement был арестован).

Когда большевики арестовывали кого-либо, все найденные у него адреса прослеживали и люди, проживавшие по этим адресам, тоже арестовывались. Однако позднее я встретил командующего Devertement в Финляндии, и он уверил меня, что у него ничего не было найдено, и предъявил мне свой блокнот, в котором адрес был полностью стерт.

Командующий предположил, что адрес Е.Е. был выдан французом, который присутствовал на встрече 22 августа. Этот француз, некий господин Маршан, оставил на своем столе весьма уличающее письмо, адресованное президенту Пуанкаре (оно было найдено после его ареста), в котором было представлено полное описание совещания 22 августа в американском консульстве; он-то, вероятно, и выдал адрес командующего, однако до этого на нем не лежало и тени подозрения. Я обсудил этот момент с командующим в присутствии полковника Корбейля, который хоть и признал, что Маршан написал очень неосторожное письмо, утверждал, что оно было скорее глупое, нежели злоумышленное, и считал, что господин Маршан не хотел выдать нас. Однако письмо господина Маршана, написанное спустя двенадцать дней после совещания союзников и три дня спустя после того, как о заговоре латышей было напечатано во всех газетах, не производит хорошего впечатления по прочтении, и возникает ощущение, что вина за арест Е.Е., вполне вероятно, лежит на нем, равно как и за налет на апартаменты командующего Devertement.

Что касается того, был ли полковник Берзин предателем или не был, то этим будет заниматься лейтенант Рейли, хотя я думаю, что он считал его невиновным.

Церковь. Когда дело латышей произвело действие разорвавшейся бомбы, пресса голословно утверждала, что мы предпринимали попытки подкупить церковнослужителей и делали заявления на этот счет. Лейтенант Рейли отрицал, что когда-либо упоминал о церкви, и считает, что это «чистый блеф с их стороны», что предательство в церковных кругах, возможно, дало большевикам необходимую путеводную нить.

Трудности и основная работа в России

1. Средства связи

Все обычные и современные средства связи на территории России больше не существовали. Телеграф и почтовая служба действовали лишь в немногих случаях. Поездам требовались дни вместо часов, чтобы куда-то доехать, а телефонная связь в Москве и Петрограде не была доступна для широких слоев населения. Поэтому все сообщения приходилось посылать через доверенных посыльных. Из-за приостановки работы телефонной сети было невозможно кого-то предупредить или позвонить, чтобы проверить, все ли спокойно, перед нанесением визита.

2. Жилье и прикрытие

Новая система домовых комитетов сделала почти невозможным аренду какого-либо жилья: необходимы были рекомендации с прежнего места жительства со всеми советскими документами, пропусками, регистрацией и документами о приеме на работу (нарушение каких-либо домовых правил приводило к тому, что к нарушителю являлся сам домовой комитет). Если с этим удавалось справиться, то возникала другая огромная трудность, вызванная тем, что за вами постоянно шпионили дворник и Союз домработников. На всех своих собраниях этот союз призывал своих членов шпионить за своими работодателями, а Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией предлагала десять тысяч рублей домработнику, представившему улики для предъявления обвинения его работодателю в том, что он враг народа.

В какой-то момент своего пребывания в России у меня возникла необходимость нанять на работу английскую девушку в качестве служанки, которая присматривала бы за домом.

Даже если и находилось нейтральное прикрытие для работы, безопасность была минимальной, так как принцип экстерриториальности никем не соблюдался. Любой дом мог подвергнуться обыску без судебного предписания или ордера, и во все дома постоянно вламывались под всевозможными предлогами.

В августе были изданы декреты о том, что у каждого жителя должно быть одобренное властями занятие, если он хочет оставаться в городе.

Агенты, которые имели фиктивную работу или открыли магазин, оказались в положении изгоев в результате новых постановлений муниципальных властей, которые внесли их занятие или профессию в черный список.

Например, аптека и антикварный магазин (комбинация, возможная только в России), которые я открыл, за один месяц подверглись двум неотвратимым ударам.

Во-первых, было объявлено незаконным продавать любые аптекарские товары без специальной (запретительной) лицензии; все товары, содержащие жиры, подверглись конфискации контролерами (мыло и т. д.).

Во-вторых, было запрещено продавать антиквариат, и все антикварные предметы в магазинах были опечатаны и объявлены «национальным достоянием», хотя никаких упоминаний о компенсации в конце этого распоряжения не было.

Агенты

Счета показывают, что услуги агентов стоили очень дорого. Это объясняется очень высокой стоимостью жизни, транспорта и большими расходами, которые несет любой человек, пользующийся услугами субагентов или вынужденный давать взятки на местах, – расходами, связанными с его работой. В настоящее время необходимо еще больше переплачивать агентам в России по сравнению с агентами в любой другой стране. Чтобы нанять на работу надежных людей, им нужно хорошо платить и давать им возможность жить так, как они привыкли. Если кто-то прибегает к найму дешевых агентов, то им выгоднее продать своего нанимателя, нежели работать на него; и в восьми случаях из десяти они так и делают, а в девятом случае начинают его шантажировать. В таких городах, как Москва и Петроград, необходимо освободить агентов от стояния в очередях за продуктами и т. д., так как это занятие ежедневно отвлекает членов всей семьи на несколько часов. Цена муки – 600 рублей за пуд (36 английских фунтов) в Петрограде, если ее покупать не по продовольственной карточке; невозможно добиться, чтобы человек работал на одной осьмушке фунта хлеба в день.

Следует отметить, что в настоящее время в России ни один агент не поставит свое имя ни на одном клочке бумаге или квитанции, так что, если в будущем мы будем нанимать агентов в России, следует оставить всякую надежду на установление контроля над ними с помощью старой системы расписок.

С русскими в целом настолько бесчестно обращались, и они платили своей жизнью за небрежное отношение своих работодателей к квитанциям и долговым распискам, что их нельзя винить за отказ подписывать бумаги.

Могу четко сказать, что наши агенты должны располагать финансовыми средствами, чтобы всегда иметь возможность нанимать самых лучших людей, людей с положением или военных с безупречным послужным списком. Смертельно опасно иметь дело с представителями мелкой буржуазии или мелкими коммерсантами.

Деньги

Это одна из самых больших трудностей секретной службы в России; обеспечение деньгами – чрезвычайно трудная и опасная работа. Начинать торговать в валюте – незаконно и наказуемо смертью. Получить деньги по платежному поручению почти невозможно. В настоящее время очень немногие состоятельные люди имеют в своем распоряжении наличные деньги, так как, несмотря на их большой кредит в банке, им позволено снимать несколько сотен рублей в месяц.

Как только деньги получены, их хранение представляет собой следующую большую проблему. Банков нет; даже Народным сберегательным банком воспользоваться невозможно. Нет такого места, которое было бы на деле безопасным, и для нас это было постоянным источником забот и тревог.

(подписано)

Джордж А. Хилл, капитан 4-й Манчестерский полк и Королевские ВВС.

Этот документ хранится в Государственном архиве, досье FO 371/3350.

Примечания

1

Опорный пункт (фр.).

2

Желательное лицо (лат.).

3

Гора (англ.).

4

Raison d’être – объяснение своего существования (фр.).

5

Чтобы приободрить (в данном контексте «припугнуть») других (фр.).

Content

Джордж А. Хилл
Воспоминания агента британской секретной службы. Большая игра в революционной России

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Приложение

Отчет Военному министерству из Государственного архива

Рапорт о работе, проделанной в России до конца 1917 г.

Трудности и основная работа в России

Примечания