Андрей Николаев, Павел Николаев

Впервые в Москве: от долетописных времён до конца XVI столетия

© Николаев А., Николаев П., 2022

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022

Московский край в древности

Мамонты в Лужниках. Как вы думаете, уважаемый читатель, много ли найдётся у нас людей, которые будут топить печь долларами? Нет, разумеется! О возможности такой ситуации говорили только большевистские вожди. Чем кончились их прогнозы, всем хорошо известно.

И тем не менее было время, когда люди почти в буквальном смысле слова обогревались, сжигая «золото». Об этом поведали археологи, работавшие на территории подмосковного городка Зарайска. Там с 1980 года велись исследовательские раскопки на территории кремля. В ходе этих работ учёные обнаружили останки пятнадцати особей мамонта, десятки тысяч каменных и костяных орудий труда, наконечников копий. Возраст находок – 20-е тысячелетие до новой эры.

На месте стоянки нашли толстые пласты золы. Анализ показал, что это зола от костей мамонта. А знаете ли вы, сколько стоят бивни этих животных? Дороже золота! То есть это не просто зола, а материальные следы первобытного коммунизма.

Костные останки мамонта находили и в других местах Подмосковья – на реках Протве и Лопасне, в самой столице.

В Палеонтологическом музее Академии наук хранится череп мамонта. Его нашли при земляных работах, ведшихся на территории Сокольников.

В 1817 году на Воробьёвых горах состоялась торжественная закладка храма Христа Спасителя, а вскоре там начались земляные работы. На глубине 12 метров здесь обнаружили челюсть мамонта, которая была передана на изучение Г.И. Фишеру-Вольдгейму, основателю Московского общества испытателей природы. Эта находка относится к 13-му тысячелетию до новой эры.

Как же выглядела в ту отдалённую эпоху местность в районе Воробьёвых гор? Москва-река в то время была многоводна. Она всё время подмывала высокий правый берег, который отступал на юг. Это вело к увеличению территории Лужников. Воробьёвы горы были покрыты лесом, а на месте будущих Лужников простирались болота, поросшие мелкой сосной и корявой берёзой. На этих болотах и паслись гигантские животные, покрытые бурой шерстью, – мамонты.

Огромный, слегка горбатый зверь весил около 6 тонн. Его рост достигал 3,5 метра. Своими ногами гигант оставлял следы до полуметра в диаметре. Мамонт имел крупную голову, небольшие уши и волосатый хобот. Вес его могучих бивней достигал 100 килограммов в каждом. Питался мамонт травой, листьями и молодыми побегами, перетирая пищу коренными зубами, каждый из которых весил до 5 килограммов.

В 1880-х годах землекопы вырыли на Калужской заставе (площадь Гагарина) огромные кости неведомого животного. По городу быстро распространился слух, что это останки слона, присланного некогда персидским шахом царю Алексею Михайловичу. Известие о необычной находке дошло до профессора геологии Московского университета А.П. Павлова, который поспешил на место работ. Вместе со своими учениками учёный откопал череп, позвонки, рёбра и кости конечностей. Их изучение показало, что останки принадлежали мамонту.

В 1936 году в торфяных отложениях древней долины Москвы-реки были найдены зубы этого же животного. Их обнаружили на глубине 18 метров при проходке кессона Краснохолмского моста.

Обитание мамонтов в Подмосковье совпало по времени с последним оледенением. Холодное дыхание мощного ледяного щита с Валдая на многие тысячелетия определило климат и природу Подмосковья. Это была промёрзшая тундра, где весной и летом буйствовало разнотравье, на котором паслись стада мамонтов, бизонов, носорогов, лошадей, овцебыков и северных оленей. Зимы были морозными, но малоснежными. Последнее обстоятельство облегчало животным добычу пищи.

Ландшафт древних Лужников с мамонтами. Художник К.К. Флёров

Но проходили тысячелетия, зимы становились теплее и короче, снегопады обильнее. Нередки стали оттепели. Ледяной наст панцирем закрывал траву, и животные массами гибли от голода. Летом промёрзшая земля оттаивала, образуя болота и топи, где плодились полчища гнуса, преследовавшего теплокровных животных.

Последние мамонты в Подмосковье исчезли около 8-го тысячелетия до новой эры, с окончанием оледенения. То есть эти животные вымерли не от похолодания, а от потепления климата.

Куда они делись? Уже второе столетие учёных (да и многих людей, далёких от науки) волнует тайна Тунгусского метеорита. На сегодня известно о нём следующее.

30 июня 1908 года в семь часов утра (по местному времени) в районе бассейна реки Подкаменная Тунгуска в течение нескольких секунд наблюдался ослепительно-яркий болид (видеть его можно было в радиусе 800 километров). Затем раздался взрыв, который был слышен на расстоянии более тысячи километров. Во многих селениях Сибири ощущалось сотрясение почвы.

Раскалывались оконные стёкла, с полок падала домашняя утварь, качались висячие предметы. Многие люди и домашние животные воздушной волной были свалены с ног. Сейсмографы зарегистрировали взрыв не только в Сибири, но и в Петербурге, и во многих странах Западной Европы, вплоть до Англии (позднее установили, что вокруг эпицентра взрыва в радиусе до 30 километров был повален лес).

Современные исследователи пришли к выводу, что причиной небывалой катастрофы в глубинах сибирской тайги стало тело из рыхлого кома снега диаметром до 600 метров. Оно не более чем в 10 раз превышало плотность воздуха. На высоте около 10 километров над Землёй это тело превратилось в газ, который рассеялся в атмосфере и вызвал необычайно светлые ночи, наблюдавшиеся в течение нескольких суток в Западной Сибири и в Европе. Упавшая на Землю ударная волна вызвала лёгкое землетрясение и повал леса. Мощность её удара сравнима с силой взрыва атомной бомбы.

Но это была отнюдь не первая «бомба», обрушившаяся на Россию из глубин Вселенной. Недавно учёные установили, что озеро Смердячее, находящееся в 140 километрах к востоку от Москвы (Шатурский район), представляет собой метеоритный кратер, образовавшийся в 8-м тысячелетии до новой эры. Согласно проведённым математическим расчётам, метеорит, от удара которого образовался кратер, имел массу в 11–13 тысяч тонн. Энергия взрыва от его падения оценивается в 250 килотонн тротила, что в 10 раз превосходит энергию взрыва атомной бомбы, уничтожившей Хиросиму.

То есть последствия для флоры и фауны сегодняшнего Подмосковья были катастрофическими. Не случайно именно в 8-м тысячелетии до новой эры вымерли мамонты и другие древние животные. Не случайно от этого времени в Подмосковье почти не сохранилось следов деятельности человека. И Хиросима, и Нагасаки здесь уже были.

Загадка века. В середине 30-х годов прошлого столетия при строительстве канала имени Москвы, на берегу Сходни, чуть выше её впадения в Москву-реку, обнаружили кости мамонта и черепную крышку человека – неандертальца. Неандертальцы – это древние люди, жившие в Западной Европе, Азии и Африке 200–35 тысяч лет назад. Для особей, обитавших на европейской части континента, характерны небольшой рост (около 1,6 метра), крупный мозг (до 1700 кубических сантиметров), череп с развитым надглазничным валиком и покатым лбом.

Черепной крышке, найденной под наносами Сходни, были присущи черты человека неандерталоидного типа. Никаких орудий труда того же времени (примерно 33-го тысячелетия до новой эры) ни рядом с черепной крышкой, ни поблизости не обнаружили. Более того, в Подмосковье их нигде не находили до сего дня. Это поставило учёных в тупик: одиночная находка не даёт права на твёрдые выводы о появлении людей на территории Москвы в столь раннее время. Права не даёт, но надежды оставляет. И археолог М.Г. Рабинович говорил по этому поводу: «Нужно ожидать дальнейших исследований и новых открытий, но уже сейчас можно констатировать, что по мере развития человечества заселение Московского края становилось более регулярным. Если в ранние межледниковые периоды человек неандерталоидного типа, видимо, заходил сюда, но оставил лишь незначительные следы, то в более поздние перерывы оледенения здесь было, по всей вероятности, уже регулярное, хоть и не оседлое, население, состоявшее из людей современного европеоидного типа».

Предсказание учёного в какой-то мере оправдалось весной 1997 года. Тогда началась реконструкция фонтана в сквере напротив Большого театра. По сообщению газеты «Тверская, 13», в ходе земляных работ нашли предметы быта людей, живших здесь в эпохи палеолита и мезолита, то есть не позднее 8-го тысячелетия до новой эры.

По утверждению газеты, эти поселения принадлежали самым древним постоянным обитателям Подмосковья. Но учёные не спешат подтвердить это сенсационное сообщение московской прессы. Предстоит большая работа по изучению находок, которые вносят серьёзные коррективы в наши представления о долетописной истории края. Окончательно этот вопрос будет решён, по-видимому, в первых десятилетиях наступившего XXI века.

Долгое путешествие. В 164 километрах к югу от Москвы находится небольшой городок Зарайск. То есть при самом неблагоприятном варианте (нет машины, не ходят автобусы, электрички) от него до столицы можно дойти пешком за три-четыре дня. А знаете ли вы, как долго шли сюда первые насельники будущего города? Трудно представить – 11 тысяч лет! Не верится в это? Но давайте посчитаем.

В 1980 году сотрудники Зарайского краеведческого музея Л.И. Максимова и А.В. Трусова открыли в самом центре города (на территории кремля) стоянку людей древнекаменного века. С тех пор здесь ведутся систематические археологические раскопки.

Основную массу находок составили кремнёвые орудия труда. Коллекция каменных изделий уже превысила 25 тысяч предметов. Это ножи, резцы, скребки, наконечники копий. Особенно много резцов, которые изготавливались из костей мамонта. Из этого же материала делались мотыги и лопаточки. Из украшений найдено множество зубов песцов с отверстиями, прорезанными в корневых частях.

Обитатели Зарайской стоянки были охотниками на мамонта. Нет ни одной стороны их быта, на которую не наложил бы отпечаток этот могучий зверь. Мясо мамонта шло в пищу. Шкуру и крупные кости, включая череп и бивни, употребляли для устройства жилища. Остальные кости служили топливом. Бивни и рёбра мамонта являлись также сырьём для костяных орудий и художественных поделок.

Люди поселились в районе современного Зарайска до наступления самой последней (валдайской) стадии оледенения. Учёные определяют культурные отложения (следы бытовой деятельности) Зарайской стоянки в пределах 2317 тысяч лет тому назад.

Наиболее древние следы обитания человека на территории современной Москвы относятся к 8-му тысячелетию до новой эры.

Итак, в район Зарайска люди пришли 23 тысячи лет назад, на территорию будущей Москвы – десять.

Естественно, возникает вопрос: с какой же «скоростью» двигался человек на освоение просторов будущей российской столицы? Подсчитать это совсем не трудно. Делим расстояние между городами (164 тысячи метров) на 13 тысяч лет. Результат – 12,6 метра в год! И совсем просто вычислить движение далёких пилигримов на каждый день – три с половиной сантиметра (1260 см: 365).

Да, не спешили первые обитатели Подмосковья на новые земли. Любая черепаха дала бы им тысячу очков форы.

Кстати. Самая древняя стоянка человека (ранний палеолит) на территории современной Москвы была найдена в Тёплом Стане. Местоположение её оспаривается учёными в радиусе 500 метров от пересечения улиц Бакулева и Островитянова.

Неолит

Для неолита характерна Льяловская стоянка в верховьях реки Клязьмы. Учёные относят её к 3000 году до новой эры. На берегу существовавшего в ту пору озера на настилах из жердей стояли шалаши. Их обитатели пользовались массивными каменными орудиями, мелкими каменными скребками и стрелами. Глиняная посуда была остродонной, по поверхности она украшалась узорами из круглых ямок и щебёнчатых оттисков.

По-видимому, следует сказать, что археологи очень редко находят более-менее полностью уцелевшие горшки. Обычно приходится собирать их из многочисленных осколков. Обожжённая глина материал хрупкий, но долговечный. По этому поводу поэт-археолог Валентин Берестов писал:

Нет ничего прочней,

Чем битая посуда.

Что происходит с ней?

С ней происходит чудо.

Хрупка и коротка,

И стоит слишком мало

Жизнь чашки, и горшка,

И звонкого бокала.

Зато у черепков,

Осколков и обломков

В запасе даль веков,

Признание потомков.

Основными занятиями обитателей Льяловской стоянки были рыболовство и охота на водоплавающих птиц. В социальных отношениях здесь господствовал матриархат.

К концу неолита относятся шесть стоянок, найденных на территории уже самой Москвы (названия их связаны с местами обнаружения): Алёшинская (у бывшего села Алёшино), Крутицкая (район Крутицких переулков), Серебряноборская, Троице-Лыковская, Щукинская и Дьяковская (Коломенское). Отдельные находки этого времени сделаны у Покровских ворот, в Зарядье и у Крымского вала.

Бронзовый век, фатьяновская культура. На высоких берегах и водоразделах рек археологи обнаружили десятки могильников, которые относятся к фатьяновской культуре (название её связано с селом Фатьяново). Фатьяновцы расселились на большой территории, частью которой являлось Подмосковье. Они соседствовали с рыболовами и охотниками, жившими здесь и раньше, но по уровню своего социального развития опережали их на целую эпоху.

Судя по захоронениям, фатьяновцы были скотоводами. В могилы своим покойникам они клали мясную пищу: в них преобладают кости домашних животных – коров, овец, коз и свиней. Горшки, найденные там же, хорошо вылеплены и отличаются округлым туловом (за это археологи назвали их бомбовидными). Встречаются в могилах и великолепно отшлифованные каменные топоры. Изготовление их было очень трудоёмким, поэтому в детских погребениях настоящие топоры заменяют модели, сделанные из глины.

Но главным отличием фатьяновцев от племён рыболовов и охотников является их знакомство с металлом. Среди их орудий труда найдены примитивные приспособления для литья бронзы – глиняные ложки с носиками для слива металла в форму. Найдены и предметы, которые изготавливались из этого металла, – маленькие бронзовые колечки. Это – материальное свидетельство о том, что некоторые из обитателей Подмосковья уже сделали первые шаги навстречу эпохам металла.

На территории самой Москвы известны два могильника фатьяновской культуры – Давыдковский, на левом берегу Сетуни, и Спас-Тушинский на Москве-реке. Находки каменных орудий этой культуры сделаны в Крылатском, Чертанове, на Софийской набережной, в Бутырском хуторе, в Сокольниках (Зельев переулок), Перове, Нагатине, Химках-Ховрине, на Воробьёвых горах и Русаковской улице, в Дорогомилове и Косине, на Андроньевской площади.

Дьяковская культура. Дальнейший этап заселения территории будущей Москвы связан с дьяковскими городищами (VII век до н. э. – VII век н. э.), относящимися уже к железному веку. Название это происходит от первых находок в селе Дьяково (близ Коломенского).

Городища этого типа располагались обычно на мысах, которые одной стороной выходили на реку, а с двух других ограничивались низинами. С четвёртой стороны мыс перерезал ров с валом. По валу шло ограждение из брёвен – тын.

Дьяковские поселения обычно невелики. Это поселения одного рода, состоявшего из нескольких десятков человек. Жили люди в полуземлянках, стены которых складывались из брёвен и промазывались глиной.

Дьяковцы были скотоводами. Они разводили коров, лошадей, свиней, коз и овец, Нередко в их поселениях находят кости собак – первых прирученных человеком животных, которые служат ему уже три тысячи лет. Собаки помогали охранять скот – главное богатство дьяковцев.

В быту дьяковцы широко использовали бронзу. Почти во всех городищах найдены следы литейного производства – тигельки для плавки, глиняные ложечки-льячки для разливания расплавленного металла в формы и сами формы, вырезанные из камня или вылепленные из глины. В жизнь дьяковских племён постепенно входило и железо. На ранних стадиях этой культуры железных предметов мало, но со временем добыча железа увеличилась. Появились даже его запасы. Так в одном городище археологи обнаружили своеобразный клад, который состоял из согнутых в кольца стержней. В случае необходимости из них можно было выковать любое орудие.

Посуда дьяковского времени, в отличие от более ранней – неолитической и фатьяновской, имела плоское дно. Это говорит о том, что её ставили не между камнями, а на ровные поверхности – на столы и под печи. Поверхность дьяковской керамики имеет сетчатый характер.

Род у дьяковцев был патриархальным, то есть господствовали в нём мужчины. Но за полтора тысячелетия существования дьяковской культуры произошли значительные изменения и в жизни патриархальных общин – они начали распадаться на отдельные семьи.

На территории современной Москвы поселения дьяковцев обнаруживали в виде городищ и селищ. Городища: Дьяковское, Кунцевское, Мамоново, Сетуньское, Тушинское, Спас-Тушинское (1-е и 2-е), Пенягинское, Нижнекотловское и Капотнинское. Селища: Мамоново, Спас-Тушинское, Ценягинское, Филёвское, Алёшкинское, 1-е и 2-е у Воробьёвых гор, Химкинское, Никольское и Борисовское.

Вятичи. В середине 1-го тысячелетия в Московском крае появились первые славянские племена – вятичи и кривичи. Граница между ними проходила примерно в 40 километрах к северу от современной территории столицы. Вятичи стали основными насельниками края. «Повесть временных лет» называет родоначальником их легендарного племенного вождя Вятко: «А Вятко седе с родом своим по Оце, от него же прозвашася вятичи».

С Оки вятичи продвинулись до устья Москвы-реки и стали подниматься вверх по её течению, расселяясь по притокам. Постепенно они заняли всё течение реки.

В IX–XI веках вятичи представляли собой единую племенную и политическую общность, которая временами входила в Древнерусское государство, но постоянно отстаивала свою самостоятельность. В то время земля вятичей была местом глухим, малодоступным и опасным. Дорога из Киева в Ростов и Суздаль шла кружным путём – через Смоленск и верховья Волги. Мало кто отваживался проехать через вятические леса. Киевский князь Владимир Мономах, дерзнувший на это, считал своё путешествие чуть не подвигом. В то время как в других землях Руси уже существовали феодальные княжества, вятичи продолжали сохранять черты старого, племенного быта.

Основным признаком обитания вятичей является наличие курганов. Один из исследователей утверждал: «Можно сказать, что Москва возникла в сплошном окружении вятических курганов».

Археологические изыскания показали, что племенное равенство вятичей в XI–XII веках было уже нарушено. М.Г. Рабинович говорил о результатах своих наблюдений: «Из раскопок отдельных курганов ясно, что не все члены общины были одинаково богаты. Иначе почему бы в одних курганах в большом количестве были украшения, а в других – всего несколько простейших, в одних – парча, в других – холст. Да и сами насыпи курганов говорят об имущественном неравенстве и неодинаковом общественном положении погребённых под ними людей».

Основным занятием вятичей было земледелие. Скотоводство и рыболовство только дополняли его. В захоронениях их находят горшки с кашей, яичную скорлупу, кости животных, съеденных на погребальном пиршестве. Обычно это кости домашнего скота, реже – кости лошади и диких животных.

Главными злаками были озимая и яровая рожь, пшеница, ячмень, просо, горох, чечевица. Поскольку озимая рожь давала более устойчивые урожаи, постепенно она оттеснила другие злаки на второе место. Ржаной хлеб стал основным продуктом питания и оставался таковым почти всё второе тысячелетие. Это нашло отражение в народной пословице: «Матушка рожь кормит всех сплошь, а пшеничка по выбору».

В сельском хозяйстве вятичей существовало строгое разделение труда между мужчинами и женщинами. Первые пахали и сеяли, вторые убирали урожай. Лошадь была на попечении хозяина, за остальным скотом и домашней птицей ухаживала хозяйка.

Земледелие было главным, но не единственным занятием вятичей, Большую роль в их хозяйственной деятельности играла обработка дерева. Топор был самой необходимой принадлежностью каждого двора. Им вырубали лес под пашню, тесали брёвна для дома и сельскохозяйственного инвентаря. Словом, все работы по дереву производились топором (пил ещё не было). По образному выражению Л.Н. Толстого, крестьянин мог топором сделать всё – и дом поставить, и ложку вырезать.

Из ремёсел вятичи знали два – кузнечное и ювелирное. Кузнецы стали первыми ремесленниками-специалистами. Добыча и обработка руды, ковка раскалённого металла казались непосвящённым делом не только сложным, но и таинственным. Кузнецам нередко приписывали сверхъестественные свойства, а зачастую и злую силу; их ценили, но побаивались. Не случайно слова «коварный» и «козни» имеют одни и те же корни, что «ковать» и «кузнец». Продукцией кузнецов были топоры, скобели, тёсла, серпы, ножи и кресала.

Большим спросом пользовались изделия ювелиров, которых называли литцами и серебряниками. Из меди, серебра и различных сплавов они изготавливали нехитрые украшения, которые очень любили славянские женщины. Это были гривны, браслеты, пряжки и перстни. Вот на какие мысли навела находка последнего поэта и археолога Валентина Берестова:

Потеряла девушка перстенёк

И ушла, печальная, с крылечка.

А спустя тысячелетье паренёк

Откопал её любимое колечко.

Я и рад бы то колечко возвратить,

Да не в силах…

Время любит пошутить.

Кстати, по женским украшениям учёные легко определяют места расселения вятичей и кривичей. Вятички носили височные привески с семью лопастями. У женщин кривичей височные кольца имели браслетообразную форму. Украшения выполнены с большим изяществом и вкусом.

В большинстве своем вятичи селились уже на ранее обжитых местах. В Подмосковье почти нет ни одного дьяковского городища, на котором не было бы следов более позднего славянского поселения. Возникали посёлки вятичей и на новых местах, чаще всего они не имели укреплений в виде валов, частоколов и рвов. Из-за отсутствия заметных внешних признаков селища вятичей изучены слабо. Зато хорошо исследованы их захоронения – курганы. Не говоря о Подмосковье, в самой столице они насчитываются сотнями. Вот некоторые из них (в группах): Коньковские, Зюзинские, Чертановские, Филёвские, Царицынские, Теплостанские. (Полный список курганов вятичей приведён в энциклопедии «Москва» в статье «Археологические памятники и находки».)

Поселение вятичей существовало и в самом центре современной Москвы – на Боровицком холме. Здесь найдены остатки рва XI столетия, две большие серебряные гривны и две серебряные серьги. Историк И.В. Забелин отмечал: «Шейные гривны и серьги по достоинству металла и по своей величине и массивности выходят из ряда всех таких же предметов, какие доселе были открыты в курганах».

Несмотря на удалённость от основных центров Древнерусского государства, несмотря на труднодоступность из-за отсутствия дорог, вятичи не были отрезаны от славянского мира. Об этом свидетельствуют находки, имеющие южное происхождение.

Следует отметить, что существовал не только натуральный обмен продуктами труда, но и торговля. Об этом свидетельствуют диргемы с арабскими надписями (862 и 866 годов), найденные при строительстве храма Христа Спасителя. Словом, большие расстояния и непроходимые леса не препятствовали связям с культурными и политическими центрами Руси, и шутница Клио[1] ждала только случая, чтобы втянуть землю вятичей в круговорот мировой истории.

Пришедшие из глубины веков. Счастлив человек, сразу находящий свою дорогу в жизни. Именно таким баловнем фортуны был Михаил Михайлович Герасимов. Уже в пятнадцать лет он вёл археологические раскопки, а в двадцать один год сделал большое открытие – исследовал стоянку первобытных охотников и рыболовов эпохи верхнего палеолита у деревни Мальта (недалеко от Иркутска). Но мечтой молодого археолога было желание научиться восстанавливать облик древних людей по их костным останкам. Этой проблеме он посвятил всю свою жизнь.

В 1937 году тридцатилетний учёный добился своей цели – метод воспроизведения мягких тканей лица по черепу был найден. Его правильность и научную обоснованность подтвердил целый ряд контрольных реконструкций, выполненных Михаилом Михайловичем по черепам современных людей (контрольные опыты проводились на материалах судебно-следственных органов). Метод Герасимова признали антропологи всей страны, а в 1950 году учёный был удостоен Государственной премии.

Значение метода Герасимова трудно переоценить. Благодаря этому человеку из небытия пришли к нам лица десятков исторических деятелей и людей дописьменных эпох. В 1960 году по черепу из Кузьминского могильника (Загорский район Московской области) фатьяновской культуры учёный воссоздал внешний облик мужчины, жившего во 2-м тысячелетии до новой эры. На скульптурной реконструкции Герасимова прекрасно очерчено широкое, с высоким крутым лбом лицо молодого фатьяновца. Короткие волосы перехвачены повязкой. На плечах его – грубая холщовая рубашка, на шее – амулет (оберег) в виде ожерелья из медвежьего, лосиных и собачьих клыков.

Это портрет физически очень сильного человека. Облик обитателя московской земли эпохи бронзы несколько суров. Но таким и должен быть человек, вся жизнь которого проходила в напряжённом труде и борьбе за существование.

Внешний облик вятички, жившей в XI веке, воссоздан Герасимовым по черепу, извлечённому из кургана Саввинской слободы (окрестности Звенигорода). Перед нами головка молодой женщины редкой красоты: изящный овал лица, довольно крупный, но пропорциональный, с прямой спинкой, нос, большие глаза. Волосы славянской красавицы прямым пробором расчёсаны на две стороны и собраны на затылке в пучок. По сторонам лба, закрывая уши, идут две пряди.

Славянка XII века. Скульптурная реконструкция М.М. Герасимова

Вятичка одета в холщовую рубашку с прямым разрезом ворота и скромной вышивкой по его краю. Её украшают шейная гривна и семилопастные височные кольца. Серебряный венчик охватывает всю причёску, своими концами зажимая пучок (следует отметить, что украшения эти не придуманы учёным, а выполнены по оригиналам, найденным в кургане бывшего села Зюзина на юге Москвы).

Скульптурные реконструкции М.М. Герасимова обогатили наше восприятие внешнего облика древних людей и исторических деятелей. С портретами последних мы ещё встретимся в этой книге.

Два первых столетия города

Кучково. Тверская летопись под 1156 годом сообщает: «Князь Юрий Долгие Руки заложил град Москов при устье реки Неглинной и выше Яузы». Речь здесь идёт о начале Московского Кремля, возведённого по велению великого князя на вершине Боровицкого холма.

Детинец, обнесённый частоколом из сосновых брёвен и окружённый рвом, возвышался среди крестьянских полей и сёл, перемежавшихся лесными дубравами. Сёла эти принадлежали «боярину» С.И. Кучке. Поэтому и всю местность в округе ещё долго называли Кучково.

Кучка никаким боярином не был, таким титулом «наградили» его позднейшие летописи. На самом деле он являлся племенным вождём вятичей. Этим и объясняется принадлежность Кучке большого числа сёл и деревень, находившихся в XI–XII веках на территории современной Москвы. Центром владения Кучки была местность, которая долгое время носила название Кучково поле. Находилось оно между современной Лубянской площадью и Сретенскими воротами.

Воробьёвы горы (место, где находится теперь высотное здание МГУ), Лубянка, Зарядье, подножие Боровицкого холма – все эти территории издавна причислялись к владениям Кучки. А.Ф. Малиновский, археограф начала XIX столетия, прибавил к ним поселения, существовавшие на месте Симонова монастыря, на Чистых прудах, Кузнецком мосту, Сущёвском валу и Кудринской площади.

В 1896 году была создана Комиссия по изучению древностей Москвы. В результате её работы к владениям Кучки прибавился район, примыкающий к устью Яузы. Вот что пишет о нём современный исследователь: «Сёла там появились до 1147 года и назывались “деревнями на кулишках”, то есть на болотистых урочищах, через которые были проложены деревянные настилы и осушительные каналы. Мелколесье вырубалось для хлебных полей и пастбищ, строились водяные мельницы и хозяйственные постройки на сваях. К XII веку здесь уже были сёла землепашцев, рыболовов, гончаров, кожевников, проходили две большие дороги от Кремлёвского холма».

В начале 1990-х годов следы деятельности человека будущей Москвы были найдены в недрах Манежной площади. Тогда на ней велись работы по возведению грандиозного торгового центра с подземными этажами. За земляными работами наблюдали археологи. Итоги этого надзора подвёл А.В. Векслер, генеральный директор Центра археологических исследований.

«Важнейшим результатом исследований явилось обнаружение поселения, относящегося к эпохе до Батыева нашествия на Москву 1237 года. На шестиметровой глубине в предматериковом горизонте вдоль правобережья Неглинной найдены десятки стеклянных браслетов – хорошо известного археологам украшения древнерусских горожанок (производство их прекратилось после ордынского нашествия). Найдены и другие характерные для этого времени металлические украшения, шиферные пряслица и другие предметы. Здесь, несомненно, изначально стоял торгово-ремесленный посад, а значит, пределы Москвы раннего Средневековья были гораздо шире, чем учёные-москвоведы предполагали до сих пор.

Это существенно меняет наши представления о размерах Москвы 1147 года, когда появилось первое летописное упоминание о ней. К моменту исторической встречи двух князей в “Москве” у стен детинца уже существовала застройка, строили дома на берегу Неглинной, славяне-вятичи пахали здесь землю, пасли скот, развивали ремёсла и торговлю».

Словом, владения Кучки – это не зародыш Москвы. Истоки её возникновения – IX столетие (если не раньше), о чём убедительно свидетельствуют памятники материальный культуры, найденные на современной территории города.

Поселение на холме. «Повесть о зачале Москве», созданная неизвестным нам сочинителем в XVII столетии, начинается с меланхолического вопроса автора: «Кто знал, что Москве царством быти, кто ведал, что Москве государством слыти?»

А поскольку никто этого не знал и не ведал, осталась древнейшая история города в тени бурной хроники событий общерусского масштаба. Но ни позднейшие летописцы, ни московские государи никак не желали смириться со столь прискорбным фактом, и это послужило поводом для создания красивых легенд об основании города и значении самого слова «Москва».

Но красота легенд, к сожалению, не делает их более достоверными, и учёные долгое время не могли ответить на простой вопрос: откуда, с какого места начинался наш город? Проясняться это начало только со второй половины канувшего в Лету века.

Первые же археологические раскопки в центре Москвы убедительно показали, что город не мог возникнуть ни в устье Яузы, ни на Самотёке. (В чём были уверены многие учёные XIX столетия.) Следы древнейшей Москвы археологи открыли в Зарядье, на месте будущей гостиницы «Россия».

«Здесь, на низком берегу Москвы-реки, – вспоминал М.Г. Рабинович, – сохранились последовательные отложения культурного слоя, ярус за ярусом, век за веком. Самый нижний горизонт был богат фрагментами деревянных сооружений, предметами производства и быта горожан (калачевидное кресало, гирька от весов, пряжки, часть косы-горбуши, керамические сосуды), которые датировались концом XI века. Причём мощность этого древнейшего горизонта культурного слоя увеличивалась по направлению к Кремлю».

Так первые же серьёзные археологические раскопки в центре столицы наглядно показали направление к древнейшей части Москвы. Раскопки в самом Кремле велись в 19591960 годах, в связи со строительством Дворца съездов. С этого же времени здесь начались систематические наблюдения археологов за всеми реставрационными работами. И почти каждый год перед исследователями открывались всё новые этапы начальной истории столицы.

На территории современного Кремля обнаружены фрагменты крепостных рвов, срубы жилых домов и хозяйственных построек, мастерские ремесленников, деревянные мостовые и водоотводные сооружения. Все эти находки характерны для городов, особенно крепостной ров.

Ров первой московской крепости обнаружили ещё в середине ХIХ века, но тогда его видели не специалисты, и находку документально не зафиксировали. Через столетие на ров наткнулись археологи. Рабинович вспоминал: «В одной из выработок, у самого угла Большого Кремлёвского дворца, мы вдруг увидели тот древний ров. Он представлял собой в разрезе как бы опрокинутый вершиной вниз треугольник, углублённый в жёлтый песок и заполненный влажной, жирной тёмно-коричневой землёй».

Характер находок на территории Кремля говорил о том, что город начал складываться здесь уже в XI веке. Окончательно учёные убедились в этом после извлечения из шурфа, пробитого во дворе Оружейной палаты, свинцовой буллы – печати, некогда скреплявшей грамоту. На одной её стороне изображена Богоматерь, на другой – архистратиг Михаил. Академик В.В. Янин провёл анализ этой находки и пришёл к следующим выводам.

Печать принадлежала Киевской церковной митрополии и относится к тому времени, когда в Киеве княжил Святополк, а митрополита временно не было, то есть к 1093–1096 годам. Значит, к этому времени на вершине Боровицкого холма уже существовал город. Он был окружён крепостной стеной (о чём свидетельствуют остатки древнего рва) и имел поселения ремесленников, которые занимались гончарным, кузнечным, кожевенным, сапожным и ювелирным производством. Городок был очень мал (он занимал примерно 1/30 часть территории современного Кремля), но уже входил в сферу интересов Киева, который поддерживал с ним торговые и административные отношения.

Городок на Боровицком холме получил у археологов название «Москов».

Время его возникновения теряется в дымке XI столетия. Во всяком случае, это не конец XI века и уж, конечно, не 1147 год.

Вот что писал недавно по этому поводу журнал «Вопросы истории»: «Средневековые города, и не только русские, сравнительно редко упоминались в летописях и хрониках тех времён в первый же год их основания. Обычно их названия встречаются при описании каких-то событий, с ними связанных, то есть речь идёт об уже существующих (иногда немалое время) городах. Поэтому принятый счёт возраста города от первого упоминания в письменных источниках, если это не специальная запись об основания города, ненадёжен, что не раз показывали археологические раскопки».

«Обед силён». «Приди ко мне, брате, в Москву!.. Буди, брате, ко мне на Москву!» Таково первое летописное слово о нашем городе. С этим призывом обращался первый устроитель древнесуздальской земли, суздальский князь Юрий (Георгий) Владимирович Долгорукий к северскому князю Святославу Ольговичу.

В честь дорогого гостя по русскому обычаю был устроен пир – «обед силён». Спустя века археологи, углубившись в пласты московских холмов, смогли установить меню княжеского обеда. Он действительно был не слаб. К столу подавали стерлядь, белугу, осетров и крупных лещей. Всё это богатство было не привозным, а из местных рек. За рыбой следовали запечённые в тесте гуси, лебеди, кабаны и олени – живность, которой изобиловали здешние леса. Пили медовую брагу, пиво и квас.

Памятник Юрию Долгорукому

Н.М. Карамзин так писал об этой встрече: «Летописец хвалит искреннее дружество, весёлую беседу князей, великолепие обеденного пиршества и щедрость Георгия в награждении бояр Святославовых. Между сими вельможами отличался старец, именем Пётр: он служил деду и отцу государя своего; уже не мог сесть на коня, но следовал за князем…»

Когда же конкретно произошла эта встреча, ставшая отправной вехой в официальной истории города? «Сие угощение достопамятно: оно происходило в Москве, – читаем у Карамзина. – К сожалению, летописцы современные не упоминают о любопытном для нас её начале, ибо не могли предвидеть, что городок бедный и едва известный в отдалённой земле Суздальской будет со временем главою обширнейшей монархии в свете. По крайней мере, знаем, что Москва существовала в 1147 году, марта 28. И можем верить новейшим летописцам, что Георгий был её строителем».

Почти три десятилетия эта дата безоговорочно считалась днём первого упоминания о Москве. По Ипатьевской летописи, случилось это в пятницу, в день похвалы Пресвятой Богородице. Но в 1846 году молодой канцелярист при Оружейной палате Кремля, будущий историк Иван Егорович Забелин, пересчитал все пятницы XII столетия и пришёл к выводу, что «обед силён» состоялся 4 апреля. Тогда молодого человека вежливо выслушали, но продолжали придерживаться мнения великого историографа. Только в 1897 году учёные изменили точку зрения по этому вопросу, безоговорочно признав правоту Забелина.

Кстати. Перед встречей с князем Святославом Ольговичем Юрий Долгорукий виделся с его сыном Олегом, который подарил суздальскому князю «редкого красотою парда» (гепарда). По-видимому, это было первое экзотическое животное, попавшее в наш город.

Древнейшее упоминание о Москве. В 1997 году довольно широко отмечалось 850-летие столицы. Событие это запомнилось, и сегодня почти каждый москвич довольно точно может ответить, когда был основан наш город. Традиционной датой первого упоминания о Москве считается 1147 год. Но что это значит? В Ипатьевской летописи под 6655 годом записано обращение суздальского князя Юрия Владимировича к северскому князю Святославу Ольговичу: «Приди ко мне, брате, в Москву! Буди, брате, ко мне на Москву!»

В древних русских летописях счёт лет шёл от библейского сотворения мира. По нашему летоисчислению 6655 год соответствует 1147-му. Но значит ли это, что запись о встрече князей была сделана в самый момент знаменательного события или близко к нему? Нет! Слово «летопись» означает запись событий по годам, в хронологическом порядке. Но почти исключает возможность записи одновременно с происходящими событиями. К тому же Ипатьевская летопись – это летописный свод, то есть сборник, состоящий из разнородных и разновременных записей.

Учёные полагают, что Ипатьевская летопись составлялась в XIII – начале XIV века. Сохранилась она в семи списках (копиях). Самый древний из них восходит к XV столетию. А это значит, что средневековый коллега легендарного Нестора сделал первую запись о Москве спустя три столетия после интригующей нас даты. Конечно, запись эта была взята не с потолка. Безусловно, в распоряжении трудолюбивых монахов XV столетия были более ранние списки Ипатьевской летописи, очевидно, имелись и какие-то дополнительные документы; но факт остаётся фактом: дата первого упоминания Москвы восходит к XV веку. А это обстоятельство, конечно, настораживало учёных.

Но вот в 1991 году при археологических раскопках в Новгороде было найдено письмо третьей четверти XII века. Написано оно на берестяном свитке. Несостоявшийся отправитель этой оригинальной грамоты писал, что собирается посетить населённый пункт на Москве-реке.

Комментируя значение этой находки, академик В.Л. Янин обронил: «Правда, Москва тогда называлась Кучково, – и с улыбкой добавил: – Но я не думаю, что сейчас, когда по всей стране началась азартная кампания переименований, кому-нибудь взбредёт в голову вернуться к старому названию столицы».

Берестяная грамота из Новгорода написана спустя полтора-два десятилетия после 1147 года, то есть почти современником Юрия Долгорукого. И, конечно, деловой новгородец (возможно, торговый человек) лучше знал, как назывался тогда наш город, чем монахи-летописцы. Так что если встреча князей имела место, то Юрий Долгорукий звал своего союзника не в Москву, а в Кучково.

Столетие безвестности. По распоряжению Юрия Долгорукого в 1156 году среди поселений боярина Кучки был возведён кремник – небольшая крепость, огороженная стеной из дубовых (не в обхват) брёвен и защищённая глубоким рвом. Для середины XII столетия это было значительное укрепление, и под его защиту шли обитатели соседних территорий – жертвы княжеских междоусобиц.

В 1176 году первый московский кремль был сожжён Глебом Рязанским. Его скоро отстроили заново, и в Москву был назначен новый руководитель княжеского рода Михаил Хоробрит.

Под этим же годом в Ипатьевской летописи была сделана следующая запись: «Идоша с ним до Кучкова, рекше до Москвы». Это – письменное свидетельство о том, что Москва в первые десятилетия своего существования отождествлялась с Кучково.

В следующем десятилетии на Боровицком холме появилась небольшая церковь Димитрия. Это был первый каменный храм, построенный в городе. В декабре 1237 года Москва привлекла внимание одного из крупных соединений татаро-монгольских завоевателей. Пять дней и ночей москвичи отражали все попытки противников с ходу взять небольшой (но, по слухам, богатый) городок. А когда взяли, практически стёрли его с лица земли. Летописец так запечатлел этот эпизод разорения захватчиками Северо-Западной Руси:

«И татарова взяша Москву, а Филипа Нянка воеводу убиша, а князя Владимира Юрьевича руками яша, а люди избиша от старьца и до сущего младенца, а град и церкви святыя огневи предаша».

Москвичи, укрывшиеся за стенами Кремля, не были воинами и долго противостоять ордынцам не могли. Князь понимал это и озаботился тем, чтобы надёжно укрыть свои сокровища, попользоваться которыми ему было не суждено.

Через 750 лет после зимней трагедии 1237 года у Спасских ворот Кремля был найден клад из трёхсот предметов: серебряные бусы, браслеты-наручи, медальоны, перстни – всё русской работы. Из иноземных – украшения эпохи викингов, ковшик из раковины, окованный серебром, и золотой перстень с арабской вязью. Последний достался Владимиру Юрьевичу по наследству от прадеда Владимира Мономаха. Все эти сокровища получили название «Большого кремлёвского клада».

Незнаемые князья. Сейчас мало кто знает первых правителей Москвы. Причин этому много: отдалённость эпохи, скудость сохранившихся о них сведений, предубеждённость историков. В.О. Ключевский считал, например, что первые московские князья ничем особенно не выделяются – все на одно лицо. Согласиться с этим, конечно, нельзя, так как именно эти исторические личности подняли Московское княжество на уровень великого, именно они дали длительную передышку Московской земле в мясорубках татарских нашествий и тем самым подготовили Русь к Куликовской битве. Эти заслуги первых московских князей особенно ясны будут, если обратить внимание на их возраст.

Как видно из этой таблицы, продолжительность жизни каждого из князей составляет около сорока лет, то есть ни один из них не исчерпал своих потенциальных возможностей. И тем не менее, благодаря неяркой деятельности именно этих князей стал возможен переход от Московского княжества к Московской Руси, и каждый из первых правителей Москвы оставил свой неизгладимый след на скрижалях её истории. Но обратимся к файтам.

Между нашествиями. В шеститомной «Истории Москвы», вышедшей полвека назад, о времени, последовавшем после разгрома города в 1237 году, говорится: «Через десять лет после Батыева нашествия, в Москве опять появляется самостоятельный князь. Вновь Москва упоминается только в 1282 году в рассказе о княжеских распрях».

Это не совсем верно – есть и другие сведения о жизни будущей столицы Московского княжества в этот период. Правда, их мало. А это – убедительное свидетельство о том, что довольно долгое время (два-три поколения) город спокойно развивался, не испытывая особых потрясений. Очередное нашествие татаро-монголов случилось только в конце XIII столетия, трагического для Руси.

Итак, в 1247 году в возрождавшемся из пепелища городе появился правитель, которого Новгородская 4-я и Тверская летописи называют «князь великий Михайло Ярославич Московский». Это был брат Александра Невского, получивший за дерзость и отвагу прозвище Хоробрит. Опираясь на свои московские владения, Михаил Хоробрит умудрился захватить Владимирское княжество и некоторое время владел им. Пал Михаил Ярославич в 1248 году в одном из сражений с литовцами.

В 1261 году у Александра Невского родился сын Даниил, который в пятнадцать лет стал следующим московским князем (по традиции его называют первым).

В 1272 году в городе был восстановлен собор Спаса Преображения на Бору, существование которого молва связывает с возникновением самой Москвы. Во всяком случае, археологические раскопки свидетельствуют о том, что в XII веке на его месте находилось кладбище, а это предполагает существование храма.

1280-е годы отмечены и другим деянием молодого князя Даниила Александровича – распрей его со старшим братом Дмитрием Александровичем. Вместе с другим своим братом, Андреем, московский князь осадил Дмитрия в его стольном граде Переяславле-Залесском.

К княжеским междоусобицам добавилась другая беда – так называемая «Дюденева рать» (1293). Это был набег на Москву татарского царевича Дюденя. Обманом («обольстиша») татары взяли Москву и разорили её вместе с волостями и сёлами. Случилось это через 56 лет после уничтожения города ордами Батыя. Но на этот раз нашествие не было столь бедственным и смертоносным, Москва довольно быстро оправилась от него.

Храм Спаса на Бору. Больше шести столетий (1272–1933) за постройками, место которых занимает теперь Большой Кремлёвский дворец, находился храм Спаса на Бору. Возникновение его легенда связывает с отшельником Букалом, который некогда совершал свой душеспасительный обет среди густых зарослей лиственничного и соснового бора, занимавшего междуречье Москвы-реки и Неглинной. Когда здесь появились первые постройки, на месте хижины давно умершего отшельника собрали из крепких дубовых брёвен церквушку.

Во время нашествия Батыя церквушка (как и весь город) была предана огню. Восстановили её спустя 36 лет, когда город был ещё уделом Владимирского княжества. Александр Невский завещал его своему младшему сыну, который стал первым московским князем. Он и учредил при храме Спаса иноческую обитель.

При Иване Калите вместо деревянного храма был поставлен каменный. 10 мая 1330 года митрополит Феогност освятил его. По желанию князя в храм Спаса Преображения перевели братию Данилова монастыря, объединив обе обители под началом первого московского архимандрита Иоанна.

Новый каменный храм Спаса Преображения был небольшим и приземистым, с барабаном под шлемовидной главой. Убранство его отличалось монастырской скромностью. В 1350 году повелением князя Симеона Гордого в западной части храма соорудили притвор, а с северо-западной – придел. В дальнейшем из-за частых пожаров храм Спаса неоднократно обновляли.

Первый архимандрит Спасособорского монастыря Иоанн был «муж сановитый словесный и любомудрый». По его почину в обители была собрана большая библиотека. Под своды монастыря приходили смиренные и послушные иноки, искусные в богословии. Иоанн твёрдо следовал строгим канонам монастырского устава и был добрым пастырем своей братии. Спасская обитель во многом способствовала развитию богословских наук. Просветительскую славу она делила с Крутицким и Чудовым монастырями Москвы.

На рубеже XIII–XIV столетий Спасособорский монастырь стал средоточием влиятельного духовенства. Многие его настоятели были духовниками московских князей. Особенно заметна в этом плане судьба коломенского священника Михаила, покорившего великого князя Дмитрия Ивановича всесторонними знаниями, исключительной памятью и истовостью проповеди слова Божьего. Уступая настояниям великого князя, отец Михаил принял в Спасособорском монастыре иноческое имя Митяя и в тот же день был избран братией архимандритом этой обители, Дмитрий Иванович видел в нём преемника митрополита Алексия.

В 1382 году Москва подверглась очередному разорению. Деревянные постройки обители сгорели, обгорел и храм Спаса. Татары убили архимандрита Симеона и многих иноков, другие сгорели в бушующем пламени. По указанию Дмитрия Донского обитель восстановили, и жизнь её постепенно вошла в привычное русло монашеского послушания. Долгое время Спасособорский монастырь был местом последнего уединения высоких особ. В нём приняли постриг и схиму Иван Калита, Симеон Гордый и многие члены княжеских семей. В 1452 году под сводами храма Спаса на Бopy (вопреки существовавшим правилам) совершилось бракосочетание Ивана Васильевича, сына Василия Тёмного, и тверской княжны Марии Борисовны.

Под сводами Спасского храма покоились тела многих князей. Среди них – убитого в Орде тверского князя Михаила Ярославича, Ивана Калиты и жены его Елены. В 1396 году под своды собора поместили саркофаг с останками епископа Стефана Пермского, который вошёл в историю как просветитель народов пермских лесов.

В XVI столетии собор Спаса на Бору перестроили в очередной раз, он стал выше и просторнее. На его завершении, рядом с большим барабаном, появились два малых с луковичными главками. Стены храма расчленили лопатками на четыре части, а под закомарами пробили окна. К восточной стене были пристроены три полукруглые апсиды и придельная церковь с главкой на барабанчике. С западной стороны к дверному проёму храма поднимался лестничный марш паперти. Внутри собор делился на четыре части, своды которых опирались на стены и три столпа. Таким и освятил храм митрополит Даниил в 1527 году.

В царствование Ивана Грозного к Спасскому собору присоединили ещё несколько приделов (два снаружи и три внутри). Тогда же в связи с обустройством царского дворца соборную братию перевели в палаты, построенные на берегу Москвы-реки вблизи Крутицкого подворья. Сначала эту обитель называли «Спаса на Новом», а затем одним словом – «Новоспасская».

В 1817 году храм Спаса на Бору, обновлённый после изгнания французов из Москвы, получил статус обычной приходской церкви. К началу столетия эта церковь представляла собой четверик, завершающийся крестообразном сводом с тремя закомарами со всех сторон. В центре пересечения свода возвышался большой световой барабан с узкими окнами, покрытый шлемовидной главой. К западной стороне собора примыкала двухъярусная трапеза с двумя небольшими звонницами по углам. С северной и западной сторон в храм вели два входа, обрамлённые порталами.

Церковь Спаса на Бору была ценнейшим памятником русской архитектуры и истории.

Шесть столетий её хранили как национальную святыню.

Даниил Александрович. По традиции первым московским князем считается младший сын Александра Невского Даниил. Во время его малолетства городом и окрестными поселениями управляли наместники великого князя Владимирского. Сам Даниил Александрович стоял во главе Московского княжества с 1276 по 1303 год, то есть больше четверти века. Первый раз он упоминается в летописи как участник похода 1282 года на Переяславль-Залесский. Это был стольный город его брата, великого князя Дмитрия Александровича. Даниил с другим своим братом, Андреем, оспаривал права старшего брата – притязание для его небольшого княжества явно преждевременное. Даниил понял это и в дальнейшем поддерживал Дмитрия.

В 1293 году Московское княжество подверглось очередному разгрому татарами. Это был набег царевича Дюденя, так называемая «Дюденева рать». Неприятель беспрепятственно вошёл в город, обманув князя. Н.М. Карамзин писал по этому поводу: «Даниил Александрович Московский, дружелюбно впустив татар в свой город, не мог защитить его от грабежа. Ужас царствовал повсюду. Одни леса дремучие, коими сия часть России тогда изобиловала, служили убежищем для земледельцев и граждан».

После смерти Дмитрия Даниил Александрович вновь включился в борьбу за великокняжеский стол, который занял его средний брат, Александр Александрович. Его поддерживали тверской князь Михаил Ярославович и переяславский Иван Дмитриевич. В своём противостоянии великому князю союзники опирались на хана Ногая, фактического правителя западной части Золотой Орды (между Нижним Дунаем и Днепром). В этом объединении трёх ведущая роль принадлежала московскому князю.

Притязал Даниил Александрович и на Великий Новгород. Словом, у первого московского князя руки оказались не короче, чем у основателя города.

Более того, Даниил стал первым русским князем, который после 63-летнего владычества татар осмелился поднять на них руку. Осенью 1300 года Даниил Александрович предпринял поход на Рязанское княжество. Летопись так повествует об этом: «Данило князь московский приходил на Рязань ратью и билися у Переяславля, и Данило одолел, много и татар избито бысть, и князя рязаньского Костянтина некакою хитростью ял и привед на Москву».

Выступление Даниила против Константина, пользовавшегося поддержкой Орды, как это ни удивительно, сошло ему с рук. Результатом похода стало присоединение Коломны к Москве, а победа над «погаными» получила широкий резонанс в русских землях. Многие стали с надеждой смотреть на князя-победителя: может быть, именно он сможет поднять народ на борьбу с чужеземцами.

Князь Даниил Московский. Миниатюра из «Царского титулярника», 1672 г.

Через год после этого беспрецедентного события умер переяславский князь Иван Дмитриевич. Наследников у него не было; по существовавшим тогда обычаям владение считалось выморочным и отходило в состав княжества Владимирского. Но Даниил Александрович захватил Переяславль-Залесский, выгнав оттуда великокняжеских наместников. И это грубейшее нарушение наследственного права сошло ему с рук. В «Степенной книге» по поводу отчуждения Переяславля развивается даже мысль о том, что Даниил Александрович получил первую крупную территории, присоединённую к собственно московским землям, «без крамолы», то есть мирным путем, по завещанию.

Вскоре к Москве был присоединён Можайск. Таким образом, Москва-река на всем своём протяжении оказалась на территории одного владельца. В центральной части междуречья Оки и Волги образовалось компактное княжество с четырьмя значительными городами.

Успешной внешней политике Даниила Александровича способствовал ряд обстоятельств. Около 1297 года в Москву выехал черниговский боярин Фёдор Бяконт. Это было связано с переходом Черниговской земли к смоленским князьям, противникам Бяконта, который предпочёл поменять свою вассальную зависимость. Естественно, что боярин привёл с собой и всех своих людей.

Через два года на московскую службу перешёл киевский боярин Нестер Рябец. К этому его вынудила война между ханами Тохтой и Ногаем, в результате которой Киев подвергся полному разгрому. (По образному выражению летописи, «весь Киев разбежался».)

Были и другие крупные перемещения на московские земли (среди них – Вельяминовы, впоследствии московские тысяцкие). Значительный приток служилых сделал Московское княжество в начале XIV столетия равным соперником Твери, одного из сильнейших государственных образований Северо-Восточной Руси.

Удачлив был первый московский князь и во внутреннем строительстве своего стольного града. При Данииле Александровиче сильно разросся торгово-ремесленный посад вокруг Кремля. Появился монастырь на тогдашней окраине города.

Данилов монастырь. Монастырь является духовно-административным центром Русской православной церкви. В нём находится резиденция патриарха и Синода. Монастырь – ценный памятник архитектуры XVII–XVIII веков, но начало его истории теряется во мраке владычества на Руси татаро-монгольских завоевателей. Для нас он особенно интересен тем, что стал первой московской обителью.

Монастырь расположен на правом берегу реки Москвы, в южной части города (Даниловский вал, 22). Общеизвестно и признано, что основал обитель первый московский князь Даниил Александрович. Но в вопросе о том, когда это произошло, царит неимоверная путаница. Так, церковный историк Амвросий называл в начале XIX века две даты: «около XIII столетия» и 1272 год. Разрыв, конечно, колоссальный! Ф.Л. Курлат и Ю.Е. Соколовский в путеводителях по Москве 1968 и 1980 годов тоже не в ладу сами с собой, называя 1285 год и конец XIII века. Последней даты придерживается и автор статьи «Данилов монастырь» в энциклопедии «Москва», изданной к 850-летию города.

Конечно, точных указаний по этому вопросу уже не найти, но логика событий позволяет сделать определённые выводы. Даниил получил Московское княжество в 1263 году по завещанию своего отца Александра Невского. Было ему тогда два года, и несколько лет княжеством управляли наместники великого князя Владимирского. Только в 1282 году Даниил включился в активное политическое и военное соперничество с другими князьями Северо-Восточной Руси. Два следующих десятилетия (до кончины князя) прошли в почти непрерывной борьбе, итогом которой стали захват Коломны и присоединение Переяславля.

Правда, успех не всегда сопутствовал Даниилу Александровичу. В 1293 году, впервые после Батыева нашествия, Москву захватили ордынцы («Дюденева рать»). В летописном известии об этом говорится, что неприятель «взяша Москву всю и волости и села». Но в этом кратком сообщении нет ни единого слова о разорении монастырей. Почему? По-видимому, потому, что их ещё в Московском княжестве не было.

Нашествие Дюденя наглядно продемонстрировало беззащитность южных подступов к Москве и заставило Даниила задуматься над этим вопросом. В 1297 году он помирился с великим князем Владимирским. Наступила короткая передышка в активной внешнеполитической и военной деятельности владыки Московского края. Но без дела он не сидел. Именно это время Даниил использовал для основания первого монастыря, первой «сторожи» на ближайших подходах к городу. Вот что говорит по этому поводу современный исследователь русского средневековья В.А. Кучкин: «Наиболее вероятным временем основания первого в Москве Данилова монастыря надо признать 1298–1299 годы».

Эту точку зрения учёного подкрепляет ещё один довольно значимый факт. В Даниловом монастыре была учреждена архимандрития; то есть обитель сразу стала местопребыванием высшего духовного лица, самого значительного в Московском княжестве. А когда легче было добиться такой чести княжеству, далеко не равному окружавшим его землям? Конечно, в 1299 году, когда глава русской церкви митрополит Максим перенёс свою резиденцию из Киева во Владимир-на-Клязьме. Именно тогда он должен был охотнее всего откликаться на просьбы северо-восточных князей, чем и воспользовался Даниил Александрович.

Данилов монастырь стал и местом захоронения первого московского князя, умершего 4 марта 1303 года. По выражению летописи, Даниил Александрович умер «в черньцех и в скиме». То есть перед кончиной принял монашеский сан и схиму. Последнее понятие обозначает «затвор» в монастыре. Надо полагать, что это произошло за несколько дней до роковой даты.

Русская православная церковь причислила Даниила Александровича к лику святых. Память о первом московском князе чтится 4 марта и 30 августа старого стиля. Вторая из этих дат – день обретения мощей Даниила Александровича в 1652 году.

Кстати. Данилов монастырь стоял на небольшом холме. С трёх сторон (с севера, юга и востока) его прикрывали обрывистые берега Москвы-реки и речушки Худенец, с запада – лиственничный бор, за которым было болото. Не обитель, а крепость.

Недалеко от монастыря проходила Ордынская (Серпуховская) дорога. Ордынцы и сожгли монастырь через одиннадцать лет после его основания. В это время в Кремле была построена церковь Спаса Преображения, туда и перебрались иноки Данилова монастыря. После чего летописец записал: «Сия деревянная обитель совершенно опустела».

Возобновил монастырь Иван Грозный. По этому поводу существует следующая легенда, записанная в «Степенной книге».

Как-то великий князь Иван IV ехал на охоту мимо развалин монастыря. Под одним из сопровождавших его бояр споткнулся конь, и он невольно остановился. Тут предстал перед ним незнакомый муж и сказал, что он хозяин этих мест – князь Даниил Московский, и велел передать государю: «Ты всячески забавляешься, а меня предал забвению».

Иван Васильевич приказал по этому случаю петь панихиды и раздавать милостыни. Но только ещё после нескольких чудесных знамений монастырь восстановили. Случилось это в 1560 году.

История Данилова монастыря богата событиями и внешней, и внутренней жизни. Было в его истории всё. В 1983 году монастырь перешёл в ведение Московской патриархии и стал духовно-административным центром Русской православной церкви[2].

Рост Московского княжества, XIV век

Вендетта. В 1303 году в Орде внезапно скончался Даниил Александрович. Московское княжество унаследовал его сын Юрий (Георгий) Данилович, который почти сразу вступил во враждебные отношения с великим князем Михаилом Ярославичем Тверским. Под стенами Москвы прошло несколько кровавых столкновений ратей этих князей. Летописцы винят в этом Юрия, упрекая его в бессердечии (чёрный душой).

Михаил Ярославич в основном пребывал в Орде. Это способствовало смуте в русских княжествах. В 1314 году шведы сожгли Ладогу, новгородцы обвинили в этом великого князя. Пользуясь благоприятной ситуацией, Юрий «сел» в Новгороде. Михаил Ярославич пожаловался на него хану Узбеку.

Но Юрий опередил его. Три года московский князь прожил в Орде, плетя интриги против великого князя, и приобрел милость Узбека. В 1318 году он женился на любимой сестре хана Кончаке (в крещении Агафья), и ему дали старшинство над всеми русскими князьями.

Вернувшись в Москву, Юрий стал готовиться к борьбе с Михаилом Ярославичем. Тот отправил к нему послов для переговоров. В ответ Юрий сжёг Тверь. 22 декабря 1318 года противники встретились в 40 вёрстах от Твери. Великий князь (пока ещё великий) наголову разбил противника. Юрий бежал в Орду с наговорами на Михаила. Узбек потребовал его к себе.

В сентябре Михаил Ярославич прибыл на Сурожское (Азовское) море, где находился хан.

Убийство в Орде князя Юрия Даниловича

Михаила обвинили в том, что он присваивал часть дани татарам. Его били и мучили. Затем один из палачей вонзил в его грудь нож и вырезал сердце. При этом присутствовал князь Юрий, ставший в этот день (22 ноября 1319 года) великим князем уже реально, а не на словах.

Возвращаясь из Орды, Юрий прихватил с собой сына казнённого, Константина, который стал залогом его безопасности. Действительно, тверской князь Дмитрий Грозные Очи (сын Михаила Ярославича) не решился напасть на обоз и свиту нового великого князя. Дмитрий только попросил отдать ему тело отца, которое Юрий прихватил из Орды. Он поклялся не претендовать на великое княжение и обещал выплатить дань Орде. В 1321 году Дмитрий передал дань[3] Тверского княжества Юрию, а тот привёз её в Новгород. Узнав об этом, Дмитрий устремился в Орду, где и поведал Узбеку о «верной» службе его великого князя. Хан тут же объявил, что отнимает у Юрия великокняжеский стол и правителем Руси назначает Дмитрия Грозные Очи.

Юрий в это время осаждал с новгородцами Выборг, но потерпел неудачу. Понимая, что теперь неминуемо последует ответный удар шведов, он заложил с новгородцами на Ореховом острове Ладожского озера (там, где из него вытекает Нева) крепость Орешек. Но шведы отказались от военных действий, предложив полюбовно решить спорные вопросы о границе с Новгородской республикой. Переговоры велись в новопостроенной крепости и закончились подписанием (1323) мирного договора, который действовал 270 лет. И что интересно: это был первый международный договор, подписанный московским князем.

После этого успеха Юрию Даниловичу было не очень-то радостно узнать, что он уже не великий князь. Но, надеясь на родственную связь, доброжелательное отношение и милость Узбека, Юрий заспешил в Орду. Ехать пришлось кружным путём, так как дороги через русские княжества были перекрыты ратниками Дмитрия. Взяв новгородских ратников, Юрий двинулся обходным путём, к Устюгу. Захватив его, он по Каме и Волге достиг Золотой Орды.

Как Юрий Данилович и надеялся, Узбек быстро сменил гнев на милость и с честью принял родственника. Узнав об этом и опасаясь быть опороченным своим соперником за великокняжеский стол, Дмитрий Грозные Очи тоже поспешил в Орду. 21 ноября 1325 года кровные враги встретились в Сарай-Берке, столице ханства. Увидав Юрия, Дмитрий мгновенно выхватил меч и пронзил им своего кровного соперника.

Самоуправство в Орде не поощрялось. Великий князь был взят под стражу и десять месяцев ожидал своей участи. Узбек с уважением относился к Дмитрию и внутренне одобрял его поступок, но преступить обычаи Орды не мог. Его окружение негодовало: «Неужели ты простишь, хан, столь дерзкое убийство? Закрыть глаза на такое – значит запятнать честь правителя! Такое проявление слабости даст повод другим творить подобные своевольства. К тому же ты просто обязан заступиться за Юрия, как за своего зятя».

И всесильный владыка вынужден был внять гласу ордынской элиты. 15 сентября 1326 года великий князь Дмитрий Грозные Очи был казнён.

Что касается второго московского князя, то надо сказать, что он не баловал свою столицу личным присутствием: больше обретался в Орде и Новгороде, в походах и набегах на соседние княжества. Тем не менее внёс немалую лепту в рост своих владений: присоединил к Москве Переяславль, завоевал Можайск и Смоленский уезд, держал в узде Новгород. Более трёх лет занимал великокняжеский престол.

Доброжелательным государем Юрий (Георгий) Данилович не был, но славился большим умом и знаменитыми предками. Подданные сожалели о его гибели.

«Тишина велика». После гибели в Орде Юрия Даниловича московским князем стал его брат Иван Данилович, прозванный Калитой. Случилось это в конце 1325 года, но задолго до трагической кончины Юрия Иван часто замещал беспокойного старшего брата, набираясь опыта управления. Самостоятельность он обрёл в двадцать девять лет, что для средневековой Руси было даже несколько поздновато. Словом, был Калита уже вполне зрелым мужем с достаточным жизненным опытом и сложившимся мировоззрением.

Иван Калита – один из немногих русских правителей, которому летописи приписывают заботу о правде и справедливости. В приписке к Сийскому Евангелию (книга его времени) говорится, что он был «сирым в бедах помощник», изымая бедных вдовиц из рук насильников яко из пастей львов. Современный исследователь так пишет об этом князе: «Подобно тому как Александр Невский остался в памяти народа как храбрый, а Иван IV как грозный правитель, – так Иван Данилович стал в ней символом правителя доброго. Именно так его и называет один древний источник – Иван Добрый. Первое прозвище, Калита, вытеснило второе благодаря своей оригинальности и звучности. Но, в сущности, они обозначают одно и то же».

Конечно, это не значит, что Иван I был этаким добреньким и бесхребетным князьком. Нет, время таких гнуло в первую очередь. Выстоять могли только правители решительные и волевые. Да и обстоятельства не очень-то благоприятствовали московскому князю. Судите сами.

Первое лето самостоятельного правления Калиты выдалось сухое, знойное. Обмелели реки, иссякли родники и пересохли колодцы. Горели леса и торфяники. На Русь пришла засуха.

В мае 1331 года полыхнул по Москве небывалый пожар, почти испепеливший весь деревянный Кремль. На следующий год опять была засуха, вызвавшая голод – «глад хлебный и скудота всякого жита».

В канун Троицына дня 1335 года Москва горела опять. Праздник горожане встречали на пепелище. Одних церквей сгорело более двадцати. Через год – снова пожар. Он оказался вдвое губительнее предыдущего. Бедствие усугубилось дождём. Страшный ливень погасил пламя, но затопил и попортил имущество, которое удалось вынести из огня. «Того же лета, – сообщает летопись, – Москва вся погоре; и тогда же наиде дождь силен, и потопе все, иное в погребах, иное на площадех, что где выношено». На этот раз сгорел сорок один храм.

Гибель церквей средневековый человек воспринимал ещё тяжелее, чем потерю собственного дома и имущества. «Сии же многи пожары бывают грех ради наши», – читаем в Новгородской Первой летописи. Грех этот, вольно или невольно, переносился людьми и на правителя. Сознавая это, Калита развернул в Кремле широкое каменное строительство. К собору Успенской Божией Матери был пристроен Петроверигский придел. Воздвигнута церковь Иоанна Лествичника, возведены Спасский собор и собор Михаила Архангела. Всё – из белого камня.

30 ноября 1331 года москвичи наблюдали необычное небесное явление «Бысть знамение на небеси, померкне солнце». Солнечное затмение всегда воспринималось на Руси как знак беды. На этот раз опасения москвичей не оправдались. Иван Калита, вызванный в Орду, получил всю полноту власти, колебания хана Узбека разрешились в пользу Москвы.

Борьба Юрия Даниловича за Владимирское княжество кончилась его гибелью и торжеством Твери. В 1328 году Узбек разделил Владимирское княжество между двумя правителями – часть его отошла к Москве, часть к ростовскому князю. Сложилась небывалая до того ситуация: на Руси одновременно было два великих князя – Иван Калита и Фёдор Васильевич. Но вот ростовский князь умер, и хан Золотой Орды отдал вторую половину Владимирского княжества Калите. Единство верховной власти было восстановлено, и больше московские князья не выпускали её из своих цепких рук. Более того, первым из великих князей Владимирских Калита стал именоваться «князь великий всея Руси».

Как глава всех русских земель Иван I должен был собирать дань («выход») для Орды. Считается, что значительная часть собранного серебра «прилипала» к рукам хозяйственного правителя. Но это едва ли соответствует действительности: сумма «выхода» была хорошо известна всем, и обычно русские князья выплачивали её с натугой. «Выход» в буквальном смысле слова приходилось выбивать. Калита умел это делать (потому и пользовался полной поддержкой Узбека), но для пополнения своей казны пошёл другим путем, Первым из русских князей он стал раздавать земли не «в вотчину», а во временное владение – пока данное лицо служит ему или его потомкам. То есть во времена Калиты зародилось поместное землевладение.

Московское княжество весьма активно пополнялось пришельцами из других земель, что, конечно, стимулировало развитие поместного землевладения и пополняло великокняжескую казну. Первым русским помещиком стал Борис Ворков. В своём завещании Калита упоминает, что купил в Ростове село Богородское, которое и отдал Воркову на условии обязательной службы: «Иметь сыну моему, которому служить, село будет за ним, не иметь ли служите детем моим, село отоимут».

С первых же дней самостоятельного правления Калита взял курс на сотрудничество с Ордой и подчинение ей. Подкупами, уговорами и беспрекословным (хотя часто формальным) исполнением всех требований Узбека он добился полного доверия к себе. А всё, что делал московский князь, делал он основательно, с расчётом на перспективу. Почти полное десятилетие добивался Калита разрешения восстановить сгоревший Кремль. Татарам, конечно, было сподручнее иметь под рукой незащищённую столицу поднимавшегося с колен княжества. Иван Данилович убедил Узбека в противном, ссылаясь на угрозу со стороны Литвы, и зимой 13391340 годов на Боровицком холме вознеслись дубовые стены крепости. «На ту же зиму месяца ноября в 25, на память святого мученика Климента, замыслиша рубити город Москву, а кончаша тое же зимы на весну, в великое говение».

К этой информации Рогожского летописца нужно добавить, что закладка Кремля была сделана накануне праздника святого Георгия – осеннего Юрьева дня. Покровитель воинов, мученик за веру – святой Георгий являлся одним из самых светлых и героических образов древнерусской религиозной традиции. В XIV–XV веках он стал символом борьбы русского народа за национальную независимость. К счастью, татары не разбирались в символике, которая была понятна каждому христианину.

В силу обстоятельств Калита был нередким «гостем» в Золотой Орде. Последний его визит в стан Узбека относится к весне 1339 года. Прощаясь с Иваном Даниловичем, хан подарил ему шапку из искусно спаянных золотых проволочек (со временем тюбетейка Узбека, переделанная московскими умельцами, превратится в знаменитую шапку Мономаха.) Подарок был весьма многозначителен – повелитель Золотой Орды увенчал князя Московского и Владимирского знаком особой милости и признательности.

Деятельность Калиты лишена ярких красок и внешних эффектов, но она удивительно содержательна и плодотворна. Это поняли и оценили уже его современники. Вот что говорится в Симеоновской летописи о начале великого княжения Ивана Даниловича: «И бысть оттоле тишина велика на сорок лет и престаша погании воевать Русскую землю».

Сегодня мы можем сказать больше, чем знал далёкий средневековый хронист, – Иван Калита, по существу, заложил основы великорусской государственности. Вот что пишет по этому поводу современный исследователь: «В сущности, князь Иван сотворил чудо: из мёртвых с точки зрения будущего политических молекул он создал живую, способную к развитию клетку – Московское княжество. Своё небольшое княжество он обратил в своего рода зерно российской государственности».

Кстати. Казнь в Орде князя Михаила Ярославича (1318), «Федорчюкова рать» (1328), гибель князя Александра Михайловича и его сына Фёдора (1339) положили конец столетнему расцвету Твери. Последний (психологический) штрих в этот процесс упадка сильного соперника наложил Иван Калита. В начале 1340 года по его приказу был снят колокол с соборной колокольни города и увезён в Москву.

Этот акт символизировал полную победу Москвы. Это был удар по самолюбию тверичей, который должен был заставить их смириться с участью побеждённых. Колокол являлся символом достоинства всякого средневекового города, его душой. К колоколу относились как к живому существу, давали ему имя. По древнему поверью, звон колокола отгонял нечистые силы.

В эпоху Калиты не многие города могли позволить себе роскошь иметь колокол. В больших городах он имелся обычно в единственном числе на соборной колокольне (в Москве ещё не было ни одного). Прочие храмы обходились железными или медными досками («било»), подвешенными на ремнях.

Калита лишил Тверь её колокола за восстание против татар 15 августа 1327 года. Горожане, только-только пережившие разгром столицы, были потрясены нанесённым им унижением. Начался исход населения. Летописец отмечал: «Княжение Тверское до конца опусте». Многие из его обитателей нашли приют в Московской земле. Получилось буквально по Библии: «Когда Господу угодны пути человека, Он и врагов его примиряет с ним». Собственно, все усилия Ивана Калиты и были направлены на то, что в наши дни политики называли мирным сосуществованием.

* * *

1238 год. Правители Москвы стали называться «великими князьями Московскими».

Начало 1330-х годов. Митрополит Феогонт окончательно обосновался в Москве. Основанием для этого послужило то, что здесь скончался и был похоронен его предшественник – митрополит Пётр. Тем самым Москва была признана духовной столицей Руси.

1331 год. Московский детинец впервые назван кремлём («кремник»): «В том году был пожар на Москве, и погорел город, кремник».

Главный храм Руси. В сознании десятков поколений русских таковым был и остаётся Успенский собор Кремля, воздвигнутый на месте более древних своих предшественников.

В 1966–1969 годах при археологических работах в Успенском соборе были обнаружены остатки церкви Ивана Калиты, а под ними фрагменты фундамента и белокаменной кладки ещё более древнего храма. Время его возникновения учёные отнесли к 80–90-м годам XIII столетия, к периоду правления основателя московской династии князя Даниила Александровича. Под остатками этой церкви находились погребения второй половины XII – первой половины XIII века, то есть от первого упоминания Москвы в летописи до разорения её татаро-монголами.

Успенский собор Ивана Калиты (1327) поставили по настоянию митрополита Петра. Был он небольшой, одноглавый, четырёхстолпный, с тремя апсидами (полукруглыми алтарными выступами), с тремя притворами (пристройками) перед входами и тремя приделами. Первый из приделов (Дмитрия Солунского) существовал изначально. Второй, носивший название «Поклонение веригам апостола Петра», построили через год после самого храма. Третий придел был посвящён празднику «Похвала Богородице» в благодарность за избавление Руси от нашествия татарского хана Седи-Ахмета.

Московские князья и митрополиты не жалели средств на украшение главного храма своей столицы. В 1344 году церковь расписали греческие мастера, её украсили многочисленными иконами и драгоценной утварью. Во время нашествия Тамерлана в иконостасе храма поместили икону Владимирской Богоматери, самую знаменитую святыню Руси.

Эту икону привезли в Киев в XII веке из Византии. Ею благословлялись на княжение великие князья. Перед ней давали клятву верности подданные, молились перед выступлениями на врагов. С середины ХV столетия икона «выбирала» митрополитов.

Успенский собор с самого своего основания служил усыпальницей высших иерархов церкви. Первым приготовил себе место у алтаря митрополит Пётр.

Собор Ивана Калиты простоял 145 лет. В нём проходили важнейшие государственные и церковные церемонии: венчались на престол великие князья, поставлялись митрополиты, провозглашались главные государственные акты. Торжественным молебном отмечалось в Успенском соборе возвращение с Куликова поля победоносного русского воинства.

Роль главного храма столицы Руси перешла от собора Ивана Калиты к творению Аристотеля Фиораванти, радующему нас и сегодня.

Шапка Мономаха. В силу обстоятельств И.Д. Калита был нередким «гостем» в Золотой Орде. Последний его визит туда относится к весне 1339 года. Прощаясь с Иваном Даниловичем, хан Узбек подарил ему шапку (в виде тюбетейки) из искусно спаянных золотых проволочек. Подарок этот был весьма значим – повелитель Золотой Орды отметил князя Московского и Владимирского знаком особой милости и признательности.

Со временем московские умельцы сделали из тюбетейки Узбека державный головной убор, которым русские государи венчались на великое княжение и царство. Служение Отечеству в XIV–XVII веках было весьма нелёгким бременем, и не случайно А.С. Пушкин высказал вещую фразу: «Тяжела ты, шапка Мономаха!»

Шапка Мономаха

Кстати, она тяжела не только в переносном, но и в прямом смысле. «Опись Московской Оружейной палаты», изданная в 1814 году, сообщает, что весу в шапке с опушкой и подкладкой 2 фунта 41 золотник. В метрическом пересчёте это 994 грамма.

Впервые о шапке Мономаха упомянул Н.М. Карамзин в своей «Истории государства Российского». Он писал, что она является тем царским венцом, который прислал Владимиру Мономаху византийский император Алексей Комнин. В пользу этой точки зрения говорит тончайшая скань, украшающая шапку. По мнению многих искусствоведов, кроме Византии, нигде больше не было златокузнецов, способных на изготовление столь совершенной скани. Словом, вопрос о происхождении одной из ценнейших царских регалий до сего дня остаётся открытым.

Завещание И. Калиты. Пословица «Близ царя – близ смерти» родилась в эпоху татаро-монгольского владычества, когда судьба каждого русского князя зависела от произвола иноземных владетелей. Не случайно Иван Данилович Калита, собираясь последний раз в Орду, посчитал необходимым оставить завещание, в котором распорядился своими владениями и имуществом. Грамота эта интересна в двух отношениях. Во-первых, это первый документ, написанный на бумаге. Во-вторых, это древнейшая духовная грамота, дошедшая до нашего времени.

Начинается завещание со следующих строк: «Не зная, что Всевышний готовит мне в Орде, куда еду, оставляю сию душевную грамоту, написанную мною добровольно, в целом уме и совершенном здравии». Далее мы узнаём о конкретных объектах владения московского князя. Это города Москва, Можайск, Коломна, Звенигород, Руза, Лопастна, Серпухов, Перемышль. Распределялись они между сыновьями Симеоном, Иваном и Андреем. Доли всех троих в наследстве были примерно равными. Чтобы предотвратить раздор между сыновьями, Калита предупреждал их: «Ежели татары отнимут волость или село у кого из вас, любезные дети, то вы обязаны снова уравнять свои части или уделы».

Кстати, духовное завещание Ивана Калиты начисто опровергает гипотезу Дмитрия Зенина, выдвинутую в самое последнее время. Смысл её заключается в том, что Московское княжество возросло и окрепло на золоте, которое тоннами (!) ввозилось рыцарями ордена тамплиеров, упразднённого в 1312 году: «Тамплиеры, прибывшие в Москву при Данииле и его преемниках Юрии и Иване Даниловичах, внесли значительный вклад в создание единого русского государства. Именно золото храмовников – рыцарей Ордена военных всадников – защитников Богородицы – Девы Марии, святого Георгия Победоносца – позволило московским князьям скупать земли соседних княжеств, содержать сильную дружину и финансировать борьбу против татаро-монгольского ига. Скорее всего, именно на тамплиерское золото Дмитрий Донской собрал русскую рать на Куликовское поле для разгрома полчищ Мамая. Так что не случайно Георгий Победоносец из названия Ордена тамплиеров перекочевал на московский герб!»

Итак, по мнению известного знатока средневековья и рыцарства, предшественникам Калиты перепало такое количество золота, что московские князья скупили всю Русь и ещё кое-что осталось Дмитрию Донскому, чтобы собрать ландскнехтов (наёмников) для решительного отпора татаро-монгольским завоевателям. Теория, прямо скажем, и антипатриотическая, и антиисторическая. Но обратимся к фактам.

Из приведённой выше части завещания Калиты видно, что князь полностью зависел от ордынцев: опасался за свою жизнь, за сохранность своих владений. А теперь посмотрим, какие же сокровища оставлял этот владелец «несметных богатств» тамплиеров своим детям. «Ещё при жизни, – читаем в завещании, – дал я сыну Симеону из золота четыре цепи, три пояса, две чаши, блюдо с жемчугом и два ковша, а серебром три блюда; Ивану из золота четыре цепи, два пояса с жемчугом и каменьями, два ковша, две круглые чаши, а серебром три блюда; Андрею из золота четыре цепи, два ковша, две чарки, а серебром три блюда».

Итого сыновья Ивана Калиты получили из драгоценностей: 12 золотых цепей, 6 ковшей и 6 чаш. Кое-что перепало супруге и дочерям – 14 колец, складень и ожерелье. И осталось у «богатейшего» русского князя 100 рублей. Конечно, это были не современные российские «деревянные», но всё же – не миллионы и даже не тысячи.

Кроме изделий из золота и серебра, в завещании Калиты скрупулёзно перечисляется даже одежда – шубы, шапки, пояса, украшенные жемчугом, и разные мелочи. То есть документ этот не создаёт впечатления того, что московский князь владел какими-то несметными сокровищами, которые позволяли бы ему чувствовать себя уверенно и быть независимым от внешних обстоятельств. Нет, не золотом покупалась свобода русского народа от внешних завоевателей, но мечом и кровью, обильной, немереной.

Кстати. Весьма значимо для русской истории распоряжение Калиты относительно Москвы. По завещанию он поделил город на три неравные части (по числу сыновей). Самая большая из них передавалась старшему сыну, будущему великому князю. В дальнейшем треть старшего сына не делилась, а увеличивалась за счёт выморочных уделов. Трети же младших наследников при большом количестве наследников дробились на полтрети, на треть трети и так далее, пока всё не переходило во владение великого князя.

Посады и слободы. В раннем средневековье русский город состоял из трёх частей. Сердцевиной его был детинец (кремль), опоясанный рвом, земляным валом или стеной. Таковой Москва являлась с 1156 года по 1270-й. Тогда она играла роль сторожевой крепости на западной границе Владимиро-Суздальского княжества. В ней находился двор воеводы и его канцелярия (воеводская изба), церковь, тюрьма, амбар.

Вне укреплений кремля располагался посад. В нём располагались дворы простых людей и торговцев, рынок, гостиный двор, лавки купцов, мирские посадские избы (центр управления) и мытный двор (в нём взимали пошлины).

Появление первого посада в Москве относится к 1330-м годам. Об этом можно судить по сообщению летописи и пожаре 1343 года. Тогда погорел весь город, одних церквей – 28.

При тогдашнем размере Московского Кремля часть из этих храмов, конечно, находилась вне его стен, по старинному выражению, «на посаде».

Первый посад, зародыш будущего Китай-города, гнездился на низменном левом берегу Москвы-реки, под Кремлёвским холмом. Расширяясь, он занял территорию у сегодняшнего Москворецкого моста и дальше к Зарядью. От этой береговой низины посад стал подниматься в гору по направлению к нынешней площади Революции. Его торговые места устраивались рядами параллельно восточной стене Кремля и образовали московский Торг (позднее – Китай-город).

Ко времени Ивана Калиты (1215–1341) относится и возникновение первых слобод. Этот князь был домовитым устроителем своего удела. Он стремился заселить своё владение промышленными и ремесленными людьми, которых переманивал из других княжеств обещаниями всяких льгот и привилегий. Калита целыми толпами покупал в Орде русских полоняников и селил этих «ордынцев» в Москве.

Один из слободских посёлков Калита устроил за нынешним Москворецким мостом, память об этом сохранилась в названиях улиц Большая и Малая Ордынка. Их поселенцы должны были встречать и провожать ханских послов, резиденция которых до 1480 года находилась в Кремле.

Относительно конца XIV столетия определённо известно, что Москва, помимо Кремля и посада, состояла из загородья и заречья. Последние не могли (раз их отметил современник) быть пустым местом, они должны были состоять из слобод, за которыми лежали ближайшие пригородные сёла. Впрочем, историк московских слобод В. Снегирёв писал: «Трудно проследить с точностью возникновение и рост московских слобод в течение XV и первых десятилетий XVI века. Это становится достаточно ясным только во второй половине XVI века, между прочим, потому, что на возникновение новых слобод Москвы указывает сооружение тогда стен Белого города и Скородома».

Сергий Радонежский. В 1314 году у бояр Кирилла и Марии, живших около Ростова Великого, родился сын Варфоломей. Вскоре семья переселилась в Радонеж. Там родители благословили на иночество Варфоломея и старшего сына Стефана, после чего братья удалились в глухой лес в 12 вёрстах от Радонежа. Там они построили келью и небольшую церковь во имя Пресвятой Троицы.

Не выдержав жизни пустынника, Стефан ушёл в Москву в Богоявленский монастырь, а Варфоломей 7 октября 1337 года принял постриг с именем Сергий. Вскоре вокруг него собрались двенадцать братий. Монахи построили кельи и для защиты от диких зверей обнесли место своего поселения забором. Так было положено начало Троице-Сергиевой лавры, которую (по житию Сергия) взяла под своё покровительство Пресвятая Богородица. Однажды ночью она явилась преподобному вместе с апостолами Петром и Иоанном и заявила отшельнику:

– Не ужасайся, избранник Мой. Я пришла тебя посетить. Услышана молитва твоя об учениках твоих. Не скорби больше об обители твоей, но и по отшествии твоём к Богу Я не отступна буду от места сего и всегда буду покрывать его.

Количество братии быстро росло. Вокруг обители стали селиться и миряне, привлечённые молвой о даре чудотворения игумена. В обители находили кров странники, больные и нищие. Как отмечал преподобный Епифаний Премудрый, составитель жития Сергия, «рука Сергиева простёрта была к нуждающимся, как река многоводная – тихими струями».

Много порадел святой Сергий и на поприще мирского служения Отечеству, примиряя между собой удельных князей, убеждая их силой кроткого и смиренного слова подчиняться московскому князю. Эта форма деятельности Сергия Радонежского в основном пришлась на годы правления князя Дмитрия Ивановича Донского. Что касается обители, заложенной Сергием, то её расцвет пал на царствование Ивана Грозного. С его времени Троице-Сергиев монастырь – одна из самых почитаемых православных святынь.

Преподобный Сергий, защитник земли Русской, скончался 25 сентября 1391 года и был погребён в Троицком соборе основанного им монастыря. В 1422 году Сергий был канонизирован, и над его гробом началось строительство белокаменного Троицкого собора.

* * *

До 1340 года Иван Калита жалует «Печорою» некоего Андрея Фрязина и его дядю Матвея. Это первые упоминания в документах о появлении в Москве выходцев из Италии.

Завершилось архитектурное оформление Соборной площади Кремля, на которой за время правления Ивана Калиты появились: собор Успенской Божией Матери, церковь Иоанна Лествичника, Петроверигский придел Успенского собора, Спасский собор и собор Михаила Архангела. Все храмы были построены из белого камня.

1340-е годы. На монетах Золотой Орды появилось изображение двуглавого орла.

Свеча Симеона Гордого. Ивану Калите наследовал его старший сын Симеон (1340–1353). Московский престол он получил в двадцать четыре года, возраст для того времени достаточно солидный. Симеон уже имел немалый опыт правления и сразу взял нужный курс. Тотчас по погребении отца он предъявил завещание Калиты, в соответствии с которым получил ярлык на великое княжение Владимирское. Правда, решающую роль в этом сыграла не последняя воля его отца, а беззастенчивый подкуп ближайшего окружения хана Узбека. «Без сомнения, не красноречие юного Симеона и не дружба ханова к его родителю произвела сие действие, но другая, сильнейшая, для варваров причина: корысть и подкуп», – замечает Н.М. Карамзин.

Симеон унаследовал не только Московское и Владимирское княжества, но и многие черты своего предшественника, отца. Он отличался хитростью и благоразумием, войне предпочитал мир и согласие. Первое же обращение Симеона к соотечественникам произвело на них сильное впечатление. В тронной речи (при возведении на великокняжеский престол) он напомнил собравшимся о деяниях предков, о том, что Русь была сильна единством и сплочённостью князей. Но в дальнейшем междоусобные войны привели к ослаблению единого государства и завоеванию его иноземцами:

– Тогда наидоша татары, князя yбиша грады разориша, всею Русскою землею обладаша и дань тяшку возложиша.

Дав яркую картину недавнего прошлого Русской земли, Симеон призвал князей к единству и сплочённости, к решению всех спорных вопросов мирным путём:

– А буде кому о вотчине или о чём ином котора распря, ино не воеватися, а судитися пред князи. А начнет кто войну и позовет татаря, на того всем нам быти заедин.

Князья быстро почувствовали твёрдую руку старшего сына Калиты. Смирив непокорный Новгород, Симеон потребовал, чтобы его правители явились на мирные переговоры босыми и просили прощения.

Чтобы поддержать мир и тишину в государстве, великий князь пять раз ездил в Орду. «Ласкал ханов до уничижения, – замечает Карамзин, – но строго повелевал князьями российскими и заслужил имя Гордого».

Да, по отношению к окружающим Симеон отличался дерзостью и оскорбительным высокомерием, за что и получил своё прозвище. Наши далёкие предки вкладывали в него (в прозвище) отнюдь не положительный смысл, ибо руководствовались в своей повседневной жизни заповедью апостола Петра: «Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать».

Но в личной жизни Симеон Гордый был довольно скромен. Как и многие русские люди, пил вино и мёд, но никогда не злоупотреблял этим. Войну не любил, но войско держал в чести и бережении. Тянулся к прекрасному – при нём были расписаны Архангельский собор Кремля и церковь Св. Спаса, построенные при Иване Калите.

Симеон показал себя рачительным хозяином и искусным политиком. В годы его правления не было больших войн и междоусобиц, не было набегов татар. К сожалению, умер этот князь слишком рано – тридцати шести лет. Унесла Симеона Гордого «чёрная смерть» – эпидемия чумы.

Мор начался ещё в 1346 году. Им были охвачены территории, прилегавшие к Каспийскому и Чёрному морям. Через страны Средиземноморья эпидемия распространилась на север Европы. В 1352 году из Скандинавии она проникла в Новгородскую землю и пошла гулять по русским городам и весям. «Болезнь обнаруживалась железами в мягких впадинах тела – человек харкал кровью и на другой или на третий день издыхал. Нельзя, – говорят летописцы, – вообразить зрелища столь ужасного: юноши и старцы, супруги, дети лежали в гробах подле друг друга; в один день исчезали семейства многочисленные».

Опустели многие города: Киев, Чернигов, Смоленск, Суздаль. В Глухове и Белозёрске не осталось ни одного жителя.

В Европу эпидемия пришла из Китая. Поэтому Карамзин писал: «От Пекина до берегов Евфрата и Ладоги недра земные наполнились миллионами трупов, и государства опустели».

Жертвы эпидемии страдали от мучительных язв в паху и под мышками – так называемых бубонов. Большинство умирало за пять дней. Иногда с кровотоком инфекция проникала в лёгкие, тогда человек умирал за три дня. Люди гибли в таком множестве, что никто уже не пытался копать отдельные могилы и готовить гробы. Только группы смертников собирали трупы и складывали их штабелями в «чумные рвы».

Этот деревянный памятник установлен на месте массового захоронения жертв чумы в XIV веке в Руане

О бедствиях Москвы летописи умалчивают. По-видимому, по сравнению с другими городами они были невелики, но зато ощутимы. «Чёрная смерть» унесла великого князя Симеона Гордого, двух его сыновей, брата Андрея Ивановича и митрополита Феогноста. Московское княжество разом лишилось высших представителей духовной и светской власти.

* * *

С эпидемией чумы связана следующая легенда. Сегодня в Москве можно увидеть 600-летние дубы. Это дубы Коломенского, бывшие в годы правления Симеона Гордого молодой порослью у оврага Голосова. В XIV веке овраг назывался Велосовым. В нём находилось языческое капище этого бога, покровителя домашнего скота и богатства.

Митрополит Феогност искоренял язычество. Поэтому он потребовал от князя ликвидировать дубраву. Взрослые деревья спилили, а поросль осталась. Многие москвичи жили тогда в двоеверии и к порубке дубовой рощи отнеслись с душевным сокрушением, предрекая великую беду. И она пришла в форме бубонной чумы – «чёрной смерти».

Кстати. Главной заботой Симеона Гордого были единство Руси и преемственность поколений. Это был первый русский князь, которого волновала историческая связь времён. Первый, кто поставил вопрос о сохранении не только материальных, но и духовных ценностей, о передаче их от одного поколения другому. Из глубины столетий и сегодня звучит его голос: «Чтобы не престала память родителей наших и наша, и свеча не угасла».

Из Симеоновской летописи. «В лето 1340 умер князь великий Иван Данилович, внук великого Александра, правнук великого Ярослава, в чернецах и в схиме, месяца марта в 31, на память святого отца Стефана чудотворца, а в гроб был положен месяца апреля в 1, в церкви святого Михаила, которую сам создал в своей отчине в Москве; и оплакивали его князья и бояре, вельможи, и все люди москвичи, игумены, попы, дьяконы, монахи и монахини, и весь народ, и весь мир христианский, и вся земля Русская, оставшись без своего государя. Сына же его князя Семёна на погребенья отца своего не было, был он в то время в Нижнем Новгороде. В ту же осень пришёл из Орды князь Семён Иванович на великое княжение, с ним братья его, князья Андрей и Иван, и сел князь великий Семён на престол во Владимире в великой и соборной церкви святой Богородицы на великом княжении всей Руси, месяца октября в 1…

В лето 1344 пошёл в Орду великий князь Семён, а с ним братья его князь Иван да Андрей, и все князья тогда в Орде были. В том же году начали расписывать в Москве две церкви каменные, святой Богородицы да святого Михаила. Святую же Богородицу расписывали греки, митрополичии художники, Феогностовы, да в каком году начали расписывать, в том же году и кончили расписывать её; а святого Михаила расписывали русские художники, князя великого Семёна Ивановича, у них же были старейшины и начальники иконописцам Захарий, Иосиф, Николай, остальная дружина их, но и до половины церкви не могли в то лето расписать, из-за величины той церкви.

В лето 1346 закончили расписывать три церкви в Москве каменные, святого Спаса и святого Михаила и святого Ивана Лествичника. В том же году князь великий Семён и брат его Иван и Андрей, мастер Бориско слил три колокола великия, да два малые…

На ту же весну (1363 года) на половине седьмой недели с того времени, как прошли сорочины митрополиту Феогносту, после Пасхи, апреля в 26 день, на память святого мученика Василия, умер князь великий Семён Иванович московский, княжив лет 12, и положен был в своей отчине в Москве в церкви святого Михаила».

* * *

1356 год. Летопись впервые отметила приезд в Москву сурожан. Это были купцы из Крыма – итальянцы и греки.

Прибыли они (по условиям торговли того времени) надолго; некоторые остались навсегда. Русские летописи, перечисляя различные группы населения Москвы, на первое место после вельможного боярства всегда ставили гостей (купцов), причём иногда после термина «гость» употребляли термин «сурожанин». В Москве образовался особый Сурожский ряд, торговавший драгоценными самоцветами и привозными тканями, преимущественно шёлковыми.

Сурожане, в числе которых было много итальянцев, не составили в Москве особой колонии, так как было их немного. Они быстро обрусели и слились с остальным населением города. А слово «сурожский» с течением времени видоизменилось в «суровский». Текстильная продукция под названием «суровский товар» бытовала до начала XX века.

Дмитрий Иванович Донской. Дополнение «Донской» к имени этого князя в определённой степени затеняет все его деяния, предшествовавшие Куликовской битве, и не даёт отчётливого представления о том, как он, собственно, пришёл к тому подвигу, который вот уже более 640 лет прославляет его имя, вызывая уважение и восхищение далёких потомков. А ответ здесь, в общем-то, прост: в жизни этого человека по существу не было ни одного года, который обошёлся бы без военных походов и схваток. Кроме ратных дел хорошую подготовку Дмитрию дали сами условия жизни Руси второй половины XIV столетия.

В девять лет мальчик остался без отца и тут же был провозглашён московским князем. Через год правительство маленького государя добилось для него в Орде ярлыка на великое княжество Владимирское, что формально давало верховную власть над всеми другими русскими землями.

Но эта радость вскоре была омрачена «великим мором», свирепствовавшим в Москве два года. Затем город почти полностью выгорел от большого пожара. Дмитрию минуло тогда (1365) пятнадцать лет. По существу – ещё отрок, но он уже отчётливо сознавал, что столица осталась без защиты. И вот его первое самостоятельное решение – строительство белокаменного Кремля. И что характерно: этот решительный шаг, сделанный молодым князем, имел не только военное, но и политическое значение. Не случайно тверской летописец записал под 1367 годом: «Того же лета князь велики Дмитрий Иванович заложи град Москву камен, и начаша делати беспрестани. И всех князей русских привожаше под свою волю, а которые не повиновахуся воле его, а на тех нача посегати».

Два десятилетия, следующих за возведением белокаменного Кремля, прошли в войнах Дмитрия Ивановича с князьями Тверского и Рязанского княжеств и союзником их литовским князем Ольгердом. Воинский опыт за это время приобретён был немалый, что позволило двадцатичетырёхлетнему полководцу впервые поставить вопрос о свержении татаро-монгольского ига. Это случилось в Переяславле осенью 1374 года на встрече русских князей и бояр, которую организовал Дмитрий. Но не все радели о Руси, многих больше заботили свои княжества и уделы. Поэтому в Орде довольно быстро узнали о крамольном собрании, и Дмитрий был лишён ярлыка на Великое Владимирское княжество. А в 1377 году последовало нашествие Арапши. Дмитрий не был подготовлен к нему, и московско-суздальское войско потерпело поражение на реке Пьяна.

Великий князь Московский и Владимирский Дмитрий Донской.

Настенная живопись в Грановитой палате Большого Кремлёвского дворца

В следующем году на Москву был направлен мурза Бегичев. В Орде были уверены в окончательной победе над строптивым князем, но просчитались: Дмитрий разгромил татар на дальнем подступе к Москве – на земле Рязанского княжества. А через год московский князь разгромил на Куликовом поле войска самого хана Мамая. Но вскоре хан Тохтамыш сжёг Москву, отомстив за позор 1380 года. Это не обескуражило и не устрашило Дмитрия. В ответ на разорение столицы он совершил поход на Рязань и покорил Рязанскую землю в отместку за помощь Орде.

Разорение Тохтамышем ряда русских княжеств было особенно чувствительно после славной победы на Куликовом поле. Но этот поход уже не смог погасить той радости от предчувствия скорого освобождения, которую принесла великая битва. Не смог он (поход) вернуть Русь на прежний уровень отношений с Ордой. И лучшим свидетелем этого является тот факт, что, умирая, Дмитрий Донской впервые без санкции Золотой Орды завещал сыну Владимирское княжество как свою вотчину.

Белокаменный кремль. Лето 1365 года выдалось засушливое и знойное. Москва-река и Неглинка обмелели, колодцы высохли почти до дна. Над деревянным городом нависла угроза пожара. Огонь вспыхнул во время налетевшей на город ветряной бури. Пожар начался от церкви Всех Святых, стоявшей близ Большого Каменного моста, и, распространяясь с запада на восток, за несколько часов уничтожил дубовый Кремль и посад около него.

Всеобщая беда сплотила людей. Пятнадцатилетний князь Дмитрий Иванович решил возвести новую крепость, но теперь уже из более прочного и безопасного материала. На Боровицкий холм начали свозить из подмосковных каменоломен белый камень, и вскоре приступили к строительству. Летописец отмечал: «В лето 6875[4] князь великий Дмитрий Иванович заложил град Москву камену и начаша делати беспрестани».

Работали споро. За два строительных сезона выложили из подмосковного известняка крепость, стены которой охватили почти всю территорию современного Кремля, исключая его северо-восточный угол с башнями Угловой, Арсенальной, Никольской и Сенатской.

Длина новых белокаменных стен достигла примерно 1800–1900 метров, ширина колебалась от двух до трёх. Примерно такой же была и их высота.

Кремль имел девять башен – угловые и воротные. Проездные (Фроловская, Никольская и Тимофеевская) были прямоугольными; эти башни и стены прикрывали деревянные шатры.

Примечательны две башни, стоявшие по стене вдоль Москвы-реки, – Тайницкая и Свиблова. Предание говорит о том, что Тайницкая башня получила своё название от подземного хода, по которому можно было выйти к реке. Свиблова – по двору боярина Фёдора Андреевича Свиблы, первого воеводы Дмитрия Донского, сыгравшего немалую роль при строительстве крепости. Фамилия воеводы происходит от его прозвища Свибло, или Швиблый, то есть шепелявый. До наших дней это имя сохранилось в названии одного из районов на северо-востоке столицы. Там же находятся остатки усадьбы, некогда принадлежавшей боярину.

Со строительством белокаменного Кремля торопились. И не напрасно. Не успел ещё затвердеть раствор, которым скреплялись каменные блоки, как под стенами крепости оказались войска князя Ольгерда. Литовцы сожгли только-только отстроенный посад и обложили крепость со всех сторон. Три дня топтался противник у кремлёвских стен, но так и не решился на штурм цитадели. Ушёл ни с чем. Через год, 6 декабря 1370-го, Ольгерд и его союзники снова приступили к стенам Кремля и снова ушли несолоно хлебавши.

Неудачи эти крепко запомнились литовцам. Через десять лет, в самый ответственный момент русской истории, когда на Куликовом поле решалась судьба страны, Ягайло, преемник Ольгерда, не поспешил на помощь к своему союзнику, хану Мамаю. И это во многом определило результаты сражения.

И прямо, и косвенно Кремль Дмитрия Донского сыграл исключительную роль в судьбе столицы, в истории подымавшегося с колен Русского государства. В народных песнях и сказках по этому Кремлю Москва получила название Белокаменной.

Кстати. Белый камень, из которого строился Кремль Дмитрия Донского, добывался в районе современных городов Домодедово и Подольска, деревни Сьяново. Последняя находится немного севернее Домодедова, на берегу реки Пахры. Добираются до неё просто: на метро до станции «Домодедовская», а от неё на рейсовом автобусе.

Близость к границам города сделала Сьяново излюбленным местом посещения современными искателями приключений. Катакомбы, которые находятся близ деревни, спелеологи называют «системами». Побродить по многокилометровым системам стало в наши дни модным, хотя занятие это далеко не безопасно, но следы многовековой деятельности добытчиков белого камня привлекают к себе всё новые и новые отряды энтузиастов.

* * *

1365 год. Среди нижегородских князей случилась «замятня». Братья, старший Дмитрий и младший Борис, поссорились. Первый хотел перейти к Москве, второй – остаться независимым. Что делать?

Вначале местоблюститель московского престола митрополит Алексий[5] хотел отправить в Нижний Новгород рать, но вскоре одумался и сделал «ход конём». На искоренение конфликта поехали «вежливые люди» в чёрном: игумен Павел, иеромонах Герман и некий Сергий из Радонежа. Последний оказался самым деятельным.

Сергий велел закрыть все храмы Нижнего и округи. Потихоньку, вежливо, в порядке очереди. И через две недели Нижний Новгород, весь народ и всё княжество сами запросились под высокую руку Москвы.

* * *

1367 год. Постройка первого каменного моста в Москве. Мост был переброшен через реку Неглинную от Троицкой башни. Он покоился на арках, пролёт которых был около четырёх метров. От этого моста начиналась дорога на Смоленск.

Капризы погоды. 1362 год. «Бысть сухмень велия, и воздух куряшеся, и земля горяше», – сообщает Никоновская летопись.

1365 год. Лето выдалось засушливое и знойное. Москва-река и Неглинка обмелели. Колодцы высохли почти до дна.

1371 год. «В солнце видны были чёрные места, подобные гвоздям, и долговременная засуха произвела туманы, столь густые, что днём в двух саженях нельзя было разглядеть лица человеческого; птицы, не смея летать, стаями ходили по земле. Сия тьма продолжалась около двух месяцев. Луга и поля совершенно иссохли; скот умирал; бедные люди не могли за дороговизною купить хлеба» (Н.М. Карамзин).

Напоминаем читателям: все перечисленные невзгоды пришлись на первую половину правления Дмитрия Донского, что не помешало ему выстроить белокаменный Кремль, дважды отразить нашествие литовского князя Ольгерда и одержать блестящие победы над татаро-монгольскими войсками на реке Воже и Куликовом поле.

Бродячий митрополит. В 1353 году в Константинополе (Царьграде) произошёл очередной государственный переворот. Самозванец, захвативший византийский престол, потребовал благословения от патриарха Каллиста. Тот отказался и был сведён с престола. Желание новоявленного владыки удовлетворил митрополит Филофей, занявший место Каллиста. В историю этот оборотень вошёл как проводник очень активной и изобретательной политики в отношении Руси.

В начале 1370-х годов в Москве появился друг Филофея монах Киприан, горячий сторонник укрепления Византии. Задачей его было провести расследование литовских жалоб на митрополита Алексия. Посланец патриарха оказался настолько ловок, что вошёл в доверие к Алексию и в то же время направил в Константинополь грамоту, в которой писал о желании православной паствы Литовского княжества иметь своего главу церкви. В качестве кандидата в митрополиты назывался… сам Киприан. И в декабре 1375 года Филофей посвятил его на кафедру «митрополита Киевского, Русского и Литовского», совершив деяние беспрецедентное по своей беспринципности и бессмысленности: Русь ещё лежала во прахе татаро-монгольского ига, но она уже не была так слаба, чтобы смиренно принять навязываемого ей главу церкви.

В Москву новоиспечённый владыка летел как на крыльях, но князь Дмитрий Иванович быстро охладил ретивого монашка.

– Есть у нас митрополит Алексий, – резонно заявил он неофиту. – А ты почто ставишися на живого митрополита?

Да, Филофей несколько поспешил в своей попытке внести раскол в ряды православных, оказавшихся по разные стороны границы между Литвой и Русью[6]. Но ни он, ни его дружок не успокоились в своих планах. В 1378 году Алексий умер. В Константинополь на утверждение в сане митрополита был отправлен Митяй, духовник великого князя. Проделав немалый путь, здоровый мужчина в расцвете лет неожиданно умер, достигнув Царьграда. Это дало Киприану основание заявить о своих «правах». Не мешкая он устремился в Москву, рассчитывая на то, что после торжественной встречи с духовенством и мирянами московский князь будет вынужден смириться со свершившимся. Разгадав намерения самозваного иерарха, Дмитрий Иванович приказал перекрыть все дороги к Москве. У самых стен столицы Киприана задержали, а затем выдворили из пределов Руси.

В противовес хитроумному греку Дмитрий Иванович выдвинул в митрополиты монаха Пимена, который и был утверждён в этом сане новым патриархом. Киприан, боясь оказаться у разбитого корыта, бежал в Вильно, где прочно обосновался, вступив в тесную связь с наместником Литвы Витовтом и будущим королём Польши Ягайло. Занимая Виленскую кафедру, Киприан исхитрился войти в доверие к великому князю Дмитрию, ставшему уже Донским.

Тем временем умер митрополит Пимен, и Киприан занял Московскую кафедру, объединив под своей властью православных Литвы и Руси. После кончины Дмитрия Ивановича положение митрополита ещё более укрепилось. Духовная власть Киприана распространялась на огромные территории Северо-Восточной Европы. Он оказывал большое влияние не только на молодого князя Василия, наследника Дмитрия Донского, но и на соседних государей – Витовта и Ягайло.

К сожалению, интересы Руси не стали главными для её духовного пастыря. Из Царьграда его поучали: «Возлюбленный брат, поскольку ты проявил себя в прошлом как любящий ромеев (византийцев) человек, покажи себя и ныне и вели и советуй всем делать так, как мы предлагаем и предписываем. Убеди их[7], что жертвовать на охрану святого града лучше, чем на дела благотворительности, помощь нищим и выкуп пленных».

Киприан был согласен с коллегами из Царьграда, что Русь – это не главное. Зарвавшемуся иерарху Руси было уже мало. В конце своей бренной жизни многоумный грек выдвинул грандиозный проект – созыв Вселенского собора для объединения православной и католической церквей. Проект этот породил сумятицу в рядах верующих и через полвека привёл к печально знаменитой Флорентийской унии.

Тысяцкий. Довольно долго князья вынужденно делили власть с тысяцкими. Так называли военачальников, возглавлявших древнерусские народные ополчения («тысячу»). Тысяцкий избирался горожанами, но должность его была наследственной. Подобно князьям, он имел собственную дружину, то есть обладал реальной властью и являлся немалой помехой для великих князей, стремившихся к полному единодержавию.

В Москве разногласия между тысяцкими и князьями выявились довольно рано. Так, 3 февраля 1357 года едва начали благовестить к заутрене, как обнаружили на городской площади труп тысяцкого Алексея Петровича Вельяминова. Смерть одного из наиболее видных лиц города поразила москвичей. В Троицкой летописи отмечалось: «Убьенье же его дивно некако и не знаемо, аки ни от кого же, ни кем же». То есть люди терялись в догадках: кто и зачем совершил это злодейство? Но надлежащего расследования не было. Н.М. Карамзин писал по этому поводу: «В самой тихой Москве, не знакомой с бурями гражданского своевольства, открылось дерзкое злодеяние, и дремлющее правительство оставило виновников под завесою тайны».

Последним московским тысяцким был Василий Васильевич Вельяминов. Он умер в сентябре 1374 года, и князь Дмитрий Иванович упразднил этот сан, раздражавший московских бояр. Но поскольку должность тысяцкого являлась наследственной, сын покойного, Иван Васильевич, не был согласен с решением великого князя. Недовольный, он ушёл к открытому врагу Дмитрия – Михаилу Тверскому.

Противостояние Москвы и Твери закончилось разгромом последней. Ивану Вельяминову удалось ускользнуть из рук победителей. Но через несколько лет он почему-то оказался в Серпухове, где его схватили сторонники Дмитрия. 20 августа 1379 года Ивана Вельяминова казнили. Казнь проходила на Кучковом поле и вызвала большое стечение народа, так как была первой в Москве. Среди многочисленных свидетелей её оказалось немало тех, кто сочувствовал сыну последнего тысяцкого, ибо с этой должностью связывались некоторые права простых граждан.

Единовластие московских князей рождалось в крови и проклятиях их соперников, больших и малых.

* * *

В 1843 году при строительных работах, которые велись в юго-восточной части Кремля, нашли два сосуда – керамический и медный; в первом из них обнаружили остатки ртути, во втором – 12 пергаментных и 2 бумажных листа. После длительной реставрации учёные прочитали 11 документов. И что интересно: в одном из них встречается имя тысяцкого В.В. Вельяминова, а другой собственноручно написан его братом Тимофеем Васильевичем. Да и покоились эти документы на месте бывшего двора тысяцкого.

Из всех этих совпадений учёные сделали вывод, что документы зарыл в землю сын В.В. Вельяминова Иван Васильевич, бежавший из Москвы в начале 1375 года. В связи с этим совершенно в другом свете предстает содержимое первого сосуда. Ртуть, обнаруженная в керамическом горшке, использовалась в средние века как один из важнейших компонентов отравляющих веществ. Между тем сохранились свидетельства о том, что Иван Вельяминов интересовался изготовлением отрав, сырьё для которых ему привозили из Орды. А это наталкивает на мысль, что бегство его из Москвы было вызвано не только притязаниями на место тысяцкого.

Кстати. В.В. Вельяминов владел одноимённым селом, в которое входила деревушка Марфино (на северо-западе современной Москвы). Перед своей кончиной Василий Васильевич постригся в монахи и передал всё своё имущество Богоявленскому монастырю.

Марфино

Примеру супруга последовала его жена Мария. Она приняла схиму, чин, налагающий самые строгие правила, и монашеское имя Марфа. Последнее на века осталось в истории и топонимике нашего города.

С кем билась Русь на Куликовом поле? До самого последнего времени историки отвечали на этот вопрос однозначно и вполне определённо – с Золотой Ордой. До сих пор держится в науке и старая точка зрения на роль Сергия Радонежского в этом историческом событии. В широко распространённом учебнике А.Н. Сахарова и В.И. Буганова «История России» читаем: «Он благословлял Дмитрия Донского на решительную борьбу с Ордой».

Но как тогда объяснить некоторые пассажи наших летописцев? Никоновская летопись сообщает, например, что после кровопролитного сражения великий князь ездил в Троицкую лавру и заставил Сергия отслужить панихиду за избиенных на берегу Дона. Почему Сергия Радонежского надо было заставлять поминать погибших, если он сам благословлял их на борьбу с ордынцами?

Есть и другие свидетельства, противоречащие общепринятой точке зрения на роль преподобного Сергия. В одной из рукописей жития святого приведено прямое возражение Сергия на просьбу Дмитрия благословить его на борьбу с Мамаем: «Покорятися ордынскому царю должно».

Не вяжется с точкой зрения о том, что на Куликовом поле Русь столкнулась с Золотой Ордой, и поведение властителей обоих государственных образований. После одержанной блестящей победы Дмитрий известил об этом… Золотую Орду, направив туда, по сообщению летописи, своих послов Толбугу и Мокшея. При этом московские представители ехали не только с радостной (без кавычек!) для Орды вестью, но и с обычными податями – «поминками». Приняли послов весьма радушно, они так загостились, что вернулись назад спустя почти год (15 августа).

Но мало того, что московский князь информировал Орду о деяниях, которые ту вроде бы не должны были радовать, стороны были, так сказать, взаимно вежливы. Русские понесли в Куликовской битве такие потери, так были обессилены, что не могли преследовать бежавшие полчища Мамая. Добивал их хан Тохтамыш. Случилось это «на Калках», месте памятном для русских по первой трагической встрече с татаро-монголами. Именно оттуда, как сообщает Троицкая летопись, Тохтамыш «послы своя отпусти ко князю великому Дмитрию Ивановичю и ко всем князем русскым, поведал им како супротивника своего и их врага Мамая победи».

Что же получается? И для Руси, и для Золотой Орды хан Мамай – враг («супротивник»)! Здесь естественно возникает вопрос о взаимосвязи Мамая и Орды. Из достаточно аргументированного исследования В.В. Кожинова «История Руси и русского Слова» вытекает, что Мамай занимал одно время в Золотой Орде высший государственной пост беглербека. Это позволило ему (в обстановке постоянной борьбы Чингизидов за престол) занять в Орде положение, которое не соответствовало его происхождению. Но в конце концов Мамая вытеснили в Крым, где он создал новое государство – Мамаеву Орду. Четыре или пять раз Мамай захватывал столицу Золотой Орды, но каждый раз вынужден был отступать.

Выходит, что Мамай был заклятым врагом Монгольской империи, который посягал на отдельные её части – Золотую Орду и Русь. Вот почему совпали интересы Дмитрия Донского и Тохтамыша. И 8 сентября 1380 года русские полки сражались вовсе не с Золотой Ордой, а потому и победить её не могли. Тем не менее разгром Мамая был косвенным ударом и по Орде. Потому так восторженно восприняла эту победу Русь. Вот как передаёт «Задонщина» воодушевление, охватившее русские земли после радостного известия о победе на Куликовом поле:

«Уже застонала земля татарская, бедами и горем покрылась. Приуныло у царей их желание и похвальба на Русскую землю ходить, веселие их поникло. Уже русские сыновья разграбили татарские узорные ткани, доспехи, коней, волов, верблюдов, вино, сахар; дорогие узорные ткани, камки, насычи – везут жёнам своим. Уже русские жёны стали играть татарским золотом. Уже на Русской земле распространилось веселие и отвага, и вознеслась слава русская над позором поганых».

Кстати. Необъяснимо долгим был путь русского войска с Куликова поля в Москву. В столицу ратники ступили только 1 октября. Почему?

Некоторые историки объясняли это тем, что Дмитрий Донской приурочил возвращение к празднику Покрова Богородицы. Но изучение месяцесловов XIV столетия говорит о том, что тогда этот праздник на Руси ещё не отмечался. Почему же медлил князь-победитель?

Ответ, оказывается, прост: Дмитрий Донской вступил в Москву в день рождения своего деда Ивана Калиты. Собиратель русских земель очень почитался своими потомками. Вот что пишет по этому поводу современный исследователь Н.С. Борисов: «Среди ближайших потомков Калиты заметно какое-то особое отношение ко дню 1 октября. Князь Семён Иванович в этот день в 1340 году торжественно взошёл на великое княжение Владимирское. Внук Калиты Владимир Серпуховской в тот же день в 1372 году совершил свою интронизацию в Новгороде. Правнук Калиты, московский князь Василий Дмитриевич, в этот же день в 1405 году освятил каменный Успенский собор Симонова монастыря – семейного “богомолья” потомков Калиты, основанного Дмитрием Донским в 1370-е годы».

Неизвестным воинам. Вскоре после победы, одержанной на Куликовом поле, в Москве на Кулишках (современная площадь Варварские Ворота) был сооружён дубовый сруб церкви Всех Святых. К названию храма обычно добавлялось: на Кулишках. По толковому словарю В. Даля, «кулиши» – ровное место, чистое и безлесное; покос, поляна. То есть для небольшого храма, посвящённого павшим на Куликовом поле, Дмитрий Донской выбрал место, на котором памятник был виден хорошо со всех четырёх сторон. Что касается названия храма, оно связано с крупным церковным праздником. День Всех Святых был посвящён памяти всех канонизированных и отмечался в первое воскресенье после Троицы – Пятидесятницы.

Победа на Куликовом поле досталась русским дорогой ценой – пали многие тысячи воинов, но… Автор Летописной повести о побоище на Дону отмечал: «Были написаны только князья и воеводы и имена знатных и старейших бояр, а остальных бояр и слуг я опустил и не написал их из-за множества имён, так как число их слишком велико – много ведь в этой битве было убито». Но у каждого погибшего воина было имя, данное ему в честь какого-либо святого. Поэтому храм, посвящённый павшим, получил название Всех Святых; и в день его престольного праздника возносились молитвы «за упокой души» каждого из них – «Никто не забыт, ничто не забыто».

В начале XVI столетия дубовый сруб церкви был заменён белокаменным храмом. В конце следующего века на смену ему пришёл «внук», возведённый из кирпича. Его изящная колокольня построена в стиле нарышкинского барокко. В то время храм был двухэтажным строением с галереей вдоль стен первого этажа. За три с лишним столетия «культурный слой» вокруг церкви Всех Святых вырос на три метра, и её первый этаж как бы врос в землю. Но и в таком виде храм привлекает к себе внимание простотой и изяществом пропорций. Ценен он и как первый памятник неизвестным воинам великого сражения, отгремевшего более 640 лет тому назад.

Кстати. Под церковью Всех Святых археологи обнаружили на глубине пяти метров фрагменты белокаменного храма, а ещё тремя метрами ниже – дубовые брёвна «дедушки» сегодняшнего.

Церковная смута. В середине XIV столетия Русская церковь представляла собой мощную экономическую и политическую силу. Не случайно при малолетстве Дмитрия Ивановича правительство Московского княжества возглавлял митрополит Алексий.

Именно при нём и при его предшественнике Феогносте были приобретены самые значительные и хозяйственно ценные владения церкви. Великий князь и церковь были равны по силе, а потому между ними существовали отношения союза, а не подчинения.

Но Дмитрий Иванович не желал мириться с таким положением и исподволь готовил на место Алексия человека, который исполнял бы его волю. Такового он нашёл в лице священника Митяя. По словам летописи, кандидат великого князя был «словесы речист, грамоте горазд, пети горазд и от книг сказати горазд, всеми делы поповскими изящен и по всему нарочит бе».

Дмитрий приметил речистого попа в Коломне и взял его в Москву. Вскоре Митяй стал духовником и печатником великого князя. Вопреки церковной традиции Дмитрий приказал постричь своего духовника и тут же возвел его в сан архимандрита Чудова монастыря. Митяй не был связан с церковной иерархией, и это давало надежду на то, что он обеспечит подчинение церкви светской власти.

Алексию, бывшему воспитателю Дмитрия Ивановича, не нравились его намерения и действия. Поэтому перед своей кончиной (1378) он отказался назначить Митяя своим преемником. При этом Алексий ссылался на то, что чудовский архимандрит «новук» в монашестве и что он вообще не может назначать себе преемника – это дело патриарха.

Отказ Алексия ясно показал великому князю, что тот радеет не о силе Московского княжества как центра объединения русских земель, а o мощи церкви. Даже на пороге смерти Алексий лукавил, ибо прекрасно знал, что сам был назначен митрополитом по желанию Феогноста, своего предшественника в этом сане.

Сразу после смерти Алексия Дмитрий Иванович приказал Митяю поселиться на митрополичьем дворе и готовиться к поездке в Царьград. Хорошо зная нравы патриархии, Митяй обложил церкви и монастыри большими поборами, чтобы быть в состоянии сделать «подарки». Эти меры, а главным образом перспектива перехода церкви в прямую зависимость от великого князя, вызвали недовольство церковников.

Среди противников Митяя оказались Сергий Радонежский, самый авторитетный церковный деятель того времени, игумен Симонова монастыря Фёдор и претендент на Московскую митрополию Киприан. Чтобы укрепить свое положение, Митяй попросил великого князя собрать епископов для утверждения его в новом сане.

Церковные деятели собрались, но между ними разразился скандал. Суздальский епископ Дионисий заявил, что Митяй должен первым поклоняться ему, ибо он уже имеет высокий сан, а Митяй пока ещё только поп. На это «речистый» архимандрит ответил, что Дионисий и попом не будет, когда он (Митяй) вернётся из Царьграда митрополитом и собственноручно сдерёт с него епископские скрижали.

Отправляясь в Константинополь, Митяй взял у великого князя «чистую хартью с подписью и печатью», чтобы использовать её для займов в Константинополе. Узнав об отъезде Митяя, отправился к патриарху и Дионисий. Его задержали, но за Дионисия поручился Сергий Радонежский, на которого уже при его жизни смотрели как на святого. Но Дионисий, по договорённости со своим поручителем, обманул Дмитрия Ивановича и продолжил своё путешествие.

Митяй же по дороге внезапно умер. Сторонники переяславского архимандрита Пимена, используя чистую «хартью» Митяя с печатью великого князя, составили поддельное письмо Дмитрия Ивановича к патриарху с просьбой о поставлении Пимена. В Константинополе аферисты назанимали огромные суммы (с этим долгом Московское государство расплачивалось ещё в ХV веке), которые сделали своё дело – Пимен был поставлен митрополитом Руси.

Но Дмитрий Иванович отказался признать Пимена. По его приказанию с Пимена сняли белый клобук и отправили в далёкую Чухлому. На митрополию пригласили Киприана, который прибыл в Москву в 1381 году.

Киприану, однако, не повезло. Когда на Москву напал Тохтамыш, великий князь покинул город, оставив его на попечение бояр и митрополита. Но Киприан струсил и бежал в Тверь. Вместе с ним туда же отъехал Сергий Радонежский. Когда Дмитрий Иванович вернулся в разорённую Москву, Киприану пришлось уехать в Киев: «Разгнева бо ся великыи князь Дмитрей того ради, что не сидел в осаде на Москве». На освободившееся место был приглашён Пимен, принят «с великой честью и любовью». Но на этом кризис русской митрополии не закончился. В 1383 году прибыл из Константинополя Дионисий в сане архиепископа и стал добиваться сближения с великим князем. Это ему удалось. И в том же году Дмитрий Иванович послал Дионисия в Константинополь для поставления в митрополиты.

В следующем году Дионисий вернулся на Русь уже полновластным хозяином церкви, но был задержан киевским князем Владимиром Ольгердовичем, сторонником Киприана. На митрополичьем престоле оказались одновременно три митрополита – Киприан, Пимен и Дионисий. К счастью, такое случилось в истории нашего Отечества только однажды.

Дионисий умер в 1385 году. Попытка Пимена упрочить своё положение новой поездкой к патриарху успеха не имела. После смерти Дмитрия Донского в Москву прибыл Киприан, под властью которого церковь объединилась во всех русских землях, в том числе и находившихся под властью Великого княжества Литовского.

Кстати. Короткий период церковной смуты (1378–1390) наглядно показал, что в борьбе за власть князья церкви недалеко ушли от князей светских – те же интриги, та же жажда богатств, то же стремление к неограниченному повелению. И те же средства – деньги, принуждение, убийства; Митяй выехал из Москвы с весьма многозначительным «напутствием» Сергия Радонежского:

– До Царьграда он не доедет!

По-видимому, это было воспринято свитой претендента на митрополию как приказ. И Митяй, мужчина молодой и здоровый, внезапно скончался в виду стен Константинополя, то есть фактически уже достигнув вожделенной цели.

Никто ни в Москве, ни на Руси не поверил в естественность происшедшего. Никоновская летопись отмечала: «Яко морскою водою умориша, яко задуша его».

Церковники пустили в оборот и другую версию – якобы не вынес Митяй тяжести пути. По этому поводу автор серии исторических романов о Москве Дмитрий Балашов говорил: «Наивно писать, что Митяй заболел, не выдержав тягот пути! Люди того времени выдерживали и не такое. Привычно было ездить в санях, на телегах и верхом, по жаре и морозу. Привычно было трястись в долгих многодневных путях, едучи из Новгорода в Москву, из Нижнего в Киев, из Твери в Вильну, из какого-нибудь Любутска на Волынь! Да и какие такие особые тяготы мог претерпеть в пути этот ражий, полный сил и энергии муж, грядущий за властью и славой!»

Современники прекрасно знали правду, знали и причины случившегося – противостояние церкви и великого князя: «Понеже и епископи, и архимандриты, и игумены, и священици, и иноци, и вси бояре и людие не хотяху Митяя видети в митрополитах, но един князь великий хотяше».

«Будто и не было Москвы». В 1382 году было на Руси некое предвестие на небесах: на востоке, перед раннею зарёю, явилась звезда хвостатая в виде копья. Иногда являлась в вечерней заре, иногда – в утренней. И повторялось это много раз.

Люди, напуганные необычным явлением, жили в страхе. И беды вскоре пришли. 23 августа к стенам Кремля подошли передовые отряды татар, ведомые самим ханом Тохтамышем. Дмитрия Донского в крепости не было (собирал войско). Оборону Кремля он возложил на бояр и митрополита Киприана. Но последний сбежал. Руководство растерявшимися москвичами взял на себя князь Остей, внук великого литовского князя Ольгерда. Приободрившиеся защитники кричали со стен крепости:

– Не страшно нам нашествие поганых татар, раз у нас такая неприступная крепость: стены каменные, а ворота – железные. У татар не хватит терпения долго стоять под городом, когда им угрожают с двух сторон: из города – наши бойцы, а вне города – соединённые силы наших князей.

Три дня до изнеможения бились москвичи с искусным противником. На четвёртый к стенам Кремля подошло ордынское посольство с суздальскими князьями Василием и Семёном, сыновьями великого князя Дмитрия Суздальского. Последние начали увещевать защитников Кремля:

– Царь вас, своих людей, хочет помиловать, ибо неповинны вы и не за что предавать вас смерти. Не с вами он воевать пришёл, а на великого князя Дмитрия Ивановича ополчился. А вы же достойны от него милости, и ничто другого он от вас не требует, разве что желает, чтобы вы, оказав ему честь, вышли ему навстречу с дарами и вместе со своим князем. Ведь хочет он повидать город этот, и в него войти, и в нём побывать, а вам дарует мир и любовь свою, а вы ему ворота городские отворите.

К суздальским златоустам присоединились нижегородские:

– Поверьте нам, мы ведь ваши князья христианские, вам то же самое говорим и клятву в том даём.

Москвичи поверили и отворили ворота Кремля. Татары тут же ворвались в него, рубя всех направо и налево. «Повесть о нашествии хана Тохтамыша на Москву» рассказывает: «И началась страшная резня внутри города и вне его. Татары рубили так исступлённо, что их руки и плечи онемели, сила истощилась, острые сабли притупились.

Православный народ, оставшийся в городе, убегал от ворвавшихся татар по улицам куда попало, метался по городу толпами с громкими воплями, причитаниями, мольбами и проклятиями, бия себя в грудь. Негде искать спасения, некуда от смерти бежать, нельзя от острого меча укрыться. Не стало ни князя, ни воевод его, и всё войско погибло, и всё оружие их исчезло!

Страшная это была бойня. Бесчисленное множество убитых, обнажённые трупы мужчин и женщин валялись повсюду. И можно было слышать тогда в городе плач и рыдания, и вопли многие, крик безутешный и стоны многие. Можно было видеть слёзы, печаль горькую и скорбь безутешную, беду нестерпимую, насилие страшное и горечь смертную, страх, и ужас, и трепет, бессилие, позор и надругательства поганых над христианами».

Случилось всё это 26 августа, в день памяти святых мучеников Адриана и Натальи. «А город огнём зажги, – читаем в “Повести о нашествии Тохтамыша”, – а имущество и богатство всё разграбили, а людей истребили – кого мечом, кого огнём. Кто от огня бежал – тот от меча погиб, а кто от меча бежал – от огня погиб.

Не было людям спасения, ждали их четыре погибели: от меча, в огне, или в воде, или в татарском плену. Был до того город Москва велик, и красив, и многолюден, и всякого богатства исполнен, а теперь, когда был взят и сожжён татарами, всё изменилось, будто и не было Москвы, а только дым и земля почерневшая.

Трупы мёртвых, повсюду лежащие, церкви святые в развалинах. От каменных храмов остались только обгорелые стены, не слышно было ни церковного пения, ни звона колоколов.

И не только Москва, но и все окрестные города и селения разорены были дотла погаными татарами. Много городов захватили татары, а христиан перебили, многих в полон увели, а сёла и монастыри опустошили и великий вред и пагубу принесли Русской земле».

…Жестокое разорение Московского, Владимирского и Рязанского княжеств со всей очевидностью показало, что Орда ещё в силах удержать стремление русских к освобождению от иноплеменного ига. Что среди русских князей ещё нет понимания главного – только единение всех земель Руси может обеспечить её свободу и независимость.

Поэтому в завещании сыну Василию Дмитрий Донской наказывал: «А переменит Бог Орду, дети мои не имут давати выхода в Орду». То есть своих преемников Дмитрий Иванович прямо нацеливал на борьбу за освобождение от иноземного владычества над Русью.

«Пушки пущаху». В 1959 году в Пекинском историческом музее функционировала выставка древнего китайского оружия. В числе экспонатов выставки находились две бронзовые пушки. По своему внешнему виду они напоминали ствол бамбука, то есть были с поперечными рёбрами.

Специалисты датировали эти орудия 1332 и 1351 годами. Но фактически первое пороховое огнестрельное оружие появилось значительно раньше. Профессор В.В. Косточкин писал по этому поводу: «Известное в Китае уже в начале XIII века, оно, очевидно, вторично было изобретено затем на Западе».

Действительно, в докладе датского исследователя Э. Эриксона, сделанном на Первом международном конгрессе оружия и военного снаряжения, говорилось о том, что наиболее раннее изобретение пушек обнаружено на двух миниатюрах манускриптов Вальтера де Миллитера, датируемых 1327 годом. Вторая половина XIV столетия стала временем триумфального распространения нового оружия по всей Европе, где уже вскоре не существовало армий, не имевших своей артиллерии.

Рождение русской артиллерии обычно связывают с 1382 годом, трагическим годом разорения Москвы и Московского княжества Тохтамышем. Появление грозного противника оказалось совершенно неожиданным – Дмитрий Донской уехал в северные края собирать войско, поручив защиту города боярам.

Спасаясь от ордынцев, в столицу княжества сбежались жители окрестных сёл и деревень. Город был переполнен людьми, недовольными нерасторопностью и нераспорядительностью властей. Народ роптал и волновался. Это, конечно, не способствовало успеху обороны. Тем не менее Москва мужественно защищалась. Сообщая об отражении штурма Кремля, летописец отмечал, что москвичи со стен города: «стрелы пущаху, камение метаху, самострелы и тюфяки шебающе и самые тыа пушки пущаху на них».

Но можно ли считать эту скупую летописную запись свидетельством появления нового оружия на Руси? Конечно, нет, ибо артиллерия распространилась к этому времени довольно широко. Пушки уже знали даже в Поволжье. Вот сообщение летописи об осаде войсками Дмитрия Ивановича в 1376 году города Булгары: «Погании же изыдоша противу их сташа на бой и начаша стреляти, а инии з города гром пущаху».

При этом, упоминая о «громе», летописец не выражал никакого удивления, не констатировал новизны нового оружия для русских воинов и страха перед ним. Действительно, как могли москвичи не знать ничего об этом оружии, находясь между Литвой и Волжской Булгарией, чьи армии уже были вооружены пушками?

Конечно, знали и имели это оружие. Поэтому вполне правомерно следующее заключение профессора В.В. Ко-сточкина, специалиста по русскому оборонному зодчеству: «Можно, очевидно, предположить, что на Руси огнестрельная артиллерия появилась не в начале 80-х годов ХIV века, а по крайней мере в третьей четверти этого столетия. Больше того, надо считать, что к этому году артиллерийское оружие прошло и какую-то стадию развития, так как в сообщениях 1382 года пушки сразу названы “великими”, что говорит о крупности их калибра и, видимо, о развитом уже виде. Не следует упускать из виду также и то, что пушки, всегда предназначавшиеся для стрельбы ядрами на большую дальность, выступают в этих сообщениях вместе с тюфяками, а это уже второй вид огнестрельного артиллерийского оружия, предназначавшегося для поражения живой силы противника с близкого расстояния уже не ядрами, а дробом».

Трагическая арифметика. 26 августа 1382 года стало чёрным днём для москвичей. Татары, хитростью проникшие в город, не щадили никого: ни женщин, ни стариков, ни детей, ни священнослужителей. По образному выражению Н.М. Карамзина, меч опускался «единственно для отдохновения и снова начинал кровопролитие».

Москва давно уже не испытывала такого разорения. Летописец с горечью отмечал: «И до той поры, прежде, была Москва для всех град великий, град чудный, град многолюдный, множество в нём всякого народа, и множество богатства и всякого узорочья – и в един час изменился облик его. И не на что глядеть стало: разве только земля, и пыль, и прах, и пепел, и множество трупов. И святые церкви разорены, словно осиротевшие, словно овдовевшие…»

Из далёкого XIV столетия дошла до нашего времени страшная статистика разорения города. Из Ростовской летописи узнаём следующее. В Москве практически не осталось людей, но для предотвращения возможной эпидемии необходимо было как можно быстрее предать погибших земле. Пришлось раскошеливаться. За 80 захороненных великий князь выплачивал рубль. Общие затраты составили три сотни. Из чего следует, что в Москве погибло 24 000 человек.

Но это, конечно, цифра не полная: немало людей сгорело в домах, немало утонуло в Москве-реке, немало задохнулось в подвалах и были обнаружены много позднее. Москва (как, впрочем, и другие города: Владимир, Звенигород, Юрьев, Можайск, Дмитров) обезлюдела. Удар, нанесённый ордынцами по княжеству и его столице, был сокрушителен. Страна приняла его стоически – покорилась, но не смирилась. Надежда, всколыхнувшаяся на Куликовом поле, питала не одно поколение россиян.

Но это было потом, а тогда свидетели нашествия Тохтамыша не могли простить великого князя. Ореол, приобретённый Дмитрием Донским на Куликовом поле, сильно поблёк. «Но великий князь, – писал Карамзин, – чистый в совести пред Богом и народом, не боялся ни жалобы современников, ни суда потомков». Потомки, как известно, оказались более снисходительны.

Бабий городок. Есть в центральной части Москвы местечко с необычным названием. Это два маленьких переулка: 1-й и 2-й Бабьегородские, в просторечии Бабий городок. Справочник названий московских улиц так объясняет эти названия. Первое: при укреплении в XVIII веке набережной Москвы-реки сваями их забивали с помощью баб – тяжёлых дубовых колод. Второе: в 1382 году на этом месте женщинами был задержан передовой отряд хана Тохтамыша. Это, конечно, легенда, но она дала повод нашей современнице Эдде Меньшениной написать поэму «Сказание о Бабьем городке».

Итак, в подмосковном селе узнают о приближении татар. Начинается паника, но женщин вдохновляет на сопротивление врагу вдова некоего охотника:

Ну, бабы, лихо пережить

Судил нам Бог, видать.

Ордынцы станут всех узить,

Полон придут имать.

Хоть бы детишек поспасать,

Забьют ведь всех подряд.

Икону время подымать, —

Старухи говорят.

– Икону, бабоньки, потом —

Что зря поклоны бить?

Мы не дадимся им живьем.

А ну – пошли робить!

Сыскался бабий командир,

Лихая голова —

Варвара, с детства из задир,

Охотника вдова.

Замоскворечье поднялось

На стройку городка.

Откуда в бабах что взялось —

Глаз остр, рука крепка.

К посаду брёвна подвезли,

Крутой копают ров,

Из всех избёнок нанесли

Ведерных чугунов.

Попробуй сунься, басурман,

Ошпарим кипятком.

А кто уж больно будет рьян —

Попотчуем кольём.

С кремлёвских стен дивится люд:

Что там у них за гам?

А стены городка растут

Не днями – по часам.

Но вот с церковных колоколен города москвичи увидали врага и подняли тревогу:

На колокольнях звонари

Ударили в набат.

У баб всё дрогнуло внутри,

Но ничего, стоят.

С ордынской дали шёл отряд,

Видать, передовой.

И вдруг – новёхоньки стоят

Ограды под Москвой.

Решили: завтра воевать,

Коней поить ведут.

А подошли поближе – глядь,

Одни бабёнки тут.

Вот грянул хохот, будто вспять

Пошла в реке вода:

– Из баб одних на стенах рать!

Да где уж вам, куда!

Чуть не попадали с коней,

До коликов смеясь:

Аль уж совсем извёл парней

Великий русский князь?

Обидно бабам на селе:

Ордынский смех не в честь.

– А ну-ка сунься, кто смелей,

У нас и вилы есть.

Ордынцы снова за бока,

От смеха стон стоит.

И, отдышавшися слегка,

Их главный говорит:

– Ну что ж, красавицы, война

Не выйдет в этот раз.

Нам ласка женская нужна,

Примите в гости нас.

Мы вас богато угостим,

Подарки принесём,

Селу ничем не повредим,

Смирёхонько войдём.

Варвара сразу смекнула, что первыми на женские ласки покусятся сотники ордынцев, и решила обезглавить передовой отряд татар, согласившись принять гостей. За богатым столом, устроенным женщинами, татары, непривычные к зелью, опились, и хозяйки порешили «гостей». Утром со стен города они побросали в стан ордынцев головы их главарей.

Под городком и шум и грай.

Волнуется орда:

– Эй, хватит дрыхнуть, вылезай,

Пора и нам туда!

Молодки встали над толпой

Беснующихся лиц.

Перекрывая жадный вой,

Им закричали вниз:

– А ну, какой ещё болван

Желает ласки сей?

И сбросили со стен в бурьян

Все головы гостей.

Взметнулись вопли, визги, вой:

– Бей их! Алла! Алла!

У баб над самой головой

Вмиг туча стрел пошла.

Штурмуют в ярости забор,

Ворота, ров, завал.

А сверху – камни бьют в упор,

Летит, дымясь, смола.

Вот девка падает одна.

Померкнул белый свет.

Хоть на миру и смерть красна,

Второй-то жизни нет.

Другая стонет у ворот —

Стрела у ней в груди.

– Не робьте, бабы, не пройдёт

В ворота ни один.

Редеют женские полки,

Да скоро уж и ночь.

Но вот отхлынули враги —

И им пришлось невмочь.

Ордынцы сбились на лугу,

И судят млад и стар,

Как подступиться к городку.

Такой пошёл базар!

Поэма кончается благополучным исходом воительниц под защиту Кремля. Конечно, действительность была трагична, но какой же сказитель пожелает худого своему герою? И конец поэмы патетичен:

Прошу пожаловать в Москву,

Пройтись по берегам.

Бабьегородскими зовут

Два переулка там.

Отвага ратниц городка,

Московских баб простых

Врубилась намертво в века,

Горжусь – я семя их[8].

Москва – столица. Всё меняется разом и вдруг. Был наш город небольшой окраинной крепостью Владимирского княжества. Затем стал столицей Московского, тоже не поражавшего современников ни своими размерами, ни своей мощью. И вдруг – столица Руси!

То, что Москва – столица Русского государства, давно вошло в кровь и плоть русского человека. Таковой она оставалась даже тогда, когда официально первенство было передано Петербургу. Но многие ли знают, когда всё-таки Москва стала столицей всех городов и весей необъятной Руси?

Многие за год возвышения Москвы берут 1332-й, когда Иван I Калита добился в Золотой Орде признания себя великим князем «надо всею Русскую землею». Но перемещения столицы в Москву тогда всё-таки не произошло. И Иван Калита, и его сыновья Симеон Гордый и Иван Красный именовались великими князьями Владимирскими, то есть юридически столицей Руси оставался Владимир.

Ситуация изменилась коренным образом только к концу княжения внука Ивана Калиты – Дмитрия Донского (13591389). А стало это возможным только благодаря тем колоссальным усилиям, которые сделала Москва, чтобы привести Русь на Куликово поле. Вот как оценивал эти усилия один из самых известных отечественных историков С.М. Соловьёв: «Такой битвы, как Куликовская, ещё не бывало прежде на Руси; от подобных битв давно уже отвыкла Европа».

В национально-историческом сознании Куликовская битва – явление судьбоносное, имевшее всемирное значение. И это не риторика, не поэтическое преувеличение. В «Задонщине», литературном памятнике того времени, читаем: «Шибла понеслась слава к Железным вратам и Караначи, к Риму и к Кафе по морю, и к Торнаву и оттоле к Царьграду». Здесь указаны три направления пути славы: на восток, запад и юг.

Железные Ворота – это Дербент, Караначи – Ургенч, столица Хорезма. Оба географических пункта входили в «монгольский мир» того времени. На западе – мир католический (Рим), на юге – православный. В Константинополь ошеломляющая весть пришла через древнюю болгарскую столицу Тырново.

Но границы, означенные в «Задонщине», это ещё не пределы распространения русской славы. О Куликовской битве знал в далёком Ширазе персидский историк Низам-ад-дин Шами. О разгроме Мамая писал арабский историк Ибн Халдун, живший в Каире. Обобщающую характеристику битвы дал в сочинении «Вандалия» германский историк Альберт Кранц, живший в Гамбурге. Всё это были современники выдающегося события.

То есть Куликовская битва в буквальном смысле имела планетарный резонанс. И не удивительно, что наибольшее впечатление это событие произвело на обитателей русских земель в Золотой Орде. Прямым следствием Куликовской битвы стало признание за Москвой ведущей духовной и политической роли среди всех русских княжеств. Именно после Куликовской битвы роль столицы перешла от Владимира к Москве.

Изменилось и содержание титула московского князя. Вот что писал по этому поводу В.В. Кожинов в исследовании «История Руси и русского Слова»: «Лишь при Дмитрии Донском титул “великий князь Московский” стал первостепенным, главным (идентичным титулу “великий князь всея Руси”), а Москва окончательно обрела статус столицы». И произошло это не ранее чем на 233-й год после первого упоминания нашего города в летописи.

Русская женщина. Весна 1389 года пришла с великой скорбью для Московской Руси – занедужил герой Куликовской битвы Дмитрий Иванович Донской. Болезнь обрушилась на него внезапно и сразу свалила с ног. Ближайшее окружение князя растерялось, людей охватил безотчётный страх.

Но прошла неделя, вторая, и Дмитрию заметно полегчало. Это вселило надежды: «Взърадовашася великая княгиня и сынове его радостию великою и велможи его». Но болезнь не отступила, взяла своё – «и стенания прииде в сердце его». То есть удар пришёлся на сердце великого воина.

Могучий организм князя сопротивлялся недугу, но всё было тщетно. 16 мая Евдокия, супруга Донского, родила шестого сына. Дмитрий Иванович уже не смог увидеть его – лежал в забытьи. 19-го, при первом утреннем свете, великий князь скончался. Евдокия, едва поднявшаяся после родов, причитала над телом покойного:

– Почто не промолвиши ко мне, цвет мой прекрасный! Что рано увядаешь! Солнце моё, что рано заходиши! Месяц прекрасный, почто рано погибавши! Звезда восточная, зачем к западу грядеши!

Средневековые сказания донесли до нас удивительный образ этой женщины. Евдокия родилась в семье благочестивого суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича. В отчем доме её научили заботиться о своём душевном спасении и хранении заповедей Божьих. Юная княгиня пришлась по сердцу пятнадцатилетнему Дмитрию. Свадьбу сыграли 18 января 1366 года.

Брак оказался счастливым. Евдокия принесла суженому двенадцать детей: четыре девочки (София, Мария, Анастасия, Анна) и восемь мальчиков – Даниил, Василий, Юрий, Семён, Андрей, Пётр, Иван, Константин. Трое из сыновей (Даниил, Семён и Иван) умерли в детстве.

Брачный союз Дмитрия и Евдокии оказался настолько удачным, что стал образцом для многих поколений. Автор «Слова о житии…» князя Дмитрия писал: «Ещё и мудрый сказал: что любящего душа в теле любимого. И я не стыжусь говорить, что двое таких носят в двух телах единую душу, и одна у обоих добродетельная жизнь, на будущую славу взирают, возводя очи к небу. Также и Дмитрий имел жену, и жили они в целомудрии. Как и железо в огне раскаляется и водой закаляется, чтобы было острым, так и они огнём Божественного Духа распалялись и слезами покаяния очищались!»

Скульптурный портрет великой княгини Евдокии Дмитриевны, реконструированный по её останкам

О том, что эти слова не поэтическое преувеличение, свидетельствует завещание Дмитрия Донского. Неслыханное дело: умирая, великий князь оставил свои владения под присмотр женщины, супруги, наказав сыновьям:

– А вы, дети мои, слушайте своей матери во всём, из её воли не выступайтеся, а будет не в её воле, на том не будет моего благословения.

Вопреки обычаю после кончины супруга Евдокия не ушла в монастырь: нужно было продолжать дело покойного мужа, учить уму-разуму младших детей, мудрости – старших. Имея богатый доход с волостей, которые Дмитрий завещал ей и младшим детям, княгиня занималась богоугодными делами: раздавала милостыню, помогала храмам и обителям. В «Степенной книге» отмечалось: «Много святы церкви постави и монастыри согради».

В 1393 году в Кремле началось строительство белокаменной церкви Рождества Богородицы. Она возводилась рядом с женской половиной княжеского терема. Храм строился в память о Куликовской битве и Дмитрии Донском. Для его росписи Евдокия пригласила известных живописцев Феофана Грека и Даниила Чёрного с учениками. В связи с этим поползли нехорошие слухи. Якобы не честно живёт княгиня в своём вдовстве.

Считая смирение христианским долгом, Евдокия терпеливо сносила обиды. Но однажды сыновья вызвали мать на откровенный разговор, и княгиня решилась открыть детям правду. Сняв верхние, расшитые жемчугом и золотом, одежды, она явила взору княжичей грубое рубище, тяжёлые вериги и иссушенную плоть. Овдовев, княгиня приняла тайное монашество.

– Кто любит Христа, должен сносить клевету и благодарить Бога за оную, – остановила она сыновей, порывавшихся наказать клеветников.

Устная традиция связывает с именем Евдокии избавление от угрозы завоевания Руси Тамерланом. В 1395 году «бич вселенной» вторгся в русские земли. Многие дрогнули в те давние дни, но великая княгиня сумела вдохнуть мужество в наследника Дмитрия Донского. Василий I, молодой и неискушённый в ратном деле, вышел навстречу врагу. А Евдокия, мать его, в это время молилась о заступничестве небесных сил за русское воинство. И свершилось невероятное: без видимых причин, ещё не встретив ни малейшего сопротивления, грозный завоеватель ушёл из пределов Руси.

…Своё желание уйти от суетной мирской жизни Евдокия осуществила только в 1407 году. 17 мая она приняла постриг под именем Евфросинии в заложенном ею у Фроловских ворот Кремля Вознесенском монастыре[9].

Через три дня после пострига сестра Евфросинья вложила все свои средства в строительство новой каменной церкви Вознесения Господня – на месте старой деревянной.

Вскоре бывшая княгиня скончалась. Погребли её 20 июля в строившемся храме. По преданию, у её могилы не раз случалось чудо – свечи зажигались сами собой.

Смиренно и просто несла великая княгиня удел вдовы и государыни. Довольно скоро после кончины Евфросинии Русская православная церковь возвела её в ранг преподобной чудотворицы и покровительницы Москвы. В 2007 году Священный синод учредил Патриарший знак великой княгини Евдокии Московской. В следующем году на Нахимовском проспекте столицы была построена церковь преподобной Евфросинии Московской как памятник русским женщинам, их женскому и гражданскому долгу.

Реликты конца XIV века. Весной 1995 года в недрах Ивановской площади Кремля археологи обнаружили останки поселения, которому более 600 лет. На месте раскопок оказались фрагменты частоколов, мостовых и дубовых срубов, фрагменты белокаменных построек, масса всякой утвари: деревянные тарелки и скребки (для чистки коней), лопаты.

Годом ранее здесь же были найдены кости. По определению специалистов, они принадлежали тринадцати видам рыб. Кремлёвские обитатели отдавали предпочтение двухметровым осетрам и белугам, уважали стерлядь, щуку и лососей. Кстати, осетров и лососей ловили в Москве-реке в районе современного Большого Каменного моста. Вода в реке была тогда чистейшей.

В культурных слоях этого времени найдены шахматные фигурки.

Родиной шахмат считается Индия. В Древнюю Русь шахматы проникли в IX–X веках. На территории Москвы шахматные фигуры находили в культурных слоях XIV–XV веков.

Но вот в журнале «Чудеса и приключения» появилась заметка «Ничто человеческое москвичам не чуждо». В ней говорилось о том, что археологами открыты в Москве следы феодальных поселений рубежа ХI – ХII столетий. Затем сразу делается переход к конкретным находкам. На улице Большая Ордынка обнаружили уникальную вещь – резную шахматную фигуру белого офицера. Изделие явно московское и украсит любой музей. Москвичи прошлых эпох любили играть в шахматы, найдено много свидетельств этому, например, доски с квадратиками, сделанные из камней».

Этот текст не очень ясен. Но если шахматные фигуры и шахматные доски соотносятся с остатками поселений XIXII веков, о которых говорится вначале, то зарождение шахматной игры в Москве совпадает с её распространением по многим городам Руси, что нашло отражение в былинах о богатырях. То есть этой игрой здесь увлекались с первых лет основания города.

Москва при наследниках Дмитрия Донского

Сын Дмитрия Ивановича талантами отца не обладал, звёзд с неба не хватал, но за великокняжеский престол держался крепко: дважды побывал по этому поводу в Орде. В управлении доставшимся наследием был осторожен, но при необходимости решителен до жестокости.

На великокняжеский престол Василий I Дмитриевич был возведён во Владимире 15 августа 1389 года послом хана Золотой Орды и правил 36 лет. На семнадцатом году жизни он женился на Софье Витовтовне, дочери литовского князя Витовта Кейстутовича, правителя беспринципного и жестокого. Это был брак по расчёту: Витовт многого ожидал от союза с Москвой, что не помешало ему в дальнейшем отторгнуть у зятя ряд коренных русских земель.

Перед молодым правителем (в год вокняжения ему было шестнадцать лет) стояли три основные задачи: ослабление татаро-монгольского ига, удержание Литвы от захватов русских земель, увеличение территории собственного княжества. Решение первого вопроса шло с переменным успехом: был период, когда Василий I не платил дань Орде.

Не смог Василий «переиграть» и Витовта, талантливого полководца: границей с Литвой были Можайск, Боровск, Калуга и Алексин. В 1404 году «родственничек» отхватил у зятька Смоленск с примыкающими к нему землями.

Трудно было с самостоятельными уделами, особенно с Новгородом. Но здесь Василий особенно не церемонился.

Великий князь Василий Дмитриевич

В 1392 году за несогласие платить ему дань великий князь приказал четвертовать семнадцать упрямцев.

Пользуясь размолвками русских князей, татары систематически разоряли их земли. При возможности Василий Дмитриевич отвечал взаимностью. Так, в 1396 году он послал своего брата Юрия в Волжско-Камскую Булгарию отомстить татарам за разор и разграбления Нижнего Новгорода. Три месяца Юрий Дмитриевич «гулял» по Булгарии, наводя ужас на нехристей, что нашло отражение в татарском эпосе:

…С бородою обросшим ртом.

Разорил он, разграбил наш дом,

Наш священный город Булгар,

И ему подчинённый Сувар,

И высоковратный Казан,

Джуке-Тау над гладью речной

И Сабы в глубине лесной,

И земель Ашлы закрома, —

Он спалил, сломал все дома.

Отбирал он кожу, сафьян,

Загребал лопатами хан

Множество монет золотых.

Разгромил во владеньях моих

Он четырнадцать городов,

Превратил их в пепел и дым.

Устами главного героя Едигея эпос обещал отомстить за разорение:

С бородою обросшим ртом

Князя, что ворвался в наш дом

И четырнадцать городов

Истребил огнём и мечом,

И лопатами загребал

Множество золотых монет,

Я заставлю держать ответ:

Злато вернуть заставлю я,

И врага обезглавлю я.

Так Василий I, не покидая Москвы, стал завоевателем Булгарии. Чудеса!

Другим чудом стала история с вторжением в русское пограничье передовых отрядов непобедимого среднеазиатского полководца Тамерлана (Тимура). В августе 1395 года иноземцы заняли Елец и, казалось, готовы были идти вглубь Руси. Над страной нависла угроза завоевания новым агрессором.

Василий I, не имея военного опыта, дерзнул выступить навстречу Бичу Вселенной. Из Владимира в это время несли икону Владимирской Божьей Матери. 26 августа торжественная процессия вступила в столицу. В этот же день Тимур повернул свои полки в Поволжье.

Это было расценено как бескровная победа, одержанная не земным оружием, а Божественным заступничеством, которое расценивалось как признак общего благоволения, как покровительство Господа Руси и её избранности небом для великих дел. Простые люди объясняли действие иконы тем, что она явилась Тамерлану во сне и до смерти напугала его: «вниде страх в сердце его, вниде трепет в кости его», и непобедимый полководец бежал «аки некими гоним быша».

На Руси Тамерлана называли Темир-Аксаком и в средневековой книжности воспринимали как супостата, побеждённого высшими силами. В «Повести о Темир-Аксаке», созданной в начале XV века, Тимур изображался в крайне неприглядном виде: низкое происхождение, по нраву и повадкам – жестокий разбойник, грабитель и насильник. В повести подчёркивался разбойничий характер государства Тамерлана, основанного путём объединения бандитских шаек. Особенно выделялась роль Темир-Аксака как губителя христианства.

В русском национальном самосознании, переживавшем подъём после Куликовской битвы, победа над Бичом Вселенной подтверждала избранность Руси в христианском мире: «Мы поднялись и стали открыто, он же[10], принизясь, исчез; мы ожили и исцелели, ибо помощь нам дал Господь, сотворивший небо и землю».

…Избавление от угрозы порабощения Руси новым завоевателем стало самым значимым в княжение Василия I. Остальное: борьба с Литвой и посильное противостояние Золотой Орде, собирание русских земель в одно целое – было для того времени делом обыденным, и сын Дмитрия Донского вполне справился с ним.

Василий I присоединил к Московскому княжеству Нижний Новгород, Суздаль, Муром, часть черниговских уделов – Тарусу, Козельск, Переяславль, а также некоторые новгородские земли – Бежецк и Вологду. Был утверждён в подданстве Москве Ростов. Дань, которую платил Василий татарам, была наименьшей. Он уберёг Русь от нападений Литвы.

По отзывам современников, Василий был добросердечен, мягок по нраву, чтим подданными и даже врагами. Он прожил 52 года, завещав великокняжеский престол сыну Василию.

Кстати. Крайний путь, до которого дошли воины Тимура, был Елец. В «Списке русских городов, дальних и ближних», составленном между 1387 и 1405 годами, он не упоминается, то есть в состав Руси ещё не входил. Но придворные летописцы Бича Вселенной раздули итоги его похода до неимоверных масштабов, включив в них захват Москвы (Машкава), о которой не имели никакого представления.

Особой оценки удостоились русские женщины: «Как будто розы, набитые в русский холст».

Сретение на Кучковом поле. Великокняжеский престол Василий I занял в восемнадцать лет, а в двадцать четыре на его долю выпало тяжелейшее испытание, которое он с честью выдержал – защитил русские земли от нашествия Тимура (Тамерлана).

К моменту похода на Русь Железный Хромец (так переводится с персидского прозвание Тимура) уже покорил государства Передней и Малой Азии, Закавказья и Индостана, разгромил Золотую Орду. Его нашествия отличались необычайной жестокостью – разрушением городов и уничтожением большей части населения по всему пути следования. К моменту похода на Русь Тимуру исполнилось пятьдесят девять лет. За его плечами были огромнейший опыт многочисленных походов и войн, признанная слава удачливого полководца. Льстивые царедворцы называли Тамерлана тенью Аллаха на земле. Поистине, Железный Хромец был непобедим, как Бог.

Страх и ужас приходили в покоряемые земли раньше воинов Тамерлана. Летом 1395 года они разорили верховья Дона и захватили город Елец, Василий I имел весьма скромный воинский опыт, но обладал мужеством отца. Не медля ни минуты, с наспех собранным войском он выступил навстречу врагу. В это же время митрополит Киприан отправил посольство за Владимирской иконой Богоматери, обладавшей, по мнению верующих, чудодейственной силой.

В праздник Успения, 15 августа, икону вынесли из Успенского собора Владимира, а 26-го её с молитвами встречали в Москве. Напуганные слухами о жестокостях Тамерлана, москвичи мало надеялись на удачу молодого князя и всю свою энергию обратили к молитве о заступничестве Матери Божией. Чудотворную икону встретили на Кучковом поле. А через день по городу разнеслась радостная весть: Железный Хромец ушёл из Ельца, оставил русские земли! Новость была настолько поразительна, что в неё не сразу поверили, а когда убедились в истинности свершившегося, стали искать причину ухода грозного завоевателя. Не найдя таковой, спасение русских земель от нового Батыева нашествия приписали «заступничеству» иконы Владимирской Богоматери. Русские летописи (все они создавались в монастырях под патронатом их игуменов) донесли до нас следующий рассказ о нечаянном избавлении страны от нашествия Тамерлана.

В ночь того дня, когда москвичи с затаённой надеждой и слезами умиления встречали чудотворную икону, Железный Хромец увидел тревожный сон. Ему снилась гора, с которой навстречу татарским всадникам шли в звенящих золотых ризах православные епископы, а над ними парила лучезарная женщина, грозно взирая на завоевателя. Сновидение обеспокоило Тимура, и утром он призвал к себе учёных мужей, которых возил за собой. Те растолковали сон властителю.

– По-видимому, это была Богородица, покровительница христиан. Появление её в таком грозном виде означает одно – она возбраняет идти на Русь.

Суеверный завоеватель не стал искушать судьбу. В тот же день его войска начали отступление из русских пределов. Через год после этого необъяснимого для москвичей события на Кучковом поле был основан Сретенский монастырь, к которому ежегодно 26 августа совершался торжественный крестный ход.

Кстати, восточные хроники запечатлели «факт» взятия Тимуром Москвы (Машкав): «Прибыв туда, победоносное войско также опустошило всю ту область вне города, разбило и уничтожило всех эмиров тамошних».

Шереф-ад-дин Йезди так рассказывал о «добыче», захваченной в Москве и её окрестностях: «Оказалось столько драгоценностей, что им не видно было счета: и рудное золото, и чистое серебро, затмевавшее лунный свет, и холст, и антиохийские домотканые ткани… целыми вьюками блестящие бобры, чёрных соболей также несметное число, горностаев столько связок, что не перечтёшь… меха рыси, освещающие опочивальни, как родимое пятно ночи, упавшее на лицо дня, блестящие белки и красные, как рубины, лисицы, равно как и жеребцы, не ведавшие ещё подков. Кроме всего этого, ещё много других сокровищ, от счёта которых утомляется ум».

Действительно, добыча, захваченная войсками Тамерлана, превосходила всякое воображение. Даже младшие воины среднеазиатского завоевателя получили до сотни голов скота на человека. Но взято всё это было не в русских княжествах, а в Золотой Орде, материальные богатства которой скапливались полтора столетия за счёт покорённых народов. Льстивым летописцам того, кто олицетворял для них тень Аллаха на земле, было, конечно, не с руки копаться в происхождении его богатств – главное, что они были. Другое дело – современные историки. Вот их взгляд на заблуждения средневековых коллег.

Пройдясь огнём и мечом вдоль Волги, Тимур дал отдых своим войскам в районе Ельца, который был в то время столицей буферного княжества, располагавшегося между Золотой Ордой и землями Рязани. В описании путешествия митрополита Пимена, проходившего в 1389 году, читаем об этом княжестве: «Бысть же оне путное шествие печално и унылчиво, бяше бо пустыня зело всюду, не бе бо видети тамо ничтоже: ни града, ни села, пусто же все и не населено, нигде бо видети человека, точию пустыни велиа, и зверей множество».

Тамерлан стоял лагерем около Ельца две недели. За это время его разведчики, посланные в разные стороны, убедились в убогости лежавших перед ними земель. А советники завоевателя пришли к мысли, что Железный Хромец достиг «крайних пределов северных стран» и дальше идти нет смысла. Данные разведки и доводы «учёных мужей» побудили Тимура к отходу от русских границ.

Это, конечно, стало спасением для русских княжеств, так как в мощи войск завоевателя сомневаться не приходится.

Худой мир. Довольно широко известно, что в августе 1395 года Москва спаслась от нашествия Тамерлана. Но мало кто знает, что в следующем месяце Русь лишилась Смоленска, вероломно захваченного литовским князем Витовтом, отцом супруги московского князя. Н.М. Карамзин замечает по этому поводу: «Нет сомнения, что Василий Дмитриевич с прискорбием видел сие новое похищение российского достояния и не мог быть ослеплён ласками тестя, но ему казалось благоразумнее соблюсти до времени приязнь его».

С целью урегулирования отношений с вероломным родственником сын Дмитрия Донского, к сожалению, не обладавший военными талантами своего родителя, вступил в дипломатические переговоры с Витовтом. Проходили они в Смоленске с конца 1396 года до весны 1397-го. Велись переговоры трудно, так как целью встречи было утверждение границ между Московским княжеством и Литовским. «Захватив Ржев и Великие Луки, – писал Карамзин, – властвуя от границ псковских с одной стороны до Галиции и Молдавии, а с другой – до берегов Оки, до Курска, Сулы и Днепра, сын Кестудиев был монархом всей южной России, оставляя Василию бедный Север, так что Можайск, Боровск, Калуга, Алексин уже граничили с Литовским владением».

Василий Дмитриевич вынужден был признать завоевание Смоленска Литвой. В ответ на это Витовт согласился на поставление московским князем «своего» епископа, что означало церковную независимость всех русских земель, входивших на тот момент в состав Литовского княжества. Обстоятельство весьма значительное, способствовавшее единению православных.

Смоленская встреча князей имела и ещё один скрытый подтекст – путь великого князя впервые лежал не на Восток, в Орду, а на Запад. Именно с этого времени началась переориентация Руси на Европу, к сожалению, проходившая очень неровно и замедленно.

О чём рассказали монеты? В 1399 году Тохтамыш потерпел поражение от хана Заволжской Орды Темир-Кутлуя. Власть в Сарае изменилась. Но наследник Дмитрия Донского, московский князь Василий I, не спешил приветствовать нового владыку Золотой Орды. Время шло, а Василий Дмитриевич и не помышлял просить у верховного сюзерена подтверждения своих прав на великое княжение.

Ордынцы, обеспокоенные сей «дерзостью», писали ему: «А Темир-Кутлуй сел на царство, и ты улусу государь ученился, и от тех мест у царя еси во Орде не бывал, царя еси в очи не видал, ни князей, ни старейших бояр, ни меньших, ни иного еси никого не пресылывал, ни сына, ни брата, с которым словом не посылывал».

Действительно, ситуация необычная: в Золотой Орде произошли кардинальные изменения, а Москва вроде бы и не обратила на это никакого внимания, даже поздравить нового владыку не удосужилась. Но и это ещё не всё. В знак покорности и подчинения Орде на оборотной стороне монет Московского княжества выбивалось имя правителя Золотой Орды. С воцарением Темир-Кутлуя на них появился титул «великий князь всея Руси».

Выражение «всея Руси» было заимствовано из титулатуры русских митрополитов, духовная власть которых простиралась не только на великорусские земли, но и на западные русские территории, оказавшиеся под властью Литвы и Польши. Великие князья Владимирские такой властью не обладали. Поэтому слова «всея Руси» в их титуле означали пока лишь политическую прокламацию, которая указывала на то, что страна осознала свою силу и полна решимости доказать это на деле. К сожалению, княжеские междоусобицы, «неустройство» Русской земли, опять отодвинули час освобождения её.

«Самозвонно и самодвижно». В 1404 году в Кремле «для общей пользы горожан» установили первые часы. Для размещения часового механизма неподалёку от Успенского собора и палат великого князя была построена специальная башня. Летописцы отметили это событие как весьма примечательное:

«В лето 6912 князь великий Василий Дмитриевич замыслил часы и поставил их на своём дворе, за церковью святого Благовещания. Часы же эти называются часомерье: каждый час ударяют молотком в колокол, размеряя часы ночные и дневные. И не человек ударяет, но по подобию человека – самозвонно и самодвижно. Мастер же тем часам некий чернец, сербин, по имени Лазарь. Цена же тем часам больше полутороста рублей».

По-видимому, следует отметить, что в практической жизни москвичей ХV столетия счёт времени вёлся только в светлую часть суток, то есть днём. Количество часов в нём колебалось от семи до семнадцати, что зависело от сезона. Первый час поэтому мог соответствовать по современному счёту времени трём, четырём, пяти, шести, семи и восьми часам (в зависимости от восхода солнца). Соответственно передвигались часы с утра, обеда и вечера.

Жили россияне с принятием христианства (988) по юлианскому календарю, счёт годов по которому вёлся от «сотворения мира» Богом, что произошло, по учению церкви, за 5508 лет до новой эры (Рождества Христова). Новый год начинался тогда 1 марта, с весны, с пробуждения природы.

Устройство городских часов в начале ХV столетия было явлением крайне редким и удовольствием очень дорогим. Достаточно вспомнить, что отцу Василия Дмитриевича за захоронение 24 тысяч москвичей пришлось выложить 300 рублей. Затраты труда и нервов в том и другом случае, конечно, несопоставимы. Но часы! Это было ново и престижно. После Майнца, Севильи и Любека Москва стала четвёртым городом в Европе, позволившим себе такую роскошь. А это лишний раз подчёркивало, что Московское княжество с каждым годом становилось экономически всё более сильным, хотя продолжало испытывать тяжесть набегов татар и беды междоусобиц.

Кстати. Первые часы именовались боевыми или колокольными. Название «куранты» для башенных часов появилось только в середине XVIII столетия и происходит от французского dance courante – быстрый танец. Он был очень популярен и использовался часовщиками в рекламных целях – незамысловатая мелодия звучала во многих домах парижан.

Вознесенский монастырь. Похоронив супруга, великая княгиня Евдокия в память о нём построила небольшую церковь Вознесения Господня. Этот храм был возведён у Фроловских (Спасских) ворот, где княгиня встречала мужа после его возвращения с Куликова поля. Думая о своём последнем часе земной жизни, Евдокия создала при церкви первую в Москве женскую обитель. В «Степенной книге» по этому поводу говорится: «В царствующем граде постави церковь ка-менну Вознесения и монастырь честен возгради, иже и ныне есть девичий общежительный монастырь».

В последующие столетия в обители было построено ещё два храма: церковь Михаила Малеина и церковь святой великомученицы Екатерины. В конце XVIII века к монастырю отошла часть Кирилло-Белозерского подворья с церквями Афанасия и Кирилла.

В кельях Вознесенского монастыря находили приют в основном инокини из княжеских и боярских семей. Благодаря их щедрым вкладам и попечению великих княгинь и цариц в ризницах его храмов находилось много дорогой утвари и уникальных икон, украшенных жемчугом, драгоценными камнями и серебряными ризами. В церкви Михаила Малеина хранилась реликвия города – герб Москвы (каменная скульптура Георгия Победоносца), снятый при ремонте Спасской башни Кремля.

Вознесенский монастырь был одним из богатейших в России. К 1764 году за ним числилось 16 тысяч крестьян. Обитель владела обширными земельными угодьями, в том числе в районе современных Благовещенского переулка и Новой Басманной улицы.

С тех пор как у южного входа в соборный храм Вознесения Господня установили саркофаг с прахом великой княгини Евдокии (1407), он стал усыпальницей дочерей и жён великокняжеских и царских семейств (до этого их хоронили в монастыре Спаса на Бору). Последней в храме Вознесения была погребена Наталья Кирилловна Нарышкина, мать Петра I. К концу XIX столетия под его сводами находилось 35 гробниц.

За свою многовековую историю Вознесенский монастырь многое видел и пережил. В 1605 году в нём содержалась инокиня Марфа – в миру великая княгиня Мария Нагая, последняя жена Ивана Грозного, мать убиенного царевича Дмитрия. Под давлением изменников-бояр она «по-матерински» благословила на царство Лжедмитрия, а затем с «умилением во взоре» наблюдала за возведением его на престол.

В стенах Вознесенского монастыря побывала и дочь польского воеводы Юрия Мнишека – Мария. Некоторое время в этой обители находилась царевна Ксения Годунова, взятая Лжедмитрием в наложницы. Здесь содержалась отвергнутая жена Петра I Евдокия Лопухина, после смерти сына Алексея переведённая в Шлиссельбургскую крепость.

…Монастырские храмы неоднократно горели и перестраивались, тем не менее обитель просуществовала до 1929 года, когда была снесена новыми хозяевами страны для нужд, которые они считали более насущными, чем служение Богу.

«Имеем одну веру». Грек из Морей Фотий был рукоположен митрополитом Киевским и всея Руси в апреле 1410 года. Но Украина в то время (и позднее) входила в состав Великого княжества Литовского. Витовт, правивший Литвой, стремился подчинить православное население и в религиозном плане. Поэтому он направил в Константинополь посольство с просьбой избрать митрополитом Киевским своего ставленника Григория Цымвлака. Патриарх отказал ему в этом.

Тогда удачливый завоеватель собрал в Вильно иерархов Юго-Западной Руси. На соборе присутствовали епископы: Полоцкий и Литовский Феодосий, Исаакий Черниговский, Дионисий Луцкий, Герасим Владимирский, Севастиан Смоленский, Харитоний Хельмский и Евфимий Туровский. Решением этих лиц митрополит Фотий был лишен власти над Киевской церковью (1415).

В обращении к верующим, выпущенном по этому поводу, мятежные епископы так обосновывали свои действия: «Видя запустение церкви Киевской, главной в Руси, имея пастыря только именем, а не делом, мы скорбели душою, ибо митрополит Фотий презирал наше духовное стадо, не хотел ни править оным, ни видеть его, корыстовался единственно нашими церковными доходами и переносил в Москву древнюю утварь киевских храмов».

Оболгав митрополита Фотия, а заодно и патриарха Царьградского, епископы Юго-Западной Руси воздали хвалу инициатору раскола: «Бог милосердный подвигнул сердце великого князя Александра Витовта Литовского и многих русских земель господаря: он изгнал Фотия и просил иного митрополита от царя и Патриарха. Но, ослеплённые неправедною мздою, они не вняли молению праведному. Тогда великий князь собрал нас, епископов, всех князей литовских, русских и других подвластных ему бояр, вельмож, архимандритов, игуменов, священников. И мы в Новом Граде Литовском, в храме Богоматери, по благодати Святого Духа и преданию Апостольскому посвятили Киевской церкви митрополита, именем Григория, и свергнули Фотия».

Понимая, что решение собора не имеет силы без утверждения его патриархом, раскольники обосновывали свои действия ссылками на примеры других стран и учение апостолов: «Епископы издревле имели власть ставить митрополитов и при великом князе Изяславе посвятили Климента. Так и болгары, древнейшие нас в христианстве, имеют собственного первосвятителя. Так и сербы, их земля не может равняться ни величеством, ни множеством народа с областями Александра Витовта.

Но что говорить о болгарах и сербах! Мы последовали уставу Апостолов, которые предали нам, ученикам своим, благодать Святого Духа, равно действующую на всех епископов. Собираясь во имя Господне, святители везде могут избирать достойного учителя и пастыря, самим Богом избираемого».

В своём стремлении угодить организатору раскола мятежные епископы всячески чернили не только Фотия, но и главу всех православных: «Да не рекут люди посторонние: государь Витовт иной веры, он не печётся о Киевской Церкви, которая есть мать русским, ибо Киев есть мать всем городам нашим. Да не скажут легкомысленные: отлучимся от них, когда они удалились от церкви Греческой!

Нет, мы храним предания Святых отцов, клянем ереси, чтим Патриарха Константинопольского и других. Имеем одну веру с ними, но отвергаем только беззаконную в церковных делах власть, присвоенную царями греческими. Ибо не Патриарх, но царь даёт ныне митрополитов, торгуя важным первосвятительским саном».

Поставление митрополитом Григория Цымвлака было открытым мятежом иерархов Юго-Западной Руси и вело к расколу. К тому же проходило это деяние под эгидой католического правителя, что ещё более усугубляло ситуацию. Понимая всю шаткость своей позиции, собор прикрыл неблаговидность и неправомерность свершившегося своей «святостью»: «Всякое деяние благо, и всяк дар совершенен, свыше исходящий от Отца светом. И мы приняли сей дар Небесный; и мы утешились оным, епископы стран российских, друзья и братья по Духу Святому».

Москва, конечно, не приняла решение собора Юго-Западной Руси. Не встретило понимания постановление мятежных иерархов и в их епархиях – люди боялись усиления католиков. Но поддержать население земель, оторванных от русских княжеств, Москва не могла – не имела сил. К счастью, вопрос решился довольно скоро сам собой – Григорий Цымвлак умер, а выдвинуть ещё одну марионетку на Киевский стол Витовт не решился. Победил Фотий, победила старая русская доктрина: не только одна вера, но и одна Церковь.

Тёмные дела Василия I. Домовой церковью московских государей служил Благовещенский собор Кремля. Его настоятель являлся духовником великокняжеской семьи. История собора полна тайн. Здание, которое существует сегодня, третье по счёту. О постройке первого историки предпочитают говорить предположительно. Строительство второго в «Путеводителе к древностям и достопримечательностям Московским» Льва Максимовича даётся за 1397 год.

Согласно Троицкой летописи, весной 1405 года «почаша подписывати церковь каменую святое Благовещение на князя великого дворе, не ту иже ныне стоит. А мастеры бяху Феофан иконник гречин, да Прохор старец с Городца, да чернец Андрей Рублев. Да того же лета и кончаша ю». То есть над росписью собора работали лучшие художники того времени.

Феофан Грек исполнил в соборе фрески «Апокалипсис» и «Корень Иессеев». Об этом сообщал Епифаний Премудрый своему тверскому знакомому Кириллу в 1415 году, ни словом не упомянув об их гибели. То есть первый Благовещенский храм ещё существовал. И вдруг!

И вдруг, по сообщению Ростовского свода, в 1416 году «кончали церковь на Москве Благовещение на великого князя дворе». О том же читаем в Софийской II и Львовской летописях: «Создана бысть церковь камена на Москве, на великого князя дворе, Благовещение, месяца июля 18».

Поразительно, но великокняжеские летописцы умолчали как о постройке и использовании первого храма, так и о возведении второго. В чём дело? Если первый храм пострадал от пожара 1415 года, то это как раз самое подходящее объяснение для постройки второго. Но московские летописи молчат. И потом, что помешало им увековечить постройку храма? Умолчать о великих живописцах, которые работали в нём?

Исследователи нашего времени связали молчание московских сводов с рождением у Василия I сына. Великому князю было сорок четыре года – возраст для средневековой Руси весьма почтенный. Наследника уже не ждали, и появление его кардинально изменило планы князя, глядевшего далеко вперёд.

Великокняжеский престол по старой русской традиции передавался старейшим членам рода. В данном случае его должен был получить брат Василия I. Появление наследника натолкнуло великого князя на мысль закрепить престол за своей семьёй. «После рождения сына Василия, – пишет современный историк, – скромные размеры церкви и отсутствие в ней патронального придела Василия Кесарийского перестали соответствовать замыслам Василия Дмитриевича, собравшегося нарушить отцовское завещание и древний обычай наследования великокняжеского трона». С точки зрения россиянина XV столетия, такие деяния, как самочинное разрушение почти нового и дорогого храма, уничтожение освящённых фресок великих мастеров, нарушение воли отца, были глубоко безнравственными. И, конечно, московские князья всячески пресекали малейшие попытки предать гласности неблаговидные поступки великого князя. Замыслы Василия I воплотились в жизнь через гражданскую войну, продолжавшуюся более двух десятилетий, и стоили его сыну самого ценного, что даёт природа человеку.

Пояс раздора. В 1432 году семнадцатилетний великий князь Василий II Васильевич женился на Марии Ярославне, внучке В.А. Храброго. На свадебном пиру присутствовали сыновья галицкого князя Юрия Шемяки – Василий Косой и Дмитрий Шемяка. В разгар торжества наместник Ростова привлёк всеобщее внимание восклицанием:

– Глядите, а ведь на Косом пояс самого Донского!

Пояс, золотой на цепях с камнями, действительно принадлежал герою Куликовской битвы, и было непонятно, как он оказался у разбойного сына князя Юрия. Поэтому Софья Витовтовна, мать Василия II, без церемоний сорвала с Косого драгоценность. Оскорблённые Юрьевичи покинули пир, суля молодым нелёгкую жизнь. И она действительно оказалась таковой.

Василий II унаследовал великокняжеский престол в феврале 1425 года. Было ему тогда десять лет, и за него правила мать, дочь князя Витовта, с именем которого зажглась и погасла слава литовского народа.

Буквально на следующий день после провозглашения Василия II великим князем в Москву прибыл гонец от Юрия с угрозами. Обе стороны начали готовиться к вооружённой схватке. Но на первый раз обошлось, хотя такое начало правления Василия II не предвещало ничего хорошего.

Пять лет моровое поветрие косило народ. Было не до усобиц, но Юрий не оставлял надежды на великокняжеский стол. Наконец решили поставить этот вопрос перед ханом Золотой Орды. И тут молодому правителю очень помог боярин Иван Дмитриевич, хитрый и острый на язык.

– Царь верховный! – обратился он к хану. – Юрий ищет великого княжения по древним правам русским, а Василий – по твоей милости. Что значат мёртвые грамоты, где всё зависит от воли хана? Шесть лет Василий Васильевич на престоле. Ты не свергнул его, следственно, сам признал государя законным!

Василий II получил ханский ярлык. В Москве представитель хана Улан-царевич торжественно посадил Василия на великокняжеский престол у Золотых дверей храма Богоматери. С этого времени (1432 год) Владимир утратил право столичного города, таковым стала Москва, но вражда между дядей и племянником не погасла.

До своей смерти (6 июня 1534 года) Юрий дважды захватывал Москву и объявлял себя великим князем. Первый раз москвичи, потерпев некоторое время его самоуправство, изгнали самозванца. Это был единственный случай в нашей истории, когда вопрос о главе страны решал народ.

Второй раз вернуть престол Василию II помогла кончина беспокойного дяди. Его место занял сын – Василий Косой, который занялся захватом и грабежом северных районов Руси. Кончилось это трагично для него (и не только): в схватке у Ростова Косой был взят в плен и по приказу великого князя ослеплён. Такое злодейство было совершено впервые на Руси и вскоре аукнулось его зачинщику.

Следующее десятилетие (1435–1445) правления Василия II было поглощено отражением набегов татар и каверз другого сына покойного дяди – Дмитрия Шемяки. В сражении у Суздаля великий князь потерпел поражение и попал в плен к татарам. Москвичи были в ужасе: они никогда не видели своих князей в неволе у иноземцев. К этому несчастью случился ещё пожар в Кремле. Сгорел весь город. Летописец отмечал: «Ни единому древеси в граде не остатися, церкви каменные распадошася, а стены градные каменные падоша во многих местах». Погибло около трёх тысяч человек.

Дмитрий Шемяка радовался несчастьям великого князя и уговаривал татар не отпускать его. Но у хана Махмета были свои проблемы, и он освободил Василия с уговором об умеренной дани.

1 октября 1445 года Василий II прибыл в Москву. Его въезд в столицу ознаменовался землетрясением – первым из упоминаемых в летописях.

Следуя обычаю, зимой Василий отправился помолиться в обитель Святой Троицы. В это время Шемяка захватил Москву, а его подручные – великого князя, которого привезли во двор соперника. Там 20 февраля 1446 года великого князя ослепили. Вот как описал это злодеяние Валерий Язвицкий в романе «Иван III – государь всея Руси»:

«Два дня и две ночи в муках провел Василий Васильевич, не зная, что его ждёт. Ещё большие муки терпел он от обидных речей Никиты Константиновича, злого недруга, переметчика окаянного.

На третий день, в среду, пришёл к нему в подклеть сам князь Димитрий Юрьевич Шемяка с боярами своими, со слугами и холопами. Сзади же, за боярами хоронясь, был и князь Можайский Иван Андреевич. Да и Шемяка не прямо глядел, а только исподтишка на Василия Васильевича взглядывал.

Гремя цепями, встал с лавки великий князь, впился глазами в Шемяку, пронизал насквозь. Потемнело лицо у Димитрия Юрьича, пятна пошли по нему, а глаза его всё книзу смотрят, только ресницы дрожат, словно хотят, да не могут подняться.

Вдруг взгляды их сами встретились, и побледнели оба князя, как мел. Сжал кулаки Василий Васильевич, а у Шемяки, как у коня, ноздри раздулись…

– Вор, вор ты предо мной! – закричал Василий Васильевич. – Проклят от Бога, Иуда! Крест целовал лобзаньем Иудиным. Не примет тя Москва, не примет!

Смутился Шемяка, чуя всю неправду свою, но злоба оттого сильней разгоралась. Задрожали у него губы, запрыгали.

– Не яз, а ты – Иуда! – взвизгнул он в бешенстве. – Пошто татар привёл на Русскую землю! Города с волостями отдал в кормленье поганым? Татар любишь, а христиан томишь без милости! Совсем отатарился и речь татарскую боле русской любишь!

– Ложь слово твоё, окаянный! – вскричал снова Василий Васильевич. – Что есть зла сего злее, как в обете крест целовати и целованье преступати! Оба вы с Можайским лживо пред Богом ходите. Волци в одеждах овчих!..

Ворвался в подклеть Никита Константинович, боярин Шемякин, а за ним слуги с горящей жаровней, а в ней – прут железный.

– Злодей! – распаляясь и топая ногами, неистово вопил Шемяка. – Ты брата моего ослепил, Василья Юрьича!

Великий князь Василий II Тёмный

Зашумели, закричали кругом холопы, сбили с ног великого князя, вцепились в него, как борзые, растянув на полу. Понял всё Василий Васильевич, обмер, да не успел и мыслей собрать, как жаром пахнуло в лицо ему – и вдруг зашипел глаз его. Пронзительный крик оглушил всех в подклети, а Василий Васильевич сразу сомлел, словно умер, и не чуял уже, как и другой его глаз зашипел и вытек…»

Дикая расправа с великим князем подвигла группу его сторонников на объединение для борьбы с Шемякой. В 1447 году Москва была освобождена, и Василий II вернулся в столицу. Впереди (ещё пятнадцать лет) были прежние заботы, ставшие чуть не бытовыми: отражение набегов татар, схватки с Шемякой, пожары. Но главным всё же оставалась междоусобица, которая продолжалась боле четверти века и наложила тяжелейший отпечаток как на личную жизнь великого князя, так и на судьбы его подданных и государства. Годы правления Василия II, прозванного Тёмным, одна из самых драматичных страниц русской истории.

Обычно великого князя Василия Васильевича называют правителем слабым, забывая при этом о двух поворотных моментах в его жизни и деятельности. Первое – любой другой на его месте после жестокого надругательства врагов был бы не способен к дальнейшей борьбе, а Василий II преступил свою немощь, превозмог бессилие человека, потерявшего зрение. Второе. Он был отцом Ивана III, властителя жёсткого и успешного, первого, названного народом Грозным. Именно он подготовил будущего государя всея Руси, сделав его своим соправителем в десять лет. На наш взгляд, Василий II фигура не только трагическая, но и до конца не понятая ни современниками, ни потомками.

Кстати. Великий князь Василий II Васильевич умер в 1462 году в возрасте сорока шести лет. Интересна история его болезни (и лечения), кратко записанная протопопом Архангельского собора Алексеем:

«На Федоровой неделе князь великий, чая собе облегчения от сухотные болести[11], повелел себя жещи, яко же есть обычай болящим сухоткою. И, зажигая трут, ставили его ему на многих местах тела. Раны же его от сожжения разгнишася, и бысть ему болезнь тяжка. И от болезни той преставися, марта в двадцать седьмой день, в субботу, в третий час нощи. В утрий же день, в неделю, погребен бысть в церкви святого архангела Михаила на Москве, иде же вси велиции князи, род их, лежат».

Русский Нострадамус. В начале 90-х годов прошлого столетия в отечественной прессе бурно обсуждались пророчества Мишеля де Нотрдама, вошедшего в историю под именем Нострадамуса (1503–1566). При этом восторженные почитатели великого француза совершенно игнорировали тот факт, что столетием раньше на Руси жил не менее удачливый прорицатель будущего – Василий Немчин.

Немчин, по-видимому, не фамилия, а прозвище, указывающее на происхождение из «немцев» (иностранцев). Но родился он в древних русских землях, вблизи Полоцка, предположительно, в 1376 году. Итогом жизни Немчина стала книга пророчеств, над которой он работал тридцать лет. Все его пророчества о России.

Василий Немчин предсказал правление великих князей Василия III и Ивана III и всех царей, начиная с Ивана Грозного. Про Петра I Немчин писал, что он «будет подобен ликом коту, в нём будет бороться Бог с дьяволом. И великие, и бесовские дела произведёт он, и великие загадки задаст своим потомкам».

Немчин предсказал все главные события в России XIX века: войну с Наполеоном и постепенное разъединение держав «бесовской работой». Он писал о «страшной бесовской силе под красными стягами и о царе, обречённом в жертву».

А вот его пророчество в отношении XX века: «После семи десятков лет мерзости и запустения бесы побегут с Руси». За этим последуют тяжелейшие последние пятнадцать лет столетия, когда развал коснётся всех сторон жизни страны. За власть в это время будут бороться «меченый» и «великан», затем – «наполовину лысый и наполовину волосатый».

На начало XXI века Немчин обещал появление у власти военного – «шлемоносца», затем «златовласой жены» и «великого Гончара». Последнему предсказывалось «долгое и блаженное правление».

Дождёмся ли мы его?

* * *

1426 год. Москва – политический центр России. «В связи с непреходящим значением деяний великих князей московских Иоанна I Даниловича (Калиты), Василия I Дмитриевича, великой княгини московской Софии Витовтовны и митрополитов киевских и всея Руси – святителей Петра и Фотия во благо Москвы было бы справедливо и необходимо увековечить память о них для потомков…» (Литературная газета. 2005/25. С. 4. – Группа деятелей культуры).

1427 год. В Андрониковом монастыре построен из белого камня Спасский собор. Сегодня это одно из древнейших сооружений города.

1432 год. Улан-царевич, представитель Золотой Орды в Москве, провозгласил Василия II великим князем. С этого времени Владимир утратил право столичного города Руси, хотя в титуле великих князей всё ещё именовался раньше Москвы.

«Толпа негодующе зашумела». После смерти Фотия русским митрополитом избрали епископа Рязанского и Муромского Иону. Утвердить эту кандидатуру должен был константинопольский патриарх. Но на Руси шла феодальная война великого князя Василия II с удельными князьями, и Иона долго не мог попасть в Царьград, а когда прибыл туда, то узнал, что в митрополиты уже посвящён грек Исидор. Это был человек, славившийся своим красноречием и изощрённостью ума, знаток сочинений Гомера, Софокла и Цицерона. Он пользовался расположением не только вселенского патриарха, но и папы как сторонник соединения (унии) православной и католической церквей.

В Москву Исидор прибыл в начале апреля 1437 года. Встретили его неприязненно, но ловкий священнослужитель довольно быстро переломил настроение великого князя и его окружения. Не прошло и полугода, а Исидор получил от Василия II деньги, свиту в сто человек, обоз с дарами и разрешение отбыть на церковный собор, на котором решался вопрос об унии! Отпуская новоназначенного митрополита в Италию, великий князь предупредил его:

– Отцы и деды наши не хотели слышать о соединении законов греческого и римского; я сам не желаю сего. Но если мыслишь иначе, то иди; не запрещаю тебе. Помни только чистоту веры нашей и принеси оную с собою!

Собор проходил в Ферраре и Флоренции. Диспуты виднейших представителей католической и православной церквей продолжались два года.

Победили первые. Договор об унии двух церквей признавал папу главой вселенской церкви. Исидор скрепил его своей подписью, добавив к ней: «Подписуюсь с любовью и одобрением». После этого он не спеша отправился к своей пастве.

Будучи в Венгрии, Исидор разослал по всем подвластным ему епархиям грамоты, в которых сообщал об итогах работы Флорентийского собора. «Возвеселитеся ныне о Господе, – призывал митрополит, – Церковь Восточная и Римская навеки совокупились в древнее мирное единоначалие. Вы, добрые христиане церкви Константинопольской, русь, сербы, волохи, и все верующие во Христа! Приимите сие святое соединение с духовной радостию и честию. Будьте истинными братьями христиан римских. Един Бог, едина Вера: любовь и мир да обитают между вами!»

Воззвание Исидора посеяло панику среди его паствы. По замечанию Н.М. Карамзина, «народ бежал из храмов».

В такой обстановке, при таком настрое православных митрополит прибыл 19 марта 1441 года в Москву, будучи в отлучке три с половиной года! Первая встреча Исидора с духовенством и обывателями проходила в Успенском соборе. Митрополит пришёл в окружении многих сановников; перед ним несли латинский крест. Люди заволновались, послышались возмущённые крики.

Но вот началась служба. В литургии Исидор помянул папу Евгения вместо положенного по чину поминания вселенских патриархов. Толпа негодующе зашумела.

Дальше – больше: дьякон Исидор встал на амвоне и громогласно начал читать хартию Восьмого собора:

– Да веселятся небеса и земля! Разрушилось средостение между Восточною и Западною Церковию; мир возвратился на краеугольный камень Христа; два народа уже составляют единый; мрачное облако скорби и раздора исчезло; тихий свет вожделенного согласия сияет паки. Да ликует мать наша Церковь, видя чад своих, после долговременного разлучения, вновь совокупленных любовию; да благодарит Всемогущего, который осушил се горькие об них слезы…

Из дальнейшего текста хартии следовало, что уния понимается католической церковью весьма своеобразно – как подчинение ей православной, как своё полное и безусловное господство. Это вызвало гнев великого князя, который тут же, в соборе, назвал Исидора лжепастырем, губителем православных душ и еретиком.

Василий II приказал арестовать митрополита. Исидора заключили в Чудов монастырь. Собор русского духовенства, срочно созванный по этому случаю, осудил тайного ставленника Рима. Святители и вельможи из окружения великого князя признавались:

– Государь! Мы дремали; ты един за всех бодрствовал, открыл истину, спас веру: митрополит отдал её на злате римскому папе и возвратился к нам с ересью.

Дальнейшая судьба Исидора полностью разоблачила его как ставленника и верного слугу католической церкви. Что касается Василия II, то он не удовлетворился изгнанием неугодного ему митрополита, а своей властью приказал избрать нового, из среды русских архиереев. Выбор духовенства вновь остановился на Ионе. Великий князь согласился с этим. В Константинополь пошло его письмо с пониманием последних событий.

«Мы созвали боголюбивых Святителей нашей земли, – сообщал Василий II, – да изберут нового достойнейшего митрополита, как и прежде, в чрезвычайных случаях, у нас бывало. Ho, – продолжал князь, – хотим соблюсти обряд древний: требуем твоего царского согласия и патриаршего благословения, уверяя вас, что никогда произвольно не отлучимся от церкви греческой, доколе стоит держава Русская. И так ожидаем, что вы исполните моё прошение и не замедлите уведомить нас…»

Однако поставление Ионы в митрополиты вновь не состоялось из-за разгоревшихся междоусобиц и колеблющейся позиции церкви.

Фальшивомонетчики. Находясь в зависимости от Золотой Орды, московские князья не чеканили своих денег, так как это жёстко пресекалось восточными властителями. Проще было выпускать из собственного серебра ту же татарскую монету. То есть формально московским князьям и принадлежат лавры первых фальшивомонетчиков.

Первым частным фальшивомонетчикам был Фёдор Жеребец – «ливец и весец», то есть литейщик и весовщик. Используя навыки, полученные на официальной службе, Фёдор начал изготавливать гривны из сплавов серебра с оловом и свинцом.

Гривны представляли собой слитки серебра весом от одного до половины фунта. Для ХV столетия это были больше деньги, которые были в ходу только среди купечества и знати. Конечно, торговые люди легко отличали фальшивые гривны от подлинных, а потому деятельность предприимчивого «ливеца» была быстро пресечена. Случилось это в 1447 году.

Казнь фальшивомонетчика

В качестве кары фальшивомонетчикам применялась одна – горло их заливали расплавленным металлом. Существует мнение, что для этого использовали серебро. Но это едва ли соответствует действительности – дорого. Свинец и олово так же успешно справлялись с желаемой палачами целью.

Впрочем, профессия фальшивомонетчика для XIV – ХV веков была ещё довольно «экзотической». По-настоящему «денежные воры» развернулись только в конце княжения Василия III, когда в оборот была введена собственная монета. Летописец сетовал по этому поводу: «При державе великого князя Василия Ивановича начала безумнии человецы, научением диавольским деньги резати и злой примес класти, того много лет творяху».

«Денежные воры» настолько осмелели, что стали изготавливать приспособления для отливки монет («снасти денежные») не только для себя, но и на продажу. Мастерство их было настолько прибыльно, что многих не пугала даже перспектива отведать горячего металла.

Грамота на бересте. Летом 1988 года в Историческом проезде Москвы велись большие земляные работы, за которыми (как это и положено) наблюдали археологи. Вначале были расчищены пилоны (массивные столбы), когда-то стоявшие по сторонам Воскресенских ворот Китай-города, затем – фундаменты Иверской часовни, галереи Монетного двора и основание моста через реку Неглинную. После снятия вымостки Красной площади XII столетия пошёл слой предшествующего времени, в нём-то и была сделана долгожданная находка – фрагмент берестяной грамоты.

Документ обнаружили вблизи восточного пилона Воскресенских ворот 27 августа. Грамота представляет собой столбец из семнадцати строк по четыре-пять знаков в каждой. Размер её – шестнадцать сантиметров на три. Это – фрагмент большого документа, написанный полууставом ХV века. В смысле содержания находка ничего не даёт, тем не менее учёные высоко оценили её значение. Почему?

Ответить на этот вопрос нам помогает справочник «Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в СССР». Из него узнаём, что к настоящему времени учтено около 500 таких книг XI–XIII веков, и все они, за единственным исключением, относятся к церковному обиходу. От XII столетия до нас дошли только две книги светского содержания, от XI – ни одной! Поэтому история Руси до ХIV столетия излагается по поздним рукописям, что сильно обесценивает их.

Конечно, восполнить наши знания о ранних веках русской истории помогают такие дисциплины, как археология, нумизматика, этнография и языкознание. Памятники археологии и искусства тоже говорят о многом, но всё же не могут заменить текстов, которые представляют собой не плоды человеческой деятельности, а самого человека с его индивидуальностью, мыслями и языком.

Но в 1951 году положение в исторической науке изменилось к лучшему, именно тогда в Новгороде были найдены первые берестяные грамоты. К настоящему времени количество таких грамот, относящихся к XI–XIII векам, перевалило за две с половиной сотни. Находка этих своеобразных документов русского средневековья позволила сделать важнейшие выводы о диалектных различиях на севере и юге восточнославянской территории, а следовательно, и о заселении её группами славян, которые в процессе объединения создали Древнерусское государство Х – ХII веков.

О том, что в Московском княжестве писали на бересте ещё во времена Дмитрия Донского и Сергия Радонежского, известно было давно, но материальным подтверждением этого стала находка, сделанная на исходе августа 1988 года. Находка фрагмента на бересте, извлечённого из недр Исторического проезда, всполошила научный мир, так как с этим событием учёные связывают большие надежды. Академик В.Л. Янин писал по этому поводу: «Очевидно, что дальнейшее движение исторической науки к познанию подлинного прошлого зависит от успехов археологии. Будем ли мы знать свою историю в том объёме, который ещё хранит почва древних городов, или нам достанутся случайные обрывки? Ответить на эти вопросы можем только мы сами».

Ну а то, что переписка на бересте имела весьма широкое распространение в Древней Руси, подтвердила недавняя находка первой такой грамоты в Западной Украине, в Звенигороде Галицком.

Святитель Иона. После изгнания из Москвы Исидора Василий Тёмный приказал избрать нового митрополита из среды русских архиереев. Выбор духовенства вновь пал на Иону (его уже избирали в 1431 году).

Будущий святитель родился на Костромской земле. В 12 лет стал иноком в одном из местных монастырей. Затем перешёл в московский Симонов монастырь. В нём старцы свято соблюдали древнее благочестие и воспитали в Ионе строгого подвижника, что способствовало его выдвижению в епископы Рязанские и Муромские.

Однако поставление Ионы опять не состоялось из-за разгоревшихся междоусобиц и колеблющейся позиции церкви. В конце концов терпение великого князя лопнуло, и он приказал созвать собор русских пастырей, который 5 декабря 1448 года утвердил Иону в сане митрополита Московского и всея Руси. По поводу своего поставления на митрополичий престол первосвятитель говорил:

– Отцы духовные, возблагодарите Господа, что впервые церковь русская избрала главу себе по уставу апостолов и волей святителей русских, а не волей грецкого патриарха, впавшего ныне в ересь латыньскую… За пять веков, от равноапостольного князя Володимира до нынешнего государя нашего Василия Васильевича, все первосвятители были у нас иноземные, опричь токмо шести русских митрополитов, утвержденных царями и патриархами грецкими. Пять веков иноземные первосвятители радели не земле Русской и русским государям, а своим, иноземным!..

Лишь через пять лет (уже после падения Византийской империи) патриарх Геннадий благословил Иону, который в этой формальности уже не нуждался. Поистине: часом опоздал – годами не наверстаешь.

Иона стоял во главе Русской церкви почти четверть века (умер 30 марта 1461 года). До наших дней дошло 35 посланий Ионы. Их темы: сохранение гражданского мира в стране, порядки церковного управления, защита православия от папизма, утешение скорбящих и вразумление нарушителей закона. А вот его послание детям, не повинующимся родителям:

«Вспомните Господа, который говорит:

– Иже злословит отца или матерь, смертию да умрет!

Дети, вы строите погибель свою в вечности. Если вы за свои грехи попросите прощения у отца и матери, я буду молить у Бога о вашем прощении».

Церковь чтит святителя Иону как первого митрополита независимой Русской церкви. Среди простых людей он более известен как заступник за гонимых родителей.

Домовая церковь митрополита. В 1448 году в истории Русской церкви произошло важное событие: собор епископов избрал на митрополичий престол рязанского епископа Иону. Сделали это без санкции константинопольского патриарха, подчеркнув тем самым, что Русская церковь отныне независима. Подчинение Константинопольской патриархии стала чисто формальным.

Возросшее значение главы церкви требовало более пышного оформления его резиденции. И под 1450 годом в летописи появилась запись о том, что «митрополит Иона заложил на своём государеве дворе палату каменну, в ней же церковь Положения ризы святые Богородице». Так началось каменное строительство в Кремле.

Название церкви связано с праздником Положения ризы Богородицы, отмечаемым 2 июля. В середине XV века был 1000-летний юбилей его, и митрополит Иона отметил это событие заложением храма.

Впервые же русские узнали о ризе Богородицы в 860 году. Тогда, по сообщению летописи, киевские князья Аскольд и Дир осадили с моря Царьград. Патриарх Фотий, отслужив всенощную во Влахернском храме, вынес ризу Богоматери к заливу и омочил её в его водах. Началась буря, которая разметала корабли противника. Приняв христианство, русские стали почитать ризу Богоматери как реликвию, защищающую от врагов.

Простояла церковь Ризоположения около четверти века. В 1473 году в Кремле случился сильный пожар, во время которого сгорели и митрополичий двор, и храм при оном. Возродилась церковь при митрополите Геронтии. Строила её артель псковских зодчих. Этот четырёхстолпный крестокупольный храм дошёл до нашего времени. В 2010 году ему исполнилось 525 лет.

Маленькая, устремлённая ввысь церковь, контрастируя с Успенским собором и Грановитой палатой, своим лиричным и изящным обликом подчёркивает монументальность главных сооружений Кремля.

* * *

1458 год. Василий Тёмный пишет литовскому князю Казимиру по вопросу разделения церквей:

«Старина же наша, которая ведётся с времён прародителя нашего Владимира, крестившего Русскую землю, состоит в том, что выбор митрополита принадлежал всегда нашим прародителям, великим князьям русским, и теперь принадлежит нам, а не великим князьям литовским; кто будет нам люб, тот и будет у нас на всей Руси, а от Рима митрополиту у нас не бывать, такой мне не надобен; и ты, брат, ни под каким видом не принимай его, если же примешь, то ты церковь Божию разделишь, а не мы».

Этим посланием русский государь известил мир о своём праве ставить митрополита и тем самым о подчинении церкви государству.

Русские награды XI–XVI столетий. К моменту появления первого ордена отечественная наградная система прошла уже довольно долгий путь развития. Известие о выдаче особого знака отличия, предназначенного для ношения награждённым, содержится в русских летописях и относится ещё к 1100 году. В рассказе об отражении набега половцев на Киев при Владимире Мономахе (древний летописец ошибочно относит это событие к времени правления Владимира Святославича, ровно на столетие раньше) упоминается Александр Попович – будущий герой русских былин Алёша Попович, отличившийся в битве и награждённый за это самим князем Владимиром золотой гривной – массивным золотым обручем, носившимся на шее.

В дальнейшем на Руси постепенно создаётся довольно сложная система пожалования и наград за отличия военные и гражданские перед государством и лично перед государем. Кроме земельных и денежных выдач, важное место занимают пожалования оружия, шуб и кафтанов, различных драгоценных вещей – ковшей, кубков и пр.

С XV столетия известны случаи изготовления и выдачи особых наградных знаков – «золотых», различного, в зависимости от заслуг и положения награждаемого, размера и веса. Хотя это в известной степени и продолжение традиционных пожалований деньгами, правда в достаточно завуалированной форме, постепенно получение награды в виде «золотого» становится всё более символическим актом, когда материальное содержание предмета оказывается для награждённого неизмеримо меньше морального значения его получения. Награду носят на одежде, публично демонстрируя таким образом свои заслуги перед государством и его правителем.

С 1630 года на части жалуемых вещей появляются надписи, рассказывающие о том, кто, когда и за что получил награду.

Кстати. Слово «награда» укоренилось в русском языке в XVII столетии. До этого употреблялся термин «пожалование», подчёркивающий, что выдача чего-либо за заслуги является формой денежного жалования.

Москва при державном государе Иване III Васильевиче

1462 год. Начало самостоятельного правления Ивана III Васильевича.

Обмен грамотами между Иваном III и ханом Хаджи-Гиреем – начало регулярных дипломатических отношений Московского государства с Крымским ханством.

* * *

Георгий-змееборец. Культ святого Георгия проник в X веке из Византии в Киевскую Русь, где получил широкое признание. На формирование образа святого сильное влияние оказало устное народное творчество. В былинах о богатырях защитник Русской земли Егорий Храбрый – один из любимых героев. Образ Георгия-воина складывался несколько столетий.

Изображение всадника присутствует на великокняжеских буллах (свинцовых печатях) с XIII века. Оно есть на печатях Александра Невского. На печатях его сына Андрея это сокольник – всадник, держащий на руке сокола. На печати московского князя Юрия Даниловича всадник уже в короне с мечом в руке. Затем появилось изображение всадника с копьём. И, наконец, всадник, поражающий этим копьём голову дракона, а затем и всего змея.

Традиция связывала Георгия-воина с основателем Москвы князем Юрием (Георгием) Долгоруким. Поэтому Георгий-змееборец был особенно близок московским князьям. И не удивительно, что в 1464 году на Фроловской (Спасской) башне белокаменного Кремля появилось скульптурное изображение Георгия Победоносца. В Ермолинской летописи читаем: «Месяца июля 15 поставлен бысть святый великий мученик Георгий на воротах на Фроловских. Резан на камни, а нарядом Васильевым Дмитриева сына Ермолина».

Скульптуру укрепили на внешней стороне башни. Вскоре (1466) Ермолин изготовил другую – святого Дмитрия Солунского. Её поместили на этой же башне, но «изнутри города». Таким образом, два святых воина стали как бы защитниками Кремля. Им отводилась роль иконы, которая была призвана отгонять от Москвы врагов.

Отсюда – зарождение традиции снимать шапку при проходе через Фроловские ворота, хотя скульптуры украшали их менее 30 лет. В 1491 году итальянцы Пьетро Солари и Марко Руффо разобрали старую Фроловскую башню, чтобы на её месте построить новую, сообразно с последним словом тогдашней военной техники. Статуя Дмитрия Солунского при строительных работах погибла. Статую Георгия-воина перенесли в Вознесенский монастырь, находившийся рядом с воротами.

В XVIII столетии на территории монастыря построили каменную церковь во имя Михаила Малеина. Статую святого Георгия переместили туда и, раскрасив «невозможно яркой и пестрой краской», превратили в киотскую икону.

В 1930-х годах Вознесенский монастырь закрыли, а строения его разобрали, статую Георгия разбили. В настоящее время её фрагменты хранятся в фондах кремлёвских музеев.

Кстати. Устоявшийся образ святого Георгия – всадник, колющий дракона, – появился на документах московских князей в последней четверти XV столетия. Сохранилась позолоченная булла Ивана III с таким изображением. Эта булла скрепляла грамоту, данную Соловецкому монастырю в 1479 году.

Вскоре всадник, поражающий копьём дракона, утвердился в российской государственной символике. Об этом свидетельствует общегосударственная печать Ивана III, сохранившаяся до наших дней при некоторых его грамотах. Первой из них по времени является жалованная меновая и отводная грамота Ивана Васильевича его племянникам князьям Волоцким (1497). На лицевой стороне печати изображён ездец (воин) в княжеской шапке и плаще, поражающий копьём змея. Круговая надпись (легенда) гласит: «Иоанн божиею милостию господарь всея Руси и великий князь». На оборотной стороне вислой печати из красного воска помещён двуглавый орёл с распростёртыми крыльями и коронами на двух головах, а также продолжение надписи, титулующей великого князя Московского: «И велие. кня. вла. и мос. и нов. и пск. и тве. и уго. и вят. и пер. и бол.».

Эта печать положила начало символике государственного герба России.

* * *

1468 год. От этого года до нас дошло первое название московской улицы. «Это улица “Великая” в посаде, на месте ещё недавно проходившего в Зарядье Мокринского переулка. Здесь, на берегу Москвы-реки, проходил в то время большой торг» (Сытин П.В. Прошлое Москвы в названиях улиц. М., 1946. С. 29).

В Москве построен первый каменный жилой дом. Он находился в Кремле близ Спасской башни и принадлежал купцу Тарокану.

1470-е годы. Начало 70-х годов XV столетия характеризуется всплеском иммиграционной активности с Запада. В это и следующее десятилетие на службу к московскому князю перешёл ряд представителей феодальной знати Великого княжества Литовского: Семён Юрьевич Одоевский, Ф.И. и И.В. Бельские, И.М. и Д.Ф. Воротынские.

Каковы же были мотивы, приведшие литовских князей под знамёна Москвы? Иван III гарантировал им более соблазнительные условия подданства, сохранение феодальных прав и привилегий, обещал приобретение новых земель и городов.

«Тем стало пуще татар». Светская и духовная власти плохо уживались друг с другом, так как по многим проблемам интересы у них были прямо противоположными: обогащение и владычество. Здесь каждый тянул одеяло на себя. Одним из примеров весьма прохладного отношения между ними является Московский летописный свод (1479) – сборник летописных записей и сказаний документального плана.

Свод составлен в церковных кругах и имеет антикняжескую направленность, которая явно «просвечивает» в ряде повестей, включённых в него. Повесть «О Митяе-архимандрите» обосновывает недопустимость вмешательства великого князя в дела церкви: «Многажды бо наводит Бог на нас скорби и предаёт в руце немилостивым и суровейшим пастухом за грехи наша».

Через весь Московский летописный свод красной нитью проходит идея исключительной роли православно-христианского вероучения (а следовательно, и церкви) в судьбах страны. В описании «Доньского побоища» победа полностью отдаётся вмешательству божественных сил, а Дмитрий Донской представлен благочестивейшим человеком. В повести «О житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича», вопреки фактам, он изображён послушным сыном церкви. Конфликтуя с Дмитрием Донским при его жизни, после смерти великого человека церковь беззастенчиво использовала его авторитет.

Послушным сыном церкви изображается и великий князь Василий II (повесть «О Сидоре митрополите, како приде из Царьграда на Москву»), решительно выступившим против подчинения православной веры католической. Это позволило Русской церкви умолчать о собственной неблаговидной роли в отношении Флорентийской унии. Умалчивалось и о том, что именно при поддержке церкви Шемяка захватил Москву и ослепил великого князя.

В 1490-х годах Московский летописный свод был дополнен, появились записи о стоянии на Угре. В них явно выпячивается роль митрополита Геронтия, к которому великий князь Иван III обратился за советом и на которого оставил Москву.

В своде содержится прямая критика великого князя, который будто бы боялся Ахмед-хана, «слушая злых человек сребролюбцев богатых и брюхатых, предателей христианских, иже советуют государю на зло христианское, глаголюще:

– Поиди прочь, не можеши с ними стать на бой».

Летопись противопоставляла решительную позицию церкви якобы уклончивости великого князя, его колебаниям. При этом в летописи ощутимо проявляется недовольство тем, что у Ивана III были иные советники, помимо митрополита.

Общерусский поход на Новгород (1471) в своде изображён как война против «латинства», против «измены» новгородцев христианству. Такое обоснование похода объясняется тем, что Новгород был уже долгое время очагом еретических движений. Поэтому церковь интерпретировала поход против Новгорода как выступление во имя чистоты веры, православия. Идея борьбы с «латинством» нужна была и для того, чтобы оказать воздействие на великого князя, склонить его к поддержке церкви, к сохранению её привилегий и богатств в «обмен» на идеологическую и материальную помощь.

Конечно, составители свода избегали прямых выпадов против правящего князя, тем не менее они нашли случай выразить своё резко враждебное отношение к Софье Палеолог и тем самым и к «латинским» связям Ивана III. В рассказе о приходе Ахмед-хана и связанной с этим поездке княгини на Белоозеро летописец с нескрываемой враждебностью писал: «Тое же зимы прииде великая княгиня Софья из бегов. Бе бо бегала за Белоозеро и з боярынями от татар, а не гонима никим же. И по которым странам ходила, тем стало пуще татар от боярьских холопов, от кровопивцев крестьянских. Воздай же им, господи, по делом их, и по лукавству начинания их, по делом рук их даждь им».

Враждебное отношение к Софье Палеолог было общим для всех сил, сопротивлявшихся процессу государственной централизации. Если для государственных интересов расширение связей с Западом являлось острой необходимостью (привлечение в страну специалистов-оружейников, врачей, рудознатцев, строителей и пр.), то церкви это угрожало потерей её монопольного влияния на умы и чувства паствы.

Под «латинством», которым попрекали великого князя, русские церковники понимали не столько католицизм, сколько вообще всю европейскую культуру, переживавшую в то время период блестящего подъёма и возрождения. В самый решающий период объединения русских земель (конец XV – начало XVI века) церковь в лице своих руководителей и идеологов занимала позицию, отнюдь не совпадавшую с интересами и целями великокняжеской власти. Что и нашло яркое отражение в Московском летописном своде.

«Имеем его от себя». Последние десятилетия существования Византийской империи были для её правителей наполнены тревогой о судьбе государства. Император Иоанн VIII надеялся предотвратить угрозу вторжения турок союзом двух церквей – католической и православной. На Флорентийском соборе он говорил:

– Думаю только о благе отечества и христианства: после долговременного отсутствия возвратимся ли без успеха, с единым стыдом и горестию? Не мыслю о своих личных выгодах: жизнь кратковременна, а детей не имею; но безопасность государства и мир церкви для меня любезны.

Народы Византии не признали унии. Помощи от Рима ни Иоанн VIII, ни преемник его Константин XI не получили. К началу 1460-х годов тысячелетняя империя перестала существовать. Русский митрополит Иона говорил по этому поводу:

– Царствующий град Константинополь попал в руки турок из-за того, что от «своего благочестия отступи».

Византия пала, но враги Москвы продолжали эксплуатировать греческий церковный авторитет. Казимир IV, великий князь Литовский и король Польский, добился от константинопольского патриарха назначения митрополита для находившейся под его властью Западной Руси (Украины и Белоруссии). Спустя чуть больше десятилетия, в 1470 году, ставленник Казимира митрополит Григорий получил уже сан митрополита всея Руси, то есть его духовная власть распространялась на коренные русские земли.

Московский князь Иван III с этим согласиться, конечно, не мог. Сразу же после столь неожиданного возвышения Григория он объявил, что греческое православие «изрушило» себя и что теперь позиция константинопольского патриарха для него безразлична:

– Не требую его, ни его благословения, ни его неблагословения, имеем его от себя, самого того патриарха.

Василий Тёмный сделал первый шаг к самостоятельности Русской церкви, назначив своей властью митрополита Иону. Иван III довершил дело отца, отказав вселенскому патриарху в каких-либо преимуществах перед отечественной церковью. После Ионы все московские митрополиты избирались без благословления константинопольского патриарха.

Шертная грамота. В первой половине XV столетия Золотая Орда прекратила своё существование как единое целое, распавшись на отдельные полусамостоятельные ханства, в которых утвердились свои династии.

Наиболее сильное влияние на все стороны жизни Московской Руси имели два ханства – Крымское и Казанское. Последнее создал Улук-Мухаммед, покинувший золотоордынский престол в 1437 году. В отдельное государство выделился Крымский улус.

В 1472 году Иван III и крымский хан Хаджи-Гирей подписали предварительное соглашение, смысл которого был в следующей фразе: «В братской дружбе и любви против недругов стоять за одно». Через год Менгли-Гирей клятвенно подтвердил предварительные договорённости с Москвой: «Ярлык или шертная (клятвенная) грамота, данная Великому князю Иоанну Васильевичу от крымского царя Менгли-Гирея пред российским послом боярином Никитою Беклемешевым и крёстным Великого князя целованием перед крымским послом Девлет Мурзою утверждённая в том: чтобы царю Менгли-Гирею, уланам его и князьям его быть с Российским государством в дружбе и любви; против недругов стояти заодно, земель московского государства и княжеств к оному принадлежащих не воевать, учинивших же сие без ведома его казнить; захваченных в плен людей отдавать без выкупа и награбленное возвращать всё сполна; послов отправлять в Москву без пошлинных людей; и российскому послу иметь в Крыме прямой и безпошлинный путь».

Широко известно, как страдала русская земля от набегов крымских татар. Русскими невольниками были переполнены рынки Стамбула. Турки злорадствовали.

– Остались ли там ещё люди? – спрашивали они крымских торговцев.

К счастью для Московского государства, такая ситуация сложилась несколько позже, в основном в XVI столетии. При Иване III крымские ханы держали слово и соблюдали договоры с Москвой. Это сыграло немалую роль в 1480 году, во время противостояния ордынцев и русских на реке Угре. Тогда Менгли-Гирей напал на Подолию и этим отвлёк силы литовского князя Казимира, на помощь которого очень рассчитывал Ахмат-хан. К сожалению, таких светлых станиц во взаимоотношениях Москвы и Крыма за три столетия оказалось немного.

Держать и не пущать. Почти до конца XV столетия феодалы, крупные и средние, чувствовали себя довольно вольготно: захотел – стал под высокую государеву руку, расхотел – отъехал под покровительство другого правителя, часто иноземного. Но такая практика существовала, пока великий князь рассматривался всеми лишь как верховный сюзерен.

Со второй половины столетия начало складываться русское централизованное государство, которое стало персонифицироваться с великим князем. И отъезд от него или развязывание междоусобицы стали расцениваться не как обычная перемена господина или обыденная крамола удельных времён, но как измена всей Руси и православной вере. В связи с этим Иван III ввёл практику взимания с тех, кто «отъезжал» в Московское государство, клятвы на верность. Первая известная историкам такая присяга была взята 8 марта 1474 года с князя Данилы Дмитриевича Холмского, эмигрировавшего из Литвы.

Документы такого рода назывались «укреплёнными грамотами». В них кратко излагалась суть происшедшего (причины отъезда) и приносилась на кресте клятва никуда больше не отлучаться, служить государю и его наследникам до конца («до живота своего»). Присягавший обязывался также сообщать о всех услышанных им помыслах «добра» или «лиха» на великого князя. При нарушении клятвы виновный подвергался церковному проклятию и казни.

Феодальная знать не сразу смирилась с утратой одной из важнейших своих привилегий, с тем, что теперь уход от великого князя расценивался как измена ему, как переход на сторону его противников. Первым бежал в Литву Юшка Елизаров. Случилось это в ноябре 1492 года.

В следующем месяце по обвинению к попытке к бегству был арестован князь Фёдор Бельский. В связи с его делом московскими властями был раскрыт заговор Ивана Лукомского, засланного в Россию польским королём и великим князем Литовским Казимиром VI. Задачей Лукомского было отравить Ивана III. При аресте у обвиняемого нашли яд. Да и сам Лукомский не отрицал цели своего сближения с великим государем.

Реакция на это злоумышление была жёсткая и необычная для москвичей. Н.М. Карамзин писал в своей «Истории государства Российского»: «Злодейство столь необыкновенное требовало и наказания чрезвычайного: Лукомского и единомышленника его, латинского толмача, поляка Матиаса, сожгли в клетке на берегу Москвы-реки. Фёдора Бельского сослали в Галич».

Были и другие инциденты в это время. Так, смоляне Алексей и Богдан Селевины, жившие в одной из московских слобод, имели связь с Литвою и информировали великого князя Литовского о некоторых событиях при дворе Ивана III. Оба были изобличены и преданы смерти: Богдана засекли кнутом, Алексею отрубили голову. Российское самодержавие набирало силу.

Дap Валдая. Многие знают стихотворение Ф.Н. Глинки, которое называется обычно по его первой строке:

Вот мчится тройка удалая

Вдоль по дороге столбовой,

И колокольчик, дар Валдая,

Звенит уныло под дугой.

Стихотворение это давно стало народной песней, и сегодня мало кто задумывается над тем, что у него был автор. Ещё меньше вникаем мы в смысл сочетания «дар Валдая», а оно связано с эпохой весьма отдалённой – с временем Ивана III.

В 1478 году Новгород окончательно потерял свою независимость. Сотни наиболее знатных и богатых семей были насильно переселены в Москву. В знак окончания новгородской вольницы стопудовый вечевой колокол города тоже был отправлен в столицу.

Колокол этот олицетворял не только свободу Великого Новгорода, но и вообще русскую вольность. Народное сознание не хотело мириться с московским пленением этого символа и создало легенду о том, что на Валдайской возвышенности вечевой колокол упал с телеги и разбился на тысячу маленьких звонких колокольчиков.

Действительность была куда прозаичнее. Новгородский вечевой колокол благополучно привезли в Москву и повесили на колокольне Успенского собора. В 1730 году этот колокол был перелит. Сегодня его можно видеть на нижнем ярусе колокольни Ивана Великого.

Московский кирпич. Обожжённый кирпич известен на Руси около тысячи лет, но в Москве из-за обилия дерева внедрялся он крайне медленно. Широкое строительство из этого материала развернулось в столице с середины 1470-х годов. Поскольку опыта в этом у москвичей не было, первый «блин» вышел комом: Успенский собор, возведённый почти до перекрытий, развалился. Тогда из Италии пригласили опытного зодчего и инженера Аристотеля Фиораванти, под руководством которого в 1475–1479 годах был возведён великолепный пятиглавый храм, ставший образцом русской архитектуры. Вслед за Успенским собором в Кремле построили Благовещенский, церковь Ризоположения, Грановитую палату и государев дворец. Появились первые частные дома. Из кирпича выстроили хоромы митрополит Иоана, воевода Василий Образец и руководитель московских строителей Голова Ховрин. ХV столетие завершилось строительством кремлёвской стены с восемнадцатью башнями.

Для такого грандиозного новостроя требовалась огромная масса материала. Первый кирпичный завод появился за Андрониковым монастырём, в районе современных Калитниковских улиц. Кирпич этот был разнообразен по размерам и форме. Самые древние изделия походили на небольшую квадратную плитку малой толщины. Но были и полуметровые великаны. По объёму такой кирпич раз в десять превышает современный. Он был обнаружен археологами при раскопках у Водовзводной башни Кремля.

Кирпич был дорогим материалом, и его, конечно, экономили. Так, при строительстве кремлёвских стен (общая длина их составляет 2235 метров, а высота от пяти до девятнадцати) кирпич использовался только для внешнего обвода. Средняя часть стен заполнялась известью, перемешанной с булыжником и отходами кирпичного производства.

Со временем каменное строительство в Москве и других городах приняло довольно широкие масштабы. Это потребовало создания новых заводов – кирпичных сараев, как их тогда называли. В середине XVII столетия появился завод у Даниловского монастыря, затем – в Хамовниках, Крутицах, у Калужской заставы и в Строгино.

Работу этих заводов контролировал Приказ каменных дел, который узаконил определённый размер кирпичей. Теперь они назывались «государевыми» и выделывались в специальных формах. Каменный приказ ведал большими стройками: возведением китайгородской стены и стены Белого города, Монетного двора и другими крупными объектами.

В последней четверти XV столетия и в начале XVI на территории Кремля развернулось грандиозное строительство из камня и кирпича. Все постройки этого времени сохранились до наших дней.

* * *

1475 год. На территории Андроникова монастыря налажено изготовление кирпича для строительства кремлёвских стен.

Недалеко от Фроловской (Спасской) башни Кремля возникло пушечное производство – Пушечная изба, где до пожара 1488 года отливали орудийные стволы.

Ханская басма. Как обычно, в начале 1476 года перед великим князем Иваном III Васильевичем предстали послы Золотой Орды – хан Ахмед требовал от Москвы дань, которую Русь исправно выплачивала завоевателям уже более 200 лет. Всё было привычно ордынцам в княжеском дворце: роскошь палат, обилие слуг и охраны, раболепие одних и подавляемая гордыня других.

Как всегда, послы держались нагловато, плохо скрывая высокомерное презрение к данникам, были уверены в своём праве и силе. Князь сидел в кресле с высокой спинкой и тяжёлым взглядом из-под нависших бровей смотрел на посланников хана. Старший из них выступил немного вперёд и произнёс несколько приветственных слов. Затем заговорил о дани. Князь нахмурился. Как знак своих полномочий посол подал ему басму – тиснёное изображение хана Ахмеда. И тут произошло неожиданное! Вот как рассказывал об этом Н.М. Карамзин:

«Он (Иван III) взял басму, изломал её, бросил на землю, растоптал ногами, велел умертвить послов, кроме одного, и сказал ему:

– Спеши объявить царю виденное тобою; что сделалось с его басмою и послами, то будет и с ним, если он не оставит меня в покое».

Иван III разрывает ханскую грамоту. Художник М. Шустов. Литография, XIX в.

Повествование великого историка созвучно рассказу казанского летописца: «Великий же князь ни мала убоявся страха царева и, приим басму лица его и плевав на ню, низлома ея, и на землю поверже, и потопта ногами своими, и гордых послов его всех изыматьи повеле, а единого отпусти жива».

Конечно, Иван III не сразу и не вдруг решился на разрыв с Ордой. Почти два с половиной столетия Русь находилась в составе этой необъятной империи. И всё это время князья русские свято выполняли наказ предков: блюсти договор о подчинении Золотой Орде. Дмитрий Донской в своей духовной грамоте предупреждал: «А переменит Бог Орду, дети мои не имут довати выхода в Орду». То есть герой Куликовской битвы считал, что освобождение от татаро-монгольского ига возможно лишь при коренных изменениях в самой Золотой Орде.

Мысль о том, что только Бог может освободить Русь от власти «царей» (ордынских правителей), повторили в своих духовных грамотах и сын Дмитрия Донского, и внук его – отец Ивана III. Последний, умирая, завещал сыну: «А переменит Бог Орду, и моя княгиня и мои дети возьмут дань себе».

Перемены произошли – в 1440-х годах империя Чингисхана и Батыя распалась на ряд самостоятельных царств. То, что по инерции продолжали именовать Золотой Ордой, являлось её жалкими остатками, которые прибрал к рукам хан Ахмед. Ни одно из государственных образований, возникших из осколков империи, не признавало верховенства этого правителя. Ни одно, кроме Руси.

Иван III был очень осторожным политиком и не спешил свести счёты с Ордой. К тому же много сил и средств отнимали дела внутренние (покорение Новгорода) и внешние – в первые десятилетия своего правления великий князь воевал со шведами, немцами и Литвой. Медлительность государя с освобождением от ордынцев вызвала даже нарекания церкви. Архиепископ Ростовский Вассиан укорял Ивана III за неподобающее смирение, убеждая его в том, что уже нет ни государства, ни правителей, перед которыми предки князя давали клятву верности; что на престол Чингизидов воссел самозванец, на которого надо ополчаться «не яко на царя, но яко на разбойника и хищника».

И вот свершилось! Русь гордо заявила о своей независимости.

Ярости Ахмеда не было предела. Собрав огромную армию, хан пошёл на Москву. Как известно, не дошёл. Не пустили. Простояв ровно месяц друг против друга на реке Угре, противники разошлись, так и не вступив в решающую схватку. Дипломатия выжидания победила. Русь полностью и окончательно освободилась от иноземного ига.

Событие это имело такое колоссальное значение, но произошло так мирно, так буднично, что современники не сразу поняли и оценили его. Карамзин писал по этому поводу: «Славнейшее дело Иоанново для потомства, конечное свержение ханского ига, в глазах современников не имело полной, чистой славы, обнаружив в нём, по их мнению, боязливость или нерешительность, хотя сия мнимая слабость происходит иногда от самой глубокой мудрости человеческой, которая не есть Божественная, и, предвидя многое, знает, что не предвидит всего».

Кстати. В жизни великого князя Ивана III Васильевича оказалось счастливым число 18. На восемнадцатом году жизни он стал отцом. На восемнадцатом году правления избавил страну от долгого и страшного иноземного владычества. На восемнадцатом году после обретения Русью свободы установил дипломатические сношения с Турцией, новой мировой империей, пришедшей на смену татаро-монгольской. Мы уж не говорим о широком признании страны Западной Европой. Очень образно писал об этом периоде российской истории Карл Маркс: «Изумлённая Европа, в начале правления Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на её восточных границах огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита».

4 февраля 1498 года (на восемнадцатый год после стояние на Угре) Иван III торжественно венчал на царство своего внука Дмитрия. Опередив тем самым Ивана Грозного, принявшего царский титул в 1547 году, почти ровно на пятьдесят лет.

И, наконец, некоторые учёные полагают, что именно тогда за пределами Руси появилось новое название государства Ивана III – Россия. В этой замене названия страны выразилось утверждение её статуса на всемирной сцене.

Соперник орла российского. Двуглавый орёл, современная эмблема российской государственности, имеет давнюю историю. За официальную дату первого использования изображения орла в этом качестве считается 1497 год. Но ещё лет за двадцать до этого в Москве были отчеканены золотые монеты – малые и большие. Последние назывались «корабельниками» – по изображению на них корабля. На другой стороне монеты находилось изображение креста, в углах которого располагались четыре единорога.

«Корабельник» был скопирован с английской монеты, где вместо единорога находилось изображение льва. К тому же на английской монете главной являлась сторона с изображением корабля, на русской – сторона с крестом и единорогами (на ней начиналась монетная надпись).

По поводу этого золотого современный исследователь доктор исторических наук Рэм Симонов задаёт резонный вопрос:

– Почему на «корабельнике» не отчеканили двуглавых орлов вместо английских львов?

Ответ, казалось бы, прост: двуглавый орёл тогда ещё не стал гербом. Однако такой ответ сразу превращает единорога на «корабельнике» в эмблему, сопоставимую с государственным гербом. Но единорог при Иване III и его сыне Василии в таком назначении не употреблялся.

Что же тогда означало помещение изображения единорога на лицевой стороне золотой монеты? Ведь это всегда имело определённый смысл и никогда не было случайностью.

Появление «корабельника» совпадает по времени с приглашением в Москву из Новгорода видных представителей нового религиозного учения, которое вошло в историю как ересь «жидовствующих». Еретики обличали стяжательство служителей православной церкви, требовали отказа монастырей от огромных земельных владений. Последнее обстоятельство приветствовалось великим князем, который предоставил «жидовствующим» почётные посты протопопов в соборах Кремля. Одним из приближённых Ивана III был московский еретик Фёдор Курицын, не раз выполнявший сложные дипломатические поручения. Покровительствовала «жидовствующим» и сноха великого князя Елена.

Привлекли еретики Ивана III и ещё одной стороной своей деятельности – знакомством с сокровенными (тайными) знаниями. «Жидовски мудрствующие» обладали астрологическими познаниями, заимствованными из Западной Европы. Они создали астролого-астрономическую книгу «Шестокрыл». «Не исключено, – пишет Рэй Симонов, – что деятельность “жидовствующих” при великокняжеском дворе была также связана с созданием тайной “колдовской службы”».

По учению астрологов того времени, планеты покровительствовали Руси. В тайных текстах, распространявшихся «жидовствующими», утверждалось: «Планета, рекомый Крон (Сатурн), держит суботу, а стоит над Русью – над Новым городом и над Москвою и над Литвою; а домы его – Козий рог и Водолей. Сатурн стоит над Русскою, над Новгородскою, Московскою и Литовскою сторонами».

По мнению «жидовствующих», зодиакальный знак Козерога и главная его планета Сатурн «управляют» территориями Руси. Симптоматично, что среди этих территорий назывались Москва, Новгородская республика (только-только потерявшая былую самостоятельность) и Литовское княжество, в составе которого ещё находились Белоруссия, Украина и другие русские земли. Знак Козерога и Сатурн выступали у «жидовствующих» сокровенными свидетелями магического единства раздробленных древнерусских территорий и рассматривались ими в качестве сокровенных выразителей единения Руси.

Поддержка «наукой» стремления Ивана III к объединению русских земель вокруг Москвы, конечно, отвечала его интересам. И львы на большой золотой монете были заменены единорогами (символ Козерога) потому, что последние играли роль своеобразного тотема – покровителя объединённой Руси. Но широко эта идея не рекламировалась, так как оставалась сокровенной, доступной только посвящённым.

Учение «жидовствующих» встретило яростное сопротивление Русской православной церкви. К концу правления Ивана III ей (церкви) удалось расправиться с опасным противником, полностью подавить ересь. Вот поэтому единорог и не стал эмблемой российского герба, а со временем забыли и о тайном смысле этого символа.

Мимо столицы. Связь Москвы с государствами Западной Европы долгое время оставалась эпизодической и случайной. Интерес у европейцев к их восточному соседу, конечно, был, но взаимные отношения всегда оставались более чем прохладными. Положение резко изменилось после женитьбы великого князя Ивана III Васильевича на племяннице последнего византийского императора Константина XI Софье. После этого западноевропейские негоцианты и дипломаты зачастили на Русь.

В 1471 и 1479 годах через обширные территории Московского государства проезжал венецианский посол Иосафат Барбаро. Целью его вояжа была далёкая Персия. В Москву Иосафат не попал, но сведения о ней собрал. Что же узнал посол Венецианской республики о столице далёкой Московии?

Город расположен на реке Москве, которую Барбаро называет «превосходной». То есть в его представлении Москва-река была достаточно полноводна и изобильна рыбой.

«Река проходит посередине города и имеет несколько мостов». Это свидетельство говорит о том, что городские постройки уже давно перешагнули в Замоскворечье, связь с которым осуществлялась по деревянным мостам.

Кремль Барбаро называет замком и так пишет о нём: «Замок стоит на холме и (вместе с городом) со всех сторон окружён лесом».

Как человека делового, путешественника интересовал прежде всего экономический потенциал страны. По собранным сведениям, он оказался вполне удовлетворительным. «Изобилие хлеба и мяса в этом месте, – писал Барбаро, – можно представить себе по тому, как продают мясо: его дают не на вес, а просто на глаз, причём не менее четырёх фунтов за один маркет. На один дукат получают 70 кур, а один гусь стоит 3 маркета».

Маркет – это мелкая серебряная венецианская монета. Дукат – золотая монета, весом в 3,5 грамма. То есть одна курица обходилась путешественнику в 0,05 грамма благородного металла.

Продажа мяса крупных животных происходила в основном зимой. Рынок устраивался на льду Москвы-реки. Вот как описывает его Барбаро: «Зимой (на лёд) свозят свиней, быков и другую скотину в виде ободранных от шкур туш. Твёрдые, как камень, их ставят на ноги, и в таком количестве, что если кто-нибудь пожелал бы купить за один день 200 туш, он вполне мог бы получить их».

Зима для москвичей – лучшее время для транспортировки различных грузов и длительных поездок. «Когда там намереваются ехать из одного места в другое, особенно же если предстоит длинный путь, то едут зимним временем, потому что всё кругом замерзает и ехать хорошо, если бы только не стужа. И тогда с величайшей лёгкостью перевозят всё, что требуется, на санях».

В остальные времена года поездки очень затруднены по двум причинам: «Величайшей грязи и огромнейшего количества слепней, которые прилетают из многочисленных и обширных лесов, в большей своей части необитаемых».

Из фруктов Барбаро отметил только яблоки не очень высокого качества («кое-какие»). Конечно, заметил полное отсутствие винограда, из которого европейцы изготавливали вино. Москвичи гнали брагу. Исходным продуктом для неё служили мёд и просо. «И в то, и в другое кладут цветы хмеля, которые создают брожение; получается напиток, одуряющий и опьяняющий, как вино».

…Записи Иосафата Барбаро о Москве фрагментарны, и это понятно – столицы Московии он не видел. Но сведения, собранные путешественником, ценны тем, что они являются первыми наблюдениями просвещённого европейца. Записки венецианского посла увидели свет в его книге «Путешествие в Персию», вышедшей в 1543 году.

Главный в стране. Успенский собор, украшающий Соборную площадь Кремля, является третьим храмом, стоящим на этом месте. Первый относится ко времени князя Даниила Александровича. Второй просуществовал почти полтора столетия и за ветхостью был разобран в 1472 году.

Для строительства нового собора пригласили московских мастеров Кривцова и Мышкина. Им дали чёткое указание: возвести новый храм по образцу Владимирского Успенского собора (тем самым Иван III хотел подчеркнуть историческую преемственность великокняжеской московской власти от князей владимирских), но на полторы сажени больше его в длину, ширину и высоту.

У московских мастеров что-то не заладилось: когда началось возведение сводов здания, две стены неожиданно рухнули. «И была о том печаль немалая великому князю Ивану Васильевичу и митрополиту, и всем благоверным князьям и православным христианам, ибо уже третье лето, как первая церковь разобрана, а эта упала», – сетовал летописец.

Пришлось обращаться за помощью к иностранцам. Прибыли Аристотель Фиораванти и другие итальянские мастера, которые сразу удивили москвичей темпами работ, начав их с разбора постройки Кривцова и Мышкина. «Чудно было видети, – отмечал летописец, – что три года делали, а он (Фиораванти) в одну неделю и даже меньше всё развалил, так что не поспевали выносить, а то бы в три дни хотел развалить».

Москвичи внимательно наблюдали за ходом развернувшегося строительства. Поэтому все этапы возведения Успенского собора нашли отражение в летописях. В них отмечались: густая известь, смешанная техника постройки из кирпича и белого камня и то, что своды храма выложены в один кирпич для облегчения их тяжести. Если раньше стены крепились со столбами и друг с другом дубовыми балками, то Аристотель впервые заменил их железными связями. Не упустили летописи и того, что иностранный архитектор делал «всё в кружало да в правило», то есть циркулем и линейкой проверял правильность выстроенных частей храма.

Успенский собор

В 1479 году состоялось торжественное освящение собора. Перед москвичами предстало огромное шестистолпное здание с пятью апсидами и пятью куполами. Оно возвышалось на мощном и высоком цоколе. К трём входам в собор, обрамлённым пышными перспективными порталами, вели высокие каменные лестницы.

Итальянский зодчий глубоко воспринял красоту и своеобразие древнерусской архитектуры. Повторив в Успенском соборе наиболее характерные древнерусские формы, Фиораванти сумел творчески соединить их с ренессансным пониманием архитектурного пространства. Собор производит впечатление цельностью своего объёма, чёткостью и законченностью форм. Это тонко подметил русский летописец, написав, что новый храм смотрится «яко един камень».

Внутренняя отделка собора продолжалась треть века. В 1481 году ростовский архиепископ Вассиан Рыло, духовник Ивана III, дал 100 рублей иконникам Дионисию, Ярцу, Коне и попу Тимофею «писати в новую церковь» иконостас. Работой мастеров руководил Дионисий, крупнейший русский художник того времени, о котором говорили как о «живописце хитром и преизящном».

В 1513–1515 годах собор расписали полностью. Через 129 лет настенная живопись была поновлена. На позолоту стенописи пошло 210 тысяч листов золота. Интерьер собора поражал богатством и красочностью. В свете солнечных лучей, проникавших сквозь высокие окна и барабаны куполов, таинственно мерцали краски икон, сияли драгоценные камни и золото на их окладах, на церковной утвари и пышных облачениях духовенства. Трепетали огоньки многочисленных свечей и лампад.

Убранство собора создавало впечатление необычайной красочности и блеска. Недаром летописец отмечал, что когда великий князь, бояре и духовенство вошли первый раз в расписанный храм, то, «видя превеликую церковь и многочудную роспись, воистину мнили себя, как на небесах стоящими».

Средств на главный храм Руси не жалели. Особенно ценным был его иконостас. Из многих икон, заслуживающих внимания, отметим несколько.

Это прежде всего икона с изображением святого Георгия – древнейший памятник русской живописи (начало XII столетия). Георгий представлен молодым воином в полном снаряжении с копьём в правой руке и с мечом в левой. Его могучая фигура целиком заполняет поле иконы. Она весома и материальна. От неё веет духом непоколебимой твёрдости и уверенности в победе. Лицо Георгия, светлое и сияющее, полно силы и мужества человека, готового встать на защиту справедливости.

К середине XIV века относятся иконы «Спас Ярое Око» и «Троица», созданные ещё для первого Успенского собора. Икона Владимирской Богоматери (начало XV столетия) особое почитание получила после событий, связанных с нашествием Тамерлана.

Ко времени строительства собора относятся иконы «О тебе радуется», «Апокалипсис» и «Митрополит Пётр с житием». Последняя связана с первым московским святым. По-видимому, она принадлежит кисти Дионисия. Торжественная фигура митрополита в роскошном изумрудно-зелёном парчовом саккосе и снежно-белом клобуке занимает центральную часть иконы. Фигура святого воспринимается чисто силуэтно, без чувства объёма и тяжести. Этим художник стремился подчеркнуть особую одухотворённость образа. Колорит иконы светлый, праздничный. Она выделяется в иконостасе особенным торжественно-церемониальным характером.

…Более пяти столетий Успенский собор Аристотеля Фиораванти служил усыпальницей русских патриархов. В нём короновались все великие русские князья, цари и императоры. И даже после строительства грандиозного храма Христа Спасителя этот памятник истории и древнего зодчества остался в сознании русских главным и единственным по своей значимости и воздействию на духовное сознание человека.

«Пояс Богородицы». Через сто лет после Куликовской битвы Золотая Орда уже клонилась к упадку, владыки её видели это и не решались на открытое столкновение с Русью. Но отказ последней платить дань восприняли в Орде как вызов и ждали удобного случая, чтобы напомнить «дерзким» об их месте в наследии Чингисхана и Батыя.

В 1479 году хан Ахмед узнал о ссоре великого князя Ивана III с братьями Борисом и Андреем Большим, которые с семьями и дворами ушли в Новгородскую землю. Зашевелился и Лионский орден. С зимы начались нападения немцев на окрестности Пскова.

Более удобного момента трудно было ожидать, и Ахмед двинул свои войска на Русь. Против обычного, татары шли не спеша – ждали подхода ратников своего союзника литовского князя Казимира. Поэтому, когда подошли к Оке, на противоположном берегу увидели русских воинов. Обе армии медленно продвигались к истокам реки, внимательно наблюдая друг за другом. Остановились на Угре. Была уже осень. 8–11 октября между противниками шла интенсивная перестрелка. Татары осыпали русских стрелами; те отвечали огнём из пищалей, нанося врагу ощутимый урон. Ахмед вынужден был отвести войска на две версты от реки. Больше попыток к активным действиям не было, но владыка Золотой Орды похвалялся:

– Даст Бог зиму на вас, когда все реки станут, то много дорог будет на Русь.

Россияне побаивались этого. Угру, прикрывавшую от противника, они называли поясом Богородицы и совсем не желали лишаться его. Но вот 26 октября река стала, а татары так и не решились перейти её.

Стоять дольше у замёрзшей реки было бессмысленно. 7 ноября великий князь приказал своим войскам отойти к Кременцу (городок на реке Луже, западнее Малоярославца), а затем ещё дальше – к Боровску. Там была удобная позиция для сражения.

Левый берег Угры был свободен. Противник попытался воспользоваться этим, но у Конина и Нюхова получил отпор от братьев великого князя, примирившихся с ним к этому времени. 11 ноября началось общее отступление монголо-татарских полчищ. Россияне ликовали.

Но при всей устремлённости к победе пришла она как-то неожиданно и буднично – ни кровавой сечи, ни гетакомбов трупов. Поэтому наши летописи дали совершенно фантастическую картину исхода борьбы, в итоге которой Русь освободилась от долгого и тяжёлого иноземного ига. Вот как передаёт их сообщения Н.М. Карамзин: «Полки не отступали, но бежали от неприятеля, который мог ударить на них с тылу. Сделалось чудо: те, видя левый берег Угры оставленный россиянами, вообразили, что они манят их в сети и вызывают на бой, приготовив засады: объятый странным ужасом, хан спешил удалиться. Представилось зрелище удивительное: два воинства бежали друг от друга, никем не гонимые!»

Между тем сохранился ярлык Ахмед-хана Ивану III, который объясняет причину ухода ордынцев: «А ныноча если от берега пошёл, потому что у меня люди без одеж, а кони без попон. А минет сердце зимы девяносто дней, и аз опять на тебя буду».

Кроме холодов захватчиков вынудили уйти: примирение братьев с Иваном III, бездействие Казимира и известие о нападении русского отряда на Сарай. Как видим, оснований к отступлению было более чем достаточно. Тем не менее Ахмед-хан ещё тешил себя надеждами на лучшее и требовал от великого князя: «И ты б мою подать в 40 день собрал: 60 000 алтын, 20 000 вешнею, 60 000 осеннею, а на себя бы еси носил Батыево знамение – у колпока верх вогнув ходил…»

Того, что произошло на Угре 11 ноября 1480 года, в полной мере не смогли осознать ни та, ни другая сторона. Ордынский властитель продолжал грозить и требовать унизительных знаков покорности, а соотечественники упрекали великого князя в том, что он слишком заботился о своём семействе, был боязлив и нерешителен, считал возможным прорыв противника к Москве и приказал сжечь её посад. Победный исход противостояния на Угре относили не к стратегическим расчётам великого князя, а к милости Всевышнего. «Да не похвалятся легкомысленные страхом их оружия! – восклицал летописец. – Нет, не оружие и не мудрость человеческая, но Господь спас ныне Россию!»

Кстати. Поистине, никто не пророк в отечестве своём. Немногие из современников Ивана Васильевича III сразу поняли, что воскресенье 12 ноября 1480 года стало первым днём полной независимости Русского государства.

В наше время Россия тоже провозгласила независимость (12 июня 1990 года). И что она дала стране? Сужение границ до времён средневековья. Полный развал экономики и армии, потерю флота. Вымирание населения без внешних войн и эпидемий. Разворовывание национальных богатств страны небольшой кучкой «умельцев», коррупцию верхов и расцвет криминала. Нищету подавляющей части населения, а вследствие этого его полное бесправие. Кабальную зависимость от ведущих стран. Превращение некогда второй державы мира в сырьевой придаток и свалку радиоактивных отходов Запада.

О такой «независимости» России не могли мечтать даже её злейшие недруги! Впрочем, это мы, русские, привыкли мечтать – то о коммунизме, то о развитом демократическом обществе, где каждому уготована достойная жизнь. А там, за кордоном, предпочитают трезвый расчёт. Наши заокеанские «друзья» твёрдо знали, к чему приведёт свобода слова в России, и за свои кредиты требовали допущения в стране хотя бы этой «маленькой» уступки. Так Россия оказалась втянутой в информационную войну, которую безнадёжно проиграла. И это далеко не случайно, ведь одни США расходуют на приобретение информационных технологий больше, чем на ракетно-ядерные и космические программы.

Не подозревая о сути происходящего, россияне чувствовали, что что-то не то. Эти интуитивные ощущения хорошо выразила поэтесса Надежда Мирошниченко:

Похвали нас, дядя Сэр,

За развал СССР.

Вот они, истоки нашего суверенитета! А свободу из чужих рук, как известно, просто так не получают. Пессимисты считают, что нынешняя независимость России грозит ей судьбой коренного населения Америки. И опасения эти не случайны – Запад имеет многовековой опыт по истреблению народов. Фашизм родился не на пустом месте.

Сурова, тяжела история нашей Родины. И начало третьего тысячелетия не обещает ей ни радости бытия, ни славы предков. Независимость, оказывается, бывает разная, а путь к ней не устлан ни розами, ни заокеанскими «зелёными».

«Послание на Угру Вассиана Рыло». «А ещё дошло до нас, что прежние смутьяны не перестают шептать в ухо твоё слова обманные и советуют тебе не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение врагам словесное стадо Христовых овец. Подумай о себе и о своём стаде, к которому тебя Дух Святой поставил.

А что советуют тебе эти обманщики лжеименитые, мнящие себя христианами? Одно лишь – побросать щиты и, нимало не сопротивляясь этим окаянным сыроядцам, предав христианство и отечество, изгнанниками скитаться по другим странам. Подумай же, великомудрый государь, от какой славы к какому бесчестью сводят они твоё величество! Когда такие тьмы народа погибли и церкви Божии разорены и осквернены, кто настолько каменносердечен, что не восплачется о погибели! Устрашись же и ты, о пастырь, – не с тебя ли взыщет Бог кровь их, согласно словам пророка? И куда ты надеешься убежать и где воцариться, погубив вручённое тебе Богом стадо?

Последуй примеру прежде бывших прародителей твоих, великих князей, которые не только обороняли Русскую землю от поганых, но и иные страны подчиняли; я имею в виду Игоря, и Святослава, и Владимира, которые с греческих царей дань брали, а также Владимира Мономаха, – как и сколько раз бился он с окаянными половцами за Русскую землю, иных многих, о которых ты лучше нас знаешь.

Если же ты будешь спорить и говорить: “У нас запрет от прародителей – не поднимать руку против царя, как же я могу нарушить клятву и против царя стать?” – послушай же, боголюбивый царь, – если клятва бывает вынужденной, прощать и разрешать от таких клятв нам повелено, и мы прощаем, и разрешаем, и благословляем – как святейший митрополит, так и мы и весь боголюбивый собор: не как на царя пойдёшь, но как на разбойника, хищника и богоборца. Уж лучше тебе солгать и приобрести жизнь вечную, чем остаться верным клятве и погибнуть, то есть пустить их в землю нашу на разрушение и истребление всему христианству, на святых церквей запустение и осквернение».

Резидент. Где-то в конце 1484 года герцог Галеаццо послал в далёкую Московию сокольничего Бьянко, который привёз великому князю несколько охотничьих соколов. Любезность итальянца не осталась без ответа. В октябре следующего года из Москвы выехал Георг Перкамот.

Это был рыцарь и дворянин, некогда ушедший из Константинополя и служивший в последнее время московскому князю. В Милан Перкамот ехал в качестве посла Ивана III. Выбор князя не был случаен – грек вполне оправдал его заботу представить молодое Московское государство в наиболее выгодном свете.

На третьей неделе июля 1486 года Перкамот достиг цели своего длительного путешествия, а 28-го уже «давал показания» в канцелярии герцога Сфорца. Сообщение посла о России было запротоколировано и дошло до нашего времени.

В подтверждение своих полномочий посол представил верительные грамоты. Они были запечатаны, а сами печати покрыты золотом. Иван III «кланялся» любезному Джану Галеаццо сорока соболями прекрасной выделки и двумя кречетами. Кроме того, было привезено и несколько живых соболей.

После торжественного представления посла от него пожелали получить сведения о государстве, из которого он прибыл. Георг Перкамот с видимой охотой отвечал, а писцы спешили записывать:

– Он говорил и утверждал, что земля России вся плоская, имеет в длину не менее двух тысяч миль и немногим меньше в ширину, и что она обильно населена и имеет множество больших городов, сёл и деревень, и что он проехал верхом более тысячи двухсот миль по заселённым местам, направляясь в Италию.

Для убедительности своего рассказа посол заметил: страна, из которой он прибыл, так многолюдна, что жители одной деревни ходят в другую разжиться огнём. Из городов Московии смог назвать только четыре: Владимир, Новгород, Псков и Москву. Населённость первого из них определил в 60 тысяч очагов, остальных – по 30 тысяч. То есть если у каждого очага грелось хотя бы по пять человек, для Владимира получаем 300 тысяч жителей, для остальных трёх городов – по 150. Цифры, конечно, фантастические.

Страна изобилует реками и озёрами, полями и пастбищами, которые дают её обитателям много хорошей рыбы, дешёвого мяса и зерна. Последнего так много, что россияне спят и видят, как от него избавиться:

– У них громадное изобилие зерна, так что в ряде мест из-за излишнего количества его собраны удивительные и поражающие своей величиной запасы пшеницы и другого зерна.

Двор Ивана III Перкамот определил в три тысячи человек. Коротко сказал о семье князя и его увлечениях (спаивает приближённых, любит псовую охоту). В стране употребляют в основном пиво и мёд с цветом хмеля. Вино привозное. Наряду с вином в Московию везут шерстяные ткани, шелка, парчи и другие предметы роскоши. Купцы в основном греки и венгры, но их начинают теснить немцы. Отметил посол и начало каменного строительства в Москве, которое ведут в основном итальянцы.

Конечно, наибольшее любопытство у спрашивающих вызывали экономическое положение государства и его военная мощь. И посол Ивана III не поскупился сгустить здесь краски. Доходы великокняжеской казны он определил в миллион (!) золотых дукатов, которые по цене не уступают ни турецкому, ни венецианскому.

Приноравливаясь к масштабам Италии, Перкамот называл великого князя герцогом. Вот что говорил он о его воинской силе:

– Когда господин герцог хочет выступить с конницей в какой-нибудь поход, через пятнадцать дней в его распоряжение предоставляются в каждом городе и деревне намеченные и выделенные для него люди, по каждой провинции, так что всего вместе собирается 200 и 300 тысяч коней, и оплачиваются они общинами, городами и деревнями в течение всего времени, на которое названный их господин хочет их занять. В отдельных случаях может быть выставлено ещё большее количество пеших, которых употребляют для защиты и охраны городов и важных мест и проходов. Кроме того, что из своей страны герцог имеет большое количество конницы, татары, живущие у границы, дают ему ещё множество конных.

Словом, Россия – та же Орда, только имеющая на вооружении самострелы и мушкеты, ввезённые немцами, и пушки, которые здесь давно и успешно отливают сами. Бесчисленная конница московитов в любое время готова затопить поля Западной Европы.

По-видимому, посол Ивана III заставил задуматься герцога Сфорца. Не случайно записали и сохранили его рассказ. Застращать не застращал, но некоторую тревогу и чувство неопределённости в умах европейских правителей посеял первый резидент великого князя и государя всея Руси.

Пушечный двор. Русь сильно отставала от стран Западной Европы в освоении пушечного дела, но довольно скоро после появления в Москве первых пушек их внедрение пошло ускоренными темпами. Первые пушки ковали из железных полос, которые соединяли железными обручами. Такие орудия нередко разрывались, не выдерживая давления пороховых газов. Позднее пушки стали отливать из бронзы. Со временем русская артиллерийская техника достигла уровня европейской, а кое в чём и превзошла её.

С возникновением артиллерии стала очевидна необходимость организации специального предприятия для изготовления орудийных стволов и ядер. Так возникла Пушечная изба, поставленная в 1479 году у «трёх мостов из Фроловских ворот в Китай-город», то есть в непосредственной близости от Кремля. Для литья пушек был выписан из Венеции механик, инженер и архитектор Аристотель Фиораванти.

Заведовал Пушечной избой оружейничий – один из видных чинов великокняжеского окружения. Пушечная изба была первым государственным предприятием России. Но просуществовала она недолго – до первого большого пожара (1486). К счастью, к этому времени неподалёку от Кремля уже было несколько производств, аналогичных Пушечной избе. Они образовали Пушечный двор, который занимал обширную территорию между современными улицами Неглинной и Рождественкой, Пушечной и Театральным проездом. Пушечный двор окружала высокая кирпичная стена, в которой было двое ворот, обитых железом. За стеной, тянувшейся вдоль реки, высилось несколько однотипных зданий, среди них – Пушечный приказ. В центре двора находились две круглые башни с конической кровлею – «литейные амбары». Здесь в специальных печах плавили металл. Дальше располагались кузницы, склады и другие постройки.

Из глубины веков до нас дошли имена первых московских пушкарей – Якова Булгака и Микулы Кречетника. Дошла до нашего времени и одна из первых работ Пушечного двора. Это медная пищаль весом в 4 пуда. Отлил её в 1484 году Яков Булгак.

В первой трети ХVI столетия на Пушечном дворе работало уже более 130 человек – по тому времени очень много. Были здесь кузнецы и паяльщики, пильщики (слесари) и накатчики, плотники, резчики и другие специалисты. Мастерлитец был тогда не только конструктором и изготовителем своих орудий, но и артиллеристом. Сохранился рассказ о походе московской рати на Казань в 1506 году. В войсках находились русские и иностранные специалисты с Пушечного двора. Русские потерпели поражение, потеряв все пушки и припасы. Но один из пушкарей с риском для жизни спас свои орудия. На это великий князь Василий сказал ему:

– Ты берёг наряд, а не берёг себя. Знай же, что люди искусные мне дороже пушек. Я ни во что не ставлю потерю их, лишь бы у меня остались люди, умеющие лить пушки и обходиться с ними.

Все работники Пушечного двора считались «государевыми служилыми людьми» и получали государево жалованье – денежное и хлебное. Квалификация мастеров была очень высокой. Несмотря на это, и они, и их ученики жили скудно. Современник писал: «Людишки бедные, платьишком ободрались и обувкой обносились, наги и босы».

На первом заводе Москвы производили пушки, колокола и паникадила. В 1586 году мастером А. Чоховым здесь была отлита Царь-пушка. Надпись на ней гласит: «Слита бысть сия пушка в преименитом и царствующем граде Москве».

Пушки отливали по глиняным моделям. Для оружейников очень важна была модель выходного отверстия – «дырка». По этому поводу шутили:

– Возьми дырку, обей её бронзой, и ты получишь пушку.

Работа над изготовлением ствола орудия начиналась с изготовления стержня, обмотанного верёвкой и обмазанного глиной. Стержень устанавливали по центру глиняного кожуха, скреплённого обручами. Диаметр стержня определял калибр орудия, соотношение диаметров, «дырки» и кожуха – прочность ствола.

В пушечной бронзе мастера стремились сочетать высокую твёрдость с достаточной вязкостью. Сопротивление износу, максимальная плотность литья (отсутствие скрытых дефектов), стойкость против коррозии – качества само собой разумеющиеся, но не очень-то легко достижимые. Московские литцы нашли оптимальное соотношение металлов: 8991 % меди и 9–11 % олова.

Плавили пушечную бронзу в открытых печах, которые топили обожжённым древесным углём. Расплавленный металл перемешивали лопатой и, когда его температура достигала 1100–1150 градусов, тонкой струйкой заливали в форму – «дырка» обрастала бронзой.

Делалось, конечно, всё на глазок. В работе каждый мастер опирался на собственный опыт, у каждого были свои приёмы работы и свои секреты. Старинные мастера не знали стандарта. Поэтому они никогда не повторяли не только чужих моделей, но и своих. Отливки отличались друг от друга не только внешним убранством – практически все их технические и боевые характеристики зависели от воли и знаний мастера. По собственному усмотрению он назначал длину, толщину и калибр орудия, его наружные очертания и, конечно, украшения.

Литцы были и первыми испытателями своих детищ. В ХV–XVI веках пробу стрельбой проводил сам мастер, и это было суровой проверкой его конструкторского и литейного мастерства. Пушечных дел мастер головой отвечал за свою работу. А брак при отливке орудий был неизбежен. Чаще всего он случался из-за перекоса стержня в кожухе, в итоге толщина ствола при литье получалась не совсем одинаковой. И это было бедой не только средневековых литцов. Сохранился указ Петра I по тому же поводу: «А буди мастеры учнут пушки лить опять кривороты и со всякими охулками, худые и к делу не годны, быть из них кому повешену». Не церемонились с неудачниками и предшественники Петра Алексеевича.

Старинные орудия обычно украшали барельефы и горельефы. Нередко на стволах отливали фигуру животного или птицы, в честь которых орудия получали названия: «Волк», «Орёл», «Лисица», «Лев», «Единорог». Ручки на стволах традиционно отливали в виде дельфинов, а шишку на казённой части – в виде виноградной грозди.

К началу работы Пушечного двора конструкция орудий претерпела значительные изменения: появились казнозарядные пушки с клиновидными затворами, всеобщее распространение получили чугунные ядра, улучшился состав пороха, облегчились способы применения пушек. В 80-х годах ХV века пушки на Руси стали уже широко распространённым оружием. С успехом этого оружия связано знаменитое противостояние ордынцев и русских на реке Угре.

В исследовании профессора В.В. Косточкина «Русское оборонительное зодчество» читаем: «Соединяя воедино теорию и практику “огненного боя”, московское правительство на рубеже ХV – ХVI веков в очень короткий срок не только радикально меняет материальную часть артиллерии, но и полностью её обновляет. Оно вводит стандартизацию орудий, которые отливаются уже не поштучно, как это было раньше, а целыми сериями; устанавливает калибровку стволов, являющуюся самым точным признаком и главным мерилом их огневой мощи; и закладывает прочные основы классификации пушек».

В конце ХV столетия артиллерия била уже на 250–300 метров. Это обстоятельство сразу внесло изменения в осадную тактику. Появилась возможность вести эффективный обстрел даже с противоположных берегов рек и со стороны отвесных обрывов. Преимущество пушек в том и заключалось, что их не надо было придвигать к стенам крепостей.

С расчётом на такой обстрел в 1493 году все постройки вокруг Кремля за рекой Неглинной были снесены. Рассказывая об этом распоряжении Ивана III, летописец отмечал: «И постави меру от стены до дворов сто сажен да девять». Это мероприятие, безусловно, отражало стремление великого князя создать у Кремля свободную зону боя и расширить радиус действия своей артиллерии, ибо «сто сажен да девять» – это и есть мера длины (233,2 метра), в пределах которой пушки конца ХV столетия могли наносить ущерб осаждающим.

Зернение пороха значительно улучшило его качество, и в начале следующего века появились тяжёлые крупнокалиберные пушки, стрелявшие чугунными ядрами и наносившие крепостным сооружениям существенные повреждения. Именно с помощью артиллерии Василию III удалось взять в 1514 году Смоленск, о чём летопись сообщает: «Пушки повеле изставити, и по граду ис пушек и ис пищалей повеле бити по многи дни, и стрелницу Крыношевскую разбиша, и иныя многие места у града ис пушек и ис пищалей разбиша».

Ко времени освобождения Смоленска от литовских захватчиков пушки отливали уже во многих городах Московской Руси. В первой четверти XVI столетия артиллерия получила настолько широкое распространение, а случаи разрушения с её помощью оборонительных сооружений были настолько частыми и обычными, что летописцы перестали фиксировать действия пушек в той или иной военной кампании.

Кстати. Царь-пушка, слитая Андреем Чоховым, хорошо известна не только москвичам. Но мало кто знает, что это уникальное орудие было не первым, получившим столь обязывающее название.

Первое гигантское орудие, имевшее название Царь-пушки, отлили в Москве в 1488 году. До наших дней она, к сожалению, не сохранилась, но то внимание, которое уделяли ей современники, свидетельствует об исключительности этого события.

Автором первой Царь-пушки был западноевропейский литейщик П. Дебосис. Но нет сомнения, что большая часть работы по формовке, отливке и отделке орудия производилась русскими мастерами. Изготовление пушки-гиганта говорит и о другом факте: такая пушка не могла бы появиться в стране, в которой не было бы открытых рудных месторождений, обеспечивавших литейное производство достаточным количеством меди и олова, а также – литейных печей большой ёмкости и мастеров достаточно высокой квалификации. Действительно, именно к этому времени относится возникновение Пушечного двора.

* * *

1487–1491 годы. Марк Фрязин и Пьетро Антонио Солари построили в Кремле Грановитую палату, в которой было устроено калориферное (воздушное) отопление.

1484–1489 годы. Постройка в Кремле Благовещенского собора.

1485 год, 19 июля. Летопись отмечает: «Заложена на Москве на реке стрельница, а под стрельницей выведен тайник. А ставил её Антон Фрязин».

Тайник, тайный подземный ход, предназначался для выхода к реке во время возможной осады крепости. По этому тайному ходу башня получила название Тайницкой. С неё началось строительство Кремля Ивана III.

В том же году в Кремль был проложен кирпичный водопровод.

Незавидные судьбы. С женитьбой великого князя Ивана III на византийской принцессе Софье Палеолог в Москве появились западные специалисты: архитекторы, иконописцы, знатоки ратного дела, оружейники и врачи. Последних было мало, считаные единицы, а судьбы их трагичны.

В 1485 году немецкий врач Антон неудачно лечил сына татарского князя Даниярова. Юноша умер. Иван III распорядился выдать Антона головой родственникам погибшего. Те, вдоволь поиздевавшись над врачом, хотели отпустить его за выкуп. Но великий князь не согласился с этим.

Дело происходило зимой. Татары привели Антона под мост, переброшенный через Москву-реку, и там «зарезали ножом, как овцу». Это произвело тягостное впечатление на иностранцев. Знаменитый Аристотель Фиораванти хотел даже немедленно уехать из России, но был задержан.

В 1490 году заболел сын Ивана III от первой жены, Иван Младой. Мужчину, бывшего в расцвете сил, мучила страшная ломота в ногах. Лечить его взялся лекарь мистер Леон, приехавший незадолго до этого из Венеции. Отца больного он уверил, что ручается головой за благоприятный исход дела.

На ногах молодого князя были язвы – «камчуги». Эта болезнь являлась разновидностью проказы и распространилась на Русь из Крыма. Кожа на ногах Ивана Младшего быстро покрывалась струпьями.

Для начала Леон, прозванный москвичами Жидовином, дал больному настойку из трав («зелье»). Потом поставил банки («жёг склянницами по телу»). И, наконец, сделал на ноги согревающие компрессы.

В итоге интенсивной врачебной «помощи» в ночь на 8 марта молодой (32 года) князь скончался. (По замечанию Н.М. Карамзина, медик оказался более смелым, чем искусным.) Началось расследование. Оно ни к чему не привело, но тем не менее великий князь приказал казнить Жидовина.

Казнь происходила за Москвой-рекой, на Болванове. Ко второму убийству врача москвичи отнеслись вполне сочувственно, так как с подозрением смотрели на каждого иностранца, а в этом случае видели справедливое возмездие за обман государя – кто Богу не грешен, царю не виноват!

Казанское взятие. Земли Московского княжества систематически подвергались нападениям казанских татар. Грабежи и насилия, чинимые казанцами, вынуждали московское правительство изыскивать средства к отражению этих набегов. Кроме того, Казань представляла собой важный стратегический пункт на торговом пути с Востоком, что всегда приковывало к ней взгляды дальновидных московских князей и заставляло их пристально следить за положением дел в Казанском ханстве.

В 1486 году умер казанский хан Ибрагим. На освободившийся престол претендовали два его сына – Алегам и Магмет-Аминь. Каждый имел своих сторонников. Победил старший из братьев, Алегам. В Москве были недовольны этим, но ждали удобного случая, чтобы вмешаться в казанские распри. Ожидание не затянулось. Вскоре сторонники Магмет-Аминя известили великого князя, что они воюют со своим царём, который, зазвав их на пир, хотел всех перерезать.

Иван III тотчас снарядил довольно многочисленное войско, во главе которого поставил воевод Д.Д. Холмского, А.В. Оболенского и С.Р. Ряполовского, ярославского князя Семёна Ивановича. Осада Казани продолжалась чуть больше полутора месяцев. 9 июля 1487 года город был взят.

Когда эта радостная весть достигла Москвы, великий князь велел петь по церквам молебны и звонить в колокола. Вскоре перед москвичами предстало невиданное зрелище – пленный казанский хан. «Народ едва верил глазам своим, видя царя татарского пленником в нашей столице», – писал Н.М. Карамзин.

На казанский трон московские воеводы возвели Магмет-Аминя, которого Иван III назвал своим сыном. Это оскорбило ногайских союзников Алегама. Хан Ивак потребовал освобождения пленного, пригрозив разрывом добрососедских отношений. В ответ получил следующее послание: «Алегама, обманщика и клятвопреступника, мною сверженного, не отпускаю; а другом вашим быть соглашаюсь, если царь Ивак казнит разбойников, людей Алегамовых, которые у него живут и грабят землю мою и сына моего, Магмет-Аминя; если возвратит всё похищенное ими и не будет впредь терпеть подобных злодейств».

Да, времена ультиматумов для Руси прошли. Алегам с двумя жёнами был сослан в Вологду, а мать, братья и сёстры его – в Каргополь.

…Москвичи хорошо знают Покровский собор (храм Василия Блаженного). Помнят и о том, что возведён он в честь взятия Казани Иваном Грозным в 1552 году. Но многие ли знают, что ещё за 65 лет до этого столица Казанского ханства покорялась русскими войсками?

Первая общегосударственная печать. Печать сохранилась на жалованной грамоте московского князя его племянникам князьям Волоцким. На лицевой стороне печати изображён воин. Это – князь. Он восседает на галопирующем коне и длинным копьём поражает в шею лежащего под копытами коня крылатого змия-чудовище. Всадник в развевающемся плаще. На нём хорошо видна княжеская шапка. Повёрнут всадник в правую от зрителя сторону. По кругу сделана надпись (легенда): «Иоанъ Божиею милостию господарь всея Руси и великий князь».

Печать эта вислая, то есть сделана из красного воска и прикреплена к грамоте шнуром. На оборотной её стороне помещён двуглавый орёл с распростёртыми крыльями и коронами на головах. По краям печати – продолжение лицевой надписи: «И велик, княз. вла. и мос. и нов. и пск. и тве. и уго. и вят. и пер. и бол.».

Хотя печать относится к последним годам XV столетия, учёные полагают, что появилась она значительно раньше, примерно в 1489 году. Просто документы более раннего времени, скреплённые такой печатью, не сохранились.

«Как было при мне». В период правления Ивана III в Московском государстве создаются постоянные пути сообщения – ямская гоньба. В 1489 году появились ямы от Москвы до Новгорода, в 1493-м – от Новгорода до псковского рубежа. В 1491 году уже были ямы от Москвы до Мурома и Можайска, в 1502-м – до Серпухова, Калуги и Брянска, в 1503-м – до Воротынска и Новгород-Северского.

Ямская гоньба была устроена по образцу татарских почт. Ямы (станции) состояли из двух-трёх изб, сенника и конюшни. К ямскому двору прирезывались пашня и земли под сенокос, которые отдавались ямщикам. Ямы находились на определённом расстоянии друг от друга. Окрестное население обеспечивало их подводами, кормом для лошадей и съестными припасами. Ямщики отвечали за исправную работу дорожных станций, а перевозку людей осуществляли те, чья очередь была доставлять на ямы подводы. Если ям стоял на судоходной реке, то послов, гонцов и ездоков великого князя переправляли на судах, давая гребцов и кормчих.

Передвижение между городами осуществлялось по дорожным грамотам. Лицо, имевшее подорожную, считалось едущим по приказанию великого князя. В обязанности ямщиков входило обеспечение быстрого и бесперебойного движения по дороге.

От времени Ивана III сохранилось несколько подорожных грамот. Так, в 1504 году была выдана подорожная толмачу Селе, который сопровождал из Москвы до Ивангорода Юстуса Кантингера, посла императора Священной Римской империи Максимилиана I. Посол возвращался, конечно, с подарками великого князя, самыми ценными из которых являлись кречеты. Для сбережения охотничьих птиц были наряжены сокольники Сенька, Ивашка и Гридя. До Волочка (Вышний Волочёк) Селе предписывалось ехать сухим путём, а затем плыть по реке Мете до Новгорода, от которого опять шла сухопутная дорога. Начальники ямов должны были предоставлять толмачу подводы, телеги и проводников, обеспечивать пищей не только людей, но и кречетов. Последнее оказалось сложнее, так как для корма птиц нужны были голуби или куры.

В Ивангороде миссия толмача заканчивалась. Предстоял обратный путь. Подорожная обеспечивала и его: «А как поедет Селя и сокольники, и до Москвы давали пять подвод от яму до яму; не издержав ни часу, по сей моей грамоте».

У внимательного читателя здесь может возникнуть вопрос: а зачем пять подвод на четверых? И вообще, зачем столько подвод? Объяснение тут простое: по российским дорогам на безрессорных телегах ехать (чуть ли не сутками) можно было только лёжа и, конечно, не на дне телеги, а на мягкой подстилке в ней. Что касается пятой подводы, то она предназначалась, по-видимому, для снаряжения сокольников.

Иван III гордился учреждением ямской гоньбы и завещал своим детям поддерживать его начинание: «А сын мой Василий в своём великом княженье держит ямы и подводы на дорогах по тем местам, где были ямы и подводы при мне. А дети мои Юрьи с братею по своим отчинам держат ямы и подводы на дорогах по тем местам, где были ямы и подводы по дорогам при мне».

Выражение «при мне», дважды употреблённое великим князем, указывает на то, что именно он учредил ямы (в противном случае Иван III написал бы «по старине», то есть до него).

У истоков российского герба. Почти два с половиной столетия назад тридцатилетний историк Н.Н. Бантыш-Каменский обнаружил среди бумаг Московского архива Коллегии иностранных дел (Хохловский переулок, 7) меновую княжескую грамоту 1497 года. Она была скреплена крупной (диаметром в четыре сантиметра) печатью Ивана III. На лицевой стороне печати из красного воска был изображён всадник, поражающий копьём змия, на оборотной – двуглавый орёл. (Изображения эти, по мнению позднейших историков, стали основой для герба России.) С обеих сторон печати была оттиснута по кругу легенда (надпись), содержащая титул Ивана III.

Первым той печатью заинтересовался Н.М. Карамзин, который писал в «Истории государства Российского»: «Иоанн, по свойству с царями греческими, принял и герб их, орла двуглавого, соединив его на своей печати с московским: то есть на одной стороне изображался орёл, а на другой всадник, попирающий дракона». Мнение знаменитого историка о заимствовании герба из Византии было созвучно идее влияния византийской государственности на российскую и получило всеобщее признание, сохранившись до наших дней. Много говорилось о воздействии на Ивана III его супруги Софьи.

Однако изучение внешней политики Ивана III показало, что влияние на неё Софьи Палеолог оказалось более чем скромным. К.В. Базилевич доказал, что Иван III в дипломатических документах никогда не заявлял себя наследником византийских императоров и не вступал на этой почве в конфликты с турецким султаном. В русской публицистике последней четверти XV столетия также отсутствуют утверждения о преемственности власти московским великим князем от Палеологов.

Современный исследователь, доктор исторических наук В.А. Кучкин провёл тщательное изучение оттиска печати на грамоте 1497 года и пришёл к выводам, опровергающим точку зрения на её происхождение и историю. Прежде всего он обратил внимание на титул Ивана III, помещённый на печати: «Великий князь Иоанн божию милостию господарь всея Руси (лицевая сторона) и великий князь Владимирский и Московский и Новгородский и Псковский и Тверской и Угорский и Вятский и Пермский и Болгарский (оборотная сторона)». Употребление этого титула в русской дипломатической документации начинается, по мнению Кучкина, с августа 1490 года. С чем же оно связано?

В середине лета того года в Москву прибыл посол короля Римского Максимилиана. Через месяц с небольшим из русской столицы выехало ответное посольство во главе с греком Юрием Траханиотом и дьяком Василием Кулешиным. Московские послы везли Максимилиану договор о союзе Священной Римской империи и Руси. Договор был направлен против Польско-Литовского государства. Стороны договаривались о взаимной военной помощи. Это был первый дружественный договор между Русским государством и империей.

Ехали послы не торопясь, так как грамота, которую они везли… не имела силы, – на ней не было печати. Иван III обещал направить её с Юшкой Малым. В статейном списке (отчёте послов) отмечено, что «послал за ними Юшка августа 26». Надо полагать, что именно в этот день была закончена работа по изготовлению печати и её тотчас отправили вслед за послами.

Своих граверов в Москве долго не было. Известны обращения Ивана III к иностранным послам оказать ему содействие в получении нужных мастеров. В начале 1490 года в Москву прибыл Андрей Палеолог, брат Софьи. С ним приехали мастера пушечного дела, архитекторы, лекари и мастера серебряных дел. То есть когда возникла необходимость делать печать к русско-австрийскому договору, появились и мастера. Вот что пишет о них Кучкин: «Из мастеров, которые приехали в Москву, автором печати могут быть названы два человека. Это или римский мастер Христофор, очевидно, наиболее опытный мастер, поскольку привёз с собой на Русь двух своих учеников, или немецкий мастер из Любека Альберт, который как немец должен был хорошо знать символику печатей германских императоров».

Какова же эта символика? На лицевой стороне изображён всадник, но это отнюдь не Георгий Победоносец. Он в железной маске, но не в боевой, а в турнирной, на шлеме – плюмаж. Изображение сделано в западноевропейских традициях XIIIXV веков. По свидетельству иностранцев, россияне на вопрос о том, кто именно изображён на московских печатях, твёрдо отвечали: «государь на коне» или «великий государь наш». Такое понимание изображения всадника восходит к представлениям XV столетия и является абсолютно правильным.

Что касается оборотной стороны печати, то изображение двуглавого орла копирует подобные изображения печатей императоров Священной Римской империи Сигизмунда Фридриха III и Максимилиана I. Головы орла изображены с хищными раскрытыми клювами и высунутыми языками. Концы крыльев сильно приподняты. Они состоят из трёх рядов перьев, первые два – короткие, третий – длинные. Хвост орла не раздвоенный (как у габсбургских), а прямой. Головы хищника венчают короны. Все детали изображения отчётливо прорисованы.

Символика печати Ивана III весьма значима. На лицевой стороне изображён князь всея Руси, но не на престоле, как это было принято на Западе. Естественно возникает вопрос: почему? Государь на престоле должен быть в короне. Королевскую корону Иван III рассматривал как умаление его сана, его достоинства. Императорская корона на голове московского правителя могла вызвать крайне нежелательную реакцию всех европейских государей. Поэтому великий князь всея Руси представлен на печати в виде всадника. Образ воинственного властителя легко расшифровывался и понимался немецкими и итальянскими правителями.

Двуглавый орёл на обороте наводил на прямые сравнения с печатями германских императоров. Но и здесь был нюанс: две короны над головами орла означали, что обладатель печати не император, но и не просто король, а король вдвойне – всей Руси и как правитель девяти территорий, перечисленных в титуле. «Печать, таким образом, – пишет Кучкин, – целиком соответствовала политическим и идеологическим устремлениям Ивана III, ещё готового принять королевскую корону из рук римского папы, но уж никак не из рук императора Священной Римской империи, с которым московский великий князь хотел быть в братстве и строго равноправном военном союзе против польского короля».

Словом, получается, что появление двуглавого орла, ставшего со временем гербом Русского, а затем и Российского государства, связано с первыми контактами Москвы со Священной Римской империей германской нации. Символика эта отнюдь не заимствована от Византии и не выражала притязаний нашей страны на её бывшие владения. Всё гораздо прозаичнее и проще.

И ещё: исследование В.А. Кучкина позволяет точно установить дату зарождения российской государственной символики – 26 августа 1490 года.

«Хлеба ести». Ивана III часто называли Грозным. И для этого были немалые основания. Вот одно из них.

В Угличе «сидел» младший брат Ивана Андрей. Как-то великий князь потребовал от него направить дружину удельного княжества на помощь крымскому хану Менгли-Гирею, союзнику Москвы. Но Андрей решил, что его воины не должны гибнуть за интересы неверных, и не послал их на юг.

Узнав о своеволии брата, Иван Васильевич решил наказать его. Войной на Углич не пошёл, а пригласил Андрея в гости – «хлеба ести». В октябре 1491 года Андрей прибыл в Москву и был радушно встречен великим князем.

В Кремле гостя ждал богато накрытый стол с хозяином во главе. Братья поели, поговорили. Потом Иван III под каким-то предлогом вышел, а вместо него в палату вошли вооружённые бояре и объявили Андрею, что он арестован.

Князя Андрея отвели в тюрьму и заковали в кандалы. В Углич тут же отправили вооружённый отряд, задачей которого было арестовать сыновей Андрея.

В неволе Андрей Угличский прожил два года и в возрасте 47 лет умер. За трагическую участь в народе его прозвали Горяем.

Сыновья Андрея провели в застенках почти полвека! Никто не знал ни их вины, ни их проступков ни перед Иваном III, ни перед его наследниками. Поистине: близ царя – близ смерти.

Великий князь Иван III Васильевич

* * *

1492 год. На карте мира М. Бехаима показано присоединение Великого Новгорода к Московскому княжеству и отмечено, что «единственная страна в Европе, покрытая лесами, это – Московия».

Первый договор между Московским государством и Османской империей – «Об установлении торговли и мирных отношений». Договор был заключён через посредничество крымского хана Менгли-Гирея.

1492 год. Митрополит Зосима в новой пасхальне впервые назвал Ивана III «государем и самодержцем всея Руси, новым царём Константином новому граду Константина – Москве». Но западные правители не торопились с признанием нового титула российского самодержца. Впервые это сделал только в 1576 году австрийский император.

Новая титулатура отражала коренное изменение в положении Московского княжества, которое с ликвидацией Тверского стало общерусским. Создание единого Русского государства явилось совершившимся фактом. Но на этом притязания Ивана Васильевича не закончились. «Ведь русские земли входили в состав Великого княжества Литовского, – пишет современный историк, – а Казимир считал себя не только великим князем литовским, но и великим князем русским. Поэтому, провозглашая себя князем “всея Руси”, Иван III как бы заявлял свои претензии на верховное господство над всеми русскими землями, в том числе и входившими в состав Великого княжества Литовского».

Первый водопровод. Эпоха Ивана III ознаменовалась грандиозным строительством из кирпича. Самым заметным и примечательным сооружением этого времени стал Московский Кремль. Это монументальное сооружение, сохранившееся до наших дней, кроме чисто архитектурного интереса любопытно ещё и техническими новинками, которые были впервые применены при возведении его стен и башен. Одной из них является водопровод.

Тайники-водопроводы были построены под двумя башнями – Свибловой (1488) и Собакиной (1492). Первая из них позднее получила название Водовзводной, вторая – Арсенальной. Свиблову башню возвёл архитектор Антон Фрязин. Её высота около 62 метров. Собакину башню строил архитектор Антонио Солари (Пётр Фрязин). Она на два метра ниже Свибловой.

Собакина (Арсенальная) башня является угловой. Это самая мощная башня Кремля. Родник под Собакиной башней снабжал водою всю крепость. От башни были проведены подземные галереи, выложенные из кирпича; по ним вода шла в сторону Троицких и Никольских ворот, то есть вдоль реки Неглинной к Красной площади. Тайный колодец с родником, находившийся в башне, сохранился до наших дней. Здесь же был тайный выход к Неглинной, которым в случае осады мог воспользоваться гарнизон крепости. Позднее его заложили.

Свои первоначальные названия башни получили по фамилиям бояр, чьи хоромы располагались неподалёку от них.

С весны на осень. Пять столетий (с принятия христианства) россияне встречали новый год 1 марта. Обычай этот пришёл из Византии, а туда – из Рима, то есть из стран с хорошими климатическими условиями. С весной там связывались все надежды, и они редко не оправдывали себя.

Иное дело Россия. Ранние холода, проливные дожди, град или засуха, пожары часто уничтожали все плоды труда и надежд, пробуждавшиеся весной. Не случайно здесь родилась пословица: «Цыплят по осени считают». Поэтому вполне закономерным был переход Московской Руси в 1492 году на новолетие, начинавшееся с 1 сентября.

Иным, чем на Западе, было в Москве XVI–XVII веков и исчисление времени. Вместо слова «сутки» здесь употреблялось другое – день. День в значении суток делился на две части – светлую и тёмную, то есть день в собственном смысле слова и ночь. Но ценилась лишь та часть суток, в которую человек бодрствовал, то есть день в нашем понимании этого слова. В памятниках письменности встречаются следующие определения пределов времени: заутреня, заря, ранняя заря, начало света, восход солнца, утро, середина утра, обедня, обед, полдень, уденье, полудень, паобед, вечер, ночь, полночь.

Рабочий день делился на утро, собственно день и вечер. Счёт начинался не в полночь, как принято теперь, а в период пробуждения человека от сна и совпадал с утренним богослужением – заутреней, которая начиналась перед зарёй и заканчивалась до восхода солнца.

Утро делилось на четыре периода: перед зарями, заря – рассвет, восход солнца, обедня. Заканчивалось оно после восхода солнца в период обеда, после чего и начинался собственно день. В дне отмечался полдень, после которого начиналось полуденье. До захода солнца проходила очередная церковная служба – вечерня. Эта часть дня и называлась вечером. Его сменяла ночь, тянувшаяся до первых признаков зари.

Приняв западноевропейский календарь, русские не восприняли названия дней недели по нему. Главным для наших далёких предков было воскресенье, которое называлось «неделей», то есть днём, в который ничего не делают – днём отдыха. От него шли все остальные названия: понедельник – день после недели, вторник – второй день после отдыха, среда – середина недели, четверг – четвёртый день недели, пятница – пятый, суббота – шестой день недели, получила название от древнееврейского слова «саббат» (шабаш), которое означает отдых.

«Осенний» календарь, принятый в конце царствования Ивана III, продержался на Руси два столетия, до очередной реформы, проведённой Петром I.

* * *

1492 год, 31 августа. Первый договор между Московским государством и Османской империей – «Об установлении торговли и мирных отношений». Договор был заключён через посредничество крымского хана Менгли-Гирея.

1433 год. В апреле в Кремле сгорели все деревянные здания. В июле пожар охватил весь город. Огонь потух, когда в Москве не осталось ни одного здания. В Кремле пострадали все только что возведённые постройки, выгоревшие изнутри: Успенский собор, Грановитая палата, митрополичий двор. Церковь Иоанна Предтечи у Боровицких ворот рассыпалась на части.

1494 год. Формула о союзе и дружбе в договорной грамоте Ивана III с великим князем Литовским Александром Казимировичем: «А кто будет мне друг, то и ему друг; а кто мне недруг, то и ему недруг. А быти, ти, брате, на всякого моего недруга со мною везде заодин, а мне на всякого твоего недруга быти с тобою везде заодин».

1496 год. Москвич Григорий Истома совершил первый в истории рейс среди льдов «Студёного моря-океана», от устья Северной Двины в обход Скандинавского полуострова.

1499 год. Первое упоминание в русских источниках о распространении сифилиса: «Память Ивану Мамонову. Пытати ему в Вязьме князя Бориса: в Вязьму кто не приезживал ли болен из Смоленска тою болестью, что болячки мечются, а словет францозскаа, будто в вине её привезли».

Как на вулкане. В 1495–1496 годах Иван III несколько месяцев провёл в инспекционной поездке по Руси. Главным объектом его внимания был Новгород Великий.

С собой великий князь взял внука Дмитрия, который показал себя с самой лучшей стороны. Он настолько полюбился деду, что тот решил объявить его своим наследником.

Это сильно обеспокоило Софью Палеолог и её сына Василия, которые решили действовать. Великая княгиня попросила верных ей боярынь разыскать и привести к ней ворожей, умеющих изготавливать смертельное зелье. Лихие бабёнки обещали исполнить волю государыни.

Не спал и Василий. С близкими ему дворянами он решил бежать в Вологду и на Белоозеро, где хранилась большая часть государственной казны. После её захвата намеревались действовать по обстоятельствам: либо бежать в Литву, либо с триумфом вернуться в Москву. Но и в том и в другом случае предусматривалось физическое устранение Дмитрия.

Конечно, у Ивана III везде были свои соглядатаи. О заговоре жены и сына ему быстро стало известно, и в декабре 1497 года началась расправа. Василия арестовали и заключили в собственном доме. В тереме Софьи Фоминичны провели обыск и допросили всех её прислужниц. Те рассказали о приходе ворожей с зельем. По приказу великого князя «лихих баб» разыскали и казнили – утопили в проруби Москвы-реки.

Софья Палеолог

Жестоко наказали дьяков и дворян, склонявших Василия к побегу. Казнили их на льду Москвы-реки у моста. Афанасию Еропкину сначала отсекли руки, затем ноги и, наконец, голову. Поярку Рунову отрубили руки, затем голову. С четверых сразу сняли головы. Многих прислужников князя бросили в тюрьму.

Софья Фоминична была лишена верного ей окружения и попала в опалу, которая в любой момент могла кончиться и заключением, и лютой смертью. Словом, последние годы жизни Ивана III были весьма тревожными и напряжёнными для его второй жены и её сына, будущего великого князя Василия III.

Обязан принять всех. В наши дни борьбы за правовое государство нелишне, по-видимому, вспомнить, что Москва является родиной одного из величайших памятников истории права всей средневековой Европы. Речь идёт, конечно, о Судебнике Ивана III, который стал первым сводом законов Русского централизованного государства. Когда в сентябре 1497 года великий князь всея Руси Иван Васильевич со своими детьми и боярами установил, как судить боярам и окольничим, ни в Англии, ни во Франции, ни в Германии, ни в других наиболее развитых странах того времени не существовало общегосударственных кодексов права. Русь, только-только сбросившая долгое и тяжкое иноземное иго, оказалась в этом плане впереди всей Западной Европы.

Что же представлял собой Судебник Ивана III? Пробежимся по его страницам.

Прежде всего, предполагалась объективность суда: «Судьям запрещается брать за производство суда и ходатайства взятки, а также решать дело несправедливо из-за мести или дружбы со стороной».

Категорически запрещалось отказывать кому бы то ни было в подаче жалобы на то или иное лицо: «Судья обязан принять всех обратившихся к нему истцов и разобрать дело, если оно не превышает компетенции данного судьи». То есть любой горожанин мог искать (теоретически, конечно) правду-матку. Мог даже обжаловать решение суда, и решение это могли отменить, компенсировав пострадавшему все убытки. Ошибка суду в укор не ставилась. «При этом судьи ответственности не несут», – гласит 19-я статья Судебника.

Очень просто и кардинально решался вопрос с явкой на суд: «Не явившийся признаётся виновным без разбора дела». Не церемонились законодатели и со свидетелями: «Если свидетель не является в суд, независимо от того, мог ли он дать показания по делу или нет, с него взыскивается сумма иска и все убытки и пошлины». Словом, сорвать судебное заседание в те далёкие времена было непросто.

Законом предполагалась объективность не только суда, но и предварительного разбирательства: «Недельщик, которому поручено допросить вора, должен вести допрос добросовестно, не заставляя вора оговаривать кого-либо».

Понимая, что опустившийся человек способен на всё, закон предусматривал оговор: «Кого оговорит вор, того допросить; если оговор подтвердится доказательствами, оговорённого пытать для выяснения обстоятельств воровства, если доказательств по обвинению в воровстве не будет, то оговору вора не верить и передать оговорённого поручителям до окончания расследования».

Воровство – это наиболее распространённая форма преступлений средних веков. Попавшийся на воровстве первый раз подвергался торговой казни (битьё кнутом в людном месте). Второй раз попадались, по-видимому, редко, так как это грозило уже смертной казнью. Смертью карались убийства, разбой, злостная клевета, участие в любом «лихом деле», измена родине: «Совершивший убийство господина, крамолу, церковную кражу или святотатство; кражу, сопровождавшуюся убийством; передачу секретных сведений или оговор невиновного, поджог города с целью предать его врагу, а также ведомый лихой человек карается смертной казнью».

В городах суд творили наместники, в сельской местности – волостетели. Отдельные города и волости управлялись тиунами великого князя и бояр; они имели право решать наиболее важные дела. Но ни наместники, ни волостетели, ни тиуны не могли «без согласования с вышестоящей инстанцией отпускать холопов и рабынь на волю и выдавать им отпускные грамоты из-под стражи; передавать в холопство до отработки или выплаты убытков, наказывать и выпускать из-под стражи лихих людей».

Высшим судом являлся суд боярский, детей великого князя или самого Ивана III. Но церковнослужители не подлежали суду светской власти: «Попа, дьякона, монаха, монашку, церковного старосту и вдову, находящихся на иждивении церкви, судит святитель или судья».

В средневековой Руси довольно широкое распространение имело холопство. Статья 66 Судебника исчерпывающе трактует эту форму рабства: «Холопом становится человек, продавший себя в полное холопство, поступивший в тиуны или ключники в сельской местности, независимо от того, оговаривает он свою свободу или нет. Холопство распространяется на его жену и детей, живущих вместе с ним у одного господина. Дети, живущие у другого господина или самостоятельно, не становятся холопами. Поступление в ключники в городе не влечёт за собой холопства. Холопом становится тот, кто женится на рабыне, или выходит замуж за холопа, или передаётся в приданое или в силу завещания».

Освободить холопа мог только его господин «отпускной грамотой», которая утверждалась высшим судом. Существовала и другая форма освобождения, очень сомнительная с точки зрения сегодняшнего дня, но довольно реальная для конца XV столетия: «Холоп, попавший в плен к татарам и бежавший из плена, становится свободным, освобождаясь от холопства своему господину». Прямо скажем, неплохой стимул, чтобы вернуть человека в пенаты, если посчастливилось ему бежать.

Основное население Руси в это время было ещё свободным. Судебник Ивана III ограничил вольность крестьян, имевших до этого право переходить от одного владельца земли к другому: «Если наймит уйдёт до окончанья обусловленной работы или срока, он лишается своего вознаграждения». А срок этот был определён один: «За неделю до осеннего Юрьева дня (26 ноября) и в течение недели после осеннего Юрьева дня».

Судебник 1497 года ограничил права удельных князей, вынудил их признать над собой власть Москвы. Он установил единую систему государственных судебных органов, определив их компетенцию и соподчинённость.

Законодательство Ивана III послужило отправной точкой при разработке Судебника Ивана Грозного, Соборного уложения 1649 года царя Алексея Михайловича и Генерального регламента 1720 года Петра I. До нашего времени дошёл единственный рукописный экземпляр этого Судебника. Хранится он в Государственном Историческом музее.

К сказанному остаётся добавить, что Судебник 1497 года был написан боярским сыном Владимиром Гусевым.

Как москвичи правду искали. У художника А.М. Васнецова есть картина «Московский застенок». На полотне изображена кремлёвская стена с массивной Константино-Еленинской башней. В ступенчатой пристройке к башне в конце XVI столетия помещался застенок – место заключения и пыток.

Раннее утро. Первые солнечные лучи золотят верх башни. Умиротворение в природе и трагедия на земле: из ворот застенка палач вытаскивает трупы людей, не выдержавших пыток. Родственники заключённых застыли в ужасе, охваченные отчаянием и страхом: а вдруг они опознают среди замученных близкого человека?

Много горьких мыслей породили у средневековых москвичей злодеяния, совершавшиеся по указам венценосных правителей. Если в те далёкие времена кто-то пытался добиться торжества своего дела и спрашивал:

– А правда где?

– Правда – у Петра и Павла, – отвечали ему более умудрённые жизнью.

И это чаще всего охлаждало пыл правдолюбца: всякий на Москве знал, что у церкви, названной в честь апостолов Петра и Павла, находился страшный застенок, где с одинаковым усердием пытали и правого, и виновного. Поэтому о зловещем месте говорили шёпотом:

– Правда к Петру и Павлу ушла, а кривда по земле пошла.

– Пришла правда от Петра и Павла.

– Была правда, да не у Петра и Павла.

Другой царский застенок находился рядом с храмом Варвары Великомученицы (улица Варварка). В связи с этим узилищем москвичи говорили:

– К Варварке на расправу.

– Кому Варварка, а мне голову оторвали.

– Варвара мне тётка, а правда – сестра.

В XVI столетии профессия палача была ещё довольно «экзотической». В следующем веке стала чуть ли не массовой. Мастера заплечных дел занимали в городе целую слободу. В районе Большого и Малого Палашевских переулков (у современных станций метро «Пушкинская» и «Горьковская») в это время жили исполнители «торговой» казни, обязанностью которых являлось битьё батогами или кнутом неисправимых должников. Для наглядности эти экзекуции производились на городских площадях.

* * *

1504 год. По распоряжению Ивана III по всем главным улицам Москвы устроены решётки – заборы с воротами.

Решётки ставились во избежание поджогов, грабежей и убийств. На ночь они запирались. При них дежурили местные жители (с данной улицы), которыми распоряжались «решёточные приказчики». Последние в свою очередь подчинялись боярину, в ведении которого находилось несколько улиц.

Боярин этот назывался «объезжим головой», так как он был обязан «денно и нощно» контролировать свой район. Таким головой, полагал П.В. Сытин, в Замоскворечье был думный дворянин И.Н. Берсень-Беклемишев. Поэтому решётка, стоявшая вблизи современной улицы Серафимовича, называлась Берсеневой, а по ней и вся местность – Берсеневской. Названия эти сохранились до наших дней: в Берсеневской набережной и Берсеневском переулке.

Коронация. 4 февраля 1498 года в Москве впервые состоялся торжественный акт коронации. На русский престол короновался внук великого князя Ивана III Дмитрий Иванович, на которого были возложены венец и бармы (драгоценное оплечье, украшенное изображениями религиозного характера).

В церковном отношении важнейшим актом являлось возложение барм, что практиковалось московскими князьями ещё со времён Ивана Калиты. В государственном плане главным стало возложение венца (короны). Дмитрий Иванович был венчан шапкой Мономаха – эмблемой, которая до этого нигде и никогда не фигурировала в письменных источниках, но которая с этого момента стала символом московского самодержавия.

Коронация проходила в Успенском соборе Кремля. На ней присутствовал сам великий князь, которого по этому случаю несколько раз назвали «царём». Были митрополит и почти все русские епископы. Дмитрия Ивановича торжественно провозгласили наследником Московского государства.

На коронации присутствовали и иностранцы. Сохранился рассказ об этом акте Сигизмунда Герберштейна.

Посреди Успенского собора был воздвигнут временный помост, на котором находились три кресла – для Ивана III, Дмитрия Ивановича и митрополита Симона. При входе в собор великого князя с внуком хор запел «Многи лета». Затем митрополит со своим клиром пропели молебны Богородице и святому Петру-исповеднику.

По окончании молебна великий князь и митрополит сели на свои места, а Дмитрий Иванович остался стоять у помоста. Выждав паузу, Иван III заговорил, обращаясь к Симону:

– Отче митрополит, по Божественной воле, по древнему и соблюдённому доселе великими князьями, нашими предками, обычаю, великие князья-отцы назначали своим сыновьям-первенцам великое княжение, и как по их примеру родитель мой великий князь при себе благословил меня великим княжением, так и я при всех благословил великим княжением первенца моего Ивана. Но как по воле Божией случилось, что оный сын мой скончался, оставив по себе единородного Дмитрия, которого Бог даровал мне вместо моего сына, то я равно при всех благословляю его, ныне и после меня, великим княжением владимирским, новгородским и прочая, на которые я благословил и отца его.

После речи великого князя митрополит благословил Дмитрия Ивановича, а дьяконы начали читать молитвы. Затем митрополиту подали бармы, которые он передал великому князю. Последний возложил их на внука. В такой же последовательности возлагали на Дмитрия Ивановича венец. Ещё раз благословив наследника престола, ему приказали занять своё место на помосте. Хор исполнил несколько кратких молитв, в которых упоминались великий князь и его внук. Закончилось торжество поздравлениями. Сначала великих князей поздравили митрополит, архиепископы и епископы. Затем чинно подходили родственники, в том числе сыновья Ивана III от его второй жены Софьи.

Но совместное правление деда и внука оказалось недолгим. В январе 1499 года Иван III фактически отстранил Дмитрия Ивановича от государственных дел, хотя официально тот продолжал оставаться его наследником. Что касается чина (обряда) коронования, то он продолжал развиваться и совершенствоваться. Со времени Фёдора Ивановича в дополнение к бармам и венцу государю стали вручать скипетр. При Василии Шуйском ввели новую регалию – державу, при Фёдоре Алексеевиче – облачение в порфиру и произнесение исповедания веры. В XVII столетии к венчанию присоединилось также миропомазание.

При Иване III в Московском государстве фактически сложилось самодержавие, но теоретически оно оформилось только при Иване Грозном.

Неожиданная развязка. В 1498 году Иван III венчал внука Дмитрия на великое княжение, сделав его своим соправителем. Молодой человек принял это как должное и непомерно возгордился. Стал грубить деду, увиливал от ответственных поручений и текущих дел. Это сразу изменило к нему отношение великого князя.

Софья Палеолог, внимательно наблюдавшая за перипетиями дворцовой жизни, постаралась использовать благоприятный момент. Потихоньку, но настойчиво она внушала супругу, что покровительство Елены Волошанки (матери Дмитрия) новгородским «еретикам» только рассорит его с высшим духовенством. К тому же «еретики» – сторонники новгородского сепаратизма, который следует искоренять огнём и мечом.

Окончательно подорвал доверие Ивана III к Елене и её сыну случай с итальянскими мастерами (пушечниками, серебряниками и другими). По приглашению Софьи Фоминичны они должны были прибыть в Москву, но молдавский государь Стефан, отец Елены, задержал их у себя. Узнав об этом, Софья заявила мужу:

– Суди сам, кто радеет об интересах твоей державы, а кто чинит нам всяческие препятствия.

Этот инцидент окончательно рассорил великого князя с невесткой и внуком, и Дмитрий уже не допускался к каким-либо государственным делам. А 11 апреля 1502 года летописец отмечал: «Великий князь Иван наложил опалу на внука своего, великого князя Дмитрия, и на его мать Елену. С этого времени он не велел называть его великим князем».

Дмитрий и Елена оказались в тюрьме, а Василий объявлен наследником государя всея Руси. По духовной грамоте, составленной в следующем году, Иван III объявил Василия главным наследником Русской земли. Его младшие братья получали небольшие уделы и должны были полностью подчиняться ему.

Так завершилась многолетняя борьба Софьи за право её любимого чада на российский престол.

Россия «отстаёт». Завелась ересь на Руси. Первым обнаружил её и забил тревогу новгородский владыка Геронтий. Вскоре присоединился к нему Иосиф Волоцкий, один из виднейших деятелей церкви конца XV столетия. За довольно короткое время новое религиозное учение получило широкое распространение, и Волоцкий с неудовольствием говорил:

– Ныне и в домах, и на путях, на торжищах иноки и мирские и все сомнятся, вси в вере пытают.

Суть ереси состояла в отрицании православных обрядов и церковной иерархии, в обличении стяжательства служителей церкви и в поставлении священнослужителей «по мзде». Некоторые из еретиков не признавали догмата о троичности Бога, так как это, по их мнению, противоречило тезису о единобожии.

Противники новой ереси называли её участников «жидовствующими». Иосиф Волоцкий указывал как на её основателя некоего «жидовина Схарию», приехавшего в Новгород из Литвы.

Участники новгородской ереси в основном были представителями низшего духовенства. Иная ситуация сложилась в Москве. Здесь в середине 1480-х годов образовался кружок еретиков во главе с Фёдором Курицыным, приближённым Ивана III, выполнявшим сложные дипломатические поручения. Кружок состоял в основном из представителей светских феодалов, связанных с великокняжеской властью. К нему была близка сноха Ивана III Елена Стефановна.

Даже митрополит Зосима засомневался во многих церковных догматах.

– А что то царство небесное? – вопрошал духовный пастырь Руси. – А что то второе присшествие? А что то воскресение мертвым? Ничего того несть – умер кто ин, то умер, по та места и был!

Наиболее характерной чертой взглядов московских еретиков было отрицание монашества, что связывалось с обличением монастырских богатств. В этом вопросе еретики нашли понимание самого великого князя, зарившегося на монастырские земли.

Князья церкви, конечно, встали стеной на защиту своих немалых владений; аргументация их сводилась к одному: «Вся стяжания церковна – Божья суть стяжания». Давление на Ивана III оказывал его сын Василий, бывший в последние годы жизни отца его соправителем. Ту же линию гнул архимандрит Андроникова монастыря Митрофан, бывший духовником великого князя. На Митрофана в свою очередь давил Иосиф Волоцкий, убеждая того, что главное для него – направить гнев владыки российского на еретиков: «А ныне ты, господине, подщися вседужно государю подокучити, оставив все дела; занеже Божие дело всех нужнее. А толко, господине, ты о том деле не попечешься, ни донесешь до великого князя, ино, господине, на тобе того Бог взыщет. Страшно бо есть еже власти в руце Бога жива! А толко, господине, попечешься всею силою, и ты государя ползуешь, а от господа Бога и Пречистыя Богородицы милость примешь».

Великий князь старел и ослабевал физически. С уходом сил телесных мысли его поневоле обращались к извечной теме бытия – что наша жизнь? Зачем мы пришли в этот мир и что будет в ином, потустороннем? Психологическое состояние последних лет жизни первого государя всея Руси сближало его с церковью, и в этих условиях оказалось возможным склонить Ивана III к жесточайшим мерам против еретиков. Немало усилий приложил к тому Иосиф Волоцкий.

Великий князь и будущий святой Русской православной церкви неоднократно встречались накануне рокового суда над жидовствующими. На первом же свидании Иван III признался, что знал о еретиках, и просил простить его за попустительство.

– Государь! Мне тебя как прощати? – возразил Волоцкий.

– Пожалуй, прости мя! – настаивал князь.

– Государь! Только ся подвигнешь о нынешних еретиках, ино и в прежних тябя Бог простит, – жёстко ответил Волоцкий и потребовал принять решительные меры против обижающих святые Божии храмы.

Иван III явно колебался, он не был ещё готов предать своих недавних союзников. Поэтому миролюбиво заметил:

– Митрополит и владыки простили мя в том.

– Ино, господине, государю великому князю в том прощении нет пользы, – вёл свою линию Иосиф, – кое словом прощается, а делом не покажет ревности о православной вере христианской.

Но одно дело – разговоры тет-а-тет, совсем другое – при свидетелях. Поэтому Иван III пригласил собеседника на трапезу («Да случило ми у великого князя хлеба ести», – вспоминал Волоцкий). Здесь он и задал свой главный вопрос, по-видимому, больше всего мучивший его:

– Како писано, нет ли греха еретиков казнити?

Для церковных ортодоксов в ответе на этот вопрос не было никаких сомнений. Иосиф тут же сослался на послание апостола Павла к евреям: «Аще кто отвержется закона Моисеева при двою или при трех свидетелях, умирает: колми паче, иже сына Божия поправ и дух благодати укорив».

Участь жидовствующих была решена. В конце 1504 года в Москве состоялся церковный собор, который осудил еретиков. В летописном своде 1508 года по этому поводу записано: «И сожгоша в клетке диака Волка Корицына, да Митю Коноплева, да Ивашка Максимова, декабря 27, а Некрасу Рукавову повелеша язык урезати и в Новгороде в Великом сожгоша его. И тое же зимы архимандрита Касияна Оурьевского сожгоша, а иных в заточение разослаша, а иных по манастырям».

Это была первая казнь в Москве, совершённая над людьми, всё преступление которых состояло в том, что они имели смелость думать по-своему; впервые казнили не за действие, а за мысль.

Впервые на Руси запылали костры инквизиции. Русская православная церковь действовала в русле этого «христолюбивого» воинства, которое широко развернулось в Западной Европе, где на костры были отправлены десятки тысяч невинных людей. Это вдохновляло российских поборников за чистоту веры. Новгородский митрополит Геннадий с восхищением писал: «Ано фрязове по своей вере како крепость держат! Сказывал ми посол цесарев про шпанского короля, как он свою землю очистил».

Да, испанские власти постарались! На их совести 28 540 «еретиков». Их российские коллеги в этом отношении безнадёжно отставали. И это был почти единственный случай в истории, когда «отставание» России можно только приветствовать.

Аутодафе 1505 года было первой казнью на костре по политическим мотивам. Вообще же сожжение людей поодиночке практиковалось и раньше. Так, в 1446 году по приказу князя Ивана Можайского в Москве всенародно были сожжены боярин Андрей Дмитриев и его супруга. Оба – за колдовство.

Вскоре после них на костёр взошла мать Ивана Ощеры. По поводу этих казней автор статьи «Аутодафе на Руси» А. Смирнов писал: «Подобный приговор могли вынести за что угодно, например, за сбор целебных трав или изучение заграничных трактатов. А могли обвинить в служении сатане за богатые угодья…»

Словом, сожжение людей существовало на Руси издавна и большой редкостью не было (особенно при Иване Грозном). И что поразительно – просуществовало до 1836 года (!), золотого пушкинского времени. 8 июня в Москве была сожжена последняя «ведьма» – крепостная девка князя Владимира Долгорукого Марфа. Соседи обвинили её в колдовстве и наведении порчи на коров, у которых пропало молоко. Девушку заперли в её доме и подожгли его.

И это сделали не власть имущие, а низовые представители православного народа-богоносца, знавшие, конечно, заповедь Иисуса Христа «Не убий».

* * *

1505 год, 27 октября. С понедельника на вторник преставился государь всея Руси Иван III Васильевич. Великокняжеский престол унаследовал его сын Василий.

Царь Грозный. С ликвидацией Тверского княжества был завершён процесс создания единого государства. Но притязания Ивана III на этом не закончились, так как многие русские земли в это время оставались в составе Великого княжества Литовского, правители которого считали себя не только литовскими, но и великими русскими князьями. В 1485 году Иван Васильевич впервые был назван государем всея Руси. Новая титулатура московского князя явилась своего рода заявкой его на верховное господство над всеми русскими землями, в том числе и над входившими в состав Великого княжества Литовского.

В 1492 году митрополит Зосима назвал в своей пасхальне Ивана III «государем и самодержцем всея Руси, новым царём Константином новому граду Константина – Москве». Но западные правители, конечно, не спешили с признанием ни нового титула Ивана Васильевича, ни тем более скрытых притязаний, к которым этот титул обязывал.

Превращение Москвы в общерусскую столицу имело важные последствия для роста её влияния во всех областях культуры. Особенно значительным оказалось оно в работе над созданием летописных сводов. Во второй половине XV столетия в столице существовала школа летописания, бывшая образцовой для других городов и княжеств Руси.

В 1479 году в Москве была предпринята большая работа по составлению общерусского летописного свода. Он охватывал огромный летописный материал, собранный в течение нескольких веков. Главной идеей свода, которая проводилась его составителями, являлся вопрос о возвышении Москвы.

Этот свод стал основой для последующих – Воскресенского, Никоновского и других, которые показывали ведущую роль московских князей в исторической жизни Северо-Восточной Руси. Но у современников создания единого Русского государства не мог не возникнуть вопрос о месте, которое это государство занимало в мировом историческом процессе. Отсюда попытка увязать историю Русской земли с историей государств Западной Европы.

Уже в конце XV столетия в Москве возникло «Сказание о великих князьях владимирских». В нём род московских князей возводился к римскому императору Августу через его легендарного родственника Пруса, владетеля Прусской земли, то есть делалась заявка на общие корни Руси и Европы.

В «Сказании» была и вторая важная мысль: протягивалась прямая нить преемственности от Киева к Владимиру, а от Владимира к Москве. По версии «Сказания», великие князья московские выступали законными наследниками власти великих князей киевских и владимирских. «Сказание» устанавливало и связь с преемницей Римской империи – Византией. Достигалось это через повествование о Владимире Мономахе, который якобы получил из Константинополя знаки императорского достоинства – венец и бармы. Сделано это было в знак «вольного самодержавства великия Руссии» Московский Кремль, который мы видим сейчас, в своей основе (стены, башни, Успенский и Благовещенский соборы, Грановитая палата) олицетворял единство и целостность страны.

При Иване III Русь как бы вышла из мрака; её признали в Риме и Константинополе, Вене и Кракове, Вильно и Стокгольме. В его правление за пределами Руси, а затем и в ней самой впервые появилось современное название нашего государства – Россия.

Воссоединение русских земель стоило немалой крови. Не случайно в народе Ивану III дали имя Грозного, но в положительном смысле: грозный для врагов и строптивых ослушников. Иван III был жесток от природы, но умел сдерживаться и ждать. Наглядно это проявилось в его семейной драме.

* * *

У Ивана Васильевича было четыре брата: Юрий, Андрей Большой, Борис и Андрей Меньшой. После смерти их отца Василия Тёмного каждому был выделен свой удел. Юрий и Андрей Меньшой были удовлетворены своими владениями, А Андрей Большой и Борис желали большего. В 1480 году, после смерти Юрия, Борис с досадой писал Андрею Большому о старшем брате: «Долго ли нам зло от него терпеть, нас, родных братьев своих, презирает и бесчествует, яко последних слуг своих. Не дал он нам должного ни из удела покойного князь Юрья, ни из волостей Новгородских! А захватил он немало земель и животов с нашими вместе полками, мы же ему честно пособляли во всех ратях. Он же, яко волк злобный, токмо на нас зубами щелкает. Токмо собе хватает с жадностью великой. Нет моей могуты более под его рукой жить! Пора приходит и нам из московской земли в другое место податься…»

Андрей Большой отвечал брату: «Рад яз ныне, что и ты в разум пришёл. Яз же давно не могу терпеть высокоумия его. Надобно нам тайно на совет съехаться. Подумаем, как нам наидобре перейти к друзьям нашим, а ранее того полки свои собрать и стоять у рубежей чужеземных, дабы лучше укрыться от злобы его…»

Обиженные пытались воздействовать на великого князя через мать. Не получилось. Тогда, забрав свои семьи, они ушли в Литву. Казимир IV с удовольствием принял перебежчиков и выделил им Витебск. Великому князю пришлось уступить: чтобы вернуть братьев в их уделы, он передал им Алексин и Калугу.

К сожалению, примирение было недолгим. Андрей Большой и Борис через голову великого князя вступили в тайные сношения с Литвой и Ордой. Особенно активен был первый из них. Кончилось это для него плохо: 6 ноября 1494 года его заковали в цепи и заключили в темницу Переяславля, где он через три года умер. Бориса, напуганного заключением брата, Иван пощадил. К счастью для подданных, его жестокость не сочеталась с безрассудностью и мстительностью.

Москва в первой половине XVI столетия

Великий князь Иван III Васильевич скончался 27 марта 1505 года. Он правил страной 43 года и 9 месяцев. Почти столько же (в совокупности) отмерила история его наследникам: сыну Василию III, его супруге Елене Глинской и внуку Ивану IV (до венчания его на царство). К сожалению, этот период нашей истории (1505–1547) не блещет великими событиями и достижениями в сфере общественной мысли и культуры. Но и совсем тёмным его, конечно, не назовёшь.

Оружейная палата. Оружейная палата была учреждена по указу великого князя Василия III в 1511 году. Во главе её стоял оружничий боярин. Его задачей было изготовление боевого и нарядного оружия, но не только его. В состав палаты входили мастерские, в которых делали богатую золотую и серебряную посуду, церковную утварь, драгоценные украшения, конскую упряжь и роскошную одежду. Иконописцы писали иконы.

Для тонкой ювелирной работы требовались мастера высочайшего класса. Их собирали по всей России, а по возможности привлекали иностранцев. Это были не только оружейники, но и резчики по металлу, дереву и кости, чеканщики, ювелиры, живописцы и золотошвеи.

Со временем Оружейная палата стала не только местом создания вещей высокой материальной и художественной ценности, но и хранилищем их. Благодаря этому мы можем увидеть сегодня царские троны и царские регалии, средневековую одежду и предметы обихода и, конечно, оружие. Место их хранения и показа – Государственная Оружейная палата Кремля.

* * *

В годы правления Василия III монах Филофей разработал концепцию «Москва – третий Рим». Результатом попытки увязать историю Русского государства с всемирной историей стал и «Хронограф» 1512 года. В нём монах псковского Елиазарьева монастыря Филофей впервые выдвинул идею о Москве как третьем Риме: «Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвёртому не быть».

Примерно в это же время Филофей составил послание князю Василию III. В нём обращалось внимание князя на высоту исторической миссии, которая выпала его державе, наследующей Риму и Константинополю. «Сего ради подобает тебе, о царю, содержати царствие твое со страхом Божиим, – писал Филофей. – Внемли, благочестивый царю, яко вся хрестьянска царства снидошася в твое едино царствие».

Филофей настоятельно обращал внимание Василия III на историческую ответственность, которая выпала на его долю. Из своего далека, из келейной тиши монастыря старец внимательно наблюдал за жизнью Руси и сумел узреть то, что не заметили московские книжники, погружённые в придворную суету и интриги. Послания Филофея выражали радостное удивление от свершившегося на его глазах и одновременно тревогу о том, готова ли Москва выполнить завещанное ей свыше.

Кстати. Современный исследователь Д. Зенин справедливо полагает, что в разработке концепции «Москва – третий Рим» немалую роль сыграли не только политические и экономические факторы, но и религиозные. В конце XV столетия Москва могла претендовать на первенствующее значение не только в силу своей экономической мощи и политической значимости, но и потому, что на Руси к этому времени оказались почти все основные христианские святыни:

золотой царский венец,

золотой царский пояс,

плат Вероники – платок с нерукотворным изображением Спасителя,

плащаница,

древо животворящего креста и гвозди, которыми был прибит к нему Сын Божий,

гроб Господень,

копьё, которым римские воины пронзили подреберье Иисуса,

терновый венец,

хрустальный кубок, в который Иосиф Аримафейский собрал кровь Христа, – святой Грааль,

риза Богородицы,

мощи апостолов.

…Наличие в Русском государстве величайших христианских святынь, безусловно, сыграло положительную роль не только в его религиозном, но и в политическом возвышении, в выработке великодержавных притязаний московских правителей.

Русский Мюнхгаузен. В 1786 году в Англии вышла книга немецкого литератора и хранителя нумизматических коллекций Рудольфа-Эриха Распе «Повествования барона Мюнхгаузена о его чудесных приключениях». Успех издания был колоссальный. С лёгкой руки Распе имя Мюнхгаузена приобрело нарицательное значение, стало синонимом весёлого враля и забавника, а в литературе утвердило жанр, произведения которого отличались краткостью, динамичным развитием действия и присутствием в рассказе необычайных подробностей в отношении привычных и хорошо знакомых вещей.

Вот уже третье столетие имя Мюнхгаузена на слуху у читающей публики, но мало кто знает, что у немецкого оригинала было немало российских предшественников (например, А. Эммин и князь Д.Е. Цицианов). Более того, известен первый русский Мюнхгаузен – москвич Дмитрий Герасимов. Весёлым человеком был Дмитрий. В 1516 году он забавлял Сигизмунда Герберштейна, посла императора Священной Римской империи, следующим рассказом:

– Велика наша страна. Реки её немерены, леса её нехожены.

– Гут, гут, – одобрительно кивал посол. На собственном опыте он уже убедился, что на Руси немерены не только реки, но и дороги. Никто не мог сказать Сигизмунду, сколько миль от одного города до другого – расстояния измеряли днями путешествий.

Да и не всегда удавалось ночевать в населённом пункте, чаще ночь заставала в пути! И тогда приходилось коротать её на лапнике у костра. С улыбкой вспоминал Герберштейн, как веселились русские, когда он потребовал для себя и своих спутников кровати. «Да, немерена и нехожена эта страна, – думал посол. – Не знают даже ни долготы, ни широты нахождения столицы. Что уж говорить о других городах?»

– Рыбу из рек черпаем вёдрами, – продолжал Дмитрий, – ягоду из лесу берём возами, мёд черпаем бочками.

– Как бочками? – удивился посол. – Откуда бочками?

– Известно, откуда, – засмеялся рассказчик, – из леса, кормильца нашего! Вот слушайте, ваша честь, был такой случай. Сосед мой по имению пошёл как-то в лес поискать рой пчелиный да заприметил огромное дуплистое дерево. С трудом, но добрался до дупла, а из него мёд чуть не через край переливается. Не знаю уж зачем, но полез сосед выше, да сорвался с сука и угодил прямо в медовую вязкость. Он и так, он и сяк, а его засасывает всё глубже и глубже. Хорошо, дно оказалось близко, и завяз-то всего по грудь, но как ни пытался, не мог вылезти сам.

Герасимов перевёл дух и посмотрел на посла, тот был весь внимание.

– Два дня просидел горемычный в дупле, но повезло мужику, – нагнетал страху рассказчик. – Пришла к дереву полакомиться медком большая медведица. Сосед мой дрожит, конечно, но деваться некуда – затаился и ждёт. Поскреблась медведица, почесалась о дерево и полезла к дуплу.

– Уф! – выдохнул Сигизмунд.

– Вот, вот! – согласился Дмитрий. – Со страху-то соседушка мой ухватил медведицу за уши да как заорёт. Та и выдернула его из дупла, а сама наутёк.

– А что было дальше? – полюбопытствовал Герберштейн.

– Отлежался и побрёл домой, всё хорошо, но увязались за ним пчёлы, каждая с воробья.

– Как же такие пчёлы в улей залетают? – удивился посол.

– А у нас на Руси отговорок нет. Хоть тресни, а лезь! – пояснил рассказчик непонятливому немцу и продолжал: – Ещё больше намаялся сосед дома, чем в дупле, – три недели в бане отмачивался. Всей деревней только успевали воду носить, – и кончил задумчиво: – Да, богата земля русская, да порядку в ней нет.

Герберштейн был в Москве дважды, вторично – в 1526 году. И опять встречался с Дмитрием Герасимовым. На этот раз забавник поведал послу о растении, из семян которого вырастают ягнята. Эту и другие байки весёлого москвича посол поместил в своей книге «Записки о московитских делах». Этот солидный труд вышел на Западе в 1549 году и принёс автору всемирную известность. Характерно, что Герберштейн вполне серьёзно отнёсся к рассказам Дмитрия Герасимова. В предисловии к книге он писал о предмете своего исследования: «Дабы мнение моё по этому вопросу не показалось кому-либо подозрительным или высокомерным, заявляю, что я воочию видел и осмотрел Московию, и притом не раз, а два. Большую же часть моих сведений я почерпнул от людей той местности, как сведущих, так и достойных доверия. Кроме того, я не довольствовался сообщением одного или двух, а опирался на согласные свидетельства многих».

Умер Сигизмунд Герберштейн в марте 1566 года, купаясь в лучах славы дипломата, путешественника и писателя. Умер, не подозревая о том, какую шутку сыграл с ним московский озорник Дмитрий Герасимов.

Налейка. Так назывался посёлок, устроенный при Василии III в Замоскворечье. В нём жили литовцы и другие иностранцы (числом до полутора тысяч человек), набранные из разных мест. Австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн объяснял это название тем, что обитателям этого местечка (слободы) было разрешено варить пиво и мёд во всякое время года. Это была привилегия, которой не имели москвичи, поэтому Налейка для них была как нектар для пчёл, и слово «налей!» часто звучало в устах коренных жителей.

Слобода соседствовала с Крымским мостом, то есть тем местом города, которое было наиболее уязвимо для вторжений татар. Им в первый момент и противопоставлялись слобожники Налейки – в основном профессиональные военные с достаточным боевым опытом. Словом, за три десятилетия до Ивана Грозного Василий III сформировал некое подобие стрелецкому войску.

…В 1823 году у Серпуховской заставы, неподалёку от слободы Налейка было обнаружено иноземное кладбище первой трети XVI столетия. Судя по надгробным плитам, в слободе жили не только литовцы, но и немцы, итальянцы и англичане. То есть современникам великого князя Василия III было у кого позаимствовать военный опыт.

Налейка просуществовала да 1571 года и, как дым, исчезла во время большого пожара столицы. Налейка была первой иноземной слободой в Москве.

* * *

Первая печатная, а точнее, гравированная карта московских земель появилась в Италии, но имела русское происхождение. Выдающийся книжник, дипломат и переводчик Дмитрий Герасимов рассказывал итальянским учёным о своей родине, а заодно, возможно, показывал чертёж московских земель. Чертёж этот, судя по всему, был составлен по опросам и описаниям.

Так или иначе, но первое гравированное изображение русских земель появилось в Риме и упоминается в книге Паоло Джовио. Сохранился единственный экземпляр чертежа, датированный 1525 годом. В 1548 году в Венеции на основе этого чертежа была выгравирована новая карта Московии, а в атласе Аньези 1553 года карта Руси тоже определяется как «составленная со слов посла Димитрия». В дальнейшем «схема Герасимова» использовалась в картах и атласах неоднократно, с изменениями и дополнениями. К сожалению, за точность авторства и датировки первой русской карты ручаться нельзя – даже сама личность Дмитрия Герасимова вызывает вопросы, а родился он, как пишется в одном из словарей, «не известно, где». В XVII веке на картах впервые появилась Сибирь.

Первая печатная карта Руси

Бегун. Крымские татары систематически совершали походы на русские княжества и разоряли их. Иногда (что бывало редко) набеги удавалось предупредить, но чаще всего они оказывались для данного региона неожиданными. Так было, например, в июле 1521 года.

Хан Мухаммед-Гирей с большим войском, в котором кроме «крымских людей» были заволжские ордынцы и ногаи, внезапно («безвестно») подступил к Москве. Великий князь Василий III в «лучших» традициях московских правителей оставил город. При этом бежал так поспешно, что в какой-то момент оказался без соответствовавшего его званию эскорта. Это породило всякого рода слухи и домыслы.

Сигизмунд Герберштейн писал, например, в своих «Записках», что Василий III «прятался несколько дней под стогом сена». Это едва ли соответствует действительности, но то, что князь струсил, – факт, который был особенно болезненно воспринят народом в обстановке патриотического подъёма начала XVI столетия (именно в это время создавалось «Сказание о Мамаевом побоище»).

По характеристике историка М.И. Зарезина, «способностей Василия III хватало лишь на то, чтобы не разрушить созданного предшественниками. Он был человек не злой, но малодушный, способный оценить добро и сам готовый на благодеяния, но в то же время подверженный мелким эгоистическим порывам и даже мстительности».

Конечно, ближайшее окружение великого князя делало вид, что его бегство из Москвы вовсе и не бегство, а отъезд для сбора сил на отпор врагу. Но были и те, кто открыто осудил нелицеприятный поступок Василия, – митрополит Варлаам и чернец Максим Грек. Человек твёрдый и правдивый, Варлаам без колебаний изобличил трусость правителя, за что и поплатился: в декабре его свели с митрополичьей кафедры и заточили в Каменном монастыре на Кубенском озере.

Максим Грек осудил Василия III письменно. В его «Слове» проводилась такая мысль: «Нет у меня великого Самуила, священника Бога Вышнего, который дерзновенно встал против Саула».

Царь древнего Израиля Саул весьма пассивно относился к набегам на свою страну кочевников амаликитян, чем вызвал гневное осуждение Самуила, духовного пастыря иудеев. Аналогия эта для московских книжников начала XVI столетия была, конечно, ясна, доброхоты не преминули обратить внимание князя на выступление любимого им чернеца. Но Василий III сдержал свой гнев, отложив расправу с иноземным «поучителем» до более благоприятного случая, который не заставил себя долго ждать.

Кстати. Василий III сразу отреагировал на нашествие крымских татар – в тот же год началось сооружение Большой засечной полосы. При этом князе завершились работы по строительству Кремля. Были возведены на его территории Архангельский собор и Теремный дворец, развернулось широкое строительство церквей (храм Вознесения в Коломенском и другие).

Василий III перестал считаться с Боярской думой. Думный человек И.Н. Берсень-Беклемишев жаловался, что государь все важные дела решает, запершись «сам-третий у постели», то есть в спальне, вместе со своим дворецким и дьяком. Власть великого князя была доведена до степени абсолютной монархии.

Монастырь для иконы. На Руси было очень распространено почитание икон. Для наиболее значимых специально строили церкви, соборы и даже монастыри. Так было, например, с иконой Смоленской Пресвятой Богородицы Одигитрии (Путеводительницы).

В 1391 году московский князь Василий I женился на дочери великого князя Литовского Софье Витовт. Провожая молодых из Смоленска, Витовт подарил им икону Одигитрии. Молва связывала её с евангелистом Лукой, и икона очень ценилась.

В Москве Путеводительницу поместили в иконостас Благовещенского собора, рядом с царскими вратами. Прошло пятнадцать лет, и Витовт вдруг потребовал вернуть икону. Под звон колоколов москвичи провожали бесценную реликвию. Первую остановку торжественная процессия сделала на Девичьем поле. С тех пор сюда ежегодно стали совершать крестный ход.

Десятилетие следовало за десятилетием, но в Москве не забывали о понесённой утрате. В 1514 году войска Московской Руси штурмом взяли Смоленск. Освобождение старинного русского города стало особенно радостным событием потому, что здесь вновь была обретена икона Смоленской Божьей Матери. Великий князь Василий III распорядился: «Ставить на Москве Девичь монастырь, а в нем храм во имя Пречистыя Девы».

Храм Смоленской иконы Божией матери в Новодевичьем монастыре

Через десять лет был основан Новодевичий монастырь, и сразу началось строительство собора иконы Смоленской Богоматери. 28 июля 1525 его освятили. Перед москвичами предстал монументальный пятиглавый храм, с трёх сторон окружённый закрытой галереей. Своими размерами, величием и статью он очень напоминает Архангельский собор Кремля. Икона Богоматери, помещённая в соборе, стала его главной достопримечательностью, московской святыней.

С иконой Одигитрии связано не только возвращение Смоленска в лоно русских земель и основание одного из красивейших монастырей Москвы, но и такое важное историческое событие, как Бородинская битва. Вспомните описание Л.Н. Толстым появления иконы на Бородинском поле:

«– Вон они!.. Несут, идут… Вон они… сейчас войдут… – послышались вокруг голоса, и офицеры, солдаты и ополченцы побежали вперёд по дороге.

Из-под горы от Бородина поднималось церковное шествие. Впереди всех по пыльной дороге стройно шла пехота с снятыми киверами и ружьями, опущенными книзу. Позади пехоты слышалось церковное пение. Без шапок бежали навстречу идущим солдаты и ополченцы.

– Матушку несут! Заступницу!.. Иверскую!..

– Смоленскую матушку, – поправил другой.

Ополченцы – и те, которые были в деревне, и те, которые работали на батарее, – побросав лопаты, побежали навстречу церковному шествию. За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в рясах священники, один старичок в клобуке с причтом и певчими. За ними солдаты и офицеры несли большую, с чёрным ликом в окладе, икону. За иконой, кругом её, впереди её, со всех сторон шли, бежали и кланялись в землю обнажёнными головами толпы военных».

Под сенью иконы Смоленской Богоматери наши далёкие предки делали Божье дело – защищали свой дом, свою Отчизну.

Рождённый в блуде. Василий III был женат на Соломонии Юрьевне Сабуровой и прожил с ней в любви и согласии более четверти века. Всё бы хорошо, да не давал им Бог детей. Это удручало и заботило самодержца.

Тенденциозные летописи так передают жалобы и скорбь князя. С завистью смотрел Василий Иванович на птиц, сидевших в своих гнёздах, на рыб, стаями гулявших в глубине вод. Наблюдая за этим трепетанием жизни, где всё волновалось, цвело и пело, князь с тоской вопрошал небо: «За что он один лишён радости отцовства?»

На самом деле всё было прозаично и буднично, а вопрос, действительно угнетавший правителя, разрешён грубым насилием. Великую княгиню обвинили в колдовстве, к которому она прибегла, чтобы сохранить привязанность государя. До нашего времени дошла «сказка» (показания) родного брата княгини Ивана Юрьевича. По его словам, после визита одной из знахарок Соломония Юрьевна говорила:

– Присылал ты ко мне Стефаниду, а она у меня смотрела, а сказывала, что у меня детям не бьвать; а наговаривала мне воду и смачивать ею велела – для того, чтобы князь великий меня любил. А наговаривала мне Стефанида воду в рукомойнике, а велела мне тою водою смачиваться; а коли понесут к великому князю сорочку или порты, велела мне тою водою из рукомойника руку смочить и обхватить сорочку или иное какое платье.

Были и другие показания такого рода. Это дало Василию III повод для расправы и с женой, и с её ближайшими родственниками.

28 ноября 1525 года летописец записал: «Великая княгиня Соломония постриглась в монахини по болезни. И отпустил её великий князь в девичий монастырь в Суздаль».

Здесь всё ложь. Василий III не «отпустил» жену, а просто вытолкал её из кремлёвских покоев. Соломония не постриглась, а её принудили к этому, совершив священный обряд насильно вопреки прямому запрету иерусалимского патриарха Марка. Проходило это незаконное «действо» в Рождественском монастыре. Конечно, этот нелицеприятный факт не афишировался, но скрыть его не удалось. По Москве поползли слухи.

Великий князь Василий III

Между тем великий князь женился на Елене Глинской, дочери выходца из Литвы. 25 августа 1530 года молодая понесла. Родился будущий царь Иван Грозный. Поскольку развод великого князя многими осуждался, появление наследника вызвало новые пересуды и предсказания, не предвещавшие ничего хорошего. Так некий Василий Немчин пророчествовал в Новгороде:

– У великого князя родился сын Тимофей, он же и Иван. Тот будет всему русскому царству наследник, и всем окрестным странам страшен будет, и сего вашего Новгорода обладателем будет. И гордыню вашу упразднит.

Летопись рассказывает и о другом предсказании. О рождении сына Василий Иванович оповестил казанского царя Сафа-Гирея. Тот пожаловал посла великого князя и провёл его к царице, которая спросила гонца:

– Каков ваш царь новорождённый?

В ответ – молчание. Царица спросила ещё раз, а затем изрекла:

– Я тебе сама скажу: родился у вас царь, а у него два зуба: одним ему нас есть, а другим вас!

Словом, появление на свет Ивана Грозного окутано легендами весьма мрачных тонов. И многие из них восходят не к годам правления царя-деспота, а именно к его рождению, которое связывалось с аморальным поступком его отца. Осуждение Василия III за расправу с Соломонией и сегодня звучит в устах некоторых исследователей. «Оставляя в стороне всякие юридические формальности, – пишет, например, учёный патер Пирлинг, – нужно признать, что новый “порфирородный”, в сущности, не является ни законным наследником трона, ни подлинным потомком Рюрика. Плод прелюбодейского союза, Иван рождён был ещё при жизни первой супруги великого князя. Таким образом, на нём лежала двойная печать греха и отвержения».

Как известно, народная молва создала образ разбойника Кудеяра, якобы рождённого Соломонией в монастыре. Сильный и мужественный, справедливый и честный, защитник обиженных и обездоленных, он противопоставляется своему «сводному брату» царю-ироду.

Летающие звёзды. Так называли на Руси ставшие привычными для современного человека НЛО. Впервые неопознанный летающий объект был зафиксирован в летописи под 1065 годом: «В сие же времена бысть знамение на западе, звезда превелика, луча имущи кровави, всходящи с вечера на заходе солнечном и пребысть за семь дни». То есть на протяжении недели каждый раз при заходе солнца на небе появлялась большая яркая звезда, которая испускала лучи кроваво-красного цвета.

Появление загадочных объектов в просторах воздушного океана фиксировалось летописями и позднее: в 1088, 1204, 1214, 1230, 1281, 1288 и других годах. Под 1533 годом читаем: «Тоя же осени, охтеврия месяца в 24 день в нощи с пятницы на субботу, во граде Москве видеша мнози людие: звёзды на небеси притягахуся, якоже верви и летяху с востока на зимний запад».

Здесь речь идёт о появлении на ночном небосводе светящихся звездоподобных объектов или аморфных облакоподобных, но тоже светящихся. По наблюдениям художника Виктора Михайловича Королёва, профессионально занимающегося изучением НЛО, подобное явление наблюдалось над столицей и в наши дни, зимой 1969 года. Тогда по ночному небу проплыла группа из девяти небольших облаков серебристого цвета. Все они были одного размера и формы, при своём прохождении над городом не меняли ни скорости, ни расстояния друг от друга.

Конечно, всякие необъяснимые явления связывались в средневековой Руси с ожиданием каких-либо бедствий – неурожаев, голода, эпидемий. Так было и в 1533 году. Буквально через месяц после появления таинственных звёзд преставился великий князь Василий III, человек отнюдь не старческого возраста, и началось правление (сначала формальное за его малолетством) Ивана IV, вошедшего в историю под именем Грозного.

Елена Русская. Сыну своему Ивану Василий III оставил уже не великое княжение, а государство – большую самостоятельную державу. Гарантом его прав назначил митрополита и группу бояр.

Елена Глинская, супруга покойного, боясь за свою судьбу, не откладывая дела в долгий ящик, потребовала официального возведения на престол трёхлетнего сына. В назначенный день в Успенском соборе Кремля митрополит Даниил благословил крестом Ивана Васильевича и надел на него великокняжескую шапку и бармы. При этом сказал:

– Бог благословляет тебя, государь князь великий Иван Васильевич, Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Тверской, Югорский, Пермский, Булгарский, Смоленский и иных многих земель. Теперь ты царь и государь всея Руси. Будь добр и здрав на великом княжении, на столе отца своего.

В отличие от своих предшественников, Василий III не решился оставить страну на 25-летнюю супругу. За малолетнего сына это должны были делать регенты и Боярская дума. Но коллективная форма правления на Руси не была развита. Напротив, здесь сложились сильные традиции единодержавия. Этим и воспользовалась Елена Глинская.

Довольно быстро ей удалось уверить подданных в том, что именно её муж назначил правительницей при малолетнем сыне. В официальных документах стала утверждаться версия о передаче Василием III своего скипетра до возмужания Ивана супруге, обладающей множеством замечательных достоинств: боголюбивая, милостивая, тихая, справедливая, мудрая, мужественная. Вообще – женщина с поистине царским разумом, во всём напоминающая знаменитую византийскую императрицу Елену. Придворные льстецы так и стали называть Глинскую – «Великая Елена Русская».

Из всех эпитетов, которыми царедворцы награждали вдову Василия III, наиболее соответствовавшими действительности оказались «мудрая» и «мужественная». Тихой сапой, не спеша молодая женщина избавилась от регентского совета и всю полноту власти прибрала к своим рукам. А вернее, разделила её с любовником И.Ф. Овчиной Телепнёвым, первым фаворитом известным в русской истории.

Но среди любовных утех правительница не забывала о деле, показав себя рачительной хозяйкой и весьма дельным политиком. Четырёхгодичное правление Елены отмечено борьбой с сепаратизмом удельных князей и сопротивлением монастырскому землевладению. При ней проведена (1535) денежная реформа, в итоге которой в государстве была введена единая монетная система. В результате ряда побед над Литвой удалось добиться перемирия с ней (1536) и нейтрализовать Швецию.

Одновременно велось крупное строительство в Москве и укрепление многих городов великого княжества. В 15351538 годах торговая часть Москвы, лежавшая к востоку от Кремля, была обнесена кирпичной стеной с четырнадцатью башнями. Работами руководил итальянский архитектор Петрок Малой. Эта часть столицы получила название Китай-города.

На границе с Казанским ханством появились городки Мокшан, Буй-городок, Балахна. Заново были отстроены стены в Новгороде Великом, Пронске, Владимире, Ярославле, Твери, Темникове, Вологде и Перми. Но самым важным стратегическим объектом стал Ивангород, поставленный при впадении реки Наровы в Балтийском море. Со временем он превратился в опорный пункт в борьбе Русского государства за освоение Балтики и в крупный торговый порт.

При всех издержках характера правительницы (властолюбие, беспринципность, аморальность, лживость и прочее) она обладала одним замечательным качеством – радела не только о государстве, но и о его людях, заявляя:

– Душа человеческая дороже денег.

Следуя этому принципу, Глинская не жалела казны на выкуп русских людей, попавших в плен к крымским или казанским татарам. Заставляла монастыри и иерархов церкви платить особый налог – «полоняные деньги».

Словом, это была сильная женщина, многое из характера которой унаследовал её старший сын Иван, вошедший в историю под именем Грозного.

* * *

1533 год. В Москве создан первый «царёв кабак». Сосредоточение торговли водкой в руках царской администрации.

Сибирский царь Едигей прислал в Москву двух чиновников с подарками и обязался платить дань. То есть почти за полстолетия до похода Ермака Западная Сибирь входила в сферу влияния Московского государства.

1534 год. В Немецкой слободе открыт книжный магазин – первый в Москве.

Копейка. После смерти Василия III Московским княжеством управляла его супруга Елена Глинская. Правда, не одна – с князем И.Ф. Овчиной Оболенским-Телепнёвым на пару. Современники укоряли великую княгиню за распутство, но для страны её незаконная связь оказалась весьма благотворной. Близость с формальной правительницей дала возможность фавориту использовать свою власть без оглядки на то, как к его действиям отнесутся бояре. Три с половиной года (1533–1537) правления Глинской были продуктивны для правительства и благодатны для народа.

Правительство Ивана Телепнёва сделало решительный шаг против владения церковью вотчинами, отдав распоряжение, чтобы на будущее монастыри ни под каким видом не приобретали вотчины ни посредством покупки, ни как вклад по душам. В городах Московского княжества строились крепости. В самой столице в 1533–1538 годах под руководством Петрока Малого была сооружена кирпичная стена вокруг Китай-города. Она имела 14 башен, часть из которых являлись проездными. Высота и толщина стен достигала 6 метров, длина – 2,6 километра.

В 1535 году правительство провело денежную реформу, необходимость которой назрела уже давно. Во-первых, княжество располагало очень ограниченными запасами драгоценных металлов для чеканки монет. Во-вторых, в обращении находилось много поддельных денег. И в-третьих, существовал разнобой между московской и новгородской чеканкой.

Поэтому из обращения была изъята разновесная монета, которую перечеканили по единому образцу. Основной денежной единицей с этого времени стала полновесная новгородская серебряная деньга, на которой стали чеканить изображение всадника с копьём. Так правительство Телепнёва дало жизнь «копейке», благополучно дошедшей до нашего времени.

Успех сопутствовал князю Телепнёву и во внешнеполитических делах. В 1537 году окончилась война с Литвой. По перемирию, заключённому на пять лет, Москва получила две крепости – Себеж и Заволочье. Были успешно отражены нападения татар. Оживились торговля и ремёсла. Современный историк М.И. Зарезин сделал по этому поводу следующий вывод: «Всё это говорит о том, что отсутствие твёрдой единодержавной власти само по себе не угрожало благополучию Московской Руси, не тормозило её развития».

Кстати. На протяжении XVI – начала XX столетия копейка представляла собой денежную единицу, которую ценили и берегли, так как на неё можно было что-то купить. Так, во время страшного голода 1601–1603 годов четверть (4 пуда) ржи стоила в Москве от 12 денег до трёх рублей. То есть в начале голода на одну копейку (12 денег = 6 копейкам) можно было купить десять килограммов ржи, в конце этого трагического периода – четыре с половиной килограмма (64: 300).

Чем ближе к XX столетию, тем менее полновесной и ценной становилась копейка, но тем не менее ею не разбрасывались. Вот рассказ отца советского поэта М.В. Исаковского о случае с сельским батюшкой: «Было это, когда наш поп Евгений строил себе новый дом. Каждую неделю, перед тем как ехать на станцию за почтой, я заходил к нему и спрашивал: мол, не нужно ли, батюшка, что привезти? И вот однажды привёз я ему не помню уж, что именно, отнёс покупку и говорю: истратил я, батюшка, столько-то и столько-то ваших денег, и осталась у меня всего лишь одна ваша копейка. А поп мне отвечает:

– Копейка, Василий, это пустяк. Сочтёмся.

Так я и ушёл, не вернувши попу его копейки. Долго после этого случая поп не давал мне никаких поручений. Но вот однажды попросил привезти ему дрожжей.

– Вот тебе, Василий, тридцать копеек на дрожжи, – сказал поп и вручил мне столбик медных копеечек, завёрнутый в белую бумагу. Я положил этот столбик в карман и деньги пересчитал лишь тогда, когда стал расплачиваться за дрожжи. И что ж бы ты думал? Оказалось, что поп дал мне не тридцать копеек, а только двадцать девять».

…Мечтой всех правителей было сделать копейку полновесной монетой. Небезызвестный первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущёв, проводя денежную реформу 1960 года, похвалялся тем, что за оброненной копейкой люди будут наклоняться. Не вышло! Ну, а к чему мы пришли сегодня, можно, по-видимому, и не говорить: сейчас люди не подбирают и оброненный рубль, на который нельзя купить даже коробку спичек[12].

Травник. На протяжении столетий люди лечились травами. На Руси благородную миссию по вызволению болящих из рук «косой» выполняли монахи. Поэтому в 1533–1534 годах по указанию митрополита Даниила был сделан перевод «Благопрохладного вертограда, или Травника», изданного в Любеке в год открытия Колумбом Америки.

В Смутное время столица Русского государства была разграблена и сожжена поляками. Современник оставил такую запись об этом: «Они же яко согласницы дела отца своего сатаны с потщанием в конечное разорение положиша град, яко птицу ощипану своея красоты». Погибло много ценных книг и икон.

После воцарения Михаила Романова началось восстановление культурного наследия. Так, московскому писцу Флору вверили царское хранилище книг, и он начал собирать и восстанавливать испорченные фолианты. Среди них оказался «Травник». В 1616 году Флор переписал его. Именно этот список «Благопрохладного вертограда» дошёл до наших дней.

«Травник» представляет из себя солидный фолиант (314 листов) большого формата, с прекрасными многоцветными заставками и заголовками вязью, в тиснёном кожаном переплёте. Текст книги делится на две части: собственно травник и лапидарий – руководство по лечебному применению минералов.

Обе части «Травника» разбиты на статьи. В каждой из них даётся название целебного растения (или минерала) на латинском, греческом, арабском, русском и других языках. Затем следуют подробнейшие указания по применению данной травы в лечебных целях и помещается чёткий и достоверный её рисунок пером.

В XIX столетии «Травник» Флора каким-то образом попал в коллекцию графа Уварова и в науке получил название «Уваровского». В настоящее время он хранится в Архиве древних актов на Пироговской улице.

Город на острове. Ещё в конце XIV века посад, примыкавший к Кремлю, обнесли земляным валом. Через полтора столетия его окружили стеной. Сделано это было в период правления матери Ивана Грозного Елены Глинской.

Работы начались 20 мая 1534 года с выкапывания рва. В этом принимали участие все жители города. В следующее лето приступили к строительству стены и башен. При их закладке присутствовал глава Русской церкви. Летописец записал тогда: «Митрополит Даниил ходил с крестами вдоль всего рва Земляного города, и молебны пел, и место освятил.

И по завершении молебна заложил Петрок Малый, новообращённый фрязин, стрельницу с вратами Сретенскими на Никольской улице, и другую стрельницу с Троицкими воротами на той же улице к Пушечному двору, и третьи ворота, Всесвятские, на Варварской улице, и четвёртые ворота, Космодемьянские, на Великой улице».

Китайгородская стена была построена за четыре года. Она имела четырнадцать стрельниц (башен), шесть из них являлись проездными. Стена протянулась на два с половиной километра. Начиналась она от Угловой Арсенальной башни Кремля и шла через современные площади Революции, Театральную, Лубянскую, Новую и Старую, по Китайгородскому проезду и Москворецкой набережной до Беклемишевской башни Кремля.

Высота стены была свыше шести метров, ширина – около шести. Сложена она из кирпича с внутренней каменной забутовкой на белокаменном цоколе, опиравшемся на свайный фундамент. По верху стены шёл боевой ход, прикрытый с внешней стороны парапетом с бойницами. С внутренней стороны он опирался на аркаду, ниши которой имели бойницы «подошвенного боя».

При строительстве нового укрепления использовалась «кита» – связки жердей, применявшихся при работе. Это название легло в основу наименования территории, обнесённой новой стеной, – Китай-город.

Стены и ров, заполненный водой, превратили Китай-город в остров, отделённый (как и Кремль) от остальных территорий Москвы. Но если Кремль был центром сосредоточения власти, то Китай-город являлся местом оживлённой торговли, и не только внутренней. Жизнь здесь била ключом, наглядно отражая экономическое состояние государства.

Изворотливость московских купцов и изощрённость их торговых приёмов повергали иностранцев в транс. Павел Алеппский, сын антиохийского патриарха, писал в своих воспоминаниях о путешествии в Московию: «Один еврей, родом из Солоник, состоявший переводчиком по греческому и турецкому языкам при врачах царя, говорил нам, что евреи превосходят все народы хитростью и изворотливостью, но что московиты и их превосходят и берут над ними верх в хитрости и ловкости».

Павлу Алеппскому вторили и другие путешественники, которые тоже делали упор на коварстве и непредсказуемости московитов. Хитрее и лукавее людей они якобы и не встречали. При этом московиты, зная о своей репутации у иностранцев, частенько выдавали себя за представителей других национальностей, желая внушить к себе больше доверия.

Словом, знали себе цену и перед заморскими гостями не пасовали, на их «радение» Руси не полагались, оценивали иноземных соперников по достоинству, на их приёмы и хитрости отвечали адекватно, что, конечно, мало кому нравилось. Но конкуренция есть конкуренция, слабых и простофиль она не выносит.

Железная маска. В один из серых, пасмурных дней сентября 1698 года перед подъёмным мостом Бастилии остановился с десяток вооружённых всадников. Капитан Сен-Мар, командир отряда, вызвал стражу, предъявил ордер, и мушкетёры, окружавшие портшез с чёрными занавесками, вступили во внутренний двор главной королевской тюрьмы.

Узник, доставленный в закрытом портшезе, казался немым. Его лицо закрывала маска, выкованная из железа и отделанная чёрным бархатом. Согласно предписанию короля, его заключили в один из самых глухих казематов Бастилии.

О человеке в железной маске тюремное начальство знало только то, что прибыл он с острова Сен-Маргерит, а до этого содержался в крепости Пиньероль, на юго-восточной границе Франции. С новоприбывшим запрещалось разговаривать и выполнять какие-либо его просьбы. В полном безмолвии заключённый провёл долгих пять лет и умер в феврале 1703 года. Его похоронили на тюремном кладбище Сен-Поль. В камере расковыряли стены и разобрали полы, чтобы не осталось каких-либо надписей или спрятанных записок.

Со временем судьба таинственного узника породила массу легенд. О «железной маске» написан не один десяток книг. Самой известной из них стал роман А. Дюма «Десять лет спустя, или Виконт де Бражелон». Кто из русских читателей не знаком с ним? Но мало кто подозревает, что Франция эпохи Людовика XIV не была оригинальна в одном из жесточайших изобретений изощрённого человеческого ума.

…Великому русскому князю Василию III наследовал его сын Иван, получивший позднее прозвище Грозный. Но у Василия Ивановича имелись братья – Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий, которые были не прочь похозяйничать в Московском государстве вместо малолетнего Ивана IV. Предвидя это, Василий III назначил регентшей мать его Елену Глинскую, которая должна была опираться на совет из семи бояр, получивший название «Седьмочисленная комиссия».

Противники этого совета и регентши всячески подталкивали братьев Василия III на борьбу за престол, но те были довольно пассивны, опасаясь ввязываться в междоусобицу. Тем не менее отношения между центральной властью и удельными князьями оставались довольно напряжёнными. Поэтому, когда Юрий Дмитровский умер (1537), окружение Елены Глинской вздохнуло с видимым облегчением.

Андрей, оставшись без брата, сразу почувствовал, что соотношение сил резко изменилось не в его пользу. Боясь опалы, он заперся в Старице. По совету ближайшего к ней человека, конюшего И.Ф. Овчины, Елена велела вызвать Андрея в Москву, чтобы расправиться с ним.

Удельный князь понял манёвр правительницы и отказался явиться в столицу, но при этом сделал непростительную ошибку. Чтобы убедить Елену в своей лояльности, Андрей отправил на государеву службу почти все свои войска. Центральное правительство тотчас воспользовалось оплошностью конкурента.

К Старице скрытно двинулась московская рать. Известие об этом Андрей получил ночью и опрометью бросился в Торжок. Оттуда он мог уйти в Литву, но вместо этого повернул к Новгороду. С помощью новгородцев Андрей надеялся одолеть Овчину и покончить с его влиянием на Елену.

«Князь великий мал, – писал беглец новгородцам, – держат государство бояре, и яз вас рад жаловати».

Не получив решительной поддержки Великого Новгорода, Андрей не решился вступить в схватку с московской ратью.

Положившись на обещания Овчины, он отправился в Москву, чтобы испросить прощения у невестки. Но как только удельный князь явился в столицу, его схватили и «посадили в заточение на смерть».

По всей дороге от Москвы до Новгорода были расставлены виселицы, на которых вешали дворян, принявших сторону «бунтовщика». На самого Андрея Старицкого надели «шляпу железную», тяжёлую и громоздкую, и за полгода уморили в тюрьме. Так узник и умер в железной маске, более чем на полтора столетия опередив этим новшеством безымянного французского собрата. Молодое Московское государство оказалось в этом отношении впереди Европы всей.

Но коварная правительница ненадолго пережила своего главного соперника. Её ненавидели за узурпацию власти. О ней распространяли всякие байки, вплоть до того, что она отравила своего мужа. За связь с Овчиной Телепнёвым Елену называли блудницей и прелюбодейкой. Говорили о том, что правительница своим поведением порочит власть и подрывает доверие к престолу. Словом, не на своём месте она сидит.

Кончились эти разговоры и пересуды тем, что в ночь с 3 на 4 апреля 1538 года Глинская скоротечно умерла. Правительницу в этот же день (!) отпели и погребли в Вознесенском монастыре Кремля. Такая поспешность с захоронением Елены Русской вызвала вопросы как у её современников, так и у потомков. В середине XX столетия было установлено, что её медленно травили парами ртути (в останках владычицы было обнаружено ртути сверх всякой меры).

Правила Глинская пять лет. Её старший сын – в десять раз больше. Но конец был тот же – последних Рюриковичей травили систематически и беспощадно.

Кстати. Интересная деталь. Русские современники Ивана IV об отравлении Елены не знали (конечно, кроме тех, кто это сделал). А за границей об этом были хорошо осведомлены: об убийстве великой княгини писал С. Герберштейн, автор «Записок о Московии», дважды посещавший русскую столицу. Но в 1538 году он находился в Вене. А это свидетельствует о том, что российская оппозиция имела связи с Западом, заинтересованным в ослаблении восточного соседа. Не случайно тот же Герберштейн назвал умерщвление Елены «справедливой местью».

Пророк. В миниатюре «Елена Русская» упоминалось о некоем Василии Немчине, объявившем новгородцам о рождении у великого князя Василия III сына Ивана и предрёкшем трагическую судьбу Новгорода. Этот прорицатель жил в последней трети XV и первой XVI столетия. Значительную часть этого периода провёл на территории современной Белоруссии, входившей в состав Великого княжества Литовского, поэтому на Руси получил прозвище Немчин – то есть из немцев, иностранец.

Известность прорицателя Немчин приобрёл в Московской Руси, и это неслучайно: большинство его предсказаний касалось будущего России, при этом весьма отдалённого будущего. Что же сулил этот провидец нашей стране?

«Страшная бесовская сила возникает под красными стягами». Руководить этой силой будет человек с «непокрытой головой», который потом «долго будет лежать в хрустальном гробу между небом и землёй». Этот человек заменит собой молитвы и иконы. С ним в страну придут резня и кровопролитие, страшные и бессмысленные. После «семи десятков лет мерзости и запустения бесы побегут с Руси, хотя и будут переодеваться в овечьи шкуры, оставаясь хищными волками».

Немчин утверждал, что «сатанинская империя» будет существовать до тех пор, пока будут живы три старца, которые «держат её, как Кощеи». Как только последний из них умрёт, держава сразу развалится.

Кто же эти старцы? Гадать долго не приходится – они всегда были на виду: В.М. Молотов (1890–1986), Г.М. Маленков (1902–1988), Л.М. Каганович (1893–1991). Последний скончался в июле указанного года, а уже в августе произошёл путч ГКЧП, который стал отправной точкой развала СССР.

Указал Немчин и на несчастья, которые должны были предшествовать распаду великой державы: трёхкратное столкновение русского народа с «чёрными бедами». И мы пережили их. Это взрыв в 1986 году на Чернобыльской АЭС («Чернобыль» – «Чёрная быль»), конфликт в 1988 году в Нагорном Карабахе («Карабах» – «Чёрные холмы»), эпидемия загадочных детских болезней в Черновцах (1989).

Свои пророчества Немчин записывал в «книгу». В ней неоднократно упоминается о горцах, которые принесут России страшные разрушения, а также о «большой войне креста с полумесяцами». Последнее нам, по-видимому, ещё предстоит.

Предсказания Немчина, к нашему несчастью, оказались настолько точными, что рукопись его до сего дня находится под запретом – доступ к ней закрыт духовными властями, допускаются к ней немногие (например, Павел Глоба). Поэтому в печать просачиваются сведения только об уже сбывшихся предсказаниях Василия Немчина. О том, что напророчествовал Немчин XXI веку, молчок.

Отсюда можно заключить, что властям (духовным и светским) есть что скрывать. И это укрывательство «книги» великого пророка началось не сегодня, а с царя Ивана IV, запретившего распространение рукописи Василия Немчина. С тех пор минуло более четырёх с половиной столетий, а запрет действует.

Вот это царь! Вот это Грозный!

Что же, перейдём непосредственно к нему, к его деяниям и его жизни.

«Шуйское царство». После смерти Елены Глинской власть в стране захватили бояре, среди них главенствовали Шуйские. Первое, что они сделали, – арестовали любовника погибшей государыни И.Ф. Телепнёва-Оболенского и уморили его голодом. После этого Василий Васильевич Шуйский принял титул наместника Московского. К двум представителям в Думе рода Шуйских было добавлено ещё столько же, и расправа над сторонниками восьмилетнего великого князя была продолжена.

Осенью 1538 года взяли под стражу князя И.Ф. Бельского, а свиту его разослали «по сёлам». Выслали из Москвы боярина М.В. Тучкова, а дьяка Фёдора Мишурина обезглавили. Позднее царь с содроганием вспоминал об этом периоде своей жизни: «Князья Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и так воцарились. Нас же с единокровным братом моим, свято почившим в боге Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Ни в чём нам воли не было, но всё делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети.

Припомню одно: бывало, мы играли в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб на господ».

Ни политика, ни хозяйственная деятельность И.В. Шуйского не интересовали, «прославился» он… воровством, которое проходило на глазах десятилетнего подростка: «Что сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначили не по достоинству. Бесчисленную казну деда нашего и отца нашего забрали себе и на деньги те наковали для себя золотые и серебряные сосуды и начертали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние. А известно всем людям, что при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая зелёная на куницах, да к тому же потёртая. Это и было их наследство».

Конечно, сирот не баловали, но едва ли держали в чёрном теле и морили голодом – чего-чего, а снеди в кремлёвских закромах всегда было с избытком. Царь с присущей ему лживостью явно преувеличивал тяготы детства. Ивана, как натуру крайне самолюбивую и эгоистичную, больше угнетало другое – сдерживание его рано проявившегося своеволия и амбициозное представление о своей значимости, о чём он и проговаривается в своих сетованиях: «Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные бессчётные страдания, перенесённые мною в детстве?» А главное – от кого? От его же рабов! (Мать успела внушить ребёнку эту «непреложную» истину.)

Бояре

…Дорвавшись до власти, бояре разворовали казну великих князей, захватили имущество и земли (с крестьянами) арестованных и казнённых, покушались на владения бывших правителей. Жадность и беспринципность новых хозяев страны вызвали внутренние свары, пагубно отражавшиеся на общем состоянии государства. В Москве стало неуютно даже иностранцам, находившимся на привилегированном положении. От «великого насилия бояр» бежал из страны итальянский архитектор Петрок Малой. А Никоновская летопись так подвела итоги четырёхлетнего правления Шуйских: «И многу мятежу и нестроению в те времена быша в христианьской земле, грех ради наших…»

Великого князя-отрока поддерживала церковь. В 1539 году Шуйские добрались и до неё, отстранив от митрополичьей кафедры святителя Даниила – блистательного книжника, неутомимого борца с ересями, человека, способствовавшего появлению на свет Никоновской летописи, фундаментального памятника русской истории.

Следующим митрополитом стал Иоасаф, человек кроткий и добрый, но с «изюминкой». Уже на следующий год после избрания он устроил бескровный переворот. Митрополит и бояре, верные молодому государю, явились к нему с ходатайством о прощении Ивана Бельского. Получив согласие, они двинулись в тюрьму. С освобождённым узником заговорщики явились в Думу и усадили Бельского на высшее место.

В Думе в это время главенствовал Иван Шуйский. Ошеломлённый дерзостью противников, он отказался участвовать в дальнейшем заседании. Получилось, что он добровольно уступил власть. Тут же было сформировано новое правительство во главе с И.Ф. Бельским.

Весной 1541 года перед этим правительством встала задача очередного отражения набега крымского хана Сахиб-Гирея, поднявшего в поход всех боеспособных мужчин. В нашествии участвовали турки с пушками и пищалями.

Сахиб-Гирей ставил своей задачей не просто пограбить русские земли и взять полон, но «потребите христианство». Малолетнему великому князю Ивану крымский владыка писал «с великим возношением»: «Приду на тя, и стану под Москвою, и роспущу войско твоё и пленю землю твою».

Угроза нашествия была настолько высока, что летописец сравнивал её с вторжением в пределы Руси полчищ Тимура. Но правительство Бельского не растерялось. Москва начала деятельно готовиться к схватке с противником.

Нарушая сложившуюся «традицию», великий князь не бросил Москву, не отъехал на север, что осудили многие, привыкнув уже к противному. Бояре говорили, что во время подобной опасности «великие князи в городе не сиживали». Напоминали о бегстве Василия Дмитриевича от Едигея и вопрошали:

– А нынеча государь наш князь великий мал, а с малыми детьми как скоро ездити?

С боярами не согласился митрополит Иоасаф, напомнив о другом случае – нашествии Тохтамыша:

– Князь велики Дмитрий с Москвы съехал, а брата своего и крепких воевод не оставил, и над Москвою каково сталося?

А далее (согласно Воскресенской летописи) случилось следующее: «Князь велики, выслушав речи у отца своего Иоасафа митрополита и у бояр, и призвал к себе прикащики городовые и велел запасы градские запасати, пушки и пищали по местам ставити, и по воротам, и по стрельницам, и по стенам люди расписати, и у посада по улицам надолбы делати. Людие же градские с великим хотением начаша прилежно делати, а меж себя завещаша за святые церкви, и за государя великого князя и за свои домы крепко стояти и головы своя класти».

Конечно, одиннадцатилетний князь не мог руководить обороной города, не мог отдавать конкретных распоряжений, но сам факт его присутствия в Москве вдохновлял горожан, вселял уверенность в своих силах. Решимость властей защищаться передалась жителям столицы, которые энергично готовились к отпору противнику.

Ситуация в сравнении с 1382 годом разительно изменилась: власти не пасовали перед надвигавшейся угрозой, москвичи не бунтовали, не метались в панике, а с воодушевлением готовились к встрече с вражескими ордами. Войсками командовали князь Дмитрий Бельский и дьяк Иван Фёдорович Курицын. К ним доставили письмо великого князя, который призывал ратников постоять за Москву и Русь; одиннадцатилетний подросток обещал вписать имена всех, кто не вернётся с полей сражений, в поминальные книги, и тогда жёны и дети погибших будут его ближними.

Письмо Ивана Васильевича зачитывалось по полкам и оказало небывалое воздействие на воинов. Видавшие виды бойцы, слушая его, плакали и кричали:

– Мы не бессмертны, умрём за Отечество! Хотим пить чашу смертную с татарами за государя!

Это был первый опыт агитации такого рода и первое письмо из известных историкам литературных произведений Ивана Грозного.

Нашествие Сахиб-Гирея отразили. Но пока И.Ф. Бельский был поглощён заботами о сбережении территории великого княжества, Иван Шуйский подготовил антиправительственный заговор. Среди ночи 3 января 1542 года Иван Фёдорович был арестован. Затем заговорщики пошли в подворье Троицкого монастыря, где находился Иоасаф, и «мало его не убиша». Главу церкви спас игумен Алексей, прикрыв митрополита иконой чудотворного Сергия. Заговорщики дважды врывались в опочивальню великого князя в поисках его сторонников.

Днём проходила расправа. Бельского выслали в Белоозеро. Но, учитывая опыт противостояния с ним, Иван Шуйский направил следом убийц. И вчерашнего победителя татар без суда и следствия удавили в тюрьме. Митрополит Иоасаф был лишён сана и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь.

Волчонок. Мужал княжич быстро. В двенадцать лет он ещё пугается толпы, которая в поисках митрополита Иоасафа ворвалась в его спальню. Но уже с группой сверстников разъезжает по московским улицам и с тайным сладострастием давит лошадью зазевавшихся прохожих. Любит издеваться над животными, выбрасывая их из окон теремов или обваривая кипятком.

Бояре на «шалости» великого князя смотрели сквозь пальцы: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы им не мешало оспаривать власть друг у друга. Как сообщает летопись, Иоасаф был избит сторонниками Шуйских. Его лишили сана и выслали в отдалённый монастырь. Причиной столь дерзких действий в отношении главы Русской церкви было то, что митрополит был ставленником Бельских и находился в «приближении» и «в первосоветниках» у государя. То есть просто по-отечески относился к подростку.

С удалением Иоасафа встал вопрос о новом главе церкви. На исходе зимы 1541–1542 годов в Москву был приглашён архиепископ Новгородский Макарий. 16 марта его избрали митрополитом всея Руси. За Макарием в столицу явились те, с кем он собирал великие Четьи-Минеи, в том числе Сильвестр. Оба сыграли в дальнейшем большую роль в воспитании и образовании Ивана, особенно первый их них.

Четьи-Минеи – 19 фолиантов огромного размера, общее число их страниц – 13 528. Это первая на Руси духовная, литературная и историческая энциклопедия. Кроме того, святитель Макарий был безоговорочным сторонником твёрдой верховной власти. Ещё в 1537 году он поддержал Елену Глинскую, возглавив оборону Новгорода от войск Андрея Старицкого. Так что с кандидатурой Макария на митрополичий престол Шуйские здорово просчитались, но поняли это поздно.

9 сентября 1543 года на заседании Думы в присутствии Ивана был избит и изгнан из дворца Фёдор Воронцов, к которому отрок был очень привязан. По мольбе Ивана к Шуйским отправился митрополит просить, чтобы не убивали любимца великого князя. Воронцова пощадили, но с самим Макарием обошлись весьма непочтительно: «Фома Петров, сын Головина, на манатью[13] наступил и манатью на митрополите подрал» (ПСРЛ. Т. 13. С. 443).

Расправа с князем А. Шуйским

В ответ на это показное оскорбление Макарий спровадил великого князя из Московии. Официально Иван ехал на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. С 16 сентября до конца декабря великий князь кружил по окрестностям столицы, питаемый нравоучениями лиц, подобранных с этой целью митрополитом. Князь М.М. Щербатов писал об этом продолжительном «турне»: «Сие время, имея при себе некоторое число бояр, употребил он для открытия туги сердца своего. Не невероятно, чтобы и сами бояре, терпящие от самовластия Шуйских, не побудили его к оказанию своей власти и к наказанию Шуйских».

И действительно, вернувшись из длительной поездки, Иван впервые показал зубы. Подобострастный летописец записал в конце 1543 года: «Той же зимой, 29 декабря, великий князь всея Руси Иван Васильевич не смог больше терпеть того, что бояре бесчиние и самовольство творят, что без воли великого князя, с совета единомышленников и советчиков своих, по своему хотению многие убийства совершают и, по молодости государей, многие неправды земле учиняют. И повелел схватить первосоветника их, Андрея Шуйского, и выдать его на расправу псарям. И схватили его псари, и убили в Кремле, напротив Ризоположенских (Троицких) ворот».

Повеление об аресте Андрея Шуйского князь-отрок отдал на заседании Думы. Его исполнение было поручено псарям (по-видимому, тем, с которыми Иван был на охоте). То есть это «мероприятие» было обговорено заранее. Псари не повели боярина в тюрьму для разбора его провинностей, а прикончили по дороге к ней.

После расправы с А.М. Шуйским задним числом были оглашены его вины: ограбление дворян, насилие над крестьянами и горожанами, бесчинства его слуг. Не избежало наказания и ближайшее окружение Андрея Михайловича: кто-то поплатился тюрьмой, кто-то отделался ссылкой, а Афанасию Бутурлину за поносные слова в адрес государя урезали язык. Подводя итоги этим расправам, летописец писал: «И от тех мест[14] начали бояре боитися от государя, страх имети и послушание». «Шуйское царство» кончилось, но боярское правление продолжалось – великий князь был ещё слишком молод, чтобы твёрдо взять власть в свои руки.

…В декабре 1544 года по явным противникам великого князя был нанесён второй удар: сослали князя Ивана Кубинского, его домочадцев и родственников. Сторонникам боярского беспредела давали понять: прежнего влияния на государственные дела им не возвратить и лучше держаться скромнее и тише. Но ослушников государевой воли ещё хватало.

В декабре 1544 года крымский царевич Иминь вторгся в Белевский и Одоевский уезды южных территорий Руси. На ликвидацию набега были направлены Пётр Щенятев, Константин Курлятев и Михаил Воротынский. На встречу с противником воеводы не спешили, погрязнув в спорах по поводу старшинства. Пока они выясняли, чей род древнее и кому руководить походом, татары, разграбив городки и сёла уездов, ушли с большим полоном восвояси.

На следующий год Иван Васильевич решил предпринять поход на Казань. Командующим русскими войсками он назначил князя Микулинского. Тот порученное ему предприятие воспринял как наказание и спрашивал великого князя: за что ему такая опала? в чём его вина? Поход он сорвал, ограничившись «лёгким делом» на лодках.

Да что воеводы! Самые низшие служители ещё дерзали перечить государю-юнцу. В мае Иван предпринял большое путешествие по святым местам. Посетил Переславль, Ростов, Белоозеро, Кирилло-Белозерский, Ферапонтов, Корнильево-Комельский и Павло-Обнорский монастыри. В Кириллове из-за долгого северного дня великий князь ошибся во времени и опоздал к ужину. Подкеларник отказался кормить его, заявив:

– Государя боюся, а Бога надобе больше бояться.

Словом, до полного послушания подданных великому князю было ещё далеко, хотя он уже и показал свои коготки.

* * *

Мы уже оговаривались, что отношение историков к царю Ивану IV диаметрально противоположно: одни видят в нём выдающегося государственного деятеля, другие – тирана, маньяка и убийцу. Отсюда противоречия в оценках тех или иных его поступков. О данном В.Г. Манягин пишет, например: «Историки безосновательно обвиняют государя в расправе над Шуйским без суда и следствия. Источники свидетельствуют о том, что виноваты “переусердствовавшие” слуги. Желая угодить царю, они задушили ненавистного всем боярина вместо того, чтобы отправить его в темницу».

Источников, на которые ссылается Вячеслав Геннадьевич, он не указывает, а потому его утверждение равнозначно извечному: стрелочник виноват. Со дня случившегося минуло уже более 475 лет, и попробуй найди здесь концы. Но остаётся неоспоримым самый факт расправы над «первосовет-ником» царя Андреем Шуйским, и он обыгрывается каждым автором в зависимости от симпатий или антипатий к царю Грозному.

«И государя не пропустили». На тринадцатый год формального правления Ивана IV, по весне, в Москву пришло известие о предстоящем набеге крымского хана Сахиб-Гирея. Великому князю было уже пятнадцать лет. Поэтому опекуны решили поставить его во главе рати. В мае 1546 года русское войско выступило навстречу врагу и остановилось у южного рубежа московских земель, в Коломне. По сообщению Пискарёвского летописца, молодой царь, томясь бездельем, скрашивал свои дни разными забавами: «И тут была у него потеха: пашню пахал вешнюю и с боярами сеял гречиху. И иные потехи: на ходулях ходил и в саван наряжался». Последняя игра представляла собой пародию на обряд церковных похорон – устанавливался гроб с покойником и проходило отпевание, состоявшее из самой отборной брани.

Однажды Иван Васильевич отправился охотиться. При возвращении великий князь и сопровождавшая его свита встретились с новгородскими пищальниками. Было их человек пятьдесят. Новгородцы просили за своих опальных людей. Князь приказал гнать их.

Новгородцы забросали посланцев Ивана IV грязью. Те пустили в ход оружие. И тогда «пищальники все стали на бой и почали ис пищалей стреляти, а дворяне из луков и саблями. И бысть бой велик, и мёртвых по пяти, по шести на обе стороны. И государя не пропустили тем же местом к своему стану проехати, но объеха государь иным местом».

Это взбесило номинального владыку Московского княжества. Велено было произвести розыск и выяснить: кто напустил пищальников на великого князя и его людей? Как осмелились новгородцы преградить путь государю и применить оружие?

Подозрительный и трусливый, Иван IV и мысли не допускал о случайности происшедшего: «Государь о сём бысть в сумнении, и повеле о сём проведати, по чьему науку бысть сие съпротивство, а без науку сему быти не можно». В случившемся царь видел заговор, а раз так, надо было искать злоумышленников в своих рядах. Поручено это было дьяку Василию Захарову.

Великий князь тешится

Дьяк давно присмотрелся к молодому правителю и знал, как угодить ему. Иван IV уже дважды подвергал опале бояр, Ф.С. и В.М. Воронцовых, дворецкого И.П. Фёдорова и князя И.И. Кубенского. На них и указал догадливый дьяк.

Фёдор Семёнович Воронцов был вторым воеводой передового полка, Василий Михайлович Воронцов – вторым воеводой полка левой руки, Иван Петрович Фёдоров – конюшим, Иван Иванович Кубенский – вторым воеводой большого полка и троюродным братом великого князя по материнской линии. В застенок бросили фактическое руководство войска.

И вот в преддверии нашествия крымцев дьяк Захаров «неведомо каким обычаем извести государю сие дело на бояр». Летописец, конечно, лукавил – методы принуждения к нужным владыкам показаниям хорошо и давно известны: дыба, кнут, вода, огонь и тиски разного рода.

Все (кроме Фёдорова) выдержали пытку и вины своей не признали. Поэтому обвинительное заключение было весьма туманным: «За некоторое их к государю неисправление». То есть не за мнимый заговор, а за какие-то попущения по службе.

Тем не менее приговор был суров – смертная казнь. Постниковский летописец рассказывает: «И июля в 21 день на завтрее Ильина дня велел князь великий на Коломне у своего стану перед своим шатры казнити бояр своих. И казнили их, всем трём головы посекли, а отцов их духовных у них перед их концом не было. А боярина Фёдорова о те же поры ободрана нага держали. Но государь его не велел казнити за то, что он ся виноват чинил. А сослал его на Белоозеро. А животы их и вотчины их велел князь великий поимать на себя».

Отрок мужал, и его игры переходили в садизм зарвавшегося владыки.

* * *

Совсем иначе смотрит на описанное выше автор исследования «Иван Грозный без лжи» Н.М. Пронина: «А ведь цвела весна, май месяц, и ввиду отсутствия неприятеля (крымцы, прознав о выступлении русских войск к южным границам, отложили свой поход на Русь) Иван просто взялся вместе с окрестными жителями пахать вешнюю пашню, сеять гречиху. А ещё… ещё он, смеясь, вышагивал с гурьбой деревенских парней на высоких ходулях, шутил, “обряжаясь в саван”, дабы в какой-нибудь потехе изобразить привидение.

И как не понять из этих кратких штрихов, переданных летописцем, сколь далёк был юный Иван от кровавых разборок своей аристократии. Что, вероятно, вырвавшейся из холодных кремлёвских покоев душе его, душе сироты, было теплее среди людей простых, в глазах которых пусть угадывалось и почтение, и даже страх, но они были искренними, как и улыбки их, и крепкое крестьянское словцо, напрочь лишённое показного боярского подобострастия. И он оценил и запомнил это. Запомнил на всю жизнь».

Словом, в мае – июле 1546 года под Коломной резвился отрок, ещё не вошедший в разум, а через полгода это уже царь, муж могучего интеллекта, дерзнувший на то, на что не решились его более зрелые и умудрённые жизненным опытом предшественники. Но, как говорится, свежо предание об отроческой непосредственности и невинности завтрашнего царя, но что-то не верится автору, которая дала своей книге симптоматический подзаголовок «Мученик власти». Хорош мученик, не только казнивший людей, ложно оклеветанных (ПСРЛ. Т. 13. С. 448), но и не позабывший отписать себе их вотчины.

Кстати. На подростковое недомыслие сваливал царь свои грехи, накопившиеся к 1554 году. Обращаясь к церковному собору, он говорил, что, уйдя от заповедей Господа, «заблудился душевне и телесне» по причине «юности и неведения». О царской короне ведал, а о том, как подобает государю держать себя, – ни сном ни духом!

«Домострой». Это – своеобразная энциклопедия русского домашнего быта, свод житейских правил и представлений, сложившихся к середине XVI столетия. Книга сохранилась в трёх редакциях – двух основных и одной дополнительной. Ряд рукописных списков второй редакции заканчивается «Поучением и наказанием» Сильвестра своему сыну Анфиму. В «Домострое» имеются и заимствования из более ранних памятников письменности – «Пролога», «Стословца», «Измарагды», «Златоуста» и других. Книга состоит из трёх частей и 63 глав.

Первая часть (главы 1–15) трактует вопросы религиозной жизни: правила перстосложения при крестном знамении; необходимость творить Иисусову молитву; обязанность мирянина посещать церковь, молиться дома, слушать наставления своего духовного отца, быть милостивым к странноприимным. Вот один из фрагментов первой части: «Каждому христианину следует знать, как по-божески жить в православной вере христианской. Прежде всего, всею душой веровать в Отца и Сына и Святого Духа – в нераздельную Троицу. В воплощение Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, веруй. Называй Богородицей мать, Его родившую. И Кресту Христову с верою поклоняйся, ибо на нём совершил Господь спасение всех людей. Потому и иконе Христа, и Его Пречистой Матери, и святым небесным бесплотным силам, и всем святым честь воздавай, ибо Сам Он – Любовь».

Вторая часть посвящена семейной жизни. Главой семьи был муж. На нём лежала забота о материальном и духовном благополучии жены, родителей, детей, слуг. Семейные отношения подразумевали чёткое разделение обязанностей.

При этом жена, как хозяйка дома, пользовалась большими правами и уважением: «Если дарует Бог хорошую жену – это дороже камня драгоценного. Блажен муж, если у него хорошая жена, число дней его жизни удвоится. Хорошая жена радует мужа своего и наполнит миром лета его. Жена добрая, терпеливая и молчаливая – венец своему мужу. Блажен муж такой жены, и жизнь свою проживут они в добром мире».

При ослушании и серьёзной провинности жену полагалось наказывать, но без злобы, с любовью: «А за любую вину ни по уху, ни по глазам не бить, ни под дых кулаком, ни пинком, ни палкой не колотить. Бить плетью – бережно, с поучением. Оно и вразумительно, и больно, и страшно, и здорово. И только за большую вину и огорчение, за серьёзное и страшное ослушание и нерадение».

Третья часть (главы 30–63) состоит из практических советов по домоводству – чистота в доме, умеренность во всём, знание правил поведения дома и в гостях: «И есть бы, и пить нам во славу Божию, а не объедаться, не упиваться, не пустотой заниматься.

А к этому добавь ещё: когда пригласят тебя на пир, не упивайся до страшного опьянения и не сиди допоздна, потому что во многом питии и в долгом сидении рождаются брань, и свара, и драка, а то и кровопролитие. И ты, если здесь находишься, хотя не бранишься и не задираешься, в той брани и драке не будешь последний, но первый: ведь долго сидишь, дожидаешься этой драки.

Не говорю: не следует пить – такого не надо; но говорю: не упивайтесь допьяна. А дара Божьего не порицаю, но порицаю тех, кто пьёт без удержу. Многие люди лишаются пьянством и земного богатства.

Если случится приветить приезжих людей, торговых ли или иноземцев, иных гостей, званых ли, Богом ли данных: богатых или бедных, священников или монахов, – то хозяину и хозяйке следует быть приветливыми и должную честь воздавать по чину и по достоинству каждого человека».

Создание «Домостроя» было связано с необходимостью регламентации быта состоятельных горожан. К ним в основном и обращены поучения сборника: «Кто с запасом живёт, у хозяйственной жены и закуска всегда запасена, никогда перед гостем не стыдно: хотя бы даже и пир – разве чего нужного прикупить, а то Бог дал – и дома всего много.

Во всём своём обиходе: в лавочном, и в любом товаре, и в казне, и в жилище, и в дворовом всяком припасе, деревенском и ремесленном, и в приходе и в расходе, и в займах и в долгах – во всём знать меру; по мере достатка и живёшь, хозяйство держишь. По приходу и расход.

Всякому человеку: богатому и бедному, большому и малому – должно всё рассчитывать и размерять, исходя из ремесла и доходов, а также и по имуществу.

Надобно каждому человеку избегать тщеславия, и похвальбы, и неправедной наживы. Жить по силе своей и по достатку, и расчётливо на прибыль от законных средств. Ибо такая жизнь благоприятна, и богоугодна, и похвальна от людей, и надёжна и себе и детям».

Эта мысль – достаток угоден Богу, если нажит честным путём, – была главной в «Домострое», ставшем настольной книгой для многих поколений русских людей.

Всему своё время. Почти два столетия назад великий русский поэт высказал мысль, которая для многих стала аксиомой: гений и злодейство несовместны. К сожалению, история человечества начисто опровергает этот постулат. Не применим он и к герою данной книги. Все, кто серьёзно занимался изучением жизни и деяний Ивана Грозного (и его хулители, и его аллилуйщики), сходятся в одном: царь был необычайно начитан и являлся одним из образованнейших людей XVI столетия.

Когда же Иван Васильевич почерпнул свои немалые знания и кто руководил образованием отрока, пребывавшего в полной заброшенности и отчуждённости от безразличного (а порой и враждебного) к нему окружения? Ни одна придворная роспись не упоминает, что у Ивана и его младшего брата Юрия были воспитатели и учителя. А между тем известно, что в Новгороде юным государем была заказана копия Софийского свода Великих Миней, только-только законченных архиепископом Макарием.

Этот документированный факт наталкивает на мысль, что первым учителем и наставником Ивана был митрополит Иоасаф, вскоре низложенный Иваном Шуйским. В марте 1542 года новым владыкой церкви был поставлен Макарий; он и взял под своё покровительство отчуждаемого высшим боярством отрока.

Митрополит Макарий был человеком гуманным и просвещённым. Получив высшую духовную власть, он начал собирать по городам и весям Руси памятники православной литературы. За десять лет Макарий создал ещё более полный Успенский свод Великих Миней. Это настоящая энциклопедия, в которой собраны все святые книги, обретавшиеся на Руси 1540-х годов. Неудивительно поэтому, что подопечный митрополита был особенно начитан в религиозной литературе.

Иван IV великолепно разбирался в богословии, целыми абзацами наизусть цитировал Святое Писание. Кроме Псалтыри (книги для всех) он знал Новый и Ветхий Завет, труды отцов церкви, постановления Вселенских соборов. Свободно ориентировался в ересях, безошибочно классифицируя их основные признаки.

Обладая уникальной памятью, Иван IV не всегда прибегал к помощи первоисточника, что видно по мелким и несущественным неточностям, которые он допускал в диктовавшихся им документах и письмах (сам царь не писал). А это лишний раз указывает на обширность и основательность его знаний.

Иван IV прекрасно знал как отечественную, так и зарубежную историю. Знал работы античных философов и греко-римскую мифологию, любил ссылаться на мифологических персонажей, и всегда к месту. В своих работах царь приводил примеры из истории Древнего Вавилона, Персии, Греции, Рима, даже королевств вандалов и готов. Досконально знал генеалогию всех европейских (и ряда азиатских) династий; освоил искусство риторики, поэзии, музыки и военного дела; имел определённый багаж знаний по математике, архитектуре и медицине. Словом, вопреки обстоятельствам, оказался на высоте занимаемого положения и многое мог бы дать своему народу, если бы… Но об этом чуть позже.

Боговенчанный царь и самодержец

Венец и бармы. Московские князья рано стали претендовать на царский титул, означавший высший предел власти земных владык. Уже повесть о житии великого князя Дмитрия Ивановича Донского, помещённая в Московском летописном своде конца XV столетия, говорит о нём как о царе и самодержце всей русской земли: «царский сан держаще». В повести несколько раз упоминается венец князя, который вошёл в историю под названием «шапка Мономаха»: «На престоле царском сидя, царскую багряницу и венец нося…»

Та же мысль проводилась в сочинении старца Ферапонтова монастыря Спиридона-Саввы «Послание о Мономаховом венце». В нём великий князь Василий III назывался царём, а всё сочинение обосновывало законность этого титула.

И вот, на что не решились мужи опытные в правлении и умудрённые жизнью, сделал юнец. 13 декабря 1546 года Иван IV заявил митрополиту (конечно, не без соответствующей подготовки с его стороны) о своём намерении венчаться на царство. Святитель, приложивший немало усилий, чтобы сделать это желание собственной мыслью вчерашнего отрока, рьяно взялся за дело.

Во вторник, 14 декабря, у митрополита собралась Боярская дума. На её заседании присутствовали даже те, кто находился на тот момент в опале. Самого Ивана IV не было, а это указывает на то, что ни великий князь, ни митрополит не были уверены в положительном решении поднятого ими вопроса. Но Макарию всё же удалось убедить Думу в важности и необходимости предложенного им шага. Согласие Думы было получено. В этот же день состоялось её второе заседание, но уже не в резиденции митрополита, а в царском дворце.

17 декабря проходила торжественная церемония официального объявления о венчании государя. На ней Иван произнёс две проникновенные речи, которые, по словам летописца, повергли всех присутствовавших в слёзы радости и гордости за столь раннюю мудрость молодого государя (Ивану IV было в этот день шестнадцать лет, три месяца и три недели).

Венчание на царство проходило 16 января 1547 года. В «Летописце начала царства» читаем: «В воскресенье венчан был на царство Русское благоверный великий князь всея Руси Иван Васильевич преосвящённым Макарием, митрополитом всея Руси, и архиепископами, и епископами, и архимандритами, и всем освящённым собором Русской митрополии. А венчан был животворящим крестом, и царским венцом, и бармами, которыми на царство Русское прародитель его Владимир Мономах».

Митрополит Макарий обратился к Ивану с речью, содержавшей мысль о высоте царского служения:

– Вас бо Господь Бог в Себе место избра на земли, и на Свой Престол вознёс, милость и живот посади у вас. И нарекаешься князь великий Иван Васильевич, боговенчанный царь и самодержец всея Великой Руси.

После молебна митрополит совершил помазание: великому князю давалась благодать Божья на служение Руси. На Ивана возложили знаки власти: Честной Животворящий Крест, бармы и шапку Мономаха. После этого митрополит Макарий благословил молодого царя укреплять «суд и правду» в родной земле, оборонять её от врагов, быть милостивым к подданным и строго карать зло, строго блюсти православную веру и всячески оберегать мать-церковь.

Из всего церемониала венчания Ивана IV на царство особое значение в глазах русского человека имел акт миропомазания, так как средневековый обыватель был фанатично религиозен и не знал никаких других учений мировоззренческого характера. Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн так объяснял смысл акта миропомазания:

«Помазание царей святым миром[15] имеет своё основание в прямом повелении Божием. Об этом часто говорит Священное Писание, сообщая о помазании пророками и первосвященниками ветхозаветных царей в знак дарования им особой благодати Божией для богоугодного управления народом и царством. Православный катехизис свидетельствует, что “миропомазание есть таинство, в котором верующему при помазании священным миром частей тела во имя Святаго Духа подаются дары Святаго Духа, возвращающие и укрепляющие в жизни духовной”.

Над каждым верующим это таинство совершается лишь единожды – сразу после крещения. Начиная с Иоанна Грозного, русский царь был единственным человеком на земле, над кем Святая церковь совершала это таинство дважды – свидетельствуя о благодатном даровании ему способностей, необходимых для нелёгкого царского служения.

Иван Грозный стал первым помазанником Божьим на русском престоле. Воцарение Грозного стало переломным моментом русской истории, завершив пятивековой процесс формирования русского народа как народа-богоносца, русской государственности как религиозно осмысленной верозащитной структуры, русского самосознания как осознания богослужебного долга, русского «воцерковлённого» мироощущения как молитвенного чувства промыслительности всего происходящего. Соборность народа и его державность слились воедино, воплотившись в личность русского православного царя».

Действо коронации и акт миропомазания произвели на юного государя, психически не слишком уравновешенного, очень сильное впечатление. На несколько дней он скрылся в уединении, отмаливая накопившиеся грехи, а затем приказал собрать в Москве людей всякого чина и состояния, избранных всенародно, для важного государственного дела.

В один из воскресных дней (на исходе зимы) у лобного места собрался народ. После обедни царь вышел из Кремля с духовенством, с крестами, с боярами и охраной. Люди стояли в глубоком молчании.

Отслужили молебен, и Иоанн обратился к митрополиту:

– Святый владыко! Знаю усердие твоё ко благу и любовь к отечеству – будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери; а вельможи не радели обо мне: хотели быть самовластными; моим именем похитили саны и чести, богатели неправдою, теснили народ – и никто не претил им. В жалком детстве своём я казался глухим и немым: не внимал стенанию бедных и не было обличения в устах моих! Вы, вы делали что хотели, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слёз, сколько крови от вас пролилося? Я чист от сея крови! А вы ждите суда небесного!

Тут царь поклонился на все стороны и продолжил:

– Люди Божии и нам Богом дарованные! Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны! Нельзя исправить минувшего зла: могу только впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет; оставьте ненависть, вражду; соединимся все любовию христианскою. Отныне я судия ваш и защитник.

Так началось самостоятельное правление государя, дела и пороки которого до сего дня остаются предметом разногласий и острых дискуссий среди учёных самых разных исторических школ и мировоззрений.

* * *

Принятие царского титула Иваном IV стало своеобразным (и пока формальным) переворотом в отношениях государя с наиболее знатной и влиятельной частью русского общества. Известный публицист В.Ф. Иванов писал по этому поводу: «Святой митрополит Макарий защитил самодержавие Грозного против преступной попытки бояр его расшатать. Великий святой предвидел, что в лице Грозного он обретает великого царя».

Ещё более радикальна в своих выводах Н.М. Пронина: «Вместе с Иваном венчалась и сама Русь, во всеуслышание принимая на себя высокое духовное наследие Византии, равно как с “бармами Мономаха” приняла она и наследие древнего Киева».

В отношении «всеуслышания» исследовательница несколько переборщила: иностранные государства были извещены об акте венчания русского государя только через… два года. Польские послы, например, с удивлением узнали, что Иван IV «царём венчался» по примеру прародителя своего Владимира Мономаха и имя (титул) «не чужое взял». Узнали официальным путём – через Посольский приказ. Не удовлетворившись устным сообщением, потребовали письменных доказательств. На что получили категорический отказ – хитроумные чинуши иностранного ведомства боялись, что, получив письменный ответ, поляки смогут обдумать свои возражения, а это породит спор. Но это привело к тому, что Речь Посполитая отказывалась признать новый титул российского правителя вплоть до петровского времени, то есть более полутора столетий.

Елей на душу молодого царя первой пролила братия Хиландарского монастыря. В послании Ивану IV 1548 года она титуловала его «единым правым государем, белым царём восточных и северных стран, святым, великим благочестивым царством, солнцем христианским, утверждением седми соборных столпов». Сербские хроники называли Ивана IV «надеждой всего Нового Израиля», «солнцем Православия», царём всех православных христиан.

Но только в 1562 году патриарх Иоасаф прислал Ивану IV грамоту, которая узаконивала его царский титул. Основанием для этого послужила легенда о вручении константинопольским императором Константином царских регалий киевскому князю Владимиру: «Венчали на царство благочестивейшего великого князя Владимира и даровали ему тогда царский венец на главу с диадемою и иные знаменья и одежды царские».

Светские государи Европы и Рим оказались менее сговорчивыми. Первой признала (1555 год) новый титул Ивана IV протестантская Англия.

Кстати. Весьма симптоматично, что венчание Ивана IV на царство проходило в год 400-летия летописного основания Москвы. Любители астрологии и оккультных наук наверняка найдут в этом совпадении нечто мистическое.

«И вошёл страх в душу мою». Провозглашение Ивана IV ознаменовалось для Москвы тяжелейшими бедствиями – весной начались пожары. Сначала выгорел Китай-город. При этом в башне у Москвы-реки вспыхнул порох, и башню разнесло так, что кирпичи падали на другой берег. Через некоторое время – новый пожар. На этот раз горело Зарядье.

Но всё это были цветочки по сравнению с тем, что случилось 21 июня. Летопись отмечала: «В десять часов дня загорелся храм Воздвижения Честного Креста на Арбатской улице. И была тогда великая буря, и потёк огонь, словно молния, и пронёсся в одночасье через всё Занеглименье». Скоро сгорел весь город. В огне погибло 1700 человек. Летопись печалилась: «Прежде такого пожара в Москве не было, с тех пор как Москва стала. Ибо прежде не была Москва столь многолюдна, как ныне».

Пожары в Москве были не редкостью, а буднями, но этот за свою исключительность получил название «Великий». Его прямым последствием стало первое народное восстание в столице, спровоцированное противниками Глинских, родственников царя. Летопись рассказывает: «На пятый день после пожара, в воскресенье, приехали бояре к Успенскому собору на площадь, собрали чёрных людей и начали спрашивать их:

– Кто Москву зажёг?

Те же начали отвечать, что-де княгиня Анна Глинская с детьми своими волховала: вынимала сердца человеческие да клала в воду, кропила – и оттого-де Москва выгорела».

А говорили так чёрные люди потому, что были в ту пору Глинские у царя в приближении и люди их творили москвичам насилия и грабежи.

Анна Глинская – это бабка царя по матери, дети её, Михаил и Юрий, – его родные дяди, братья матери. Взбунтовавшимся москвичам удалось разыскать только князя Юрия. Его приволокли на Торг, там и порешили. После этого начался грабёж богатых людей.

Царь во время пожара убежал в Воробьёво. Восставшие направились туда на третий день после убийства Юрия. Здесь они потребовали выдачи Анны Глинской, ссылаясь на то, что та «сорокою летала да поджигала» дворы обывателей. Иван применил силу. «Царственная книга» повествует: «Царь же и великий князь повеле тех людей имати и казнити; о них же мнози разбегошася по иным градам, видяще свою вину, яко безумием своим сие сотвориша».

Это был первый опыт молодого государя по расправе с безоружными людьми. Поэтому многим удалось убежать, скрыться от царской мести. В дальнейшем Иван IV таких оплошностей уже не допускал.

Грандиозный пожар и появление в загородной резиденции царя разъярённых толп простолюдинов до смерти напугали трусливого правителя. Позднее он вспоминал: «Бог наслал великие пожары, и вошёл страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой, умилился я и познал свои согрешения».

Иван не скоро пришёл в себя. И этот период его заторможенности стал золотым временем царствования Ивана IV Васильевича.

* * *

Великий пожар и народное волнение потрясли молодого государя (ему ещё не было семнадцати лет) и навсегда остались в его памяти. В июле 1564 года он запечатлел эти события в письме к А.М. Курбскому: «Наши изменники-бояре, улучив благоприятное время для своей измены, убедили скудоумных людей, что будто наша бабка, княгиня Анна Глинская, со своими детьми и слугами вынимала человеческие сердца и колдовала, и таким образом спалила Москву, и что будто мы знали об этом замысле.

И по наущению наших изменников народ, собравшись по обычаю судейскому, с криками захватил в приделе церкви великомученика Христова Димитрия Солунского нашего боярина, князя Юрия Васильевича Глинского. Втащили его в соборную и великую церковь и бесчеловечно убили напротив митрополичьего места, залив церковь кровью, и, вытащив его тело через передние церковные двери, положили его на торжище, как осуждённого преступника.

Царь Иван IV Васильевич

Мы жили тогда в своём селе Воробьёве, и те же изменники подговорили народ и нас убить за то, что мы будто бы прячем от них у себя мать князя Юрия, княгиню Анну, и его брата, князя Михаила. Как же не посмеяться таким измышлениям? Чего ради нам самим жечь своё царство? Сколько ведь ценных вещей из родительского благословения у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить своё собственное имущество? Он бы тогда поджёг их дома, а себя бы поберёг!»

В приводимой нами эпистоле царь писал о своём окружении: «В этом ли состоит достойная служба нам наших бояр и воевод, что они, собираясь без нашего ведома в собачьи стаи, убивают наших бояр, да ещё наших родственников? И так ли душу свою за нас полагают, что всегда жаждут отправить душу нашу из мира сего в вечную жизнь? Нам велят свято чтить закон, а сами нам в этом последовать не хотят!»

Ивану IV пришлось пережить немало разочарований в своих «верных» рабах. Он настолько разуверился в людях, что стал подозревать всех и каждого в злонамеренных помышлениях против него. Детские страхи и ужас, пережитый в 1547 году, стали тем фундаментом, на котором сформировались деспотизм и изуверство Ивана Васильевича, предпоследнего царя из династии Рюриковичей.

«Кто ни буди». После июньского восстания 1547 года перед правительством Ивана IV встала задача по умиротворению посадского населения Москвы, вообще создание хотя бы видимости некой демократизации общества. Наглядным шагом к этому стал Челобитный приказ – символический мост между царём и народом.

Главой нового учреждения царь назначил окольничего Алексея Адашева, одного из страстных сторонников государственных реформ. По воспоминаниям современника, Иван Васильевич так обрисовал задачи Адашева на его ответственном посту:

– Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных. Не смотри и на слёзы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящего быть правым, но всё рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь лишь суда Божия, обеливая судей правдивых от бояр и вельмож.

Человек широкого государственного ума, Адашев старался удовлетворить многочисленные жалобы и претензии, поступившие к нему, – всех, «кто ни буди». Во всяком случае, в одной из летописей его деятельность на посту главы Челобитного приказа оценивалась как вполне положительная: «В те годы Русская земля была в великой тишине и во благоденствии и в управе. А кому из челобитчиков откажет, тот в другой раз не бей челом. А кой боярин челобитной волочит – тому боярину не пробудет без кручины от государя».

То есть исполнение решений Челобитного приказа контролировалось. В крайних случаях дело доходило до царя, и тогда своевольному боярину или чиновнику приходилось плохо.

Немец Генрих Штаден свидетельствует: «Всё, что ни прикажет он, – всё исполняется, и всё, что запретит, – действительно остаётся под запретом».

К сожалению, добраться до всех злоупотреблявших своим положением и властью ещё не удавалось ни одному правительству, ни одному деспоту. Неслучайно именно во второй половине XVI столетия родилась сатирическая молитва – образец покаяния для брюхатых мздоимцев и «чиноначальных людей».

«О, горе мне, грешному!

Како меня земля не пожрёт за мои окаянные грехи, преступившему заповедь Божию и закон, и суд Божий, и от государя своего заповеданное слово. И богатство насильством и кривым судом приобретал. А ещё и свою челядь насильством и неправдою казнил, и наготою, и гладом, и босотою озлобил. Отче, прости мя.

Согрешил перед Богом и перед государем, перед великим князем – русским царём. Заповеданное мне им нигде же по его слову как следует не сотворил, но всё преступил и солгал и не исправил. Волости и грады держал от государя и суд, но не право, а по мзде и по посулу. Правого в вине доспел, а виноватого правым доспел. А государю суд неправо сказал – всё по мзде и по посулу. И в том, отче, прости мя».

Да, взяточничество и произвол чиновничества, бушующие пышным разноцветьем в наши дни, родились не сегодня. Наши далёкие предки страдали от них и на заре становления Русского государства. Высокое и низкое (более того – низменное) – две стороны одного явления, название которому жизнь.

Окно в Европу. Имя Ивана Грозного, как правило, положительных эмоций не вызывает. Злодеяния этого государя чаще всего заслоняют то хорошее, что было совершено за годы его правления, которое начиналось с весьма многообещающих преобразований: реформы правительства Адашева, Судебник 1550 года, покорение Казанского ханства и Астрахани. Были и более скромные предприятия. Наш рассказ об одном из них.

В 1547 году Иван IV поручил послу Гансу Шлитте завербовать в Европе и привезти в Москву лиц следующих профессий: книжников, понимающих латинскую и немецкую грамоту, бумажных мастеров, а также докторов, умеющих ходить за больными и лечить их.

Молодому государю требовались мастера, умеющие изготовлять броню и панцири; мастера горных дел, знающие методы обработки золотоносной, серебряной, оловянной и свинцовой руд. Нелишними считал царь людей, умеющих находить жемчуг и драгоценные камни. Желал привлечь на Русь мастеров золотых дел, ружейников, строителей церквей, кремлей и отдельных каменных зданий, людей, умеющих провести воду в крепость. Особенно заботили Ивана Васильевича полевые врачи, умеющие лечить свежие раны и сведущие в лекарствах. То есть это была допетровская программа приобщения Руси к передовой науке и культуре.

Но не тут-то было: западные цивилизаторы имели свои планы в отношении «северных варваров». Руководство Ливонского ордена, преграждавшего все пути на Запад, потребовало от государей Европы сорвать опасные замыслы «москалей». Шлитте, набравший 123 специалиста, был арестован в Любеке и посажен в тюрьму. Мастера, завербованные им, разошлись. Один из них попытался самостоятельно пробраться на Русь, но на границе был схвачен и казнён (!).

Не лучше оказалась судьба и другой группы, набранной для работы в Московии. Её возглавляли доктор права Иоганн Цегендер фон Россенек и Вольф из Страсбурга. Их захватили в Вендене и продержали в заключении пять лет. Судьба Вольфа неизвестна. Цегендера освободили с условием: не пытаться «работать» на Московию.

В своей попытке получить с Запада нужных Руси мастеров Иван IV руководствовался элементарным желанием мирного сотрудничества и дружеских отношении с христианскими государствами. Молодой царь жаждал открыть для своей страны «морское плавание, чтобы гости и купцы отчин великого государя, которые захотят торговать в Шведской земле, и те б торговали в Шведской земле, а которые захотят идти из Шведской земли в Любок и Антроп[16], в Испанскую землю, Англию, Францию – тем были бы воля и бережение, и корабли были бы им готовы».

Но за время боярского правления западные соседи Руси почувствовали себя в силе и потеряли всякое чувство меры: в городах Прибалтики разоряли русские церкви, русские «концы» и подворья. Русским запрещали торговать – они могли только заключать сделки с местными купцами, которые назначали свои цены и наживались на посредничестве.

Руководство Ливонского ордена наложило запрет на доставку в Россию меди, свинца, олова, серы и селитры. Германскому императору ливонцы писали, что «Россия опасна», поставка ей военных товаров и допуск в неё ремесленников «умножит силы нашего природного врага».

Враждебные выходки против русских нарастали как снежный ком. Под вымышленными предлогами грабили купцов, бросали их в тюрьмы, из которых не каждому повезло вырваться. Михалон Литвин, автор записок о том времени, сообщает: «У ливонцев их [русских] убивают, хотя москвитяне и не заняли у них никаких областей, будучи соединены с ними союзом мира и соседства. Сверх того, убивший московитянина кроме добычи с убитого получает ещё от правительства известную сумму денег».

Запад панически боялся поднимавшейся «варварской» Руси, а потому правители Литвы и Польши жёстко проводили курс на её изоляцию от «цивилизованного» мира. Случай с набором мастеров Гансом Шлитте наглядно показал Ивану IV, что «окно в Европу» придётся пробивать с оружием в руках. Правда, никто ещё не предполагал, насколько это будет трудно. Впрочем, Грозный был не из тех, кого смущали какие бы то ни было препятствия.

Начатки землемерия. Для составления «Стоглавого собора» указом царя предлагалось «писцов послати во всю землю писати». А именно: земли митрополичии и владычные, монастырские и церковные, княжеские, боярские, вотчинные и поместные, чёрные и оброчные, починки, пустоши и селища. Наряду с описью этих земель предписывалось произвести их измерение. «А мерити пашенная земля и не пашенная, и луги, и лес, и всякие угодья». А кроме этого – все реки и озёра, пруды, оброчные ловли, мосты и перевозы, торжища и огороды, погостья и церковные земли.

В это время в Московии уже имелись определённые понятия о вычислении площадей и о производстве различных измерений. В.Н. Татищев сообщает, что в наказе писцам 1556 года говорилось, что описание городов Русского государства производилось согласно «землемерных правил».

При Иване IV была составлена первая русская геометрия – «книга, именуемая геометрия, или землемерие радиксом и циркулем, глубокомудрая, дающая лёгкий способ измерять места самые недоступные, плоскости, дебри».

Конечно, эти возможности широко использовались русскими людьми, почитавшимися Западом варварами.

«Судия и защитник». 27 февраля 1549 года в Кремле начал свою работу Земский собор, который (на первых порах) представлял собой расширенное совещание митрополита, бояр и наиболее знатных дворян под предводительством самого царя. То есть он мало напоминал собой последующие собрания такого рода, но был первым из них.

Необычным оказалось его начало: Иван IV вышёл на Пожар (Торг)[17] и с лобного места стал каяться перед народом. Признал произвол бояр, правивших в его малолетство. Сказал, что сам в те годы был глух к нуждам простых людей, «не внимал стенанию бедных». И вдруг принародно обратился к этим самым боярам:

– Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слёз, сколько крови от вас пролилось? Я чист от сей крови, а вы ждите суда небесного.

Надо полагать, что низшие слои населения с удовлетворением восприняли угрозы молодого царя по адресу его окружения. В умах многих мелькнула заветная мысль о наказании всесильных обидчиков, а то и о стихийной расправе с ними. Но Иван тут же погасил робкие надежды простолюдинов:

– Люди Божии и нам Богом дарованные. Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны! Нельзя исправить минувшего зла, могу только спасать вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть, вражду, соединимся все любовью христианскою! Отныне я судия вам и защитник!

С покаянием и признанием своих грехов царь обратился также к митрополиту и священнослужителям – и их призвал к забвению прошлого и сотрудничеству в настоящем.

Первое Земское собрание получило название «Собор примирения». Летописец писал о нём: «[царь] видя государство в великия тузе и печали от насилья сильных и от неправды, умысли смирити всех в любовь; и советовав со отцом своим Макарием митрополитом како бы оуставити[18] крамолы и вражду оутолити, повеле собрати всякого чину людей».

Выполняя своё обещание о защите простых людей, царь уже на следующий день после открытия Земского собора издал указ о новых формах суда. Этим указом резко ограничивалось влияние старой аристократии. Под особое покровительство Иван IV взял мелких помещиков – детей боярских и небогатых дворян, составлявших костяк вооружённых сил страны, основу её безопасности. По этому указу судить дворян мог только царь, боярский суд для них отменялся.

Чтобы государственное управление не замыкалось на узкой группе лиц, Боярская дума была увеличена с 18 до 41 человека. Были созданы также первые в России правительственные учреждения – «избы» (в дальнейшем – «приказы»), Челобитная и Посольская. Во главе первой из них царь поставил своего «добродетельного» друга Адашева, которому полностью доверял. Посольской избой управлял Иван Висковатый, вчерашний подьячий, в одночасье ставший (по современной градации) министром иностранных дел.

Земский собор работал несколько месяцев, царь в это время находился в войсках, шедших на Казань. От него долго не было никаких вестей, и в Москве встревожились. Современник писал: «Вся земля была в велицей печали и скорби». В народе говорили:

– Един государь был во всей Русской земли, како такого государя из земли выпустили. Ох, горе земле нашей!

Обращение Ивана IV ко «всей земле» породило в народе надежды на лучшее, вызвало симпатии к молодому государю. На имя царя стали поступать не только жалобы, но и предложения по улучшению жизни народа и усилению государства. До наших дней сохранились «рекомендации» Максима Грека, Ивана Пересветова и Ермолая-Еразма.

В рассуждениях о судьбах византийских царей, которые презирали своих «бояр», и в притче о юном царе, подпавшим под власть своих порочных страстей, сказывалась явная ориентация М. Грека на княжеско-боярские круги, недовольные политикой молодого государя.

Пересветов предлагал укрепление самодержавной власти путём введения порядков, господствовавших в Османской империи: строгой справедливости; выдвижения на государственные посты не по знатности фамилий, а по личным качествам; заботы о «воинниках», которыми держатся все царства. А что касается православия, полагал Пересветов, так «Бог не веру любит, а правду».

Псковский монах Ермолай-Еразм представил царю совсем другой проект. Обращая главное внимание на крестьянство, он писал: «Вся земля от царя и до простых людей тех трудов питаема». Описывая бедственное положение простых земледельцев, разоряемых большими податями и произволом начальства, он предлагал реформы в налогообложении.

…Отходчив и доверчив русский человек, веками живущий верой в доброго царя и с надеждой откликающийся на благие обещания своих правителей. Обещания, как правило, не подкрепляются практическими шагами: 27 февраля 1549 года москвичи стали свидетелями талантливо разыгранной царём одноактной пьесы под названием «Отныне я судия вам и защитник». Словом, театр на Пожаре!

Впереди Европы. В июне 1550 года Земский собор принял новый Судебник. В него вошли указы Василия III и Елены Глинской, но не только – в законодательство было внесено и много нового.

Прежде всего, урезывались права наместников и волостелей. Теперь они могли собирать налоги на кормление себя любимых не по собственному хотению, а строго по доходным спискам, общим для всей страны.

Из ведения наместников изымался уголовный розыск. С этой целью была проведена губная реформа. По ней в городах и волостях из детей боярских избирались губные старосты; они должны были бороться с татями (разбойниками) и расследовать уголовные дела.

В городах начали избирать земских старост и целовальников, которые должны были участвовать в судебных разбирательствах, ведшихся наместниками. Отменялось «поле» – судебные поединки, так как этот обычай был выгоден богатым людям, имевшим возможность нанимать вместо себя хороших бойцов. Впервые вводилась уголовная ответственность за взятку (этого не было даже на Западе).

Более того, впервые в Европе Судебник обеспечивал неприкосновенность личности[19]. Отныне наместник не имел права арестовать человека, не предъявив доказательств его вины земскому старосте и двум целовальникам. Если случалось обратное, староста мог освободить арестованного и по суду взыскать с администрации наместника штраф «за бесчечье». Появилась возможность освобождения от наказания при надёжном поручительстве.

Лишались наместники и другого права: продать, казнить или отпустить на волю по своему усмотрению «татя и душегубца и всякого лихого человека». Отныне это стало прерогативой государя. При этом наказания за тяжёлые преступления были менее суровыми, чем, например, в Англии. По этому поводу путешественник Р. Ченслер писал: «По их законам они не могут повесить человека за первое преступление, но могут держать его в тюрьме, часто бить его плетями и налагать на него другие наказания. И он будет сидеть в тюрьме, пока его друзья не возьмут его на поруки.

Если это вор или мошенник, каких здесь очень много, то, если он попадётся во второй раз, ему отрезают кусок носа, выжигают клеймо на лбу и держат в тюрьме, пока он не найдёт поручителей о своём добром поведении. А если его поймают в третий раз, то его вешают.

Но и в первый раз его наказывают жестоко и не выпускают, разве только у него найдутся добрые друзья или какой-нибудь дворянин пожелает взять его с собой на войну, но при этом последний принимает на себя большие обязательства».

Судебником была введена налоговая реформа: вместо подворного обложения устанавливалось посошное – по количеству земли. Аннулировались тарханы (освобождение от налогов). Феодалы-вотчинники лишались права свободной торговли и права сбора торговых пошлин в их владениях.

Знакомясь с указами своих предшественников по трону, Иван IV обратил внимание на практику централизованного выкупа пленных, введённую его матерью Еленой Глинской. Эту практику царь перевёл на постоянную основу. С этой целью им был введён особый налог для спасения людей, попавших в неволю, – «полоничные деньги».

Были пересмотрены повинности крестьян. Самыми тяжёлыми из них являлись ямская и «посоха». Крестьяне обязывались поставлять лошадей и подводы для почтовых и армейских перевозок в любое время года, отрывая их от работы. Вместо этого была организована регулярная почта, а саму повинность сделали денежной. Налогом заменили «посоху» (сборы с сохи).

Принятие Судебника 1550 года стало эпохальным событием в развитии русского права. В Западной Европе ничего подобного ещё долго не было. В Англии судьи изнывали под тяжестью запутанных, не приведённых в систему правовых положений разного времени. Судопроизводство там было построено на прецедентах из старых решений, хранившихся в архивах.

Не лучше обстояло с этим и во Франции. Вольтер говорил о средневековом судопроизводстве своей страны: «Законы меняют, меняя почтовых лошадей, проигрывая по ту сторону процесс, который выигрывается на этом берегу. Если же и существует некоторое единообразие, то это единообразие варварства».

Факт принятия Судебника 1550 года, плохо согласующегося с широко распространёнными представлениями об Иване Грозном как о деспоте и тиране, погрязшем в разнузданных оргиях, вызвал следующую сентенцию известного писателя Александра Бушкова: «До выборов американских шерифов и суда присяжных оставалось ещё более двухсот лет, а в России они уже существовали, пусть и под другими названиями: губные старосты и земские судьи».

Постепенно к работе соборов стало привлекаться посадское население (купечество и богатые горожане), что тоже было сделано задолго до «передовой» Европы. Поэтому вполне справедливо другое замечание того же Бушкова: «Во многих западноевропейских странах, которые нам сегодня представляют старейшим оплотом демократии, подобное появилось худо-бедно к девятнадцатому веку».

Вот так-то!

Кстати, об упоминавшемся выше «поле». Многие помнят поэму М.Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Их поединок и был этим самым «полем», то есть решением на кулаках, кто прав. Правда, Михаил Юрьевич несколько сместил временные рамки: опричнина была введена в 1564 году, на 14 лет позже постановления первого Земского собора.

«Поле» уже не застал англичанин Ричард Ченслер, побывавший в Москве в самом начале 1550-х годов. Но по рассказам ближайшего окружения царя он смог описать только что канувший в Лету судебный обычай: «Если истец не может доказать ничего, то ответчик целует крест в том, что он прав. Тогда спрашивают истца, не может ли он предоставить какие-либо иные доказательства. Если нет, то он может иногда сказать:

– Я могу доказать свою правоту своим телом и руками или телом моего бойца, – и таким образом просит “поля”.

После того как противная сторона принесёт присягу, “поле” даётся и той и другой стороне.

Перед тем как стать на поле, оба целуют крест, что они правы и что каждый заставит другого признать истину, прежде чем они уйдут с поля. Итак, оба выходят в поле с оружием, обычно употребляемым в этой стране. Они всегда сражаются пешими. Сами стороны бьются редко, если только они не из дворян. Последние очень стоят за свою честь и желают сражаться только с лицами, происходящими из столь же благородного дома, как они сами.

Как только одна сторона одержит победу, она требует уплаты долга, ответчика же отправляют в тюрьму, где подвергают его самому позорному обращению, пока он не примет своих мер».

Конечно, это был весьма ненадёжный способ установить истину, рассчитанный на то, что Бог правду любит и, конечно, поддержит того, за кем она пребывает.

У истоков регулярной армии. С 1544 по 1549 год русские войска совершили три зимних похода на Казанское ханство. В последнем из них участвовал царь, который сразу пришёл к выводу о необходимости преобразования русской воинской силы. А потому летом весьма хлопотливого для него 1550 года провёл в армии ряд реформ.

Приговором государя и Боярской думы было упорядочено и ограничено местничество. В полках (большом, правой и левой руки, передовом и сторожевом) установили чёткую иерархию воеводских мест. Порядок старшинства стал учитываться только в прямом подчинении, а между теми, кто не был подчинён друг другу, местничество не допускалось. Запрещалось оно и в период ведения боевых действий.

Из этих правил исключалась молодёжь. Юные аристократы начинали служить в 15–16 лет; командовать они ещё не могли, а идти под чьё-то начало считали для себя унижением. Было установлено, что подчинение менее родовитым воеводам – их непререкаемая обязанность и «в том их отечеству порухи нет».

Слабым местом русской армии была пехота, которая собиралась из городских ополчений. Поэтому по указу царя в России впервые начали формироваться регулярные части – стрельцы. В оные было записано три тысячи «выборных», то есть лучших, отборных пищальников.

Стрельцы

Стрелецкое войско набиралось из посадского населения Москвы и её пригородов; попали в него и казаки, изъявившие на это желание. Пребывание в стрельцах было пожизненным. Поселили их в Воробьёве, недалеко от летней резиденции государя.

Стрельцы охраняли Кремль, несли службу в городе (караульную и полицейскую), участвовали в походах. За это получали от казны по четыре рубля в год, то есть чуть больше копейки в день (вот это была копейка!). Правда, они не порывали со своим хозяйством – занимались ремёслами, торговлей и огородничеством. То есть во внеслужебное время жили привычным укладом посадского населения.

Стрелецкие полки состояли из 500 человек. Во главе их стояли стрелецкие головы (из дворян). Они за свою службу получали деревни.

Полки имели знамёна, однотипное вооружение (холодное и огнестрельное оружие) и единую форму одежды. Последнее получилось случайно. Так как стрельцы участвовали в торжественных выездах царя и встрече иностранных послов, для них закупали сукно и шили нарядные кафтаны. Закупки, естественно, делались большими партиями, и каждая – разных цветов; получилось красиво.

Ивану IV удалось значительно преобразовать русские войска. Вот что писал по этому поводу венецианский посол Марко Фоскарино, посетивший Москву в 1557 году: «Войско своё он устроил по примеру французов, из Татарии выписал превосходных скакунов, которые по величине и дикости не уступают лошадям других стран.

Когда был произведён смотр войск, то оказалось, что в них насчитывается в настоящее время 3 тысячи тяжеловооружённых и 10 тысяч лёгкой кавалерии, что представляется крайне удивительным; 20 тысяч конных стрелков на саксонский образец, из них особенно выделяются стрелки из мушкетов, которых хочется обозвать убийцами; 30 тысяч стрельцов по образцу швейцарских…

Солдаты, получающие даже небольшое жалованье, называются наёмными, хотя бы они и совсем не заключали письменных условий. Юношей, способных сражаться, у них много, так что московитяне превосходят всех других численностью людей и лошадей. Я непродолжительное время своего пребывания здесь видел два конных войска, каждое в 100 тысяч человек.

Император обладает многочисленной артиллерией на итальянский образец, которая ежедневно пополняется немецкими служащими, выписанными сюда на жалованье. Она в достаточном количестве снабжена бомбардирами, превосходно устроена, обучена и постоянно упражняется. Наконец, она снабжена всевозможными боевыми снарядами…»

Это – характеристика вооружённых сил Московского государства, сделанная за год до начала Ливонской войны. Характеристика человека опытного (упоминает французские войска, швейцарских стрелков, конных саксонских стрелков и артиллерию итальянского образца), поездившего по Европе и много изведавшего. У него было с чем сравнивать увиденное в России.

Но всё же цифровым данным Фоскарино доверять не стоит – дипломат явно пугал современников угрозой Московии, главу которой именовал даже императором. При всей лояльности по отношению к нашей стране, она пугала его своими возможностями как в настоящем, так и в перспективе.

Трон в храме. Знать (а тем более великие князья и цари) не смешивалась в церквях с простыми смертными. Обычным её местонахождением были хоры, но в главном храме Руси их нет. Чтобы выделить место государя в нём, в 1551 году московские мастера соорудили «Мономахов трон».

Он изготовлен из дерева (липы). В нижней части имеет форму куба, в верхней – шатра. Боковые стенки трона украшают рельефные композиции, повествующие о походах киевского князя Владимира Мономаха и полученных им от византийского императора царских регалиях – шапке и бармах (оплечьях). На рельефах изображены сцены сборов в поход, битв и приёма послов. Резчик тонко использовал физические свойства дерева как материала, требующего большой простоты и лаконичности форм.

Царское место поставлено на фигуры четырёх фантастических зверей, вырезанных из одного куска дерева. Шатровый верх с прорезными кокошниками и орнаментированными фронтонами у основания завершается двуглавым орлом на шпиле. По подзору карниза шатра и на дверцах вырезан вязью текст, иллюстрированный в клеймах. Все выпуклые части рельефа покрывала золотая краска, а фон – синяя и красная.

На царское место возводились все русские государи, правившие после Ивана Грозного. Здесь находились они во время церемониальных служб. В 1724 году при подготовке к коронации Екатерины I трон хотели убрать. Пётр I пресёк это намерение:

– Я сие место почитаю драгоценнее золотого за его древность, да и потому, что все державные предки Российского государства на нём стояли.

И до сего дня «Мономахов трон» возвышается у южного входа в собор, на самом почётном месте храма.

* * *

Трон в храме – это, конечно, нонсенс. Чтобы не вызывать нежелательных пересудов, его сооружали как моленное место для государя. Образцом для его создания стал трон Константинополя. В соборе Святой Софии на него всходили византийские императоры. Правда, было и существенное отличие между ними – византийский трон был двухместным. На его левой части восседал басилевс, правая была пустая – на ней незримо присутствовал Иисус Христос.

Устройство моленного места византийских императоров полностью соответствовало словам «Откровения» апостола Иоанна Богослова: «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моём, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его». Молодой русский царь в своих амбициях не дерзнул «разделить» трон с Христом, но практически считал себя наместником Бога на земле: «А жаловать есми своих холопей вольны, а и казнить их вольны же есмя. Царское управление [требует] страха, запрещения и обуздания, конечного запрещения».

* * *

1550 год. Утверждены новые придворные чины – сокольничего и ловчего. К этому же времени относится создание Сокольнического приказа.

Легенда о Трифоне. Недалеко от Рижского вокзала находится Трифоновская улица. Названа она по церкви мученика Трифона в Напрудном (дом 38). Старое название этой местности – Напрудская слобода – происходит от села Напрудского. А раз было село, значит, была и церковь (этим и отличается село от деревни). Вот что рассказывает легенда о её основании.

Охотился как-то царь Иван Грозный неподалёку от этих мест. Славно шла охота, натешился государь, да… Впрочем, предоставим слово А.К. Толстому, описавшему случившееся в романе «Князь Серебряный»: «Всех славнее и удивительнее выказал себя царский кречет по прозванию Адраган. Два раза напускал его царь, и два раза он долго оставался в воздухе, бил без промаху всякую птицу и, натешившись вдоволь, спускался опять на золотую рукавицу царя. В третий раз Адраган пришёл в такую ярость, что начал бить не только полевую птицу, но и самих соколов, которые неосторожно пролетали мимо него. Сокол Смышляй и соколиный челиг Кружок упали на землю с подрезанными крыльями. Тщетно царь и все бывшие при нём сокольники манили Адрагана на красное сукно и на птичьи крылья. Белый кречет чертил в небе широкие круги, подымался на высоту невидимую и подобно молнии стремился на добычу; но, вместо того чтоб опускаться за нею на землю, Адраган после каждой новой победы опять взмывал кверху и улетал далеко.

Церковь Трифона в Напрудном

Сокольничий, потеряв надежду достать Адрагана, поспешил подать царю другого кречета. Но царь любил Адрагана и припечалился, что пропала его лучшая птица. Он спросил у сокольничего, кому из рядовых указано держать Адрагана. Сокольничий отвечал, что указано рядовому Тришке.

Иоанн велел позвать Тришку. Тришка, чуя беду, явился бледный.

– Человече, – сказал ему царь, – так ли ты блюдёшь честника? Слушай, Тришка, отдаю в твои руки долю твою: коли достанешь Адрагана, пожалую тебя так, что никому из вас такого времени не будет; а коли пропадёт честник, велю, не прогневайся, голову с тебя снять, – и то будет всем за страх; а я давно замечаю, что нет меж сокольников доброго настроения и гибнет птичья потеха!

При последних словах Иоанн покосился на самого сокольничего, который, в свою очередь, побледнел, ибо знал, что царь ни на кого не косился даром».

Выслушав повеление великого государя, Трифон опрометью бросился по полям и перелескам тогдашнего Подмосковья. Измучился в поисках злополучной птицы. Присел у раскидистого дуба и заснул. И приснился несчастному его ангел-хранитель, святой Трифон, который указал место, где находился Адраган. И – о чудо! – именно там нашёл его Тришка.

В честь этого чуда, в честь своего святого покровителя воздвиг сокольник храм Трифона в Напрудном.

Красивая легенда! И жаль, что здесь концы с концами не сходятся.

Село Напрудское впервые упоминается в 1328 году, а царствование Ивана Грозного приходится на 1547–1584 годы. То есть никак не мог сокольник Трифон быть строителем первого сельского храма. Не был он основателем и следующего. Вот что писал по этому поводу один из знатоков (М. Ильин) московской старины: «Обычно исследователи относили храм Трифона к XVI веку, но обнаруженный во время реставрации на южной стороне фрагмент надгробной надписи, как и материал, из которого выстроена церковь (белый камень), позволили датировать его концом XV столетия».

Скромный однокупольный храм Трифона и сегодня радует глаз своей изящной простотой и непритязательностью. И у людей, даже знающих его подлинную историю, невольно ассоциируется он с именем сокольника Трифона. Вопреки фактам и логике легенда живёт и торжествует.

Кстати. Великие князья и цари давали своим соколам клички. Память об этом хранится в современных названиях московских улиц: Ширяево поле, Большая и Малая Ширяевские в Сокольниках названы по кличке Ширяй, которой был наречён любимый сокол царя Алексея Михайловича.

Общая чаша. Татарские ханства (Крымское и Казанское) были постоянной угрозой Русскому государству. Первое из них, защищённое бескрайними степями, эффективно пользовалось этим, оставаясь для северных соседей почти недосягаемым. Поэтому Иван IV решил сосредоточить все силы на решении вопроса с восточным недругом.

Командный состав русского войска в основном состоял из землевладельцев разной степени зажиточности. Именно к ним обращался царь перед выступлением в поход:

– Не удивительно ли, что мы долго терпели у себя под пазухой такую подрайскую землицу и кручину от неё великую принимаем. Хотя бы такая землица угодная и в дружбе была – всё равно не мочно её терпеть за такое угодие.

В августе 1552 года русские войска подошли к Казани и начали её осаду. С трёх сторон город окружали естественные водные преграды, с четвёртой – ров. Над ними возвышались стены, представлявшие собой ряд деревянных срубов, заполненных землёй вперемежку с камнем.

Началась осада города, в котором находилось до 60 тысяч воинов. В защите его участвовало и гражданское население. С тыла русские войска беспокоила конница князя Япанча. Осаждённым трижды предлагали сдаться, но каждый раз следовал отказ. Для лучшего вразумления противника осаждающие построили пятнадцатиметровую башню и с неё обстреливали внутреннюю территорию города.

Несколько попыток взять Казань успеха не принесли. Наконец 1 октября, в праздник Покрова Пресвятой Богородицы, царь объявил, чтобы воины готовились «пить общую чашу крови». Все исповедались и причастились. На следующий день был назначен штурм города.

При русских войсках была походная церковь. Утром 2 октября Иван IV слушал литургию. Когда прозвучали слова Евангелия «да будет едино и един пастырь», прогремел страшный взрыв. А на словах «Ещё молимся Господу Богу нашему помиловати государя нашего, царя Иоанна Васильевича, и покорити под нозе его всякаго врага и супостата» – громыхнул второй.

Над Казанью поднялась туча обломков крепостной стены. Всё заволокло дымом и пылью. В проломы ринулись осаждавшие, всё круша на своём пути. Растекаясь по городу, воины занялись грабежом. Защитники его воспользовались рассредоточением русских и начали гнать их из города. Спасая положение, воеводы воздвигли у ворот большую христианскую хоругвь и… Впрочем, читайте свидетельство современника: видя беглецов, царь «не только лицом изменился, но и сердце у него сокрушилось при мысли, что всё войско христианское басурманы изгнали уже из города. Мудрые и опытные его сенаторы, видя это, взяв за узду коня его, – волей или неволей – у хоругви поставили».

Увидав царя, бегущие стали останавливаться, а затем, подкреплённые свежими силами, вновь бросились на врага. Победа была полной, и Иван IV поспешил в столицу, хотя воеводы противились этому. Но царь пошёл на конфликт с ними.

С побеждёнными обошлись мягко. На второй день торжества русского оружия в городе были прекращены грабежи. Казанцам гарантировали безопасность и мир. Налоги с населения оставили такими же, как при прежних правителях. Детей, потерявших родителей, распределили по русским семьям[20], а их опекунам назначили пособие от царской казны.

В Казани оказалось 60 тысяч русских полоняников. Все они были тотчас освобождены.

Москва встречала царя как героя, как освободителя от постоянных набегов казанцев, более столетия терзавших восточные земли Русского государства. В память об этом событии в 1561 году на Красной площади был воздвигнут Покровский собор, что на рву, более известный как храм Василия Блаженного.

…Опыт похода на Казань, осады и взятия города показал, что военная аристократия без энтузиазма приняла государя в свои ряды: пусть, мол, тешится – не помешает. Ну а в случае чего есть достойный наследник престола – князь Владимир Андреевич Старицкий. Отношения государя с воеводами были далеки от идеальных – особенно ему распоряжаться не давали, и он не был полновластным командующим армией (к счастью для неё). Не царь руководил, а им руководили. Тем не менее в историю вошёл он, а не его воеводы. С.М. Соловьёв писал по этому поводу: «Завоевание Казанского царства было первым завоеванием, и, что всего важнее, завоеванием татарского царства. После многих веков страдания и унижения явился наконец царь на Руси, который возвратил ей счастливое время первых князей-завоевателей. Понятно отсюда, почему Иван IV стал так высоко над своими предшественниками, почему для русских людей XVII века это был самый величественный образ в русской истории, загораживающий собою все другие образы».

После взятия Казани

* * *

1552 год. Иван Грозный распорядился измерить все земли и «чертёж государства сделать». Это первое свидетельство о подготовке планов страны.

В Москве открыт первый кабак. Он находился на Балчуге за Живым мостом, между позднейшими Москворецким и Чугунным.

Казанские торжества в Москве. 2 октября 1552 года пала столица Казанского ханства. Царь приказал перебить в городе всех мужчин, и русские воины упились кровью. Мстили за матерей, отцов, жён и детей, иссечённых кривой татарской саблей, за вековое глумление над беззащитным населением городов и всей Московской Руси, за сотни тысяч русских людей, уведённых в плен и проданных в рабство.

Летописец писал: «Побитых во граде такое множество лежаше, яко по всему городу не бе, где ступати не на мёртвых». А за ханским двором груды мёртвых лежали вровень со стенами. «Рвы же на той стороне града полны мёртвых лежаще и по Казань-реку, и в реке, и за рекою по всему лугу мёртвые поганые лежаща».

…После взятия Казани Иван Васильевич заспешил в Москву – ждал рождения сына. 29 октября на подступе к столице он увидел несметные толпы народа.

От Яузы до Сретенского монастыря царь ехал по узкому проходу между двумя рядами горожан, приветствовавших его:

– Многие лета царю благочестивому, победителю поганых, избавителю христиан!

У монастыря государя встречал митрополит с духовенством, крестами и иконами. Здесь же Иоанн переоделся: снял воинские доспехи и надел на голову шапку Мономаха, на плечи – бармы, на грудь – крест. От Страстного монастыря до Успенского собора в Кремле царь шёл пешком.

8–10 ноября у Иоанна были столы (торжественные обеды) для высшего духовенства, вельмож и военачальников. Раздавались награды: вотчины и поместья, сосуды, доспехи и лошади. На всё было потрачено 48 тысяч рублей – громадная по тем временам сумма.

Покорение Казани стало самым выдающимся событием в жизни Грозного, ибо свершилось небывалое: впервые было повержено независимое татарское ханство. Историк С.М. Соловьёв так оценивал это событие: «Завоевание Казанского ханства было подвигом необходимым и священным в глазах каждого русского человека. Подвиг этот совершался для защиты христианства от бусурманства, для охранения русских областей, опустошаемых варварами, для освобождения пленников христианских».

Сам Иван IV приравнивал взятие Казани к победе на Куликовом поле и при крещении сына назвал его Дмитрием.

Падение Казанского ханства позволило создать новую христианскую епархию. Этому придавалось большое значение. Первым занял Казанскую кафедру архиепископ Гурий. Впервые русский духовный владыка ехал распространять христианство в мусульманское ханство. Гурия провожали царь и всё духовенство, так как его миссия рассматривалась как торжество христианства над бусурманством и язычеством.

Военный инженер. Первым известным нам военным инженером Московской Руси считается дьяк И.Г. Выродков, живший в непредсказуемые годы правления Ивана Грозного. Происходил Иван Григорьевич из среды служилых людей. Первый раз его имя упомянуто в письменных источниках в 1538 году. Тогда по приказу правительницы Елены Глинской Выродков был отправлен в Ногайскую Орду к Кошум-Мурзе. В качестве дьяка Иван Григорьевич присутствовал на первом Земском соборе (1549), с которого начались реформы Ивана IV.

В это время был совершён поход против Казани, закончившийся неудачей. Молодой царь не желал мириться с фактическим поражением и начал готовиться к реваншу. Царские воеводы, проанализировав итоги всех столкновений с Казанью, пришли к выводу о необходимости создания опорного центра неподалёку от столицы татарского ханства. Эта задача была возложена на Ивана Выродкова.

Предстояло возвести в непосредственной близости от Казани крепость, способную вместить достаточное количество войск. Конечно, противник не позволил бы строить никаких укреплений вблизи себя, поэтому это надо было сделать буквально за считаные дни.

В связи с этим вспомнили о древней русской традиции сборки в чистом поле так называемых гуляй-городов. Задача Ивана Выродкова осложнялась тем, что строить предстояло крупную цитадель. Но дьяк успешно справился с порученным делом.

Почти всю зиму 1550–1551 годов под Угличем звучали топоры дровосеков, заготавливавших огромное количество брёвен. Затем началась сборка срубов. Брёвна в них нумеровали. Затем разобранные срубы отвозили к судам и в сопровождении охраны спускали вниз по Волге.

При впадении в Волгу её правого притока Свияги расчистили и спланировали место для будущей крепости, территория которой составляла 150 гектаров (то есть почти в шесть раз больше территории Московского Кремля). Затем на глазах изумлённых татар, не успевших уразуметь, чем занимаются русы, напротив Казани начали стремительно расти стены и башни цитадели.

Так возник город Свияжск. Пискарёвский летописец в повествовании «О поставлении Новагорода Свиязково» под 7059 (1551) годом отмечал: «Не стерпя царь и великий князь козанских татар измену, посылает дияка Ивана Вырыдкова на Волгу, в Углецкой уезд, в Ушатых вотчину, церкви и города рубити».

После окончания работ по сборке крепости внутри неё построили храмы, подсобные помещения для хранения воинских припасов и погреба для пороха. Так буквально на пустом месте за неделю с небольшим в двадцати верстах от Казани вырос опорный пункт русской армии, в котором сразу же разместился большой гарнизон под командованием воеводы С.И. Микулинского.

А Иван Выродков, успешно справившийся с личным заданием царя, в августе отправился в Казань как доверенное лицо государя. Его задачей было посадить на ханский престол ставленника Москвы Шигалея и освободить русских пленников. Но в Казанском ханстве взяла верх антимосковская группировка. Поход русских сил стал неизбежен.

Летом 1552 года огромное русское войско во главе с Иваном Грозным двинулось на Казань. В походе участвовал и дьяк-фортификатор И.Г. Выродков. Как и раньше, Иван Григорьевич выполнял функции военного инженера. При подготовке штурма Казани он прославился сооружением туров – передвижных деревянных башен. Под его началом находилась и часть русской артиллерии.

Чем только не приходилось заниматься дьяку на государевой службе: и дипломатическими переговорами, и сбором налогов, и организацией ямской гоньбы, и набором в дворянское ополчение. Но больше всего он был всё же связан с военным делом и строительством. В 1557 году Выродков возвёл крепость в устье реки Нарвы. Разрядная книга сообщает об этом так: «Велено быть на Наровском устье у моря поставити город. А город делал Иван Выротков». В том же году под его началом была построена крепость в Галиче.

В период своего наместничества в Астрахани (1558–1560) Иван Григорьевич построил деревянную крепость на западной оконечности острова Белого (Заячьего) у устья Волги, у впадения в неё реки Кутумии. Во время похода русской армии на Полоцк (1563) Выродков командовал артиллерией и сапёрами.

Карьера талантливого русского инженера неожиданно оборвалась летом следующего года – попал в опалу. Осенью 1568-го Иван Григорьевич был арестован по навету Митки Нелидова. А вскоре его казнили. Безвинно погибли и все домочадцы Выродкова: три сына, дочь, внук, две внучки, сестра, два брата, пять племянников, племянница и внучатая племянница. Всего 17 человек. Так оголтелый самодержец расплачивался за верную службу Русскому государству.

Кстати. В Государственном Историческом музее хранится байдана (кольчуга с плоскими широкими кольцами) И.Г. Выродкова. В музей байдана поступила из Виленского музея древностей в 1915 году, накануне захвата немецкими войсками Литвы. А в Виленский музей кольчуга попала из Орши, где была обнаружена при ремонте построек Оршанского монастыря.

В последнем байдана находилась, по-видимому, три столетия, с января 1564 года. Именно тогда русские войска шли к Орше, но потерпели поражение. Их доспехи и другой служебный наряд находились в санях, которые застряли в глубоком снегу и были брошены.

На кольцах байданы, поступившей в Исторический музей, учёные обнаружили три надписи: «Мати Божия, буди с нами», «Бог с нами, никто же на ны» и «Иван Григорьевич Выродков».

Это довольно редкий случай, когда вооружение воина так безоговорочно идентифицируется с конкретным лицом.

Мятеж у царской постели. В начале весны 1553 года Иван IV внезапно заболел. «Огненный недуг» жёг и мучил царя десять дней. 11 марта дьяк И.М. Висковатый (иностранцы называли его русским канцлером), считая состояние царя безнадёжным, предложил ему подписать завещание, по которому русский престол передавался царевичу Дмитрию, четырёхмесячному сыну государя.

Преодолевая немощь, Иван дал согласие. Подписанное завещание надо было утвердить целованием креста. Из 12 членов Боярской думы 10 присягнули младенцу безоговорочно.

Церемонию принятия присяги вели И.М. Висковатый и В.И. Воротынский. Это дало повод Д.И. Шуйскому отказаться от целования креста. Боярин заявил, что князь Воротынский и дьяк Висковатый слишком худородны, чтобы принимать у него присягу. Другие бояре не захотели присягать «пелёночнику», потребовав передать престол двоюродному брату царя Владимиру Андреевичу Старицкому.

Последний вёл себя вызывающе. На уговоры Воротынского вскричал:

– Как ты смеешь ругаться со мной?!

– Тебе служить не хочу, – ответил князь, – а за них, за государей своих, с тобой говорю, а будет где доведётся по их повелению и драться с тобою готов.

Воротынский интуитивно почувствовал: дело идёт к захвату власти Старицким, что и подтвердил позднее князь Семён Лобанов-Ростовский на учинённом царём следствии:

– Как государь недомогал, и мы все думали, как нам быти. А ко мне на подворье приезживал ото княгини Офросиньи[21] и от князя Володимера Ондреевича, чтобы я поехал ко князю Володимеру служити, да и людей перезывал.

Словом, у постели умиравшего (как казалось многим) Ивана IV схватились две враждебные друг другу группировки бояр. Но именно в этот момент царь превозмог «огненный недуг» и бросил схватившимся в непримиримом споре:

– Измена будет на ваших душах!

Сказал это твёрдо и осознанно. Не ожидавшие такого чуда (выздоровления государя), «оппозиционеры» сразу сникли и принялись наперебой присягать Дмитрию. Летописец отмечал: «Бояре все от того государского жестокого слова поустрашилися и пошли целовать крест».

Выздоровление Ивана IV было таким же неожиданным, как и сама болезнь. У противников Грозного это всегда вызывало подозрение, и они обвиняли царя в лицедействе. Их позиция вполне объяснима: авторство летописного рассказа о «мятеже у царской постели» принадлежит самому Ивану IV – это одна из его вставок в Царственную книгу, в которой описывается его правление.

Сомнительно и повествование летописи о внезапном выздоровлении царя. «Железный» аргумент по этому поводу приводит Н.М. Пронина: «Со смертного одра Ивана мог поднять только Бог, только его долг перед ним… И Иван встал».

К этой смелой сентенции можно добавить только одно: встал на горе земли Русской.

Англичане в Москве. 11 мая 1553 года три английских корабля с многообещающими названиями «Благая надежда», «Благое упование», «Эдуард – благое предприятие» и экипажем в 116 человек, одетых в небесно-голубые суконные костюмы, вышли из устья Темзы, взяв курс к берегам Шотландии. Экспедиция была организована «Обществом купцов, предпринимателей, искателей открытия стран, земель, островов, государств и владений неизвестных и доселе не посещаемых морским путём». Во главе общества стояли известные в Англии люди: мэр города Лондона Джорж Барни, видный финансист Томас Грешем, основавший впоследствии первую лондонскую биржу, знаменитый путешественник Себастьян Кабот и другие.

Уменьшившийся спрос на английские товары вынудил лондонских купцов искать новые рынки сбыта. Они поставили перед экспедицией цель: обнаружить северо-восточный проход и богатейшие страны Востока – Индию и Китай. Названия судов выражали и всю дерзновенность нового дела, и страх перед неизбежностью, и надежду на благополучный исход. Во главе всего предприятия был поставлен знатный дворянин, сэр Хью Уиллоби, обладавший «представительной наружностью и известностью в делах военных». В главные кормчие был избран опытный моряк Ричард Ченслер, «знаток механики и астрономии»; 11 участников экспедиции были купцами.

В начале августа английские корабли обогнули северные берега Норвегии. Но здесь экспедицию постигла неудача. Страшная буря разбросала суда в разные стороны, «Добрая надежда» и «Благое упование» были оттёрты льдами к берегам Лапландии, их экипажи погибли. Спустя полгода рыбаки нашли тело Хью Уиллоби склонённым над путевым журналом.

Хью Уиллоби

24 августа корабль Р. Ченслера, к великому удивлению экипажа, оказался в устье Северной Двины, в неведомой Московии. Вот как описывал это событие К. Адамс: «После пользования непрерывным солнечным светом в течение нескольких дней Богу было угодно привести их в большой залив длиной в сто миль или больше. Они вошли в него и бросили якорь, далеко зайдя вглубь. Оглядываясь вокруг и ища пути, они заметили вдалеке рыбачью лодку. Капитан Ченслер с несколькими людьми отправился к ней, чтоб завязать сношения с бывшими в ней рыбаками и узнать от них, какая здесь страна, какой народ и какой их образ жизни. Однако рыбаки, поражённые странным видом и величиной его корабля, тотчас же обратились в бегство; он всё же следовал за ними и, наконец, догнал их. Когда Ченслер подъехал к ним, рыбаки, помертвев от страха, пали перед ним ниц и собирались целовать его ноги».

Корабль «Эдуард – благое предприятие» бросил якорь у монастыря святого Николая (вблизи будущего Архангельска), места отнюдь не дикого. И страх поморов едва ли объяснён правильно. Ключ к пониманию их поведения находим в другом: «Вслед за этим простые люди начали приезжать к кораблю. Они добровольно предлагали новоприезжим гостям съестные припасы и не отказывались бы от торговых сношений, если бы не чувствовали себя связанными религиозно соблюдаемым обычаем не покупать иностранных товаров без ведома и согласия своего короля».

Итак, казалось бы, дорогостоящая экспедиция потерпела полную неудачу, попав вместо индийского Эльдорадо в Московию. Верховным правителем государства являлся в то время Иван Васильевич Грозный, а шутки с ним были плохи. Но Ричард Ченслер проявил себя не только опытным моряком, но и способным дипломатом. Он объявил себя послом английского короля, благодаря чему получил приглашение русского государя посетить Москву.

Гонец, посланный Иваном IV навстречу посольству, передал Ченслеру царские грамоты, «написанные со всей возможной вежливостью и благосклонностью». Посольство сразу поступило под государственную опеку, и Ченслер и его спутники могли оценить все преимущества, вытекавшие из их нового положения.

«Русские, – вспоминал капитан, – везли наших так охотно, что ссорились и дрались, споря между собой, кто заложит почтовых лошадей в сани».

Членов посольства (как это было принято в России XVI столетия) изолировали от местного населения. Тем не менее англичане многое увидели и немало узнали. Инструкция английской компании, данная Ченслеру перед отплытием, гласила: «Названия народов каждого острова должны записываться, равно продукты и отрицательные черты страны; следует отмечать характер, качества и обычаи населения, местность, где они живут, какие предметы они более всего желают получить, и с какими продуктами они наиболее охотно расстанутся, и какие металлы имеются у них в холмах, горах, потоках, реках, на поверхности земли или в земле». Выполняя это указание, Ченслер тщательно отмечал всё, что могло представлять интерес для Англии.

Сухопутное путешествие продолжалось полтора месяца. Дорога была тяжёлой. Ченслер отмечал: «Все там ездят на санях, народ почти не знает других повозок вследствие чрезвычайной твёрдости земли, замерзающей зимой от холода. Последний в этой стране ужасен и достигает крайних размеров».

По пути следования Ченслер сделал ряд интересных записей, в которых нашли отражение различные стороны быта населения, положения городов, состояния внутренних ресурсов, мощь армии. В записках на первый план выступает непосредственность человека, впервые увидевшего диковинную страну. В них скрупулёзно отмечались все особенности территорий, через которые следовало посольство, всё, что могло быть предметом особого интереса английского купечества: «Русские – отличные ловцы сёмги и трески; у них много масла, называемого нами ворванью, которая большею частью изготавливается у реки, называемой Двиной. Они производят её и в других местах, но не в таком количестве, как на Двине. Они ведут также крупную торговлю вываренной из воды солью. В северной части страны находятся места, где водится пушнина – соболя, куницы, молодые бобры, белые, чёрные и рыжие лисицы, выдры, горностаи и олени. Там добывают рыбий зуб; рыба эта называется морж. К западу от Колмогор есть город Гратанове, по-нашему Новгород, где растёт много хорошего льна и конопли, а также имеется очень много воска и мёда. Там также очень много кож, равно как и в городе, называемом Псковом. Есть там город, называемый Вологда; тамошние товары – сало, воск и лён, но там их не так много, как в Новгороде».

Вступление иностранных посольств в Москву всегда обставлялось очень торжественно. На последний стан перед столицей послам присылались лошади, на которых они должны были прибыть к месту официальной встречи. Лошади были породистые, в дорогом убранстве, под роскошными сёдлами, нередко с парчовыми нашейниками и поводьями, сделанными в виде серебряных или позолоченных цепочек. За движением чинной процессии наблюдали тысячи москвичей, оживлённо делясь своими впечатлениями. День для этого выбирался специально солнечный, яркий.

В конце декабря Ченслер и его спутники вступили в столицу Московии. Город произвёл на них вполне благоприятное впечатление. «Сама Москва, – отмечал Ченслер, – очень велика. Я считаю, что город в целом больше, чем Лондон с предместьями».

В ожидании приёма самозваный посол тщательно готовился к встрече. Что это значит, можно понять из заметок Жана де Лабрюйера, дипломата той эпохи: «Он принимает в расчёт всё – место, время, собственную силу или слабость, особенности тех наций, с которыми ведёт переговоры, нрав и характер лиц, с которыми общается. Все его замыслы, нравственные правила, политические хитрости служат одной задаче – не даться в обман самому и обмануть других».

Англичане были приглашены на приём к царю через 12 дней после прибытия. Он проходил в Грановитой палате.

«Дворец царя или великого князя как по постройке, так и по внешнему виду, и по внутреннему устройству далеко не так роскошен, как те, которые я видел раньше, – вспоминал Ченслер. – Это очень низкая постройка из камня, обтёсанного гранями, очень похожая во всех отношениях на старинные английские замки».

Приёма ждали во внешних покоях. Когда царь занял своё место, посольство было приглашено в зал. Иван Грозный сидел на троне в окружении великолепной свиты, размещавшейся вдоль стен. Одежда его была отделана листовым золотом, на голове – корона, в правой руке – жезл из золота и хрусталя.

Ченслер вручил Грозному грамоты Эдуарда VI, написанные ко всем северным и восточным государям. Царь благосклонно принял их, справился о здоровье английского короля, а затем пригласил посла на обед в Золотую палату дворца. Приём был окончен. «Мне предложили удалиться, – записал вечером Ченслер. – Мне было сказано, что я не могу сам обращаться к великому князю, а только отвечать ему, если он говорит со мной».

Приём посольства

Результаты этой неожиданной миссии оказались самыми благоприятными для англичан. Иван Грозный, готовясь к войне с Ливонией за Балтийское побережье, был заинтересован в установлении постоянных торговых сношений с одним из крупнейших государств Западной Европы, откуда можно было получить предметы вооружения и мастеров.

В марте 1554 года Ченслер и сопровождавшие его лица отправились в обратный путь, увозя с собой грамоту Ивана IV на право свободной торговли с Московским государством и богатые дары, довезти которые, однако, не удалось. По пути корабль был подчистую ограблен голландцами. Английские моряки, с трудом добравшиеся до Лондона, уже не могли представить доказательств своей успешной деятельности.

Тем не менее информация Ченслера о вновь открытых возможностях для английской торговли, поданная с надлежащим усердием, была настолько убедительной, что предприимчивые купцы создали акционерное общество «Московская компания», сыгравшее огромную роль в русско-английских отношениях XVI–XVII веков.

Храм Покрова. В первый летний месяц 1555 года на будущем Васильевском спуске, на краю рва, защищавшего Кремль с Торга, началось необычное для Москвы строительство – повелением государя Ивана IV и митрополита Макария возводился Покровский собор. Он был заложен в память о взятии Казани и посвящён празднику Покрова Божьей Матери. Задумывался собор как соединение нескольких церквей, которые ставились на одно основание и должны были служить приделами к основному храму. Церквей намечалось воздвигнуть восемь, но… Вот что случилось согласно «Сказанию о построении собора»: «Даровал Бог благоверному царю Ивану Васильевичу двух мастеров русских, по имени Постник и Барма, и были они премудры и обучены таковому чудному делу. И по совету святительскому повелел им царь строить церкви каменные заветные – восемь престолов. Мастера же, Божиим промыслом, основали девять престолов – но так, как Богом дано было им уразуметь…»

Словом, проявили зодчие инициативу. А инициатива, как известно, наказуема на Руси. И повелел «благодарный» царь за создание шедевра архитектуры ослепить мастеров. Заодно обезопасил себя от возможности постройки ими где-либо ещё чего-то подобного.

Это, конечно, легенда. Достоверных данных о строительстве собора нет, а те, что дошли до нас, крайне противоречивы. В одном из дореволюционных описаний храма Василия Блаженного говорится: «Это сфинксовая загадка, которая не нашла ещё своего Эдипа». Почему? Дело в том, что долгое время никто не знал имени зодчего, создавшего это «чудо в камне». Только в 1896 году в «Чтениях в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете» было опубликовано сенсационное сообщение настоятеля Покровского собора Ивана Кузнецова. Просматривая рукописи, хранящиеся в Румянцевском музее, он нашёл в коллекции Д.В. Пискарёва отрывок из какой-то неизвестной летописи. В ней указано, что «повелением царя и государя и великого князя Ивана зачата делать церковь обетная еже обещался в взятие Казанское Троицу и Покров и семь приделов еже именуется на рву, а мастер был Барма с товарищи».

Храм Василия Блаженного

Выходило, что собор строил зодчий Барма. Вскоре там же И. Кузнецовым был найден другой исторический источник. В нём уже говорилось о «двух мастерах русских, по реклу Постник и Барма быша премудрии и удобни таковому еюдному делу». Так появились разночтения исторического документа, которые вызывают споры и среди современных историков.

Одни утверждают, что собор был построен Бармой Постником, другие считают Барму и Постника разными людьми. Но как бы то ни было, в Москве был создан такой памятник, который не подавил своим величием знаменитые кремлёвские соборы, а лишь дополнил их.

Главная церковь собора, центральная, во имя Покрова. Была освящена в 1561 году. Храмы, возведённые вокруг неё, – 1 октября 1559 года. Это церкви Живоначальной Троицы, Входа Господня в Иерусалим, Николая Великорецкого, святых Киприана и Иустины, Трёх патриархов Константинопольских, Варлаама Хутынского, Александра Свирского и Григория Великой Армении. Эти церкви символизировали наиболее важные события казанской войны. Освящал их лично митрополит Макарий.

Собор построен в стиле деревянного зодчества Древней Руси. Твёрдый камень, подчиняясь мастерству строителей, покорно перенял мягкость и причудливость дерева. Изукрашенный, пёстрый и свободный, храм стал архитектурным символом Москвы. Это – великое творение, которое своей затейливой декоративностью, всем своим ярким и жизнерадостным обликом восхищает уже не один десяток поколений москвичей и невольно заставляет каждого задуматься о характере и душе народа, создавшего этот шедевр.

Покровский собор занимает особое место среди архитектурных памятников Москвы. Явление это уникальное. Ни один мастер за последующие столетия ничего подобного не создал. Зато попытки уничтожить древнее творение были.

По генеральному плану столицы (1935) через Красную площадь предполагалось провести широкую магистраль Север – Юг (Сокол – завод имени Сталина). Рассказывают, что при одном обсуждении проекта плана в Кремле докладчик убрал для наглядности с карты города макет Покровского собора.

Вождь сухо обронил, указывая на «игрушку»:

– А это поставьте на место.

По другим преданиям, собор уцелел благодаря активному противлению намерениям властей архитектора-реставратора П.Д. Барановского.

* * *

Большинству москвичей Покровский собор больше известен как храм Василия Блаженного. Это название связано с юродивым, долгое время обитавшим в Москве.

Василий родился близ столицы в 1464 году. Юродствовать начал с тринадцати лет. Не имея крова, он постоянно бродил по Москве, едва одетый и зимой, и летом. Ночевал обычно на паперти какой-либо церкви. Ни друзей, ни знакомых у него не было. Над странным бродяжкой насмехались, нередко били. Кормился Василий подаяниями. Носил вериги. Говорил мало – только в преддверии какой-либо беды.

Внимание на его предсказания и реплики начали обращать довольно поздно. В основном они связаны с пожарами – главным бедствием русских городов, строившихся из дерева. Именно с Василием Блаженным связывала летопись первый московский пожар 1547 года: «Прииде в монастырь Воздвижения и став перед церковью, плакал безутешно, и люди, видя это, удивлялись». На следующий день выгорели Кремль и Китай-город.

О Блаженном знали митрополит Макарий и молодой Иван Грозный. Одна из встреч царя и юродивого произошла на богослужении, во время которого Грозный думал об обустройстве дворца, воздвигавшегося на Воробьёвых горах.

Случайно узрев юродивого после службы, царь спросил:

– Где ты был? Тебя я не видел.

– А я видел тебя, только не в церкви, а на Воробьёвых горах, – к удивлению Ивана, ответил Блаженный.

Конечно, царь запомнил этот случай и как-то велел привести юродивого на свои именины. Василию трижды подносили от имени государя ковш с вином, но он каждый раз выплёскивал его содержимое.

Разгневанный владыка уже готов был вспылить, но Блаженный успокоил его:

– Не кипятись, Иванушка, надобно залить пожар в Новгороде, и он уже залит.

Самодержец успокоился, но, привыкнув никому не доверять, послал в Новгород нарочного. Сказанное юродивым оказалось правдой – там был пожар, но его погасили.

Без угла и приюта, неухоженный, никому не нужный, Василий тем не менее прожил 88 лет, что для средневековья само по себе уже было чудом. Умер он 2 августа 1552 года и был погребён на кладбище Троицкой церкви во Рву. Когда там возвели Покровский собор, церковь соединили с ним. Поскольку в сознании москвичей это место связывалось с памятью о юродивом, Покровский собор получил в народе название храма Василия Блаженного.

Русская церковь причислила Василия к лику святых. В день кончины юродивого празднуется его память. Его имя ежедневно поминается за всенощной и во время освящения воды в числе великих русских святых.

* * *

1558 год. Начало 25-летней Ливонской войны.

1559 год. Кремль. Датским послам возвращены замысловатые часы, украшенные движущимися изображениями небесных планет. Послам было заявлено:

– Для христианского царя, который верует в Бога и которому нет дела до планет и знаков небесных, подарок непригоден.

1560 год, 7 августа. Скончалась царица Анастасия. Царь счёл, что её отравили. Подозрение пало на его ближайших советников из Избранной рады – Адашева и Сильвестра, а также на княгиню Ефросинью Старицкую.

Для разбора дела был созван специальный собор бояр и духовных лиц, который вынес обвинительный приговор. Адашева сослали в Дерпт, Сильвестра – на Соловки. Этим актом Иван IV покончил с боярским правлением.

1561 год, 3 февраля. Старая («меньшая») великокняжеская печать заменена большой печатью, которая была украшена символом самодержавия – «орёл двуеглавый, а среди его человек на коне, а на другой стороне орёл же двуеглавый, а среди его инрог»[22].

1562 год. Князь Антон Михайлович Ромодановский выехал на учёбу в Данию. Это первое известие о направлении россиян с такой целью за границу.

1562 год, 12 августа. Из Москвы выехало посольство в Данию. Это было необычное посольство – впервые его возглавлял руководитель внешнеполитического ведомства России дьяк И.М. Висковатый. В итоге переговоров был заключён союзный договор с Данией и достигнуто 20-летнее перемирие со Швецией. Заграничная поездка главы Посольского приказа способствовала дальнейшему развитию и совершенствованию посольской службы.

1563 год. Духовник царя Андрей (позднее митрополит Афанасий) закончил работу над «Степенной книгой», в которой русская история изложена от Владимира Святого до Ивана IV включительно.

Человек, не убоявшийся подвига. Сегодня личность русского первопечатника Ивана Фёдорова представляется легендарной, характерной больше для эпохи европейского Возрождения, чем для мрачных страниц царствования Ивана Грозного. Фёдоров – мастер на все руки: он типограф и художник, редактор и издатель, учёный и писатель, изобретатель и организатор. У многих учёных вызывало недоумение: откуда у дьякона кремлёвской церкви Николая Чудотворца Гостунского обнаружились такие знания, такие профессиональные навыки, что позволили создать типографию и напечатать первые книги в Москве?

При этом забывают, что этот дьяк находился в непосредственной близости к высокообразованным людям, окружавшим царя в первый период его правления. Писатель Сергей Наровчатов полагал, например, что определённое влияние оказал на Фёдорова Максим Грек, немало послуживший русской образованности. В молодости он слушал проповеди Савонаролы, жил при дворе Лоренцо Медичи, учился у главы греческих книжников Иоанна Ласкариса.

В начале деятельности Ивана Фёдорова Максим Грек жил в Троицкой лавре, и дни его подходили к концу, но его ореол по-прежнему бросал свой свет на наиболее просвещённые фигуры русского общества, оставаясь для них источником знаний. «И для нас нет сомнения, – писал Наровчатов, – что Иван Фёдоров прильнул к их животворной влаге, и пленительная сладость Возрождения была почувствована им через годы и вёрсты».

Что касается профессиональных навыков, то они были получены Иваном Фёдоровым от своего напарника Петра Мстиславца, ставшего соединительным звеном между преемниками белорусского первопечатника Франциска Скорины и Иваном Фёдоровым. Ну а главным в успехе русского первопечатника были, конечно, огромнейший интерес к этому делу и страстная тяга к просветительской деятельности.

Характерен такой факт. На закате дней Ивана Фёдорова один из его покровителей предложил мастеру усадьбу, чтобы тот мог заняться земледелием. Печатник увидел в этом кощунство над своим призванием и ответил своему доброжелателю, что ему «не пристало в пахании да в сеянии жизнь свою коротать и вместо сосудов с духовными семенами, которые следует по миру раздавать, рассевать хлебные семена».

…Первая государственная типография была основана в Москве в 1553 году. Она упоминается в записках Генриха Штадена, который описал улицу, идущую от Никольских ворот, и друкарню (печатню) возле Судного двора и Цейхгауза. Здесь были изданы Триодь постная, Триодь цветная, Евангелия, Псалтырь и другие книги, не имевшие выходных данных. Возможно, здесь работал Иван Фёдоров. Во всяком случае, у него была возможность познакомиться с деятельностью Печатного двора.

А 19 апреля 1563 года Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец приступили к работе над «Апостолом». 1 марта следующего года тяжкая миссия, взятая ими на себя, завершилась триумфальным успехом: первая строго датированная и имевшая выходные данные книга вышла в свет.

«Апостол» заключает в себе 267 листов – 534 страницы по 25 строк в каждой. Книга напечатана первоклассным шрифтом, образцом которого был тогдашний московский полуустав, предназначавшийся для праздничных рукописей. Строгость и аккуратность строк оживляются многочисленными заставками, выдержанными в национальном русском стиле. «Но самое замечательное, – восхищался один русский книжник, – это украшения “Апостола”. Их описать невозможно, а следует просто насладиться непосредственным зрелищем».

К украшениям книги относятся инициалы, заставки и гравюры. Изучая заставки, концовки, буквицы – инициалы (первые буквы глав) и рисунки букв, учёные пришли к выводу, что Иван Фёдоров прекрасно знал итальянские и немецкие издания своего времени и знания эти обогащал традициями русского художественного творчества.

Из огромного запаса орнаментов печатной книги середины XVI столетия Фёдоров остановился на лиственном орнаменте. Почему? Да потому, конечно, что он даёт ощущение выпуклости, объёмности. Благодаря этому качеству печатный орнамент оказался не менее нарядным, чем многоцветный рукописный. И ещё одна деталь – орнамент напечатан не красной краской, что было естественно для древнерусских книжников, привыкших к цветным украшениям, а чёрной. Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец тонко почувствовали красоту чёрной типографской краски, и это замечательно сказалось на их первом детище.

Другая примечательная особенность, также свидетельствующая об отменном вкусе первопечатника, – выходная миниатюра. В древнерусских рукописных книгах выходные миниатюры обычно изображали «авторов», сидящих и пишущих свои книги. Иван Фёдоров счёл в данном случае эту традицию неуместной. В его «Апостоле» на выходной миниатюре Лука не пишет книгу, а держит её в руках. Письменные же принадлежности лежат на столике (это знак проделанной работы), а книга в руках автора.

«Апостол»

И ещё одна особенность «Апостола», которую с удивлением отмечал академик Д.С. Лихачёв: «В московских изданиях Ивана Фёдорова нет ни одной типографской погрешности – в виде плохих ли оттисков, непрочно закреплённых строк или нестойкой типографской краски. Нет и ни одной опечатки в собственном смысле этого слова, хотя, как хорошо известно, без них не только в России, но и в Западной Европе не обходилось во все последующие века книгопечатания ни одно издание» (один этот факт говорит о высокой филологической образованности и высокой культуре умственного труда первопечатника).

«Апостол» вышел тиражом около двух тысяч экземпляров. Из них сохранилось до наших дней 55 книг, то есть книгу ценили и берегли. Уже в 1638 году в послесловии к «Трефологиону», изданному в Москве, отмечалось значение события, которому положила начало эта книга: «Некий хитрии мастеры явишася печатному сему делу, званием Иван Диакон да Пётр Мстиславец. И от того убо времени начашася быти печатныя книги и пойде книжное исправление в Русстей нашей земли. И многи книги напечатаны быша».

Следом за «Апостолом» Иван Фёдоров выпустил «Часовник» и «Напрестольное Евангелие». А затем случилось непредвиденное – разгром Московского печатного двора. Трагедия разыгралась около 1568 года.

– Нами устроена была в Москве книгопечатня, – вспоминал мастер позднее, – но часто мы стали подвергаться жесточайшему озлоблению не со стороны самого царя, а со стороны многих начальников, священноначальников и учителей, которые, по зависти к нам, заподозревая нас в разных ересях, желая благое во зло превратить и дело Божие в конец погубить, не потому чтобы они были очень учёны и исполнены духовного разума, а так понапрасну пронесли о нас злое слово. Эта зависть и ненависть принудили нас покинуть нашу землю, род и отечество и бежать в стороны чуждые, незнакомые.

Итак, за десятилетие-полтора в Москве напечатали девять книг религиозного содержания (шесть без выходных данных и три И. Фёдорова), и те, кто имел непосредственное отношение к образованию (священнослужители, учителя), заволновались, испугались конкуренции печатного станка. Особенно порадели духовные лица.

Английский путешественник Джильс Флетчер писал о них: «Будучи сами невеждами во всём, они стараются всеми средствами воспрепятствовать распространению просвещения, как бы опасаясь, чтобы не обнаружилось их собственное невежество и нечестие. По этой причине они уверили царей, что всякий успех в образовании может произвести переворот в государстве и, следовательно, должен быть опасным для их власти». Описав поджог типографии И. Фёдорова, Флетчер заключал, что об этом, «как полагают, постаралось духовенство».

Из Москвы Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец подались в Литву. Там их приютил гетман Ходкевич. В его имении Заблудово Гродненской губернии Белостокского уезда беглецы напечатали «Учительское Евангелие». После этого их пути разошлись – Пётр Мстиславец уехал в Вильно, а Иван Фёдоров, напечатав «Псалтырь с Часословцем», перебрался во Львов.

В 1573 году Иван Фёдоров основал первую на Украине типографию и уже 15 февраля выпустил первую украинскую точно датированную книгу – новое издание «Апостола».

Вскоре Иван Фёдоров получил приглашение украинского магната князя К.К. Острожского и перебрался в его замок Острог. Здесь его первенцем стала «Азбука» (1574) – первый русский печатный учебник. Книга состояла из 79 страниц и содержала собственно азбуку, сокращённую грамматику и материал для чтения. До нашего времени сохранилось всего два экземпляра этой книги. Оба находятся за рубежом – в Германии (город Гота) и в Дании (Копенгаген).

В 1580–1581 годах Иван Фёдоров напечатал в Остроге Новый Завет с Псалтырью и первую славянскую Библию кирилловского шрифта, так называемую Острожскую Библию. Это был колоссальный труд. Книга, содержащая более 1200 страниц, является замечательным памятником восточнославянской культуры.

За два десятилетия своей деятельности (1563–1583) на ниве просвещения Иван Фёдоров выпустил 12 изданий книг, и все они выделяются своей откровенной «светскостью» – если не по содержанию, то по назначению: они хороши и для индивидуального чтения, и для обучения, и для справок, они и книги учёные.

В настоящее время известно местонахождение 500 экземпляров книг, издававшихся Иваном Фёдоровым. Почти половина из них находится за границей – книги осели там, где была в них потребность. Но кому понадобились книги, напечатанные своеобразным кириллическим шрифтом? Оказывается, по своему содержанию все они были родственны книжности нескольких народов Европы – болгарского, сербского, румынского, молдавского и, конечно же, украинского и белорусского. Эти культуры связывает общий литературный язык того времени и большое число общих литературных памятников. Неудивительно поэтому, что книги, изданные русским первопечатником, были распространены от солнечной Сербии до заснеженных просторов Сибири.

– Многи скорби и беды обретоша мя на своём пути, – говорил Иван Фёдоров о страдной дороге просветителя.

Да, к сожалению, в мире больше косного и враждебного разуму, что крайне осложняет жизнь людей, опережающих в чём-то своих современников.

Первый диссидент. В начале 1564 года по приказу Ивана IV были убиты бояре Михаил Репнин, Юрий Кашин и Дмитрий Овчина-Оболенский. Бессудная расправа, совершённая в Кремле, подтолкнула князя А.М. Курбского, по-видимому как-то связанного с умерщвлёнными, бежать за рубеж. Сделать это ему было нетрудно, так как в это время он находился в Дерпте и являлся наместником Литвы.

…Андрей Михайлович был Рюриковичем в 21-м поколении. Его военная служба началась с неудачного похода русских войск на Казань (1549). При взятии татарской столицы в 1552 году Курбский был вторым воеводой при князе Щенятеве. Там он попал в окружение царя, который оставил его в казанской земле для удержания её за русскими.

С начала Ливонской войны Андрей Михайлович участвовал в ней как подручный опытных командующих. В 1562 году он получил в своё подчинение 15-тысячный отряд и умудрился быть разгромленным втрое (!) слабейшим противником. Понятно, что в Москве это восприняли как нонсенс. Доверие царя к «полководцу» резко пало. Зная мнительность и подозрительность Ивана Васильевича, воевода запаниковал. Помогли «друзья». И в январе 1563 года польский король Сигизмунд II Август уже благодарил гетмана М.Ю. Радзивилла «за старания в отношении Курбского».

Переговоры с князем велись ускоренными темпами, и он начал готовиться к побегу, предварительно заняв большую сумму в золоте у Печерского монастыря. В начале 1564 года Курбский получил два письма – от Радзивилла и Сигизмунда. «Открытые листы» – официальные грамоты с большими печатями – гарантировали Курбскому «королевскую ласку» и солидное денежное вознаграждение.

В апреле князь перешёл русско-литовскую границу, где его обобрали до нитки (с собой у перебежчика было 30 золотых дукатов, 300 золотых и 400 серебряных талеров и 44 серебряных рубля). Но внакладе предатель не остался: от короля получил во владение город Ковель с замком (на стыке сегодняшних Украины и Белоруссии), Кревекскую старостю, 10 сёл и 4 тысячи десятин земли в Литве, 28 сёл на Волыни. Это и была королевская ласка. Она дорого обошлась русским.

В январе 1564 года по наводке Курбского был разгромлен полк князя П. Шуйского. Изменник выдал ливонских сторонников Москвы и московских агентов в Польше, Литве и Швеции, планы мест действия русских войск, их количество, состав и пути снабжения, а также сведения о расположении застав и крепостей. Через несколько месяцев изменник участвовал в походе на Полоцк.

Курбский раскрыл врагу систему обороны южных рубежей России, сообщил, где и как обходить пограничные заставы для внезапных ударов. Поход 1571 года крымчан стоил России сотен тысяч жизней воинов и мирных жителей. А предатель ещё валялся в ногах короля, уговаривая Сигизмунда дать ему 30 тысяч воинов для похода на Москву.

Мало этого, Курбский принял активное участие и в информационной войне Запада против своей родины, послав эпистолу лично Ивану IV. Письмо изменника опубликовали во всех европейских газетах, так как это было на руку нашим недругам: «правдивое» слово о царе из уст одного из его вчерашних военачальников.

Курбский спрашивал своего вчерашнего владыку: «Зачем, царь, сильных во Израиле истребил, и воевод, дарованных тебе для борьбы с врагами, различным казням предал, и святую кровь их победоносную в церквях Божьих пролил, и кровью мученическою обагрил церковные пороги? И на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, обвиняя невинных православных в изменах, и чародействе, и в ином непотребстве? В чём же провинились перед тобой и чем прогневали тебя христиане – соратники твои? Не они ли разгромили прегордые царства и обратили их в покорные тебе во всём, а у них же прежде в рабстве были предки наши?

Не сдались ли тебе крепости немецкие, по мудрости их, им от Бога дарованной? За это ли нам, несчастным, воздал, истребляя нас и со всеми близкими нашими?»

Разоблачения восточного деспота стали бальзамом для западных политиков. К тому же Курбский не ограничился эмоциями, а позднее (в «Истории о великом князе Московском») привёл список его жертв. И их было немало, хотя до массовых репрессий ещё оставалось четыре года.

…Поведав о кровавых деяниях царя, Андрей Михайлович перешёл к тому, что якобы сам изведал от насильника: «Какого только зла и каких гонений от тебя не претерпел! И каких бед и напастей на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвёл на меня! А всех причинённых тобой различных бед не могу и исчислить, ибо множество их и горем ещё объята душа моя. Но обо всём вместе скажу: до конца всего лишён был и из земли Божьей тобою без вины изгнан. И воздал ты мне злом за добро моё и за любовь мою непримиримой ненавистью. И кровь моя, которую я, словно воду, проливал за тебя, обличает тебя перед Богом моим.

Бог читает в сердцах: я же в уме своём постоянно размышлял, и совесть моя была моим свидетелем, и искал, и в мыслях своих оглядывался на себя самого, и не понял, и не нашёл, в чём же я перед тобой согрешил. Полки твои водил, и выступал с ними, и никакого тебе бесчестия не принёс, одни лишь победы пресветлые с помощью ангела Господня одерживал для твоей же славы, и никогда полков твоих не обратил спиной к врагам, а напротив – преславно одолевал на похвалу тебе. И всё это не один год и не два, а в течение многих лет трудился, и много пота пролил, и много перенёс, так что мало мог видеть родителей своих, и с женой своей не бывал…»

О военных «триумфах» Андрея Михайловича мы упоминали выше. Что касается жены, то любвеобильный муж, убегая к врагам, бросил её и девятилетнего сына в Дерпте. Ни о каких бедах и напастях, якобы понесённых «страдальцем» от царя, и говорить не приходится. Их отношения были почти дружескими, о чём свидетельствует одно из посланий Ивана Васильевича Курбскому. Изливая душу, самодержец писал Курбскому: «Ради спасения души моей приближал я к себе иерея Сильвестра, надеясь, что он по своему сану и разуму будет мне поспешником во благе. Но сей лукавый лицемер, обольстив меня сладкоречием, думал единственно о мирской власти и сдружился с Адашевым, чтобы управлять царством без царя, ими презираемого. Они снова вселили дух своевольства в бояр; раздали единомышленникам города и волости; сажали, кого хотели, в Думу; заняли все места своими угодниками. Я был невольником на троне».

Такие откровения государя перед своим «рабом» дорогого стоили. Чем же ответил на них Курбский? Уже повязанный по рукам и ногам тайным контрактом с врагами Русского государства, он счёл за благо изменить ему, ибо повод для этого был: внутреннее противостояние боярства царю, в котором Андрей Михайлович играл не последнюю роль. На начало расправы Ивана Васильевича с «оппозиционерами» Курбский предупреждал его: «Не думай, царь, и не помышляй в заблуждении своём, что мы уже погибли и истреблены тобою без вины, и заточены, и изгнаны несправедливо, и не радуйся этому, гордясь словно суетной победой. Казнённые тобой, у престола Господня стоя, взывают об отмщении тебе, заточённые же и несправедливо изгнанные тобой из страны взываем день и ночь к Богу, обличая тебя. И не надейся, что буду я молчать обо всём: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей».

Закончил своё письмо Андрей Михайлович оскорбительным напоминанием царю о «незаконности» его рождения и владения российским престолом: «Знаю я из Священного Писания, что дьяволом послан на род христианский губитель, в прелюбодеянии зачатый богоборец-антихрист… В законе Божьем писано: “Моавитянин, и аммонитянин[23], и незаконнорождённый до десятого колена в церковь Божью не входят”».

То есть по факту своего рождения царь не христианин, а дьявол. Этим пассажем Курбский исключал русского государя из сонма европейских правителей, перед которыми Иоанн кичился своей родословной. В подтексте «озарения» изменника звучит явный призыв к продолжению войны с властелином, проклятым самим Богом и отлучённым им от церкви.

Это был сильный ход. Промолчать Иван IV не мог ни по политическим, ни по личным мотивам. И буквально через две-три недели по получении письма бывшего друга он ответил (5 июля 1564 года) и ему, и всей Европе, мусолившей письмо Курбского.

Кстати. В наши дни Курбского объявили первым диссидентом России. По существу это верно: бегали от Ивана IV многие, но Андрей Михайлович был первым, кто громогласно заявил о себе как политический противник режима. И в этом его заслуга перед Историей. Но благостную картину портит «небольшой» нюанс – предательство страны и народа, против которого он поднял руку. Такие пируэты не прощаются, как бы ни были правы их исполнители. Вечное проклятие потомков – достойная награда им.

И ещё. В 2014 году в журнале «Тайны XX века» была дана интересная информация М. Степанова о потомках Курбского. Приводим её полностью: «В польских документах князь значился под фамилией Крупский! Его сын Дмитрий принял католичество, и потомки князя-либерала служили в польской армии.

В 1656 году в бою под Великими Луками к русским попал в плен внук Андрея Курбского, шляхтич Каспар Крупский. В плену он перешёл в православие и остался на службе у царя Алексея Михайловича. Впрочем, буйный нрав деда прорезался и у его внука. Новообращённый потомок беглого князя спустя несколько лет убил жену, за что был сослан навечно в Сибирь. Там следы его затерялись.

На царскую службу позднее перешёл и его старший брат. Вот от него-то и ведёт свой род дворянская фамилия Крупских. Боевая подруга вождя пролетариата Надежда Крупская – одна из представительниц этой фамилии. Примечательно, что её отец, Константин Крупский, поручик царской армии, в своё время был членом Комитета русских офицеров, поддерживающего участников Польского восстания 1863 года. Как не поверить после этого в пословицу “Яблочко от яблоньки недалеко падает”?»

Всеми ненавидим

«И оставил государство своё». Ноябрь 1564 года выдался необычайно дождливым. Дороги утопали в непролазной осенней грязи, но в Кремле царила необычайная суета – государь собирался в дальний путь. Автор дополнений к Никоновской летописи сообщает: «Подъём же его не таков был, якоже преж того езживал по монастырям молиться или на которые свои потехи в объезды ездил: взял же с собою святость, иконы и кресты, златом и каменьем украшенные, и суды златые и серебряные, и поставцы все всяких сосудов, золотое и серебряное, и платие, и деньги, и всю свою казну повеле взяти с собою. Которым же боярам и дворянам ближним и приказным людям повеле с собою ехати з жёнами и з детьми, а дворянам и детем боярским выбором изо всех городов, которых прибрал государь быти с ним, велел тем всем ехать с собою с людьми и с конями, со всем служебным нарядом».

3 декабря, в воскресенье, царский поезд потянулся из Кремля. С государем ехали царица Марья, царевичи Иван и Фёдор, некоторые бояре и дворяне. Первую остановку сделали в Коломенском, да здесь и задержались из-за распутицы.

Через две недели стали реки, и беглецы продолжили путь. Тайнинское – Троице-Сергиев монастырь – Александровская слобода – таков был маршрут царского поезда. Но москвичи не знали о нём. Автор Александро-Невской летописи отмечал: «И были все в великом недоумении и печали из-за такого необычного государева отъезда, и не ведомо куда было путешествие его». В Пискарёвском летописце отмечалось: «Лета 7072-го попущением Божим за грехи наши возъярился царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии на всё православное христианство по злых людей совету Василия Михайлова Юрьева да Олексея Басманова и иных таких же, учиниша опришнину, разделение земли и градом».

3 января вдруг грянуло как гром с ясного неба: митрополит Афанасий получил от царя грамоту, в которой тот жаловался на произвол бояр, но когда? Та же летопись сообщает: «А в той грамоте писаны измены боярские, и воевод, и всяких приказных людей государевых – какие измены они совершили и какие убытки государству его причинили до его государева возмужания…» Как говорится, вспомнила бабушка, когда была девушкой. Кстати, сам Иван так говорил о себе того далёкого времени: «Нельзя ни описать, ни языком человеческим пересказать всего того, что я сделал дурного по грехам молодости моей».

И вот вместо того, чтобы покаяться в своих грехах, он решил взыскать за грехи других (20-летней давности, так как более поздних при всей изощрённости своего разрушительного ума не нашёл). Понимая, что возможные ответчики за проступки, которые пришлись ему не по нутру, прибегнут к защите церкви, царь объявлял её пастырям: «А на епископов, и на архимандритов, и на игуменов обида такая: захочет государь кого из бояр своих или из приказных людей за провинности казнить – а они за тех перед государем заступаются».

Бывшее своеволие бояр и заступничество церкви за них подвигли царя на чрезвычайные меры: «Не захотел государь тех изменных дел терпеть и оставил государство своё».

Ситуация сложилась неординарная. Вся предшествующая история была заполнена эпизодами кровавой борьбы за престол, а здесь? А здесь молодой и энергичный государь, перенёсший восточные границы Руси за Волгу и бросивший вызов латинянам, оставлял страну, народ! Для психологии средневекового человека такой ход царя был слишком силён. Остаться без государя? Такое просто не вмещалось в голову обывателя. Москвичи в буквальном смысле слова взвились. Царь явно и рассчитывал на это, прислав московскому купечеству и всем христианам города другую грамоту. «А в той грамоте к ним писано, чтобы они никакого сомнения в себе не держали: гнева на них и опалы никакой нет».

Иван Грозный

Ну а раз гнева царя на простых людей нет, не оставаться же им с теми, на кого он есть? И повалил народ в Александровскую слободу. Государь «от великой жалости сердечной», как отмечает летописец, допустил челобитчиков пред очи свои и согласился вернуться на царство, правда на своих условиях. «Принял же челобитье государь на том, что ему, государю, изменников своих наказывать, а иных казнить, а имущество их себе брать. Двор ему себе и на весь свой обиход учините особый, а бояр, и окольничих, и дворецкого, и казначеев, и дьяков, и всяких приказных людей, да и дворян, и детей боярских, и стольников, и стряпчих, и жильцов учинити себе особенно… и всяких дворовых людей на всякий обиход, да и стрельцов приговорил учинити себе особно».

С этого и началось то, что получило название «опричнина»[24]. Требование опричнины не было, конечно, импульсивным всплеском тёмной души самодура, который давно уже терзался от мысли, что его действия могут как-то ограничиваться и осуждаться. В своём цезарианском представлении о власти царь считал всех своих подданных рабами, над телами и душами которых волен только он: «Жаловать же своих холопов вольны, а и казнить вольны же». Главным в этой формуле была для Ивана её вторая часть – казнить.

Наиболее проницательные люди из царского окружения давно заметили лютость и бесчувственность молодого государя, склонность его к неоправданной жестокости. Свидетельство об этом мы находим в рассказе о митрополите Макарии.

«В некую ночную пору стоял святитель на обычной молитве и возгласил громким голосом:

– Ох мне, грешному! Грядёт нечестие и разделение земли! Господи, пощади, пощади! Утоли гнев Свой. Если не помилуешь нас за грехи наши, то хоть не при мне, после смерти моей! Не дай мне, Господи, видеть этого».

Символ. Ещё за год до введения опричнины иностранцы отмечали, что российский монарх свободно разъезжал по Москве без всякой охраны, в сопровождении лишь одного служителя, который бил в небольшой барабан. Но после того, как пролилась первая боярская кровь, положение изменилось коренным образом.

Опричник

Охранным корпусом царя стала опричная тысяча. Принятию в опричное войско предшествовал строгий отбор: исследовался род, из которого происходил кандидат, семейные связи, имена тех, с кем он был знаком или дружен. Прошедший проверку приносил присягу: «Я клянусь быть верным государю и великому князю и его государству, молодым князьям и великой княгине и не молчать о всём дурном, что я знаю, слыхал или услышу, что замышляется тем или другим против царя или великого князя, его государства, молодых князей и царицы. Я клянусь также не есть и не пить вместе с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На этом целую я крест».

После присяги опричник уже не мог общаться ни с кем, кроме опричников. Исключённый из общества остальных людей, именуемых отныне «земщиной», поставленный над ними, он мог их только грабить, убивать, насиловать. Опричника, уличённого в знакомстве или приятельстве с неопричником, убивали без суда, уничтожалась и вся семья того «земца», с кем он был связан.

Лифляндские рыцари Иоганн Таубе и Элерт Крузе, служившие при дворе Ивана IV, так описывали внешний вид опричников: «Избранные (или опричники) должны во время езды иметь известное и заметное отличие, именно следующее: собачьи головы на шее у лошади и метлу на кнутовище. Это обозначает, что они сперва кусают, как собаки, а затем выметают всё лишнее из страны. Пехотинцы все должны ходить в грубых нищенских или монашеских верхних одеяниях на овечьем меху, но нижнюю одежду они должны носить из шитого золотом сукна на собольем или куньем меху. Великий князь образовал из них над всеми храбрыми, справедливыми, непорочными полками свою особую опричнину, особое братство, которое он составил из пятисот молодых людей, большей частью очень низкого происхождения, всех смелых, дерзких, бесчестных и бездушных парней».

Подобно псам, опричники должны были грызть царских врагов, а метлой выметать измену.

Тихая буря. Режим неограниченной власти, достигнутой Иваном IV посредством опричнины, вызвал крайнее озлобление среди той части населения, которая оказалась в земщине, то есть на территориях, формально отринутых деспотом. Летописец писал: «Бысть в людех ненависть на царя от всех людей».

Первым вызов Грозному бросил князь Пётр Щенятев. Знатность позволяла ему занимать самое высокое положение в Думе, уступая лишь Бельскому и Мстиславскому. В октябре 1565 года эта троица стояла во главе земских полков, которые успешно отразили нападение татар на Волхов, за что были награждены золотыми.

После этого успеха Щенятев покинул Думу и удалился в монастырь. Современники расценили его уход из суетного мира как демонстрацию, как пассивный протест против тирании Ивана IV. Андрей Курбский писал: «Муж зело благородный был и богатый и, оставя всё богатство и многое стяжание, мнишествовати был произволил[25]».

В ответ на самовольное пострижение князя власти немедленно конфисковали вотчины П.М. Щенятева. Своё отрицательное отношение к поступку князя они выразили тем, что включили в текст поручных грамот на бояр обязательство «в чернцы не постричися». Но Грозный на этом не успокоился. Вопреки обычаям и традиционному отношению к монашескому житию опричники арестовали старца Тимена (под таким именем был пострижен Щенятев) и привезли в Москву на пыточный двор. Боярину вбивали иглы под ногти, затем изготовили огромную сковороду и начали медленно на ней жечь его. Престарелый воевода не выдержал пыток и скончался 5 августа 1566 года.

Примеру Щенятева последовал глава церкви митрополит Афанасий. Без совета с царём и без его согласия он сложил с себя сан митрополита и удалился в Чудов монастырь. Случилось это 19 мая 1566 года. Стремясь как-то снизить эффект от беспрецедентного поступка Афанасия, власти объявили, что глава церкви покинул свой пост за великими немощами.

Афанасий был составителем «Степенной книги» и «Жития Даниила Переяславского». Он поновлял икону Владимирской Богоматери и являлся автором иконы «Церковь воинствующая». Был духовником царя, то есть находился с Иваном Грозным в довольно близких и неофициальных отношениях. Именно ему было адресовано послание царя о введении опричнины, что Афанасий принять не хотел и не мог. Митрополит многократно «печаловался» царю об «овцах» церкви. Убедившись в тщете своих усилий, предпочёл умыть руки, продемонстрировав своим поступком осуждение террора. Грозный не решился на преследование своего духовника и сорвал гнев на его идейном предшественнике – князе П.М. Щенятеве.

* * *

1569 год. Чума в Москве. Ежедневно умирает до 600 человек.

В Вологде Грозный и английский посол Томас Рэндольф подписали союзный договор. Но посол оговорился, что его должны ещё утвердить королева и парламент. Что значит «утвердить договор», Иван Васильевич не понял и решил, что соглашение уже вступило в силу. А в Лондоне союз не был ратифицирован. Разъярённый царь в письме к Елизавете заявил, что в её отсталом государстве правит не она, а «мужики торговые», а безвластная королева «пребывает в своём девическом чину, как обычная девица». Дипломатические отношения с Англией были разорваны.

Поделились мыслями. В 1549 году в столице прошёл первый Земский собор. На нём была рассмотрена и утверждена реформа местного самоуправления. Этот и следующий соборы формально созывались для совета царя с высшими представителями духовенства, боярства и купечества. Совершенно иная обстановка сложилась после введения в стране опричнины – царь советоваться уже ни с кем не собирался, а только требовал одобрения своих намерений.

Земский собор в стране, разделённой на земщину и опричнину, состоялся в июне 1566 года. Перед собранием был поставлен один вопрос: продолжать войну с Ливонией или нет? Как обычно, заседания собора проходили по сословиям.

К духовенству царь обращался от первого лица:

– Как нам стояти против своего недруга короля польского?

Ответ был дан в самой благожелательной для Грозного форме:

– Ливонская земля от прародителей государя нашего, и государская правда перед королём велика.

Ну а то, как отстаивать эту правду, – забота самого государя, а дело духовных пастырей денно и нощно молиться за ниспослание ему здоровья и удачи.

Боярам тот же вопрос задавался от третьего лица:

– На какове мере государю нашему с королём помиритися?

В своём ответе бояре (и представители других сословий) следовали определённой установке, а именно формуле: «и государю нашему наша мысль», «и мы государю своему изъявляем нашу мысль», «и мысль наша то…».

Время, когда следовали формуле «царь указал, а бояре приговорили», кануло в Лету. Теперь высшее сословие России должно было не только слушать, что говорит правитель, но и угадывать его желания. Последнее сделать было нетрудно, и Боярская дума высказалась за продолжение военных действий, «прося у Бога милости, ныне с королём промышляти. А нам всем за государя головы свои класть».

О своей готовности умереть за царя заявили и дворяне: «Что государю нашему пригоже, за то за всё стояти». Помещики пограничных уездов заверяли Грозного: «Ныне на конех сидим, и мы за его государьское с коня помрём».

Столь же решительно высказались за войну приказные люди и купечество. От последних требовалось одно – деньги. На соборе присутствовало 75 торговых людей, которые единодушно заявили, что на завоевание Ливонии потрачены огромные средства, а потому государство не может «отступитися» от своих первоначальных намерений. «Мы молим Бога о том, – говорилось в приговоре купцов, – чтобы государева рука была высока; а мы люди неслуживые, службы не знаем, ведает Бог да государь; не стоим не токмо за свои животы, мы и головы свои кладём за государя везде, чтобы государева рука была высока».

2 июня Земский собор утвердил общее решение всех сословий. Члены Боярской думы и духовенство скрепили приговорную грамоту своими подписями. Остальные участники собора принесли присягу с обязательством служить царю «безо всякой хитрости», правдой и верой.

Собор 1566 года проходил в тревожной обстановке укрепления самодержавной власти Ивана IV и начала опричного беспредела. Рядовые массы посадов ничего хорошего от собрания «избранных» не ждали. Официальная летопись передаёт настроение общества с помощью мистических символов – всякого рода знамений и примет. Согласно её сообщению, накануне открытия собора в Москве разразилась страшная буря, «взошла туча тёмная и стала красна, яки огнена, и опосле опять потемнело и гром бысть и трескот великий и дождь, и до четвёртого часу».

Зловещее предзнаменование вызвало у москвичей много толков, в которых не было места надежде на царя и одобрению решений собора. Современный историк пишет по этому поводу: «Самый представительный собор середины XVI века был созван на втором году опричнины, когда опричное правительство стало на путь уступок и поиска компромисса. Этот период оказался слишком кратковременным. Новый взрыв террора положил конец дальнейшему развитию практики Земских соборов».

…Свою работу собор закончил в значительно уменьшившемся составе, что было вызвано следующим обстоятельством. Большая группа земских бояр и дворян во главе с В.Ф. Рыбиным-Пронским обратилась к царю с челобитной, в которой потребовала за содействие в войне отмены опричнины. Челобитчики писали о нестерпимом произволе опричников в отношении земцев.

Царь расценил это обращение как мятеж. Всех, чьи подписи оказались в челобитной, в тот же день арестовали, 50 человек были биты палками на торговой площади, трое обезглавлены – В. Рыбин-Пронский, Н. Карамышев и К. Бундов. Вотчину (Кострома с окрестностями) первого из них взяли в казну.

Расправа с «бунтовщиками» могла быть ещё более жестокой, но этому помешало прибытие в Москву соловецкого игумена Филиппа – кандидата в митрополиты. При восшествии на митрополичью кафедру он потребовал: «Чтоб царь и великий князь оставил опришнину. А не оставит царь и великий князь опришнины, и ему в митрополитех быти невозможно. А хоши его и поставят в митрополиты, и ему за тем митрополья оставите».

Наказание палками

Царь уступил требованию своего кандидата на митрополичью кафедру, но оговорился: делает это ради того, чтобы не срамить предстоящие торжества; но на будущее просит Филиппа не вмешиваться в государевы дела. Игумен согласился в надежде на то, что с помощью слова Божьего склонит самодержца на путь истины и правды. Летопись гласит: «И царю и великому князю со архиепископы и епископы в том было слово; и архиепископы и епископы царю и великому князю били челом о его царьском гневу. И царь и великий князь гнев свой отложил, а игумену Филиппу велел молвите своё слово архиепископом и епископом, чтобы игумен Филипп то отложил, а в опришнину и в царьской домовой обиход не вступался, а на митрополью бы ставился; а по поставленьи бы, что царь и великий князь опришнину не отставил, и в домовой ему царьский обиход вступаться не велел, и за то бы игумен Филипп митропольи не отставливал, а советывал бы с царём и великим князем, как прежние митрополиты советовали с отцем его великим князем Василием, и с дедом его великим князем Иваном».

«Советовал бы с царём»! Это было для Филиппа главное в договоре с государем. Но ближайшие же дни и недели быстротекущей жизни показали, что правители (светский и духовный) каждый по-своему воспринимают российскую действительность и у Ивана Васильевича это восприятие очень далеко от просто человеческого, где-то на уровне фараонов Ветхого Завета.

* * *

Многочисленные служилые люди, первые землепроходцы, устремились в неизвестные дали. Пешком и на лошадях пересекали они неоглядные просторы Сибири и пустыни Средней Азии. Главное внимание при этом обращалось на измерение расстояний – основы ранней русской картографии. Расстояния измерялись шагами, вёрстами, днями пути. Ориентировка – по странам света: «в нощь» – на север, «на полдень» – на юг.

Первые русские карты-чертежи по манере исполнения представляли собой рисунок, план, не имевший ещё точной ориентировки и координат, рисунок составлялся часто прямо в пути. И однако эти первые чертежи-карты отличались достоверностью и лаконичностью. На них не изображались мифологические рисунки, так часто украшавшие карты западноевропейских картографов, но были даны чёткие подписи, содержащие необходимые путешественнику сведения.

Всё это значительно расширяло сведения о восточных землях и, естественно, получало отражение на составляемых чертежах. А их составлению всегда уделялось большое внимание на Руси. Свидетель тому – архив Ивана Грозного, в котором содержалось девять ящиков чертежей дорог, рек и пограничных районов.

«Подвизаюсь за правду». Русская православная церковь среди своих святых почитает около 70 епископов, которых называет святыми. Московских святителей пять – Пётр, Алексий, Иона, Филипп, Гермоген.

Филипп (до пострижения Фёдор) происходил из боярского рода Колычевых. Его дед, И.А. Лобан Колычев, был довольно известной личностью: участвовал в переговорах с Крымом, возглавлял передовой полк в войне со шведами, был наместником в Новгороде. В 1537 году многие из Колычевых участвовали в мятеже Андрея Старицкого и были повешены.

Тридцатилетний Фёдор Степанович, спасаясь от расправы, учинённой Еленой Глинской, удалился в Соловецкий монастырь. Скрыв своё происхождение, он принялся за самую тяжёлую и грубую работу; через полтора года принял постриг с именем Филипп. Кротость, ум и юношеские подвиги снискали ему всеобщее уважение, и после смерти старого настоятеля Филиппа избрали игуменом.

Никогда ещё в Соловецком монастыре не было столь деятельного и хозяйственного настоятеля. При Филиппе были построены два каменных собора с колокольней, трапезной и хлебопекарней, больница, кельи и пристань на Заячьем острове; сделаны кресты-маяки на других островах, устроен кирпичный завод, проведена сеть каналов, соединивших 52 озера и использовавшихся для водяных мельниц.

Но широкую известность игумену принесла не столько его хозяйственная деятельность, сколько его добродетельная жизнь и мудрость. Прослышал о Филиппе и царь, усердный вкладчик Соловецкого монастыря. Как раз в это время митрополит Афанасий, протестуя против опричных казней, оставил митрополичий престол (1566). Иван Грозный вызвал в Москву казанского владыку Германа.

Состоялось соборное избрание. Герман жил уже на митрополичьем дворе, когда к нему пришёл Иван. В разговоре с царём Герман тихим и кротким голосом напомнил царю о страшном суде Божием, где с государей взыскивается как и с простых смертных. Эта слабая попытка повлиять на зарвавшегося самодержца кончилась отстранением Германа.

– Ещё и на митрополию не возведён, а уж связываешь меня неволею! – возмутился Грозный.

Отринув Германа, царь потребовал нового кандидата на митрополичью кафедру. Освящённый собор предложил игумена Филиппа. Тот отказался. Начались уговоры. Иван обещал советоваться с будущим главой церкви. 60-летний старец согласился.

Какое-то время Грозный действительно прислушивался к мнению Филиппа, но вскоре всё вернулось на круги своя, и царь стал избегать личных встреч с духовным пастырем Руси. Но в церкви это делать не удавалось. Считая, что царь страдает «богоуподоблением», Филипп пытался умерить его притязания.

– Если и высок ты саном, то естеством телесным подобен всякому человеку, ибо хотя и почтён образом Божиим, но и смерти причастен, – напоминал митрополит.

Но эти увещевания только возбуждали гнев владыки, и он начал готовиться к низвержению нового главы церкви.

В Соловецкий монастырь была срочно направлена комиссия для сбора компрометирующих материалов на бывшего игумена. Узнав об этом, Филипп понял, что готовится расправа, но это не остановило его. 22 марта 1568 года произошло его открытое столкновение с царём. Грозный явился в Успенский собор со своими приближёнными в чёрных ризах и высоких «халдейских» шапках.

Филипп отказался благословить его и начал обличать:

– Доколе ты хочешь лить неповинную кровь твоих верных людей и христиан? Доколе неправда будет царить в Русском царстве? Подумай о том, что, хотя Бог возвысил тебя, ты всё же смертен, и Он взыщет с тебя за невинную кровь, пролитую твоими руками!

Митрополит Филипп

– Что тебе, чернецу, за дело до наших царских советов? – резко оборвал Грозный митрополита.

– Наше молчание грех на душу твою налагает, – возразил Филипп.

– Филипп, – в ярости воскликнул царь, – не противься моей державе или сложи с себя сан!

– Я не искал его, – ответил митрополит. – Зачем ты меня лишил пустыни? Если хочешь нарушать законы Божественные, делай как знаешь; но мне непростительно было бы ослабевать, когда время подвига приближается.

Разгневанный царь покинул собор, и скоро начались репрессии. Гибли не только знатные люди и их семьи, но и слуги опальных – жители их вотчин и поместий. Грозный объезжал с толпой опричников владения опальных, уничтожал их дворы и запасы зерна, сжигал церкви. Со списками намеченных жертв опричники рыскали по городам и сёлам, расправляясь с боярами, купцами и церковнослужителями. До июля царские холуи «отделали» 369 человек. Схватили ряд лиц, близких к митрополиту, но это не остановило его.

– Слышно ли когда-либо, чтобы благочестивые цари сами возмущали свою державу? – укорял Филипп Грозного.

Иван вновь пригрозил пастырю и потребовал полного подчинения его воле, но услышал в ответ:

– Не могу повиноваться повелению твоему паче, нежели Божьему. Подвизаюсь за истину благочестия, хотя бы лишился сана и лютейше пострадал.

В октябре 1568 года собрался Освящённый собор, по замечанию историка А. В. Карташева, «позорнейший из всех, которые только были на протяжении всей русской церковной истории». Лжесвидетели рассказывали о «порочной жизни» Филиппа, выливая на старца потоки клеветы и грязи. Новгородский архиерей Пимен торжествовал.

– Как ты царя наставляешь, а сам неистовая творишь? – вопрошал он Филиппа.

Собравшиеся епископы пеняли митрополиту:

– Добро было во всём царя слушати и всяко дело благославляти без рассуждения, и волю его творити и не гневати.

К удивлению людей, Филипп не раскаялся и по-прежнему требовал отмены опричнины. Это окончательно вывело Грозного из себя, подтолкнув на расправу с митрополитом до решения собора. 8 ноября, когда Филипп собирался служить литургию в Успенском соборе, в него ворвались кромешники[26] во главе с Алексеем Басмановым и Малютой Скуратовым. Как повествует житие митрополита, «опричники бросились на святого, как дикие звери, совлекли с него сиятельское облачение, одели его в простую монашескую одежду, с позором выгнали из церкви и, посадив в дровни, повезли в Богоявленский монастырь, осыпая бранью и побоями».

Царь лелеял надежду сжечь Филиппа, но пастыри Божьи, предавшие своего владыку, не решались на это изуверство. Тогда Иван Васильевич приказал перевести низвергнутого святителя в сырые подвалы монастыря, куда прислал «подарок» – голову Ивана Колычева, родственника заключённого. Филипп спокойно принял страшный дар: благословил голову, поцеловал её. Тогда святителя оковали тяжелейшими цепями, но на другой день они спали с него. По царскому приказанию в темницу запустили голодного медведя. Но утром увидели митрополита на молитве, а зверя – спокойно сидящим в углу.

– Чары, чары творит владыка! – бесновался самодержец и приказал увезти Филиппа подальше от Москвы – в Тверской Отроч монастырь, где святителя и порешил (в декабре 1569 года) Малюта Скуратов.

На этом Иван IV не успокоился – на следующий год были убиты: архимандрит Псковско-Печерского монастыря Корнилий, архимандрит Печерского Вознесенского монастыря в Нижнем Новгороде Митрофан, архимандрит Солотчинского монастыря на Рязанщине Исаак Сумин. Все они упомянуты в официальных синодиках опальных.

Эти поминальные списки содержат немало имён старцев, иноков, приближённых архиереев и служилых людей. Многие персоны духовного звания, умученные по велению царя, в синодики не вошли, но их гибель подтверждается другими источниками.

Смещение митрополита Филиппа и репрессии, обращённые на духовенство, дискредитировали церковь, показав верующим, сколь мало она стоит в глазах помазанника Божьего. Смещением Филиппа и преследованием духовенства Иван IV перешёл рубеж, который отделял его от абсолютного беззакония, а Русское государство – от поругания и гибели.

Кстати. О судьбе митрополита Филиппа мы знаем из его жития, которое было написано спустя три десятилетия после кончины мученика. Источником для него стали рассказы соловецких монахов, которые лжесвидетельствовали на церковном соборе, низвергнувшем святителя. Историк Г. Федотов писал по поводу этого собора: «Святому исповеднику выпало испить всю чашу горечи: быть осуждённым не произволом тирана, а собором русской церкви и оклеветанным своими духовными детьми».

Одним из таких «чад» был старец Симеон, в миру – пристав Семён Кобылин. Именно он «охранял» митрополита Филиппа в момент его гибели. То есть россказням клеветников и тюремщика поверить трудно. Поэтому вполне естественно, что наш современник Вячеслав Манягин, автор исследований по истории Руси XVI столетия, делает следующий вывод: «Большой вопрос: как именно умер святой Филипп. Нет никаких доказательств, что в его смерти виноват Иван Грозный».

И ещё что важно: имени митрополита нет в царском синодике.

Словом, темна история нашего героя.

Памятник себе. В царствование Ивана Грозного был создан грандиозный труд – многотомная всемирная история. В ней описывается прошлое человечества в виде смены царств. Венцом развития цивилизации изображается правление самого Ивана IV. Летопись эта получила название Лицевой свод, так как её текст иллюстрирован.

Лицевой летописный свод – роскошное творение русских умельцев-летописцев и художников. Свод состоит из десяти томов большого формата. Все они написаны на великолепной бумаге, купленной во Франции. На такой бумаге писали Генрих II, Карл IX, Генрих III и Екатерина Медичи. Свод украшают более 16 тысяч миниатюр (изображений «в лицах» – отсюда «лицевой»). Над созданием Свода на протяжении трёх десятилетий трудились десятки писцов и художников.

Миниатюры занимают примерно две трети объёма этого исторического памятника; они не только украшают Лицевой свод, но и служат для нас своеобразным путеводителем по быту, культуре и природе Руси, а также других стран. Более того, Свод содержит иллюстрации, образцами для которых стали изображения из ещё более древних источников. Так дошли до нас рисунки зданий, одежды, орудий труда и предметов быта, которые соответствуют ранним векам русской истории. Под кистью мастеров летописного свода зарождались новые жанры живописи: исторической, батальной, бытовой, портрет и пейзаж.

Замысел создания этого уникального труда принадлежит, по-видимому, митрополиту Макарию. Свод должен был подчеркнуть богоизбранность Московского государства, доказать преемственность мировой власти от древнейших царей Вавилона и Персии, державы А. Македонского, римских кесарей и византийских басилевсов Российским государством и русскими царями (Рюриковичами), «сродниками Августа-кесаря».

Первоначально было девять томов Свода. В первых трёх описывается «священная» (библейская и древнееврейская) история, падение Трои, история стран Древнего Востока и Македонской державы, Древнего Рима и Византии. Тома с четвёртого по восьмой посвящены русской истории периода 1114–1533 годов; в девятом томе и найденном позднее десятом повествуется об истории Московского государства времени Ивана Грозного (события 1535–1542 и 15531567 годов). Девятый том летописного свода носит название Синодального, поскольку он долгое время принадлежал библиотеке Священного синода. Роскошная рукопись вся испещрена многочисленными правками, вставками и зачёркиваниями.

Перед позднейшими исследованиями сразу встал вопрос: кто осмелился превратить в черновик многолетний труд составителей, редакторов, писцов, художников? Кто заставил их заново переписывать огромнейший том? Каждое исправление, внесённое в текст, было учтено, забракованные рисунки переделаны. Так появился второй вариант 9-го тома Лицевого свода – Царственная книга.

Лицевой свод

Казалось бы, неведомый редактор должен был удовлетвориться сделанным. Но не тут-то было – в Царственной книге зачёркиваний и дополнений, приписок и поправок оказалось в десять раз больше. К тому же таинственный редактор перечеркнул ряд своих прежних вставок и заменил их. Так появился второй вариант Царственной книги.

Царственная книга – это редчайший и единственный случай в науке, когда оказалось возможным проследить черновую историю древнего памятника. И свершил это молодой учёный Даниил Натанович Альшиц.

Первый вывод, который сделал учёный, говорил о том, что два варианта Царственной книги разделял довольно значительный промежуток времени, в который произошло много событий, изменивших прежний взгляд редактора. Самые пространные приписки, растянувшиеся на несколько листов, были вставлены в тех местах, где рассказывалось о наиболее важных периодах царствования Ивана Грозного. Вставки эти делались не просто очевидцем событий, а весьма влиятельным государственным деятелем, который мог позволить себе «портить» своими замечаниями уже готовую роскошную (с тысячами цветных миниатюр!) рукопись, предназначенную для царя и составленную в одном (!) экземпляре.

Обширные вставки порой обрамляли и текст, и рисунок рукописи, а иногда целый лист безнадёжно портила одна незначительная поправка. Безжалостный редактор заставлял художников переделывать рисунки, делая сердитые замечания: «Здесь государь написан не к делу». И это под портретом Ивана Грозного! В повелительном тоне редактор указывал, как именно надо исправить рисунок: «Тут написат у государя стол без доспехов[27], да стол велик» или «Царя писат тут надобет стара». Непонравившееся изображение свадьбы Ивана Грозного он потребовал «росписат на двое – венчание да брак», то есть дать на эту тему две миниатюры.

После автора приписок никто уже не прикасался к книге – на полях её обоих вариантов хозяйничала одна рука. И это была рука человека, облечённого неограниченной властью, присвоившего себе право по своему разумению исправлять и перекраивать официальную московскую летопись. Словом, творить историю Руси. Кто же это мог быть?

В поисках ответа на заданный себе вопрос Альшиц составил перечень неоспоримых признаков, которыми, судя по характеру приписок, обладал загадочный редактор. Конечно, он должен был жить и находиться при царском дворе после 1564 года, последнего из описываемых в Царственной книге.

Это было лицо весьма значительное, обладавшее неограниченными полномочиями, и в редактировании Свода ему принадлежало последнее слово. Его политические взгляды – суть взглядов самого царя. Ивану Грозному он исключительно предан. Это человек с большим политическим кругозором.

Он был в курсе всех важных событий, происходивших и в Кремле (при участии царя), и на самых отдалённых окраинах государства. Он очевидец взятия Казани. Он подробно знаком с секретным делом князя Лобанова-Ростовского, намеревавшегося бежать в Литву, и с историей боярского брожения 1553 года, не говоря уже о ряде других, более мелких, дел.

Конечно, всеми этими признаками могло обладать только одно лицо – сам государь Иван Васильевич Грозный. Но от царя не сохранилось ни одной написанной им буквы. Все указы и грамоты его времени составлялись дьяками, Иван Грозный лишь прилагал к ним царственный перстень.

Пришлось искать дополнительные факты, подкреплявшие догадку учёного. Несомненной принадлежностью царю были его письма, обращённые к князю Курбскому. Сравнение описания и трактовки ряда событий в этих посланиях и в Царственной книге бесспорно свидетельствовало об их идентичности. Многие факты, о которых Грозный упоминал в своих письмах (например, переживания детских лет), знал только он, и они были почти дословно воспроизведены в летописи.

В описи царского архива Альшиц обнаружил пометку о том, что 20 июля 1563 года ящик № 174 с находившимся в нём сыскным делом князя Семёна Лобанова-Ростовского был в очередной раз «взят ко государю». А самая большая приписка, сделанная в Царственной книге, как раз касалась измены Лобанова-Ростовского. В ней было приведено много подробностей, неизвестных из других источников: обстоятельные объяснения причины побега князя, имена бояр и дьяков, которые участвовали в расследовании, и прочее. Все эти сведения были взяты из сыскного дела.

В описании царского архива нашлась и такая запись: «В 76 (то есть в 1568 году) Летописец и тетради посланы ко государю в слободу». Это уже прямое указание на Ивана Грозного как на автора редакционных приписок к Царственной книге – «Списки, что писати в Летописец» посылались государю для просмотра и одобрения.

Сопоставляя эти пометки о посылке черновиков к царю в Александровскую слободу с другими пометками дьяков на описи архива, Альшиц заметил, что в августе 1566 года таких пометок было особенно много. Именно в этот год Иван Грозный не только забирал к себе архивные документы целыми ящиками, но и сам часто бывал в оном. За десять дней августа 1566 года он пять раз посетил своё хранилище документов и выбирал из его ящиков главным образом материалы об опальных боярах, и как раз о тех, имена которых упоминаются в приписках.

Наряду с пространными замечаниями на полях Синодального списка и Царственной книги Альшиц насчитал до пятидесяти мелких поправок, которые могли быть сделаны только автоматически – в процессе чтения летописных сводов. Редактор замечал даже незначительные описки, но при этом иногда ошибался и сам: не дописывал слова, пропускал буквы, забывал поставить мягкий или твёрдый знак. Но эти ошибки не были следствием неграмотности, так как не повторялись. Их причина – стремительность мысли редактора: она угасала раньше, чем он успевал запечатлеть её на бумаге. Замечая малейшие упущения писца, автор поправок забывал следить за собой, позволяя себе писать так, словно над ним не могло уже быть никакого контроля. Писал быстро, не заботясь о красоте почерка – разберутся. Такую небрежность не мог себе позволить ни один переписчик, перебеляя рукопись с царского образца; это мог сделать только сам самодержец.

И, наконец, в 1949 году Альшиц нашёл предсмертное письмо Ивана Грозного. «Ног ваших касаясь, князь великий Иван Васильевич челом бьёт», – униженно писал царь монахам Кирилло-Белозерского монастыря. Почерки письма и приписок к Лицевому своду были идентичны. В долгих разысканиях учёного была поставлена последняя точка: после этой находки уже не оставалось никаких сомнений, что безжалостная правка первого и второго вариантов Царственной книги принадлежит лично государю Ивану Васильевичу Грозному, создавшему себе этой летописью уникальный памятник.

* * * Лицевой летописный свод настолько ценен как культурное наследие XVI столетия, что его тома хранятся разрозненно: первый, девятый и десятый – в Государственном Историческом музее (Москва); второй, шестой и седьмой – в библиотеке Академии наук в Петербурге; третий, пятый и восьмой – в Российской национальной библиотеке. На руки они выдаются в исключительных случаях и только специалистам. Поэтому в 2008 году издательство «Актеон» выпустило полное факсимильное издание Свода.

Но и его увидеть трудно: тираж памятника… 50 экземпляров, стоимость – несколько миллионов рублей. И это нормально, учитывая уникальную технологию и ручную работу, которые применялись при изготовлении факсимиле. Лицевой летописный свод – памятник исключительного и художественного значения, не имеющий аналогов в мире. Этот труд венчает эпоху рукописной книги и открывает эру книгопечатания на Руси.

* * *

1566–1567 годы. На восточные окраины Московии снаряжена экспедиция, имевшая в числе прочих задачу выяснить, на каком расстоянии от Москвы находятся различные города, то есть «для проведывания земель соседних царств, и язык орд, и волостей».

«Земля дика, законы здесь не властны». В первый летний месяц 1568 года от берегов Альбиона отошёл корабль «Гарри». На его борту находилось посольство, направлявшееся в недавно открытую англичанами Московию. Возглавлял посольство сэр Томас Рэндольф. Свита его наполовину состояла из джентльменов, жаждущих посмотреть мир. Обязанности секретаря посла исполнял поэт Джордж Турбервилль (1540–1610).

Посольство находилось в России год. Половина этого времени прошла в тягостных ожиданиях царских аудиенций, в условиях, которые больше напоминали домашний арест. Три месяца англичане находились в дороге, три – пребывали на севере страны. Словом, никаких оснований для радужного восприятия Московии у Турбервилля не было, что и нашло отражение в его стихах:

Любезный Данси мой, когда в чужой стране

Я вспоминаю лондонских друзей и всех, кто дорог мне,

О, как тоскую я, как страшно сердцу жаль,

Что в море я ушёл с земли, от радости – в печаль.

Отчизну бросил я, беспечный человек,

И прибыл в русскую страну, на неизвестный брег.

До нашего времени сохранилось три стихотворных послания английского поэта к его друзьям Спенсеру, Паркеру и Данси. Впервые они были опубликованы в Лондоне в 1577 году. Это самые ранние поэтические отклики иностранца на жизнь средневековой России.

Мировоззрение людей этого времени (как в далёкой для англичан Московии, так и во всей Европе) было насквозь пронизано религией. Поэтому каждый смотрел на жизнь другой страны с точки зрения своей веры.

«Не диво, что у них обычаи мерзки, – их божества сотворены секирой от руки», – отмечал Турбервилль и делал отсюда весьма обобщающий вывод об отсутствии у русских веры как таковой:

Господь неведом им,

Но на стене «Никола бог» для них необходим.

И если в доме нет раскрашенных богов,

Никто не ступит и ногой под этот грешный кров.

Для Турбервилля, воинствующего представителя англиканской церкви, русские были идолопоклонниками, так как все их боги, сделанные руками и теслом, не истинны. Не привлекали русские поэта и внешне: полнотелы, с большими животами, скрывающими талии. Из-за близости очага в помещениях лица их имели коричневатый оттенок. Одежда невесела и неприятна для глаз.

Постройки здесь низки, высоких нет палат,

Но на возвышенных местах всегда они стоят,

Чтоб не занёс их снег, суровою зимой

Всё покрывающий кругом сплошною пеленой.

Ни камня нет в стране, ни каменных домов.

Из досок крыши на домах, а стены из стволов.

Искусно возведён из брёвен каждый дом,

Чтоб не проникнул внутрь мороз, забиты щели мхом;

Сверх деревянных крыш положена кора —

Сток для воды, когда придёт дождливая пора.

Для обогрева жилищ служила печь, а «дров здесь столько, сколько смогут сжечь». Самым ценным в быту простых людей являлся домашний скот. Поэтому с наступлением холодов «овца, и жеребёнок, и корова устраиваются прямо у постели мужика».

Постели эти не хитры – широкие деревянные лежанки, а для гостей – медвежьи шкуры на полу. Турбервилль писал о последних Спенсеру: «Я бы не хотел, чтоб ты был с нами и видел, как я стоял в ужасе, не решаясь преклонить колени на медведя». И продолжал: «Я недоумевал часто, что заставляет их так спать, ведь в стране много птицы и пера в избытке. Разве что оттого, что страна эта груба, они боятся удовольствия, которое получают их тела».

В Москве не было не только каменных домов, но и стекла. Оконные проёмы закрывались естественной горной породой – слюдой высокого качества:

Однако и стекло не даст вам лучший свет,

Хоть дешева слюда, и ничего богатого в ней нет.

Не было в Московии и оловянной посуды – вся сплошь деревянная: чашки, ковши, блюда.

Такие ж ложки здесь; всегда у мужика

Резная ложка для еды висит у кушака.

Кто носит две и три на поясе своём,

А знатный русский, тот всегда и с ложкой, и с ножом.

Развлечения москвичей были весьма ограниченны. Довольно обычной являлась игра в шахматы. Практикой достигалось в ней немалое искусство. Но гораздо большее распространение имела игра в кости. Русские азартны и проигрывали при этой игре всё – от седла с лошадью до собственного исподнего.

Как и большинство иностранцев, Турбервилль обвинял москвичей в пристрастии к алкоголю – «пьянство в их природе».

Пьянство – всё их наслажденье,

баклага – всё, за что они держатся,

А если однажды имеют трезвую голову,

то и тогда нуждаются в советчике.

Более того, по мнению английского джентльмена, мужчины в Москве вероломны, женщины распутны, и вообще:

Народ столь низкий, хоть себя святыми и обставил.

Ирландцев диких с русскими, пожалуй, я сравню,

Как тех, так и других и в кровожадности, и в грубости виню.

Грубость нравов Турбервилль объяснял неблагоприятными климатическими условиями страны:

Неплодородна здесь песчаная земля,

Леса и пустоши кругом, лишь изредка – поля.

Посеяно зерно на скудных тех полях,

Но так велик у поселян перед морозом страх,

Что сжать они спешат незрелое зерно

И долго в скирдах и снопах здесь сушится оно.

В течение зимы здесь стужа такова,

Что погибает всё в полях, и злаки, и трава.

Семь месяцев в году здесь холод так велик,

Что только в мае свой надел идёт пахать мужик.

Впрочем, по наблюдениям любознательного путешественника, тёплого времени дожидаются не только зерно и пашня:

Умершие зимой без погребения лежат

в гробах еловых, богач или бедняк,

Зимою землю мёрзлую не прокопать никак.

А дерева повсюду здесь хватает,

Гробов достаточно для всех, кто умирает.

Турбервилль находился в Москве в период разгула опричнины и, по-видимому, имел немало примеров деспотизма Ивана Грозного, хотя и писал об этом весьма осторожно и мало:

Земля дика, законы никакие здесь не властны,

От воли короля зависит жизнь и смерть несчастных.

Порядки все необъяснимы…

Законом жизни московитов поэт полагал страх, ибо даже у знати не видел никаких гарантий сохранения жизни и имущества.

В послании Паркеру Турбервилль сравнивал великого русского князя с последним римским царём Тарквинием Гордым и делал следующий вывод:

Где нет закона и заботу о благе общем знает только власть,

Там постепенно должны и князь, и королевство пасть.

Впрочем, являясь лицом официальным, поэт не забывался в своих посланиях. Приведённое выше умозаключение – единственное такого рода. Но писал Турбервилль к людям достаточно просвещённым и воспитанным, поэтому полагал, что те сделают сами основательные выводы и из того, что он счёл возможным сказать:

Я говорю не всё, что мог бы говорить,

Боюсь язвительным пером я русских оскорбить.

А я хочу, чтоб всяк в стихах моих узрел,

Что твёрдо верю я в успех торговых наших дел.

О, если б не дела, тогда бы я смелей

Суровость края описал и нрав его людей.

Необходимость самоцензуры принижала поэта в его собственных глазах, задевала самолюбие. Немало внутренних терзаний составлял и тот факт, что провалились его расчёты на личное обогащение в далёкой и дикой Московии. Страна оказалась действительно далековато, но не настолько, чтобы можно было спокойно обирать её население. А вот бытовых трудностей в ней хватало. Отсюда разного рода сетования и разочарование в тщетности собственных усилий: «О, если б знал я, на корабль вступая, что счастье на злосчастье променяю». Отсюда и совет одному из своих адресатов: «Живи тихо дома и не жаждай увидеть эти варварские берега», ибо Московия – не лучшее место для джентльмена. Словом, не приглянулась формирующаяся монархия выпускнику Оксфорда, рафинированному отпрыску из старинного рода Д’Эрбервиллей, отбила у него страсть к путешествиям в земли неведомые и незнаемые. Но пребывание его в нашей стране оказалось не бесполезным: послания Турбервилля со временем стали одним из источников по быту москвичей конца 1560-х годов.

Кстати, о джентльменах. Один из таковых, англичанин Джон Хоукинс, доставил в 1562 году в некий порт Карибского моря ценнейший груз эпохи – чёрных невольников из Западной Африки. Вернувшись на родину, капитан подвергся было опале за торговлю людьми. Но когда до королевы Елизаветы дошли точные данные о фантастическом доходе с этого предприятия, человеколюбия как не бывало.

Дочери Генриха VIII, короля расточительного, достались пустая казна и огромные долги перед дельцами из Сити. В итоге Елизавета не только простила Хоукинса, но и возвысила его. Тем самым работорговля была узаконена и стала весьма прибыльным занятием «джентльменов», которые находили этот промысел вполне пристойным. При этом джентльмены с негодованием осуждали «варварскую» Россию, угробив за три столетия более сотни миллионов чернокожих, которых сейчас не дай бог назвать неграми. Лицемерие и ханжество – непременные атрибуты европейских цивилизаторов.

«Большой чертёж». В 1552 году был издан царский указ «землю измерить и чертёж государству сделать». Этого требовали, во-первых, задачи управления централизованным государством, а во-вторых – задачи обороны страны. Такая первая общая карта русской земли была составлена, как свидетельствуют исследования советских учёных, в 70-х годах XVI века. Называлась она «Большой чертёж».

Этот легендарный чертёж составлялся в Разрядном приказе, ведавшем военными делами государства. Размер его был 3 x 3 аршина (2 м 14 см х 2 м 14 см), масштаб – 75 вёрст в одном вершке (1:1 850 000). Это была дорожная карта, на которой изображались реки, дороги, горы, моря, населённые пункты, указывались расстояния между ними.

За долгие годы пользования чертёж «избился весь и развалился», так что «впредь по нём урочищ смотреть не мочно». Поэтому в 1627 году решено было «сыскать в Разряде старый чертёж… что уцелел от пожару», и думным дьякам Фёдору Лихачёву и Михаилу Данилову «велели примерясь к тому старому чертежу, в тое ж меру зделать новый чертёж всему Московскому государству по все окрестные государства». Именно тогда были внесены на чертёж уже известные к этому времени все восточные земли. Тогда же было решено написать по чертежу книгу, то есть сделать его описание.

«Большой чертёж» до нашего времени не сохранился. Он исчез, возможно, сгорел, как и многие русские документы того времени, судьба которых была погибнуть в огне частых пожаров. Но время сохранило нам опись этого чертежа – «Книгу Большому чертежу» – это первое обстоятельное географо-картографическое сочинение наших предков. Территория, описанная в «Книге…», а следовательно, и изображённая на «Большом чертеже», огромна. Книга сохранила более полутора тысяч названий, многие из которых давно исчезли с современных карт…

Вот как описана в «Книге…» река Дон: «Река Дон вытекла из Иваня озера от Дедилова вёрст с 30, и потекла под Епифань; да ис тово же Иваня озера потекла река Шат и пала в реку Упу, выше города Тулы верст с 8 и больши. А выше Шата, верст с 6, пала в Упу речка Шиворонь; а выше Шиворони против Дедилова на Упе Костомаров брод; а в тот брод от Дивен и от Ельца дорога мимо Тулы к Серпухову, через засеку, в Щегловы ворота, Муравскои шлях».

«Большой чертёж» был первой общей картой Русского государства. Специалисты считают, что в него входили и планы Москвы или делались отдельно. Первые русские чертежи попали за рубеж и стали той основой, по которой составлялись планы столицы Русского государства, изданные в XVI столетии в Голландии, Польше и Германии.

Предшественник Алексея Михайловича. Официально история русского флота начинается с конца XVII века, с указа Петра I о создании такового. Но при этом исследователи часто ссылаются на постройку его отцом боевого корабля «Орёл», что случилось на треть столетия раньше. Но, как известно, попытки завести свой флот делал и Иван Грозный, причём весьма оригинальным способом.

В 1558 году, в самом начале Ливонской войны, войска Ивана IV захватили город Нарву, лежащий всего в 12 километрах от Балтийского моря. В скором времени он превратился в довольно оживлённый порт, куда устремились иностранные суда с различными товарами. В ответ шведы и поляки стали организовывать каперские корабли, капитаны которых получали охранные грамоты от правительств и высокопоставленных вельмож. Шведские и польские корсары грабили торговые суда голландцев, англичан, датчан, либо приводили их в свои гавани. Тогда русский царь решил сформировать собственную каперскую флотилию. В Европу в поисках подходящих людей направили послов.

Охотники пограбить, находясь под защитой царя, нашлись быстро. Из них наиболее известен Карстен Роде, капер датского короля Фредерика II. В 1570 году Роде выдали охранную грамоту, в которой говорилось: «Силой врагов взять, а корабли их огнём и мечом сыскать, зацеплять и истреблять, согласно нашего величества грамоты… А нашим воеводам и приказным людям того атамана Карстена Роде и его скиперов, товарищей и помощников в наших пристанищах на море и на земле в береженье и чести держать».

В грамоте оговаривалось, что Роде имеет право на 10 % добычи и обязуется продавать захваченные суда и товары в русских портах.

На острове Эзель (Сааремаа, Эстония) новоявленный русский корсар снарядил пинк – трёхмачтовое судно водоизмещением в 40 тонн. Корабль был вооружён тремя пушками, десятью барсами (орудиями меньшего калибра), восьмью пищалями и двумя боевыми кирками для проламывания бортов чужих судов. Экипаж пинка составляли 35 человек. Команда не имела права на добычу, так как каждый её член ежемесячно получал по шесть гульденов.

В июне пинк вышел в море. «Царёв атаман», или «русский адмирал», как называл себя Роде, начал действовать. К концу лета его флотилия состояла уже из шести вооружённых судов. Дерзость корсара (за 3 месяца захватил 17 купеческих кораблей) и быстрый рост его сил не на шутку встревожили шведскую корону. Сначала городской совет Данцига призвал все немецкие города «предотвратить господство московитов на море, пока это зло ещё не успело пустить слишком глубокие корни», а затем шведы повели на корсаров настоящую охоту, пытаясь загнать их в ловушку и уничтожить. Шведам однажды удалось настичь флотилию Роде и потопить несколько его судов, но остальные «московиты» прорвались к Копенгагену и укрылись в его порту под защитой пушек датского короля.

Район действия флотилии Карстена Роде

Спрятавшийся от шведских и польских военных кораблей в датских проливах, Роде начал грабить все суда, следовавшие в Копенгаген. Тут уже не выдержал Фредерик II, и удачливый капер вскоре был схвачен. Об этом датский король оповестил царя. В своём письме он объяснял, что арестовал «капера вашего царского величества, поелику тот стал имать корабли в датских водах, в Копенгаген с товарами через зунды идущие». Царь, зная, что корсары в общей сложности захватили 22 судна с товарами на общую сумму 500 тысяч ефимков (талеров), попытался было вытребовать Роде для судебного разбирательства в Россию, но Фредерик II на это не пошёл.

Была у Ивана Грозного мысль и об освоении Северного моря, по которому в Россию попали англичане. С этой целью (а также на случай вынужденной эмиграции) в Вологде строился довольно значительный флот. Интересен с этой точки зрения разговор царя с Джеромом Горсеем, служащим «Московской компании».

Иван поинтересовался, видел ли тот большие суда и барки в его северной столице. Англичанин ответил утвердительно.

– Какой изменник показал их тебе? – вспылил царь.

– Молва о них пошла, и народ сбегается смотреть на них в праздничные дни, так и я решился, с тысячами других, идти полюбоваться на их удивительную красоту, величину и странную отделку.

– Что у тебя означают слова «странная отделка»? – нахмурился Грозный.

– Изображение львов, драконов, орлов, слонов, единорогов, так отчётливо сделанных и так богато украшенных золотом, серебром, яркою живописью.

– Молодец! – похвалил царь иноземца. – Это верно, и, кажется, ты хорошо их высмотрел. Сколько их?

– Я видел не более двадцати, ваше величество!

– В скором времени ты увидишь сорок, и не хуже этих. Я доволен тобою. Без сомнения, ты можешь рассказать в иноземщине, что видел, – благосклонно произнёс Грозный и полюбопытствовал: – Говорят, что у вашей королевы, моей сестры, лучший флот в мире?

– Это правда, ваше величество.

– Чем же он отличается от моего?

– Силою и величиною: корабли могут пробиться вразрез волнам через великий океан и бурные моря.

– Как же они построены? – заинтересовался царь.

– Искусно, с острыми килями, не плоскодонные, с такими плотными и крепкими боками, что пушечный выстрел едва может пробить их.

– Что ещё? – допытывался Иван.

– На каждом корабле пушки и сорок медных орудий большого калибра, пули, мушкеты, порох, цепные ядра, копья и другие орудия защиты, сильные огненные снаряды, тысячи моряков и военных людей, солдат, капитанов, офицеров. На корабле дисциплина и ежедневная молитва. При этом в изобилии: пиво, хлеб, мясо, рыба, дичь, горох, масло, сыр, овсяная мука, водка, дрова, вода и прочее. Корабли эти годны для осады и разгрома сильнейших приморских городов и замков, грозны и воинственны, когда подают помощь, защищают союзников и друзей её величества.

…Конечно, у современного читателя могут возникнуть сомнения в отношении достоверности приведённого диалога. Но главное в нём сам факт разговора о флотах – русском и английском, ибо обязанностью Горсея было доносить о всех сторонах жизни Московской Руси. Об этом, кстати, он сам писал в посвящении своего труда Фрэнсису Уолсингэму, государственному секретарю при особе её величества: «Вполне понимая и чувствуя, как велики расположение и благосклонность, с какими Вы относитесь к моим успехам, и зная Ваше благородное желание иметь полные сведения о положении и событиях чужих стран, согласно Вашему совету и данным мне наставлениям, считаю долгом благодарности с моей стороны отдать отчёт о предметах, которые могут пригодиться на занимаемом Вами месте, и обо всём, что может быть принято к сведению другими лицами».

Несомненно, что сведения о попытке Ивана Грозного проложить свой путь через Северное море были англичанам небезразличны – конкурентов они на дух не переносили; и едва ли Горсей решился бы солгать в таком важном вопросе. Словом, размах планов у Грозного был широкий, и неслучайно Пётр I интересовался этой личностью.

Настоящее ужасало будущим. Первые 13 лет после венчания Ивана IV на царство (1547–1560) прошли, как говорили современники, «в тишине и управе». Но после смерти Анастасии, первой супруги царя, всё изменилось вдруг и разом: образцовый правитель и семьянин превратился в тирана и развратника. Русские летописцы писали о том, что к тишине царского благосердия пристала чуждая ему буря и превратила его многомудростный ум в яростный нрав; «и нача он многих от сродства своего сокрушати, тако же и вельмож под Сигклита своего».

Первыми пали (были отстранены от управления государством) лучшие друзья Ивана IV, его советники Алексей Адашев и Сильвестр (духовник царя). А. Курбский писал о начале неожиданной перемены в Русском государстве и методах его правления: «Вскоре по смерти Алексея Адашева и по изгнании Сильвестра потянуло дымом великого гонения и разгорелся в земле Русской пожар жестокости. Такого неслыханного гонения не бывало прежде не только в Русской земле, но и у древних языческих царей. Наш новоявленный зверь тут же начал составлять списки имён родственников Алексея и Сильвестра, и не только родственников, но всех, о ком слышал от своих клеветников».

Изборская «измена» натолкнула Грозного на мысль о ненадёжности населения Псковской и Новгородской земель. В последней находилось одно из владений его двоюродного брата Владимира Андреевича Старицкого. Князья Старицкие своей родовитостью не уступали Рюриковичам и с вожделением посматривали на царский престол. Им не доверяла Елена Глинская, не верил её сын (особенно после своей болезни 1553 года, когда Владимир Андреевич помедлил присягнуть царевичу-пелёночнику Дмитрию).

10 сентября Грозный вернулся из Вологды, где провёл всё лето, и сразу взялся за брата, который воеводствовал в Нижнем Новгороде. Князя Старицкого затребовали в Александровскую слободу. Владимир Андреевич явился со всей семьёй и остановился в трёх верстах от резиденции брата. Известив родственника о своём прибытии, стал ждать.

Грозный явился с большим отрядом опричников, которые окружили стан князя. Василий Грязной и Малюта Скуратов объявили Владимиру Андреевичу о его аресте за попытку отравить государя. Тут же представили «доказательство» – повара Иоанна.

С женой и детьми князя привели к царю. Все пали перед ним на колени, клянясь в своей невинности, требуя пострижения, то есть ухода в монастырь. Иоанн был неумолим.

– Вы хотели умертвить меня ядом – пейте его сами!

Подали отраву. Князь Владимир был готов умереть, но не из собственных же рук!

Тогда супруга его, умная и добродетельная женщина, видя, что спасения нет, твёрдо сказала мужу:

– Не мы себя, но мучитель отравляет нас: лучше принять смерть от царя, нежели от палача.

Князь простился с супругою, благословил детей и выпил яд, за ним – супруга и сыновья.

Расправившись с братом и его семьёй, Иоанн взялся за сопровождавших их лиц. «Сперва их для постыдного зрелища травили собаками, а затем они были застрелены и растерзаны ужасным образом. И их оставили лежать непогребёнными под открытым небом, птицам и зверям на съедение» (И. Таубе, Э. Крузе).

…Подводя итоги жизненного пути князя Владимира Старицкого, Карамзин писал: «Судьба несчастного князя Владимира произвела всеобщую жалость: забыли страх, слёзы лились в домах и в храмах. Никто не верил объявленному умыслу сего князя на жизнь государеву: видели одно гнусное братоубийство, внушённое более злобою, нежели подозрением».

«Живите и благоденствуйте в сём граде». Венцом террора 1570 года стал Новгородский поход Ивана Грозного. Царь и его кромешное воинство шли по маршруту Клин – Тверь – Медынь – Торжок – Выдропуск – Вышний Волочёк. С первого же почтового двора от Москвы начались грабежи: «Как только опричники подошли к яму Чёрная, так принялись грабить. Где великий князь оставался на ночь, поутру там всё поджигалось и спаливалось» (Г. Штаден).

Чтобы обрушиться на «противника» неожиданно, на дороге к Новгороду пресекалось всякое движение. Некоего всадника, дерзнувшего обогнать скопище карателей, Иоанн приказал разрубить на мелкие куски, а «обрезки членов смешать с придорожной грязью».

Около 16 декабря 1569 года опричники вошли в Клин, первый город бывшего великого Тверского княжества, некогда покорённого Иваном III. «Думая, что все жители сей области суть тайные враги московского самодержавия, Иоанн велел смертоносному легиону своему начать войну. Убийство, грабёж там, где никто не мыслил о неприятеле, никто не знал вины за собой; где мирные подданные встречали государя как отца и защитника. Дома, улицы наполнились трупами; не щадили ни жён, ни младенцев» (Н. Карамзин). От Клина до Твери кромешники шли с обнажённым оружием, обагряя его кровью мирных жителей.

В Твери каратели учинили настоящий погром. По свидетельству Г. Штадена, царь приказал грабить всё – и церкви, и монастыри, и дома обывателей. И. Таубе и Э. Крузе писали: «Вешали женщин, мужчин и детей, сжигали их, мучили клещами и иными способами, чтобы узнать, где были их деньги и добро».

По приказу Грозного опричники врывались в дома тверичей и уничтожали всё, что у них было. Рубили на куски сосуды и бочки, домашнюю утварь; уничтожали дорогие товары – сало, воск, шкуры, лён. Ни одна дверь или окно не должны были остаться целыми (это в условиях зимы!). Сжигались продовольственные запасы. Люди обрекались на умирание: 27 тысяч тверичей умерло от голода, 9 тысяч перебили опричники.

Малюта Скуратов уговаривает митрополита Филиппа благословить поход на Новгород. С картины Н. Неврева

В ста домах и двух тюрьмах Твери содержались иностранцы – пленные и их семьи. В разорённом городе они стали обузой для Иоанна и его правительства, поэтому были все, по выражению И. Таубе, «растерзаны и брошены под лёд» Волги.

Без всякого повода и необходимости при вступлении в Торжок по приказу царя сожгли живьём 30 псковичей «з жёнами и з детьми».

От Торжка до Новгорода 295 вёрст. На этом пути было десять ямских станций. Это не менее десяти суток движения войска. Не желая обнаружения своего движения, Грозный прошёл эти вёрсты без чрезвычайных эксцессов.

Передовые отряды опричников подошли к Новгороду 2 января 1570 года. Город сразу окружили крепкими заставами, «кабы ни един человек из града не убежал». Первым делом кромешники занялись богатым новгородским духовенством. Они заняли монастыри и опечатали казну в приходах города. Было арестовано несколько сотен игуменов, соборных старцев и попов. С каждого взыскивали по 20 рублей. Кто не мог заплатить этой пени, того ставили на правёж, то есть на публичное истязание (по А. Гваньини, царь повелел «избивати их насмерть»).

Опечатали дворы всех состоятельных людей: гостей, купцов, приказных. Последних даже оковали цепями, а их жён и детей стерегли по домам. По выражению Н. Карамзина, «царствовала тишина ужаса. Никто не знал ни вины, ни предлога сей опалы. Ждали прибытия государя».

Грозный остановился в Городище, в двух верстах от города. В воскресенье, 8 января, он отправился в Софийский собор. На Великом мосту его встретил архиепископ Пимен с чудотворными иконами. Не приняв святительского благословения, Иоанн возопил:

– Злочестивец! В руке твоей – не крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой, хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, предать польскому королю. Отсель ты не пастор, а враг церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова! (Новгородские летописи. СПб., 1879. С. 430).

И после этой «обличительной» речи Иван IV приказал Пимену служить литургию. Мало того, пошёл на торжественный обед в резиденцию владыки (то есть действовал по заранее принятому плану). Летопись сообщает об этом обеде: «Начат ясти, и возопи гласом великим яростию к своим князем и боярам… И тотчас повеле архиепископлю казну и весь двор его и келии пограбите, и бояр его и слуг переимати и за приставы отдати до своего государева указа. А самого владыку, ограбив, повеле за сторожа единаго отдати и крепко стрещи; и дати повеле из казны на всякой день за корм по 2 деньги на день. И около всего Великого Новгорода во всех монастырех повеле государь имати казны и иконы греческия, ризы драгия и колокола».

Что касается Пимена, Грозный приказал сорвать с него святительское облачение и во всеуслышание объявил:

– Менее всего надлежит тебе быть архиепископом, ну скорее флейтистом или волынщиком, а также вожаком медведей, обученных пляскам. Для этого лучше взять тебе жену, которую я тебе выбрал.

По версии литовского хрониста А. Гваньини (Описание Московии. М., 1997. С. 117), в качестве «супруги» Пимен получил от царя «жеребую белую кобылу». Этим откровенно циничным жестом Иоанн недвусмысленно обвинял владыку в скотоложстве.

Опальный Пимен, сообщает А. Гваньини, «был вынужден взгромоздиться на брюхатую кобылу. Когда он сел верхом, ему связали ноги под брюхом лошади, и сам царь сунул архиепископу инструменты (флейту, дудку и гитару), говоря: “Ну вот, у тебя есть инструменты твоего искусства. Итак, упражняйся на этих инструментах и отправляйся в труппу гитаристов в Московию”».

Погром Новгорода

Расправившись с церковным главой Новгорода, Иван IV взялся за его паству. Описание его «деяний» на этом поприще находим в повести «О приходе царя и великого князя Ивана Васильевича, всея Русии самодержца, како казнил Великий Новгород, еже оприщина и разгром именуется»: «Царь великий князь с сыном своим сед на судилище, и повеле приводити из В. Новгорода владычных бояр и служилых детей боярских, и гостей, и великих городских и приказных людей, и жёны и дети, и повеле пред собою люте мучитити». Что это был за суд, становится ясно при указании на то, что он продолжался пять недель и каждый день на казнь обрекалось от одной до полутора тысяч человек[28].

При казни использовалось некое изобретение – «поджар»: «И по многих неисповедимых муках и телеса их некоею составною мудростию огненною поджигати, иже именуется поджар».

Опалённых («поджаренных») людей гнали на большой мост через Волхов и оттуда бросали в воду, очищенную ото льда. При этом малых детей (!) привязывали к матерям и топили их вместе. По реке на лодках разъезжали опричники и с помощью багров и палиц «помогали» тем, кто не сразу шёл ко дну.

Утопили явно не одну тысячу людей, запрудивших Волхов, так как весной множество трупов стало причиной необычайно сильного паводка. По свидетельству современника, река не могла течь по своему руслу и разлилась по зеленеющим лугам и плодородным полям.

После «водной» расправы наступила очередь самого города. Как сообщает Новгородская третья летопись, царь «со всеми воинскими людьми поехал по всему городу и по всем посадам и повеле у всех градских жителей, во всех домах и в подцерковиях, и в полатах имения их грабити, и самих мужей и жён без пощадения и без остатка бити и грабить дворы, и в хоромах окна и ворота высекати».

Как и в Твери, опричники уничтожали всё, что не могли унести: запасы продовольствия, зерно, предметы домашнего обихода, лошадей и скот. В записках Г. Штадена читаем: «Были снесены все новые постройки, было иссеченно всё красивое: ворота, лестницы, окна». Посадских обывателей, которые пытались сопротивляться, убивали на месте. Р.Г. Скрынников писал: «Новгородский посад стал жертвой дикого, бессмысленного погрома».

Но хуже всего пришлось бедноте. 1570 год – это год голода и чумы. В поисках пропитания люди бежали в богатый Новгород. Иван IV приказал гнать нищих из города. Отмечались случаи людоедства. Царь приказал утопить в Волхове всех изобличённых в этом.

Бедственное положение основной массы населения России усугублялось мерами, принятыми Грозным против распространения эпидемии: «Все города в государстве, все монастыри, посады, деревни, все просёлки и большие дороги были заняты заставами, чтобы ни один не мог пройти к другому. А если стража кого-нибудь хватала, его сейчас же у заставы бросали в огонь со всем, что при нём было» (Г. Штаден).

Ограничения в перемещении населения очень способствовали «работе» опричников, которые разгромили новгородские «пригороды» – Ладогу, Карелу, Орешек и Ивангород. Кромешники жгли и разоряли деревни, церкви и монастыри в радиусе 200–300 вёрст от Новгорода. Некоторые историки называют это войной против собственного народа, скрывая под этим термином более трагическое явление – геноцид, то есть истребление беззащитных и несопротивляющихся.

«Погуляв» пять недель на родной сторонушке и насытившись кровушкой невинных соотечественников, Грозный неожиданно сменил гнев на милость. 12 февраля, в понедельник второй недели Великого поста, на рассвете, Иоанн призвал к себе по одному именитому человеку с каждой улицы Новгорода. Смертельно запуганные, они предстали пред владыкой. Но тиран «возрел на них оком милостивым и кротким» и тихо сказал:

– Мужи новгородские, все доселе живущие[29]! Молите Господа о нашем благочестивом царском державстве, о христолюбивом воинстве, да побеждаем всех врагов видимых и невидимых! Суди Бог изменнику моему, вашему архиепископу Пимену и злым его советникам! На них, на них взыщется кровь, здесь излиянная. Да умолкнет плач и стенание; да утешится скорбь и горечь! Живите и благоденствуйте в сём граде. Идите в домы свои с миром!

И пошли рабы Божии в дома свои, оставленные «благодетелями» без дверей и окон, без домашней утвари и запасов еды, радуясь тому, что не попали в число тысяч новгородцев, отправленных «благодетелями» к царю небесному.

Разгром Новгорода был так сокрушителен, что почти два десятилетия спустя при очередной переписи города, от которой в копиях сохранились писцовые книги, переписчики постоянно отмечали: «двор пуст», «место пусто».

Причины кровавого «новгородского дела» оказались тайной даже для его участников и современников. Трудно всерьёз принять версию об измене новгородцев. И не только потому, что Литва, равно как Ливонский орден и Швеция, всегда являлась для Новгорода большим врагом, чем Москва: варварский погром собственного государства, учинённый Иваном IV зимой 1569–1570 годов, практически ничего не изменил в управлении городом и землями новгородскими. Уже через два года царь жалует новгородскому архиепископу Леониду грамоту, в которой подтверждает прежние его права. Как и прежде, город управляется «пятиконецкими» старостами (Новгород делился на пять «концов»). За городом сохраняется чеканка собственной монеты. Новгородское наместничество по-прежнему самостоятельно в дипломатических сношениях с Ливонией и Швецией…

Другая версия – о заговоре в пользу князя Старицкого. Может быть, царь избивал в Новгороде его сторонников? Не похоже. За три месяца до начала похода вести о казни должны были достичь Новгорода. Зная характер Ивана IV, новгородцы, если бы ведали за собой вину, могли приготовиться к отпору… или к покаянию.

Кроме того, царь, расправлявшийся с каждым, кто во времена опричнины осмеливался давать в монастыри и церкви вклады на помин души казнённых, здесь, в самом Новгороде, перед возвращением в Москву выдал Кирилло-Белозерскому монастырю грамоту на «село Ветлинское Дмитровского уезда» для поминовения души князя Старицкого.

…После Новгорода Грозный намеревался взяться за Псков. 21 февраля горожане встретили его хлебом-солью и изъявлением полной покорности. Тем не менее все монахи и монастыри были ограблены до нитки. Опричники изымали деньги, кресты и иконы, драгоценную церковную утварь и книги. Людские потери были невелики: казнили игумена Псково-Печерского монастыря Корнилия, книжника Васьяна Муромцева и ещё десятка три псковичей (в основном духовных лиц, связанных с игуменом).

Это чудо летописи объясняют заступничеством юродивого Николы, которого посетил царь. Угощая Иоанна, юродивый предложил ему сырого мяса.

Царь отказался:

– Я христианин и не ем мяса в Великий пост.

– Ты делаешь хуже, – заметил Никола, – питаешься человеческою плотию и кровию, забывая не только пост, но и Бога!

Юродивые почитались в народе почти как святые, они были воплощением его совести. Поэтому гневливый владыка сдержал себя, а Никола, провожая его, напутствовал:

– Хватит мучить людей, уезжай в Москву, иначе лошадь, на которой ты приехал, не повезёт тебя обратно.

Царь не внял данному ему совету, приказав снять колокола с Троицкого собора. Тут же пал его лучший конь. Трусливый и суеверный деспот в ужасе бежал из Пскова.

Новгородская интермедия закончилась. Подводя её итоги, Р.Г. Скрынников писал: «В истории кровавых “подвигов” опричнины новгородский погром стал самым отвратительным эпизодом. Бессмысленные и жестокие избиения ни в чём не повинного новгородского населения навсегда сделали самое понятие опричнины синонимом произвола и беззакония».

Тишина ужаса. С февраля по июль 1570 года в Александровской слободе расследовалось дело новгородского архиепископа Пимена. Собирались доносы и улики, производились аресты. Из подследственных выбивались и выжигались нужные показания.

25 июля на Торговой площади Китай-города поставили 18 виселиц, разложили большой костёр, над которым повесили огромный котёл. Увидев эти страшные приготовления, люди поспешили разбежаться по своим домам, бросив лавки с товаром. В воцарившейся тишине раздавался лишь звон бубнов – на площадь въезжал Грозный.

Иоанн был в полном военном облачении – «в доспехе, в шоломе и с копиём». Вид пустой площади озадачил тирана, что-то мелькнуло человеческое в его замутнённом сознании. Но ярость и жажда расправы тут же погасили искорку гуманности. По его приказу опричники начали сгонять москвичей к месту казни.

– Народ! Увидишь муки и гибель; но караю изменников! Ответствуй: прав ли суд мой?

Люди, уже попривыкши к ужасам постоянных казней, «велегласно» отвечали:

– Да живёт многие лета государь великий! Да погибнут изменники.

После «одобрения» его намерений Иоанн приступил к действию. Из толпы осуждённых вывели 180 человек, и царь даровал им, как менее виновным, жизнь и свободу. Помилованные были переданы на руки земским боярам и дворянам, которым Грозный заявил:

– Вот, возьмите, дарю их вам, принимайте, уводите с собой, не имею никакого суда над ними.

Казни начались с членов земской Боярской думы. Первыми взошли на эшафот печатник[30] И.М. Висковатый, чиновник опытнейший в государственных делах, и главный казначей Н.А. Фуников, верный слуга царства от юности до преклонных лет. Думный дьяк развернул свиток и начал читать: «Иван Михайлов, бывший тайный советник государев! Ты служил неправильно его царскому величеству и писал к королю Сигизмунду, желая предать ему Новгород. Се первая вина твоя!»

Ударив Висковатого плёткой, дьяк продолжал чтение: «А се вторая, меньшая, вина твоя: ты, изменник неблагодарный, писал к султану турецкому, чтобы он взял Астрахань и Казань». Ударив ещё раз беззащитного пленника своей страны, дьяк закончил чтение: «Ты же звал и хана крымского опустошать Россию: се твоё третие злое дело!»

Согласно прочитанному обвинительному акту, глава Посольского приказа, занимая 21 год высший дипломатический пост, только и делал, что натравливал соседей на свою страну. Услышав эту ахинею, Висковатый, человек смиренный и великодушный, воскликнул:

– Свидетельствуюсь Господом Богом, ведающим сердца и помышления человеческие, что я всегда служил верно царю и отечеству. Слышу наглые клеветы: не хочу более оправдываться, ибо земной судия не хочет внимать истине; но Судия Небесный видит мою невинность. И ты, о государь, увидишь её пред лицом Всевышнего!

По свидетельству А. Гваньини, Висковатый обратился не к царю, а ко всему кагалу опричников:

– Несчастные вы люди вместе с великим князем. Разбойники вы и прислужники его бессовестных деяний. Проливаете вы незаслуженно невинную кровь. Вы поступаете как тираны, право и неправо посылаете смертных на гибель. Всё, в чём вы меня обвиняете, совершенно ложно, но для вас нет ничего легче, чем погубить невиновного. Но придёт час, которого вы не ждёте. Бог когда-то вас накажет и сурово за всё покарает.

Кромешники сорвали с Висковатого одежду и голым привязали к большому кресту. По желанию Грозного роль палачей взяли на себя присутствовавшие на площади дворяне и приказные. Первым к истязаемому подошёл Малюта Скуратов и отрезал казнимому ухо… К великой досаде Иоанна, Висковатый быстро отдал Богу душу.

Казначей Фуников-Карцев тоже с достоинством принял смерть, бросив царю:

– Се кланяюсь тебе в последний раз на земле, моля Бога, да примешь в вечности праведную мзду по делам своим!

Сего несчастного фактически сварили, попеременно поливая кипятком и холодной водой.

Казни продолжались четыре часа. Жертвами террора стали 120–130 человек. В основном это были новгородские дворяне и приказные из Александровской слободы. Завершил Грозный этот день «визитом» к вдовам Фуникова и Висковатого. Н. Карамзин пишет: «Приехал к нему в дом, смеялся над их слезами; мучил первую, требуя сокровищ. Хотел мучить и 15-летнюю дочь её, но отдал её сыну царевичу Иоанну[31], а после вместе с матерью и с женой Висковатого заточил в монастырь, где они умерли с горести».

На этом летние злодеяния не кончились. До 8 августа было казнено ещё от 60 до 80 человек. Расправлялись уже не с самими «преступниками», а с их жёнами и детьми. Умерщвляли целыми семьями (Тулуповых, Ростовцевых, Румянцевых и других). При этом женщин и детей топили.

По утверждению английского дипломата Джерома Горсея, подобные расправы производились и в Александровской слободе: «Многие были убиты ударами в голову и сброшены в пруды и озёра около слободы. Трупы их стали добычей огромных щук, карпов и других рыб, покрытых таким жиром, что ничего, кроме жира, на них нельзя было разглядеть».

Не забыл Грозный и о пленных. Как пишет А. Гваньини, посетив три тюремные башни, он приказал «иссечь» их топорами и мечами на мелкие части (среди «казнённых» были и дети). Изрубленные трупы опричники вывезли за город и соорудили из них три холма, слегка присыпав их землёй.

Репрессии чрезвычайно усилили опричное руководство. Царь увидел в этом угрозу своей тирании и начал избавляться от самых близких и самых доверенных лиц. Первым среди них был А.Д. Басманов, «воевода мужественный, но бесстыдный угодник тиранства». Убийцей Алексея Даниловича стал его сын Фёдор, содомит, без которого Иоанн не мог ни веселиться на пирах, ни свирепствовать в диких расправах над подданными.

Приводя этот факт, подтверждённый многочисленными современниками, Карамзин тем не менее пишет: «Да будет сие страшное известие вымыслом богопротивным, внушением естественной ненависти к тирану, но клеветою!»

Ближайшим клевретом для сердца Грозного был оружничий Афанасий Вяземский. Царь имел к нему неограниченную доверенность, только из его рук принимал лекарства своего врача Арнольфа Лензея, а по ночам распространялся о своих тайных намерениях и садистских умыслах. Всё кончилось однажды и разом.

Как-то Иоанн вызвал Вяземского для очередной приватной беседы. Душевно поговорили, и царь отпустил любимца. И что же узрел князь, вступив во двор своей усадьбы? Вся дорожка, ведшая к дому, была завалена трупами его обслуги. Опытный царедворец, сам погубивший не одну христианскую душу, сразу всё понял: это конец! Конец его кровавой карьере, а может, и жизни. Но он «не показал ни изумления, ни жалости. Прошёл мимо в надежде сим опытом своей преданности обезоружить государя».

И не ошибся. Царь приговорил Афанасия всего лишь к торговой казни. Оружничего били на рыночной площади палками, принуждая каждый день носить от 300 до 1000 рублей. Когда закрома Вяземского истощились, его сослали в Городецкий посад на Волге, где «счастливец» умер в местной тюрьме в «железах».

За Басмановыми и Вяземским последовал ряд достойных сынов России, вся «вина» которых заключалась в их заслугах и богатстве. Назовём наиболее известного из них. «Славный воевода, от которого бежала многочисленная рать Селимова, который двадцать лет не сходил с коня, побеждая и татар, и Литву, и немцев, князь Пётр Семёнович Оболенский-Серебряный, призванный в Москву, видел и слышал от царя одни ласки. Но вдруг легион опричников стремится к его дому кремлёвскому. Ломают ворота, двери и пред лицом, у ног Иоанна отсекают голову сему ни в чём не повинному воеводе» (Н. Карамзин).

Перечислив последние жертвы опричного террора 1570 года, наш первый историк восклицал: «Таков был царь, таковы были подданные! Ему ли, им ли должны мы наиболее удивляться? Если он не всех превзошёл в мучительстве, то они превзошли всех в терпении».

Последнее свойство русского народа Карамзин объяснял верой в божественность власти, всякое сопротивление которой беззаконно. Удобная философия для власти предержащей. Из поколения в поколение она впитывалась в сознание каждого с молоком матери и дошла до абсурда в учении Льва Толстого.

…Начиная своё горестное повествование о московских казнях, Карамзин писал, что их целью было, «чтобы столица, приученная к ужасам, ещё могла изумиться». Не получилось. «Иоанн достиг высшей степени безумного своего тиранства. Мог ещё убить, но уже не мог изумлять россиян никакими новыми изобретениями лютости».

Повесть. Долгое время в произведениях древнерусской литературы фигурировали только реальные исторические лица: князь Игорь и жена его Ярославна в «Слове о полку Игореве», Дмитрий Донской и его соратники в повестях цикла о Мамаевом побоище… Первое вымышленное лицо встречается только в повести о царе Иване Грозном и купце Харитоне Белоулине. Её рукопись составляет несколько обтрёпанных листов, привезённых в 1923 году из города Пустозёрского.

В повести весьма достоверно передаются события 1574 года: «В лето 7082-го[32] на второй неделе по пасце во вторник в утре, по указу великого государя, на Пожаре, среди Москвы, уготовлено 300 плах, а в них 300 топоров, и 300 палачей стояху у плах онех. Москоскии же князе и бояре и гости, всякого чину люди, зряще такую належащую беду, страхом одержимы были.

Егда же бысть третий час дни, царь и великий князь Иван Васильевич выехав на площадь в чёрном платье и на чёрном кони с сотники и стрельцы и повелел палачам имати по человеку из бояр и из гостиной сотни. Людие же зрящи, наипаче в недоумении быша, понеже никакие вины не ведуще».

Пока зрители удивлялись, палачи схватили семерых из гостиной сотни и быстро расправились с ними. Но с восьмым вышла заминка. Им оказался Харитон Белоулин. Палач никак не мог склонить его на плаху, ибо Харитон был «велик возрастом и силён вельми». Сопротивляясь палачу, он кричал И. Грозному:

– Почто, царю великий, неповинную нашу кровь проливаеши?

Для XVI столетия это было непростительной дерзостью. На Белоулина набросились другие палачи. С горем пополам отсекли протестанту голову. И тут начались чудеса.

Голова казнённого вырвалось из рук палачей и начала прыгать «семо и овамо» (туда и сюда). Труп же вскочил на ноги и начал трястись, обливая кровью окружавших его. Палачи попытались повалить обезглавленное тело, кровь из которого, падая на них, «светляся и играя красно вельми, яка жива вопия и не отмываяся».

Царь, видя всё это, впал в сомнение и, объятый ужасом, удалился в Кремль. В шесть вечера пришёл его приказ прекратить казни. «Труп же той трясыйся весь день и во 2 час нощи паде сам на землю».

…На этом повесть об Иване Грозном и Харитоне Белоулине заканчивается. Учёные единогласно отмечают её особенность – главными действующими лицами являются купцы.

С гостиной сотни начинаются в повести казни, хотя в действительности первыми казнили представителей высшей знати. Героем повести, спасшим своей дерзостью множество обречённых, является купец, наделённый чертами богатыря телом и духом.

Такое повышенное внимание к торговым людям заставляет предположить, что повесть родилась в купеческой среде. Автор её москвич, современник описанных им событий.

Повесть о царе Иване Васильевиче и купце Харитоне Белоулине получила широкое распространение в XVI–XVII веках. Это свидетельствует о появлении в это время значительной массы читателей, которые интересовались прошлым страны, но ещё «не доросли» до освоения летописи и нуждались в популярной литературе, увлекательной по форме и содержанию.

Даниил Альшиц, знаток эпохи Ивана Грозного, писал по поводу литературы такого рода: «Беллетристика, ещё не вылупившаяся из летописной скорлупы, тем не менее всё громче и чаще заявляет о себе. С другой стороны, как это видно на примере повести о купце Харитоне Белоулине, произведения такого жанра полны исторических реалий. Уже став произведениями литературы, они не теряют значения исторических источников».

Восьмой венец

Второе отречение. Современник Ивана IV немецкий авантюрист Генрих Штаден говорил о царе:

– Только он один правит! Всё, что ни прикажет он, – всё исполняется, и всё, что запретит, – действительно остаётся под запретом. Никто ему не перечит: ни духовные, ни миряне.

И вдруг в сокращённом рукописном «Временнике» под 1574 годом появляется такая запись: «Казнил царь на Москве, у Пречистой, на площади в Кремле многих бояр… В то же время произволил царь Иван Васильевич и посадил царём на Москве Симеона Бекбулатовича и царским венцом его венчал. А сам назывался Иваном Московским и вышел из города, жил на Петровке. Весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях. И как приедет к царю Симеону, ссаживается от царёва места далеко, вместе с боярами».

До нашего времени дошло несколько грамот Ивана Грозного, обращённых к этой подставной фигуре. Самая любопытная из них относится к 30 октября 1575 года: «Великому князю Симеону Бекбулатовичу всеа Русии сю челобитную подал князь Иван Васильевич Московский и дети его, князь Иван и князь Фёдор Ивановичи Московские». А в челобитной пишет: «И как, государь, переберём людишка, и мы к тебе, ко государю, их списки принесём, и от того времени без твоего, государева, ведома ни одного человека не возьмём. А которых людишок приимем, и ты б, государь, милость показал, вотчинишок у их отнимать не велел, а ис поместишок их им хлебишко и денжка и всякое их рухлядишко велел отдати…»

Словом, по форме грамота Иоанна – обращение вотчинника к верховному сюзерену. Едва не дошло до коронации Симеона. Правда, в разговоре с английским послом Грозный опроверг разговоры об этом:

– Дело ещё не окончательное, и мы не настолько отказались от царства, чтобы нам нельзя было, когда будет угодно, вновь принять сан.

Иван IV даже показал семь своих венцов и другие знаки царского достоинства, которые оставались у него. Но, по замечанию польского историка Казимира Валишевского, слух о коронации Симеона пустил сам Грозный, а потом отрицал свои же слова. «Однако восьмой венец, кажется, некоторое время красовался на голове Симеона», – писал Валишевский.

Что же это был за человек, более года восседавший на престоле Рюриковичей, и как он на него попал? В 1558 году Иван Грозный пригласил к себе на службу татарина Бек-Булата. Он был Чингизидом – прямым потомком ханов Золотой Орды, внуком Ахмата, противостоявшего когда-то русским войскам на реке Угре. У Бек-Булата был сын Саин-Булат, который продолжал службу родителя после его гибели.

Сначала Саин-Булат именовался астраханским царевичем. Потом Грозный сделал его ханом в Касимове, а затем – касимовским царём (предшественники Саин-Булата удостаивались лишь титула царевича). В качестве касимовского царя этот потомок Чингисхана принимал участие в Ливонской войне, но в отличие от своего далёкого предка славы на поле брани не снискал.

В июле 1573 года Саин-Булат крестился и стал именоваться Симеоном Бекбулатовичем. А вскоре Грозный женил его. Суженой Симеона стала Анастасия Мстиславская, дочь влиятельного боярина князя Ивана Фёдоровича, бывшего главы земщины. Все эти курбеты понадобились царю, чтобы отречься от своих владений и подданных в пользу татарского выкреста.

Но ни показная почтительность Грозного по отношению к новому правителю, ни смирение и угодливость царя не могли обмануть его современников – опричнина тоже начиналась с мнимого отречения. Бояре и церковные иерархи в недоумении разводили руками и выжидали. А основания для этого были.

На престол Симеон сел с титулом «великого князя всея Руси», но Иван IV в 1547 году провозгласил себя царём, поэтому и на его креатуру перенесли это титулование. И хотя под именем и гербом Симеона Бекбулатовича выходили государственные указы и пожалования, дьяки многочисленных городов и весей России предпочитали на них отписываться, а отвечали только князю Ивану Московскому. Не доверили Симеону и распоряжения царской казной. Словом, недолго музыка играла. В августе 1576 года Симеон в одночасье был сведён с престола московских государей. Недавний соправитель Грозного с титулом великого князя Тверского был выдворен из столицы. Когда-то тверские князья были главными соперниками Москвы; во второй половине XVI столетия от прежнего величия остались разорённая Тверь, Торжок и Микулинский уезд. Но Симеон не притязал на большее. Имея маленький двор, приказы, дворец, землю и «людишек своих», он довольствовался тем, что его по-прежнему именовали царём.

В 1584 году Иван Грозный умер, и для Симеона начались тяжёлые времена. За Фёдора Иоанновича практически правил Б. Годунов. Сильные соперники ему были не нужны. Первым последовал в монастырь И. Мстиславский. Вслед за ним был лишён титулов и имений его зять. Симеона Бекбулатовича выслали в тверское село Кушалино.

Со смертью Фёдора Иоанновича прекратилась династия Рюриковичей. Встал вопрос о выборе царя. Вот тогда-то и вспомнили, что таковой фактически есть, что по родовитости ни одна русская фамилия ему не чета. Но Годунов быстро подавил эти помыслы бояр, заставив их присягать себе. При этом подданные в обязательном порядке давали обещание «не хотеть на царство Симеона» (!). От ближайших бояр Годунов потребовал, чтобы они не роднились с бывшим правителем, не знались с ним. Самого Симеона от прямых преследований Бориса спасла слепота. Впрочем, некоторые современники полагали, что здесь не обошлось без вмешательства Годунова.

Опасным конкурентом посчитал слепого, сломленного двадцатилетними преследованиями старца и Лжедмитрий I. Симеона постригли в Кирилло-Белозерский монастырь. 3 апреля 1606 года он стал старцем Стефаном.

Лжедмитрия сменил «выкрикнутый» царь Василий Шуйский. Популярности он ни у кого не снискал, прав на престол не имел, а потому сразу вспомнил о старце Стефане. И последовал несчастный инок на далёкие Соловки, где шесть лет провёл в великой нужде и под строгим надзором.

Борьба за власть привела к тому, что в 1611–1613 годах на российском престоле законного царя вообще не было. Это принесло облегчение участи Симеона Бекбулатовича. «По совету всея земли» его вернули в Кирилло-Белозерский монастырь.

Последние годы Симеон жил в Москве, всеми покинутый и забытый. Умер он 5 января 1616 года, пережив жену и всех своих многочисленных детей. Похоронили его в Симоновом монастыре, который одно время служил местом упокоения великих русских князей. На надгробном камне была сделана следующая надпись: «Лета 7124 году генваря в 5 день преставился раб Божий царь Симеон Бекбулатович во иноцех схимник Стефан».

Так закончились тридцатилетние злоключения человека, никогда не рвавшегося к власти, чрезмерному богатству и славе. Волею случая он был ханом, царём и великим князем, мусульманином и православным. Трижды менял имя. Пережил шесть царей, сам в сознании многих оставаясь царём. Этот титул и поглотил жизнь Симеона Бекбулатовича.

…На основании всех бед и напастей Симеона современный писатель А.А. Бушков сделал вывод о том, что кратковременный соправитель Грозного имел на это какие-то права и разделение царства на земщину и опричнину не было блажью, дурью всесильного деспота.

«Чересчур уж много для “марионетки”, “совершенно незначительной личности”, – пишет Бушков. – Полное впечатление, что московский царь таким путём избавлялся от опасного претендента, обладавшего весомыми правами. Претендента, к которому относились крайне серьёзно, – отсюда и чрезвычайные меры».

Этот вывод отвечает концепции Бушкова, которую он развивает в книге «Россия, которой не было». Но на наш взгляд, данное логическое построение лишено всяких серьёзных оснований, так как в отечественной истории можно найти немало примеров вопиющей жестокости в отношении абсолютно беспомощных жертв. Достаточно вспомнить расправу Романовых с пятилетним сыном Марины Мнишек (повешен) и годовалым императором Иоанном VI Антоновичем (заключён в Шлиссельбургскую крепость, а позднее убит).

Двоецарствие 1575–1576 годов до сего дня не получило какого-либо серьёзного историко-правового обоснования и едва ли когда-либо получит, так как данный феномен лежит в основе психической неуравновешенности Ивана Грозного. Это был своего рода эксперимент над забитым и замордованным населением огромной страны, населением, которое веками жило под страхом наказания: от господ местных и пришлых, от бояр и государей московских, от Господа Бога, наконец.

Этой психологией страха были пронизаны все слои русского общества, включая царя. Известно, что Иван Грозный боялся за свою жизнь, вёл даже переговоры с Англией на предмет вынужденной эмиграции. Выдвинув на какое-то время соправителя, он, возможно, хотел увидеть общую реакцию. Её можно выразить знаменитой фразой нашего гениального поэта: «Народ безмолвствует». Да, этот государь полностью изведал как всю меру безграничности власти, так и меру безграничности терпения подданных, случайных насельников громаднейшей территории, которой, по-видимому, так и не суждено стать цивилизованным государством (наглядным доказательством этой мысли является беловежский «эксперимент»).

Первая аптека. В 1581 году, по просьбе Ивана Грозного, английская королева Елизавета прислала в Москву доктора Якоби и аптекаря Джемса Френча. В связи с этим в столице была создана аптека и учреждена должность аптечного боярина; в качестве такового был назначен Афанасий Вяземский.

Аптека располагалась в Кремле, напротив Чудова монастыря, в одном здании с Аптекарским приказом. Основной задачей последнего являлся контроль за работой иностранных лекарей.

Называлась аптека «Верхней» или «Царской». Она обслуживала только семью государя и её ближайшее окружение. При Михаиле Фёдоровиче, первом царе из династии Романовых, лекарства стали отпускать и в войска, что говорит о значительном расширении деятельности аптеки.

Сохранился список докторов, присылавшихся из Англии по личным просьбам Грозного. А это свидетельствует о том, что здоровьем царь похвастаться не мог и на Бога особых надежд не возлагал. Православного государя не смущало даже то обстоятельство, что лекари были не только иноземцами, но и другой веры – нехристи для русского человека. Лекарства – «отборные лечебные средства» – хранились в особой комнате («казёнке») за печатью приказного дьяка. Приём лекарств Грозный обусловил строгим правилом – только из рук своего любимца князя Афанасия Вяземского. Тиран был труслив и подозрителен.

Простые смертные ещё никаких докторов не знали и лечились народными средствами, и в первую очередь – лекарствами из растений: полыни, крапивы, подорожника, багульника, «злоненавистника» (бодяга), цветов липы, коры ясеня, листьев и сока берёзы, лука, чеснока, хрена… Народные рецепты бережно передавались из поколения в поколение и собирались в многочисленные травники.

Делали народные умельцы и хирургические операции. В «Изборнике Святослава» (XI век) говорится о лечцах-рязальниках, которые умели разрезать ткани, ампутировать конечности, другие больные или омертвевшие части тела, делать лечебные прижигания раскалённым металлом. В XVI столетии уже проводились операции с черепосверлением и черепорассечением. Усыпляли больных при помощи мандрагоры, мака и вина.

Инструментами были пилки, ножницы, долота, топоры и щупы. Их «протягивали» через огонь. Раны обрабатывали берёзовой водой и вином, зашивали нитями из льна и конопли, тонких кишок и жил животных. Для извлечения металлических осколков применяли магнитный железняк. Делали даже ножные протезы. Словом, ни на иноземных докторов, ни на царскую аптеку не рассчитывали.

* * *

1581 год. Грозный ввёл заповедные годы, в которые крестьяне не имели права покидать своих господ даже в Юрьев день. Крестьяне ответили на это массовыми побегами. Под Москвой стояли совершенно пустые сёла. Города Углич, Дмитров и Новгород практически были брошены их обитателями, в Можайске пустовало 89 % домов, в Коломне – 92 %, в Новгородском крае – 93 % пустующих земель.

Царские лекари. При Иване Грозном у Москвы установились особенно тесные связи с Англией. Современники даже называли Ивана IV «английским царём». Российский самодержец довольно часто обращался по различным вопросам непосредственно к королеве Елизавете I. Как-то попросил прислать искусного лекаря. Королева рекомендовала Грозному итальянского врача Арнольфа. Царь принял совет Елизаветы и направил в Лондон «грамоту опасную Арнолу дохтору да брату его Якову». То есть гарантировал врачу безопасность пребывания в России и определённые условия занятия врачебной практикой.

Арнольф проработал в Москве семь лет, с 1564 по 1571 год. Поскольку русского языка он не знал, в помощь ему определили померанского дворянина Шлихтинга. Довольно быстро Арнольф добился расположения царя в качестве его первого медика, но, соблюдая дистанцию, Грозный тем не менее лекарств непосредственно из его рук не принимал.

Находясь всё время при царском дворе, Арнольф был свидетелем многочисленных диких выходок российского деспота. Так, во время одного застолья Грозный обварил щами и ударил ножом князя Гвоздева, но, быстро опомнившись, приказал кликнуть лекаря. Позвали Арнольфа.

– Исцели слугу моего доброго, – распорядился Иван. – Я поиграл с ним неосторожно.

– Так неосторожно, – заметил врач, – что разве Бог и твоё царское величество может воскресить умершего: в нём уже нет дыхания.

Сказать такое царю-ироду было равносильно смертному приговору, но Грозный стерпел. «Почему?» – не раз задавались вопросом историки и объясняли это так.

Каждый средневековый медик был не только врачом, но и астрологом. В Западной Европе вплоть до начала XVIII столетия на медицинских факультетах изучали астрологию. То есть каждый врач в той или иной степени владел ею. Это, кстати, было одной из причин благосклонного отношения Грозного к Арнольфу. Царь хотел не только обезопасить себя от недугов сегодняшнего дня, но и знать свою судьбу. Князь Андрей Курбский писал своему недругу по этому поводу: «Ты, как здесь нам говорят, собираешь чародеев и волхвов из дальних стран, вопрошаешь их о счастливых днях, поступая подобно скверному и богомерзкому Саулу, который приходил к Фортунисе, женщине-чародейке, расспрашивая её о предстоящем сражении».

Арнольф, дитя своего времени, делал астрологические прогнозы не только для царя, но и в отношении собственной персоны. Прогнозы говорили о том, что царский гнев обойдёт его стороной; это и придавало решительности и смелости действиям эскулапа. Известно, что Арнольф обманул Грозного – князь Гвоздев остался жив. Дошло до того, что врач прятал в своём доме опального князя Вяземского. Всё сходило с рук первому медику психически неуравновешенного государя. И умер он не от его гнева, а от несчастного случая, от всеобщей беды, обрушившейся на Москву во время набега крымских татар в 1571 году. Вот что сообщает об этом Н.М. Карамзин: «24 мая, в праздник Вознесения, хан подступил к Москве и велел зажечь предместья. Людей погибло невероятное множество. Главный воевода, князь Бельский, задохнулся в погребе на своём дворе, также боярин Михайло Иванович Вороной, первый доктор Иоаннов, Арнольф, и 25 лондонских купцов».

Иностранцы здесь упомянуты, конечно, неслучайно – русскому правительству пришлось отчитываться за них перед Лондоном. И весьма значимо, что царский врач назван сразу же за первыми лицами государства.

Элизиус Бомелиус тоже был личным врачом и астрологом Иоанна, на Руси его называли Елисеем Бомелием. Звездочёт и знахарь, маг и «сердцевед», он объявился в Москве в 1570 году. В столицу его привёз русский посол в Англии Савин.

Прошлое Бомелия темно, как южная ночь. Достоверно известно только, что около 1560 года он обосновался в Лондоне, где изучал медицину в Кембридже и занимался астрологией. Увлечение последней привело к тюремному заточению. Вызволил Бомелия из узилища Савин.

Появление в охваченной чумой Москве заморского лекаря, который во всеуслышание заявлял, что не боится ни чумы, ни огня, ни клинков, ни стрел, ни даже самой смерти, было воспринято суеверным Иоанном как знак свыше, дававший ему шанс на избавление от многих бедствий. Велеречивый, сыпавший латинскими словечками, знавший секреты приготовления многих ядов и целебных снадобий, Бомелий сразу расположил к себе царя.

Влияние Бомелия при дворе ещё больше возросло после того, как он заявил царю, что на нём лежат чёрные чары, а две его супруги были погублены завистниками и чернокнижниками. Свои пророчества и уверения Бомелий подкрепил тем, что дал Иоанну склянку с микстурой, призванной уберечь самодержца от яда, порчи и сглаза.

С этого времени Елисей Бомелий неотлучно находился при Грозном. На царских пирах и потехах, на охоте и кровавых расправах, во время приёма иностранных послов чародей следил за состоянием Иоанна, давал предупредительные советы и предостерегал от скрытых недругов. Ссылаясь на звёзды, Елисей говорил Иоанну о том, какое влияние оказывает на развитие событий Луна, какова роль воинственного Марса и томной Венеры в жизни царствующих особ. Сыпля латинскими терминами, Бомелий уверял царя, что планеты и звёзды выстраиваются как нельзя лучше для русского государя и призывают его к активной деятельности как в собственной стране, так и за рубежом.

Царедворцы ненавидели звездочёта, так как тот, ссылаясь на звёздные расчёты, указывал Иоанну на его мнимых врагов, с которыми, конечно, не церемонились. По мнению некоторых историков, именно по наущению Бомелия опале подверглись такие видные и уважаемые люди того времени, как князья Михаил Воротынский, Никита Одоевский и Пётр Куракин, боярин Михайло Морозов с двумя сыновьями и супругою Евдокией, окольничие Пётр Зайцев и Григорий Собакин, псковский игумен Корнилий и новгородский архиепископ Леонид. Нередко в своих расправах над неугодными Иоанн Грозный использовал яды, которые весьма искусно изготавливал Бомелий. Так, от медовой чаши с Елисеевым ядом, поднесённой самим царём, в одночасье и без мучений скончался воевода Митьков. Бомелий подозревался современниками в отравлении князей Прозоровских, второй жены сына Иоанна – Параскевы Михайловны Соловой, стрелецкого воеводы Фёдора Мясоедова.

Но, как говорится, всему бывает конец. Как-то, играя с звездочётом в шахматы, Грозный спросил, что ждёт его и весь царский род. Елисей подошёл к магическому хрустальному шару, обхватил его руками и закрыл глаза. Вдруг лицо его исказила гримаса ужаса. Когда же Бомелий открыл глаза, то, потрясённый увиденным, сообщил самодержцу: старший сын его примет смерть от руки царской, средний безвременно умрёт, а младший заколется в припадке неизлечимой болезни. Держава же Иоаннова будет лежать во прахе. «И буде Русь мучиться в корчах, аки роженица, производящая на свет новое и чистое дитя» – таковы были последние слова Бомелия, ставшие для него роковыми.

Разгневавшись на Елисея, царь ударил неосмотрительного прорицателя по голове серебряным кубком. Три дня Бомелий лежал без памяти между жизнью и смертью, однако врачам Иоанна IV удалось спасти раненого звездочёта.

Оправившись от раны, нанесённой царём, Бомелий стал задумываться о своём пошатнувшемся положении при дворе. Серьёзные противники из числа окружения Иоанна Грозного докладывали царю о мнимых и действительных кознях «Елисейки без роду, без племени». Вскоре тот действительно вступил в сговор с ненавистными Иоанну Грозному псковскими боярами. В одну из ночей, прихватив нажитое золото, Елисей бежал из Москвы. Но уже через сутки на пути к Пскову Бомелий был схвачен и в цепях привезён в Первопрестольную. После жестоких пыток, во время которых звездочёт выдал всех сообщников, он подвергся мучительной казни. По воспоминаниям современников, опального мага вначале вздёрнули на дыбе, вывернули все суставы, вывихнули ноги пятками вперёд, а затем заживо сожгли.

Так закатилась звезда авантюриста.

Сыноубийца? По-видимому, мало найдётся в нашей стране людей, которые не видели бы картины (или репродукции с неё) И.Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». А отсюда – твёрдое убеждение многих, что царь действительно убил своего любимого старшего сына.

Так ответит немалое число читателей, ведь Илья Ефимович не выдумал сюжет своей картины, а писал её на основе солидных исследований. На это мы возразим следующим замечанием Н.К. Михайловского: «Наша литература об Иване Грозном представляет иногда удивительные курьёзы. Солидные историки, отличающиеся в других случаях чрезвычайной осмотрительностью, на этом пункте делают решительные выводы, не только не справляясь с фактами, им самим хорошо известными, а даже прямо вопреки им. Умные, богатые знанием и здравого смысла люди, привыкшие обращаться с историческими документами, видят в памятниках то, чего там днём с огнём найти нельзя, и отрицают то, что явственно прописано чёрными буквами по белому полю».

Наглядной иллюстрацией к этой мысли известного русского публициста является широко распространённая легенда об убийстве Иваном IV своего сына. Создал её и пустил в ход монах-иезуит Антоний Поссевин. В 1581 году он приехал в Москву как посредник в переговорах русского царя со Стефаном Баторием. В ходе Ливонской войны польский король взял русские города Полоцк и Великие Луки, осадил Псков.

Пользуясь тяжёлым внешнеполитическим положением Русского государства, папа Григорий VIII надеялся добиться от царя значительных уступок. Поэтому истинной целью посольства Поссевина были не переговоры с Баторием, а подчинение Русской церкви папскому престолу. Папа очень надеялся на успех своего легата, ведь царь сам просил его принять участие в деле примирения, обещая Риму дружбу и участие в крестовом походе против турок.

Но надежды папы и старания Поссевина не увенчались успехом. Грозный решительно отверг домогательства посла о позволении строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей (католической и православной) на основании постановлений Флорентийского собора и не увлёкся обещанием приобретения бывших территорий Византии, которые греки утратили якобы за отступление от Рима.

Потерпев фиаско в Москве, Поссевин пустил в мир злостную клевету об убийстве восточным деспотом своего сына. При этом папский легат писал об этом как очевидец трагедии. На самом деле он приехал в столицу Руси после смерти царевича и не мог быть очевидцем этого.

Поссевин беззастенчиво утверждал, что Грозного вывел из равновесия неопрятный вид невестки. Царевич заступился за супругу и получил удар посохом в висок. Тут же Иван-младший и скончался. Нелепость этой версии была очевидна современникам. Поэтому её вскоре подправили, пустив слух о том, что царевич умер не сразу, а только на четвёртый день, после конфликта с отцом. Ни в каких документах эта сказка подтверждения не нашла. Зато есть материал, говорящий в пользу того, что старший сын Грозного умер своей смертью.

Вопреки широко распространённому мнению, царевич Иван не отличался хорошим здоровьем и буйным нравом. Его страшили тяготы царского служения. Надежда Грозного, его старший сын, предпочитал шапке Мономаха и мирской славе тихий монашеский подвиг. Поэтому ещё в 1570 году Иван сделал очень большой вклад (тысячу рублей) в Кирилло-Белозерский монастырь, сопроводив это деяние условием, чтобы «ино похочет постригися, царевича князя Ивана постригли за тот вклад, а если, по грехам, царевича не станет, то поминати». То есть уже за одиннадцать лет до своей кончины юноша чувствовал себя настолько неважно, что не надеялся на обретение не только царского венца, но и монашеского чина.

Иван сторонился бурления мирской суеты. Государственные дела, которыми ему приходилось заниматься, царевич воспринимал как Божие тягло. Но душа его стремилась к небу, и этому есть документальные свидетельства.

До нашего времени сохранился ряд сочинений, написанных Иваном: «Служба преподобному Антонию Сийскому», «Житие и подвиги Антония чудотворца» и «Похвальное слово» этому же святому. По просьбе церковного собора царевич написал канон преподобному Антонию. «После канона, – вспоминал Иван, – написал я и житие. Архиепископ Александр убедил написать и похвальное слово».

Высота духовной жизни царевича несомненна, а потому говорить о его конфликте с отцом не приходится, и нет никакого сомнения, что умер он естественной смертью, от болезни, что известно совершенно точно. Грозный действительно избил сноху и сделал это вполне сознательно: не хотел иметь в своём роду потомка от Шереметьевой. Ночью Елена родила мёртвого ребёнка. Когда это стало известно, у болезненного царевича произошёл приступ падучей, а затем – лихорадка. Около 15 ноября 1581 года царь сообщал боярину Н.Р. Юрьеву и дьяку А. Шелкалову из Александровской слободы: «Которого вы дня от нас поехали и того дня Иван сын разнемогся и нынче конечно болен и что есма с вами приговорили, что было нам ехати к Москве в середу заговевши и нынече нам для сыновий Ивановы немоче ехати в середу нельзя… а нам докудова Бог помилует Ивана сына ехать отсюда невозможно».

Спокойный тон письма говорит о том, что ничего исключительного не произошло: болезни старшего сына – состояние для царя привычное, обыденное. Правда, царь несколько встревожен (не решается уехать от Ивана), но никакого трагизма не предчувствует, полагая, что задержка в слободе продлится недолго. Но случилось непредвиденное – 19 ноября царевич скончался.

Грозный не ожидал такого исхода болезни сына и был потрясён. Смерть наследника сказалась и на состоянии его здоровья.

…Кому же понадобилась злобная версия о русском царе-сыноубийце? Вот здесь никакой тайны нет – нашим зарубежным доброхотам, нашим извечным западным «друзьям». Европейские правители и идеологи уже не первое столетие вдалбливают в сознание своих народов антирусские и антиправославные стереотипы, которые облегчают им вести политику, направленную на ослабление (если не более) нашей страны. Россия не нужна Западу ни социалистической, ни демократической, никакой.

Упала с неба. Осенью 1582 года в Москву прибыли посланники Ермака с известием о том, что казаки «добыли Сибирь. Их приветствовал весь город». Слова: «Новое царство послал Бог России!» с живейшей радостью повторялись во дворце и на Красной площади.

«Звонили в колокола, пели молебны благодарственные, как в счастливые времена Иоанновой юности, завоеваний Казанского и Астраханского ханств. Молва увеличивала славу подвига: говорили о бесчисленных воинствах, разбитых казаками; о множестве народов, ими покорённых; о несметном богатстве, ими найденном».

Радость москвичей усиливало то обстоятельство, что на Западе в эти дни наши войска терпели поражение одно за другим. Тот же Карамзин говорил по этому поводу: «В то время, когда Иоанн, имея триста тысяч добрых воинов, терял наши западные владения, уступая их двадцати шести тысячам полумёртвых ляхов и немцев, – в то самое время малочисленная шайка бродяг, движимых грубою алчностью к корысти и благородною любовию ко славе, приобрела новое царство для России, открыла второй новый мир для Европы».

И что интересно: завоевание Западной Сибири было осуществлено не только без царского повеления, но даже вопреки его воле и прямому запрету купцам Строгановым (они вооружали дружину Ермака) вольничать в Зауралье. «Иоанн писал к ним, что они самовольно призвали опальных козаков, известных злодеев, и послали их воевать Сибирь, раздражая тем и Князя Пелымского и Салтана Кучюма; что такое дело есть измена, достойная казни» (Карамзин).

Но вот в столицу прибыли посланники Ермака с потрясающей вестью, о восприятии которой царём, его окружением и народом историк высказался весьма образно: «Казалось, что Сибирь упала тогда с неба для россиян».

Грозный очень милостиво принял бывшего разбойника Ваньку Кольцо; объявил ему прощение в прежних его преступлениях и отправил с ним в Сибирь воеводу князя Семёна Волховского и Ивана Глухова с отрядом из трёхсот стрельцов. Самому Ермаку («родом неизвестному, душою знаменитому») царь пожаловал титул князя Сибирского и послал в подарок два золочёных панциря, серебряный ковш и парчовую шубу со своего плеча. А главное, Грозный не рискнул присвоить честь завоевания Сибири себе (как это произошло с Казанским и Астраханским ханствами). «Ни современники, ни потомки, – отмечал Карамзин, – не думали отнять у Ермака полной чести его завоевания, величая доблесть его не только в летописаниях, но и в святых храмах».

* * *

1584 год. Иван IV отдал приказ о начале строительства большого города-порта при впадении Северной Двины в Белое море. Этот город (будущий Архангельск) должен был возместить потерю Нарвы и восстановить торговлю России с Западной Европой через северный морской путь.

Душегубец. В последний год своей жизни Иван Грозный составил ряд списков жертв опричного террора – синодики. В одном из них читаем: «По Малютине списке новгородцев отделал 1490 человек да 15 человек ис пищалей отделано». Это выдержка из отчёта карательного похода на Новгород зимой 1569–1570 годов. Примерно столько же новгородцев было убито после прихода в город самого царя с главными силами опричников.

Много это или не очень? 11,5 % всего населения Новгорода. И по-видимому, число жертв опричного террора занижено, ибо разгром был так сокрушителен, что спустя почти два десятилетия при очередной переписи населения переписчики постоянно отмечали: «двор пуст», «место пусто». И это неудивительно: город понёс потери в населении равнозначные тем, которые наша страна претерпела в годы Великой Отечественной войны (около 10 % на фронтах и мирных граждан). То есть царь тоже вёл войну, но с населением своего государства.

По расчётам Р.Г. Скрынникова, специалиста по эпохе Ивана Грозного, общее число жертв, занесённых в синодики царя, составляет четыре с половиной тысячи. Это, конечно, далеко не все, так как опалы бояр сопровождались погромами их владений, расправами с их ближайшим окружением и простыми людьми. А сколько людей погибло от рук опричников в Твери и по дороге крамольников в Новгород? Никто этого не знает – и жонглируют данными Скрынникова. Вот, мол, всего-то 4500! А, например, в Нидерландах, с 1548 по 1581 год находившихся под властью Карла V и Филиппа II, число жертв дошло до 100 тысяч. В течение одной ночи (23 января 1572 года) во Франции было зверски убито более трёх тысяч гугенотов. И это не возмутило христианский мир. По случаю Варфоломеевской ночи был иллюминирован католический Рим, а папа Григорий XIII поздравил короля Карла IX и его мать Екатерину Медичи с «богоугодным делом». В Англии Генриха VIII за «бродяжничество» было повешено 72 тысячи крестьян, согнанных со своих земель, превращённых в овечьи пастбища.

Словом, зря «клевещут» историки на бедного Иванушку – таково было время, и русский царь не стал в нём исключением. Конечно, есть в этом своя сермяжная правда, но она не истина в последней инстанции. Грозного осуждают не за жестокость, которая во многих случаях может быть оправдана, а за душегубство, за бессудные расправы с неповинными людьми, за изощрённость казней и пыток, примеры чему приводит современный историк М. Зарезан.

Синодик опальных. В 1582 году Ивану IV исполнилось 52 года. Для XVI столетия это было много. Царя одолевали болезни. Чувствуя, что скоро ему предстоит предстать перед Всевышним, он, человек религиозный, запаниковал: в ад не хотелось. Выход нашёл простой и привычный для его времени – покаяться и откупиться.

По распоряжению самодержца дьяки по документам царского архива начали составлять списки умученных и казнённых. Первый такой список был послан 12 марта в столичный Симонов монастырь. Вторым его получила Соловецкая обитель. Осенью работа по составлению списков (государева синодика) была завершена. Их поступление в тот или иной монастырь сопровождалось большим денежным вкладом и указом о постоянном поминании убиенных. Приводим реконструкцию Р.Г. Скрынникова одного из них: «Лета седмь тысящь девятьдесат первого царь и государь великий князь Иван Васильевич всея Русии прислал в Кириллов монастырь сие поминание и велел поминати на литиях и на литоргиях, и на понахидах по вся дни в церкви Божии.

Царь и государь и великий князь Иван Васильевич всея Русии велел написати в сенаники князей и бояр и прочих людей опальных по своей государеве грамоте.

Сих опальных людей поминать и по грамоте церёве, и понахиды по них пети, а которые в сем синаники не имены писаны, прозвищи и в котором месте писано 10 или 20, или 50, ино бы тех поминали: Ты, Господи, сам веси имена их».

По подсчётам Скрынникова, Иван IV признал за собой четыре с половиной тысячи убиенных. Но это далеко не все. По его вине погибли десятки (если не сотни) тысяч простых россиян, лишённых в зимнее время домашнего крова и пищи. К голоду надо добавить и мор, вызванный тем, что умиравших некому было хоронить: центральные территории России опустели. Так что возня историков с 4500 убиенными по приказам царя-ирода – это лицемерие с тщетной попыткой обелить изувера, садистские наклонности которого проявились уже к двенадцатому году его бытия.

С площадок высоких теремов Иван сбрасывал «тварь бессловесную» – кошек и собак. С ватагой сверстников из знатных семей он устраивал бешеные скачки по улицам Москвы: «начал человеков уроняти, скачущи всюду неблагочинно». Орава подростков во главе с великим князем сбивала горожан с ног и хлестала разбегавшихся людей плётками.

В тринадцать лет и четыре месяца подросток натравил псарей на боярина Андрея Шуйского. Это была его первая человеческая жертва. На исходе пятнадцатого года по приказу завтрашнего царя были казнены князь И.И. Кубинский, бояре Ф.С. и В.М. Воронцовы, дворецкий И.П. Фёдоров (дело о новгородских пищальниках).

Московское восстание 1547 года так напугало молодого царя («И вошёл страх в душу мою», – признавался он), что тринадцать первых лет его правления прошли в «тишине и управе», но в два следующих десятилетия полностью проявилась его сущность тирана и изувера.

Вот как проводил Иоанн в декабре 1567 года «чистку» приказного аппарата в Москве: «Опричники великого князя должны были в количестве приблизительно от 10 до 20 человек разъезжать по улицам с большими топорами, имея под одеждой кольчугу. Каждая отдельная рота намечала бояр, государственных людей, князей и знатных купцов.

Ни один из них не знал своей вины, ещё меньше – время своей смерти и что вообще они приговорены. И каждый шёл, ничего не зная, на работу в суды и канцелярии. Банды убийц изрубали и душили их без всякой вины на улицах, в воротах или на рынке и оставляли их лежать, и ни один человек не должен был предать их земле. И все улицы, рынки и дороги были наполнены трупами, так что местные жители и чужестранцы не только испугались, но и не могли никуда пройти вследствие большого зловония» (И. Таубе, Э. Крузе).

Кто считал эти жертвы опричного террора? И на чьей они совести?

Грозный не допускал никакого послабления по отношению к караемому им населению. Однажды ему донесли, что некий из его «гвардейцев» дал бедствующей вдове ломоть хлеба. Иоанн приказал обезглавить обоих – и вдову, и опричника. Их трупы лежали на площади в течение трёх дней, а между ними – злосчастный ломоть хлеба. Никто из затерроризированных обывателей не посмел покуситься на него.

Так же безжалостно расправлялся самодержец с теми, кто публично проявлял чувства по отношению к казнимым: «Если он заметит кого-нибудь в это время с угрюмым или печальным лицом или услышит, что кто-нибудь недостаточно рьяно повторяет за ним “гойда, гойда”, он тотчас приказывает своим приспешникам схватить и изрубить такого человека, приговаривая: “И ты, изменник, мыслишь заодно с моим врагом? Почему ты ему сочувствуешь? Почему скорбишь о смерти его?”» (И. Таубе, Э. Крузе).

Будучи изувером от природы, Иоанн не удовлетворялся распространёнными видами казни (отсечение головы, повешение) и предпочитал избегать «стандартов». В его царствование практиковались особые варианты сожжения заживо – подрыв приговорённого к смерти пороховым зарядом. Именно таким образом опричники погубили многих «шляхетских слуг» (боевых холопов) боярина И.П. Фёдорова-Челяднина. Палачи загнали обречённых на смерть людей в постройки господской усадьбы и взорвали их.

По свидетельству князя А.М. Курбского, похожую экзекуцию царь приказал совершить над Н.Г. Казариновым-Голохвастовым, схваченным кромешниками после его пострига в монахи. Увидав бывшего стрелецкого военачальника в иноческом платье, Грозный пришёл в неописуемую ярость и «абие бочку пороху, аба две, под един струбец[33] повелел поставити и, привязавши тамо мужа, взорвати».

При взятии русскими войсками Пайды (январь 1573 года) погиб Малюта Скуратов, палач и любимец Грозного. В отместку противнику царь велел заживо зажарить всех пленных – шведских и немецких дворян, а также знатных горожан во главе с комендантом Г. Боем. Пленных привязали к кольям, которые были врыты в землю перед крепостью.

До этого случая пленных (массово и с семьями) убивали в Твери, городах Поволжья и в Москве. И никто их не считал, потому что нехристи.

Особенность жестокости Грозного состояла не только в количестве казней, пыток и погромов, но и в изощрённой изобретательности – как видов истязаний, так и в орудиях пыток. Иоанн часто присутствовал на допросах своих жертв и с видимым удовлетворением наблюдал за их муками. Одну из таких «сцен» 28 мая 1575 года видел в Александровской слободе английский посол Джером Горсей.

«В день святого Исайи царь приказал вывести огромных диких и свирепых медведей из тёмных клеток и укрытий. Потом привезли в специальное ограждённое место около семи человек из главных мятежников, рослых и тучных монахов, каждый из которых держал крест и чётки в одной руке и пику пяти футов длины в другой.

Вслед за тем был запущен дикий медведь, который, рыча, бросался с остервенением на стены. Крики, шум людей сделали его ещё более свирепым. Медведь учуял монаха, он с яростью набросился на него, поймал и раздробил ему голову, разорвал тело, живот, ноги и руки, как кот мышь, растерзал в клочки, пока не дошёл до мяса, крови и костей. Так зверь сожрал первого монаха, после чего стрельцы застрелили его. Затем другой монах и другой медведь были стравлены, и подобным образом все семеро, как и первый, были растерзаны».

По сообщению Пера Перссона, медвежью травлю царь «часто заводил зимой, когда бывал в Москве и мог смотреть на лёд из своей комнаты. Тут он приказывал выводить множество пленных, заставлял их бороться и драться с медведями, которые безжалостно убивали и терзали их».

То же самое Грозный проделывал с собственными подданными, ненароком подвернувшимися под руку или ему, или его холуям. По описанию Гваньини, царь и его старший сын Иван «охотно любуются этим зрелищем и до упаду смеются».

Родственникам убиенных во время этого «представления» Грозный выплачивал денежную «виру» за пролитую кровь, одну или две золотые монеты. По его мнению, это была вполне достаточная компенсация за потерю кормильца.

Травля собаками и в особенности медведем освобождала палачей от необходимости захоронения останков умученных. Гибель в пасти животного идеально соответствовала традиции квазипогребения[34] «нечистых» покойников вне земной тверди.

Никаких гуманных чувств ни к отдельным лицам, ни к народу в целом Грозный не испытывал. Для него человек был лишь источником дохода: чем больше «людишек», тем богаче государство, то есть он – самодержец Иоанн IV. Народ этот самодур и тиран сравнивал со своей бородой.

– Чем чаще стричь бороду, – говорил он, – тем гуще она будет расти.

Вообще, к русскому народу относился с пренебрежением, считая себя немцем, свою родословную вёл от римского императора Августа, его брата Пруса, мифологического предка Рюрика. Английский посол Джильс Флетчер передаёт такой случай.

Царь сделал заказ одному ювелиру. Передавая ему для работы слиток золота, он предупредил мастера, чтобы он тщательно следил за расходом драгоценного металла, так как все русские воры. Ювелир улыбнулся. Иоанн захотел узнать, что развеселило англичанина.

– Если ваше величество простит меня, – ответил золотых дел мастер, – то я вам объясню. Ваше величество изволили сказать, что русские все воры, а между тем забыли, что сам русский.

– Я так и думал, – соизволил ответить Грозный, – но ты ошибся: я не русский, предки мои германцы.

От этого «германца» народ бежал на южные и восточные окраины России, а военные – в Литву и Польшу. Постоянными репрессиями командного состава Иоанн превратил армию в небоеспособную громаду – посмешище Запада. Впечатляющую характеристику дал ей Н. Карамзин: «В то время, когда Иоанн, имея триста тысяч добрых[35] воинов, терял наши западные владения, уступая их двадцати шести тысячам полумёртвых ляхов и немцев, – в то самое время три купца и беглый атаман волжских разбойников дерзнули без царского повеления завоевать Сибирь».

Царь и его кромешники творили насилие в городах и весях, опустошавшихся голодом и чумой. Число жертв от них было в несколько раз больше, чем от погромов опричников.

Но в памяти современников казни, погромы, мор и голод слились в одно бедствие. Опричнина произвела на современников ошеломляющее впечатление. Историк Р.Г. Скрынников так оценил это социальное бедствие в жизни русского народа: «По своему деморализующему влиянию на русское общество террор можно сравнить разве что с монгольским игом».

Ознакомление с террористической стороной общегосударственной деятельности российского самодержца Ивана IV невольно вызывает вопрос: как эта одиозная фигура смогла войти в сознание народа (но не его современников) более чем положительной личностью? Ответ на этот вопрос дал ровно 200 лет назад Николай Михайлович Карамзин: «Добрая слава Иоаннова пережила его худшую славу в народной памяти: стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими. Но имя Иоанново блистало на Судебнике и напоминало приобретение трёх царств монгольских: доказательства дел ужасных лежали в книгохранилищах, а народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы Царя-Завоевателя; чтил в нём знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования; отвергнул или забыл название Мучителя, данное ему современниками, и по тёмным слухам о жестокости Иоанновой доныне именуют его только Грозным, не различая внука с дедом, так названным древнею Россиею более в хвалу, нежели в укоризну. История злопамятнее народа!»

Да, мы плохо знаем свою историю, а потому старые предания и затмеваются новейшими.

«Ко Господу отойде». Как и все деспоты, Иван IV был труслив. Проливая реками чужую кровь, как осиновый лист дрожал за себя любимого. Будучи человеком неглупым, понимал, что едва ли удостоится царствия небесного, несмотря на все старания замолить земные грехи, которые являлись по существу преступлениями дикой и необузданной натуры, наделённой безграничной властью.

Впрочем, Грозный панически боялся не только небесных кар, но и отмщения на земле. Сохранилась его переписка с королевой Елизаветой, в которой царь оговаривал возможность воспользоваться гостеприимством английской короны, если в России возникнет угроза его жизни. Всех боясь и никому не доверяя, царь окружил себя десятками волхвов и чародеев. От этого подозрительного общества Грозный почерпнул начатки знаний по астрологии и магии, уверовав в силу последней.

На исходе 1583 года царь почувствовал себя совсем плохо, и в это время над Москвой появилась комета. Превозмогая себя, Грозный вышел на Красное крыльцо и долго наблюдал за небесной гостьей.

– Вот знамение моей смерти! – воскликнул он.

Действительно, с этого дня тело царя начало пухнуть, а изо рта несло смрадом от гниющих внутренностей. По всем монастырям были разосланы грамоты с «нижайшей» просьбой Иоанна: «В великую и прелестную обитель, святым и преподобным инокам, священникам, дьяконам, старцам соборным, служебникам, клирошанам, лежням и по кельям всему братству: преподобию, ног ваших касаясь, князь великий Иван Васильевич челом бьёт, молясь и преподобию вашему, чтоб вы пожаловали, о моём окаянстве соборно и по кельям молили Бога и пречистую Богородицу, чтоб Господь Бог и пречистая Богородица ваших ради святых молитв моему окаянству отпущение грехов даровали, от настоящие смертные болезни освободили и здравие дали. И в чём мы перед вами виноваты, в том бы вы нас пожаловали, простили, а вы в чём перед нами виноваты, и вас во всём Бог простит».

Царь не хотел умирать и судорожно цеплялся за малейшие признаки улучшения в своём состоянии. По всему царству стали собирать волхвов, надеясь на благоприятные предсказания. Не вышло. Шестьдесят человек, обречённых приговором на казнь, единогласно предрекли деспоту смерть 18 марта.

Придворные холуи тут же предложили познакомить ясновидцев с кнутом и дыбой, а затем отправить на костёр. Изувер, наконец-то познавший муки плоти, милостиво отложил расправу до… 18 марта.

Сохранились рассказы о последних днях этого живого трупа, исходившего зловонием.

Иоанн Грозный показывает свои сокровища английскому послу Горсею. С картины А. Литовченко

«Невестка, супруга Фёдорова, – пишет Н.М. Карамзин, – пришла к болящему с нежными утешениями и бежала с омерзением от его любострастного бесстыдства!»

Каждый день царя вносили на кресле в его сокровищницу, где он наслаждался видом своих богатств. Однажды пригласили туда Джерома Горсея, главу московской конторы Русского общества английских купцов, который с дотошностью небеспристрастного наблюдателя записал откровения увядшего деспота:

– Взгляните на эти драгоценные камни. Вот алмаз – самый драгоценный из восточных камней. Я никогда не любил его: он удерживает ярость и сластолюбие и даёт воздержание и целомудрие.

Конечно, за что же любить этот камень человеку, хваставшему тем, что осквернил тысячу девиц и погубил тысячи своих внебрачных детей. Ни сдержанностью, ни целомудрием царь не отличался, и это не было тайной для иноземного купца.

– О, как этот камень оживляет сердце, мозг, даёт бодрость и память человеку, очищает застывшую, испорченную кровь! – продолжал Грозный. – А вот этот драгоценный камень радужной породы[36] – враг всякой нечистоты. Испытайте его: если мужчины и женщины живут друг с другом в распутстве и около них этот камень – он лопается при злоупотреблении природою. А вот сапфир. Я очень люблю его; он охраняет, даёт храбрость, веселит сердце, услаждает все жизненные чувствования, пленяет глаза, прочищает зрение, удерживает приливы крови, укрепляет мускулы, восстанавливает силы.

Царь приказал принести свой жезл, сделанный из рога единорога и украшенный драгоценными камнями – алмазами, рубинами, сапфирами и изумрудами. Затем его лекарь Иоганн Эйлоф обвёл на столе круг и пустил в него несколько пауков. Часть из них подохла, некоторые убежали. Грозный констатировал результат опыта с жезлом:

– Слишком поздно, он не убережёт теперь меня.

Не обрадовало царя и следующее испытание. Показав ряд кораллов и бирюзу, он предложил Горсею положить ему на ладонь несколько камней. Подержав их некоторое время, Грозный сказал:

– Я отравлен болезнью. Вы видите, они показывают своё свойство изменения цвета из чистого в тусклый – они предсказывают мою смерть.

Да, и люди, и мёртвые камни вещали деспоту одно: сгинь! 15–16 марта состояние царя резко ухудшилось – он впал в беспамятство. Придворные всполошились. Царевич Фёдор приказал служить по всей Руси молебны о здравии государя, раздать большую милостыню, освободить заключённых и выкупить должников, чтобы те и другие тоже молились о здравии Иоанна Васильевича. 17 марта после горячих ванн царю стало легче, а 18-го – совсем хорошо.

Но Грозный не обольщался относительно своего положения, а потому собрал бояр и дьяков, в присутствии которых составил завещание. Наследником престола царь объявил сына Фёдора. В помощь ему был создан совет из пяти персон: Ивана Шуйского, Ивана Мстиславского, Никиты Романова, Бориса Годунова и Богдана Бельского. Царице Марии и царевичу Дмитрию был выделен удел в Угличе, опекуном ребёнка назначен Бельский. На помин своей души Иоанн приказал снизить налоги, освободить узников и отпустить пленников, простить опальных. Фёдору наказал править «благочестиво, с любовью и милостью».

Все эти распоряжения делались по христианскому обычаю «на случай», и он не замедлил преставиться – наступило резкое ухудшение самочувствия царя. Духовник его Феодосий Вятка поспешил исповедать и причастить святых тайн Иоанна. Исполняя последнюю волю Грозного, вместе с митрополитом Дионисием совершил чин пострижения и схиму. Как писал позднее патриарх Иов, «благоверный царь и великий князь Иван Васильевич… восприят Великий ангельский образ и наречён бысть во иноцех Иона, и по сём вскоре остави земное царство, ко Господу отъиде».

Случилось это 18 марта 1584 года.

Да не судим бысть убивец людским судом.

Кстати. В 1964 году в Архангельском сборе Кремля вскрыли четыре гробницы: Ивана IV, его сыновей Фёдора и Ивана, видного военачальника М.В. Скопина-Шуйского. Скульптор-антрополог М.М. Герасимов по останкам царя воссоздал его прежний облик, а медицинские работники установили, что в останках Ивана IV и его старшего сына находилось ртути в пять раз больше, чем в предметах из саркофагов Фёдора и Скопина-Шуйского.

Иван Грозный. Реконструкция М.М. Герасимова

Сразу возникла мысль об отравлении Грозного. Дальнейшее исследование этого вопроса привело учёных к выводу о том, что скопление ртути в организме царя и его старшего сына объясняется тем, что этот химический элемент использовался для лечения. А лечили в XIV веке с помощью препаратов ртути (сулемы) сифилис! Кстати, образ жизни царя и его сына был таков, что заражение этой болезнью, свирепствовавшей в Европе, было весьма возможно. Вот что пишет по этому поводу специалист, профессор А.В. Маслов: «Как хроническая инфекция, сифилис нередко сопровождается глубоким и прогрессирующим нарушением обмена веществ, “стреляющими” болями в коленных суставах, практически в период обострения лишающими возможности самостоятельно передвигаться».

Действительно, в последние годы жизни Иван Грозный сильно располнел, что подтвердили исследования его останков. Вес его достигал 85–90 килограммов. Эксперты при изучении останков царя обратили внимание на мощные отложения солей на позвоночнике – остеофиты, которые причиняли мучительные боли при малейшем движении. По мнению профессора М.М. Герасимова, эта болезнь развилась в последние пять-шесть лет жизни царя, что подтверждается и историческими данными. Современники свидетельствуют, что перед смертью Иван Грозный выглядел дряхлым стариком, его носили в кресле.

Наиболее частыми причинами появления и развития остеофитов являются различные механические повреждения – травмы и инфекционно-воспалительные процессы (остеомиелит, сифилис и прочее). Безусловно, царя мучил непременный спутник сифилиса – цирроз печени, который обычно сопровождается накоплением жидкости в брюшной полости. Вспомним, что в последние годы жизни тело царя распухло и стало издавать нестерпимое зловоние. А ведь в 45 лет, как писали очевидцы, Иван IV был полон сил.

Болезнь протекала тяжело. Царь жаловался:

– Тело изнеможе, болезнует дух, струпи телесна и душевна умножишася.

Чтобы умиротворить государя, избегнуть его раздражения и гнева, врачи не жалели опасного препарата. Но передозирование вело к эпилептиформным припадкам и психологическому возбуждению. «Эти симптомы наблюдались у Ивана IV», – утверждает Маслов. – «Очевидцы передают, что Иван страдал припадками, во время которых приходил “как бы в безумье”, на губах выступала пена. Это – типичная картина эпилептичных». Внезапные вспышки ярости, усилившиеся к концу жизни, всё возрастающая невероятная подозрительность связаны в этот период, скорее всего, с нервно-психологической болезнью.

Такова суровая правда об интимной жизни правителя, оставившего неизгладимый след в истории нашего отечества.

«Россия благоденствует». В сознание большинства русских людей Иван IV Васильевич вошёл как деспот и изувер, мстительный и злобный палач, холодно предававшийся разврату и носивший маску смиренного покаянного грешника, ханжа и фарисей, царь-юродивый. Мнения историков о личности Грозного и его деяниях прямо противоположны: одни придерживаются приведённой выше точки зрения, другие предпочитают судить о предпоследнем Рюриковиче по его практическим достижениям, а они, конечно, были. Их краткое и чёткое перечисление дал В.Г. Манягин в книге «Правда Грозного царя».

За 51 год правления Ивана IV прирост территории России составил почти 100 % – с 2,8 миллиона квадратных километров до 5,4. Были присоединены Казанское, Астраханское и Сибирское царства, Ногайская Орда и Пятигорье (Северный Кавказ). Русское государство стало по площади больше всех стран Западной Европы, вместе взятых.

Прирост населения составил от 30 до 50 %.

Иван IV венчался на царство, приняв титул, равнозначный императорскому, и стал покровителем всех православных в мире.

Были проведены реформы: судопроизводства (составлен Судебник), административная (введена всеобщая выборность местной администрации в каждой территориальной единице), военная (созданы первые регулярные части – стрельцы).

Установлены дипломатические и торговые связи с Англией, Персией и Средней Азией.

По личному распоряжению царя построено 40 церквей и 60 монастырей, основано 155 новых городов и крепостей;

создана государственная почта и основано около 300 почтовых станций.

Были немалые достижения в духовной и культурной жизни страны:

– положено начало регулярному созыву Земских соборов;

– Стоглавый собор принял Судебник и унифицировал церковную жизнь;

– митрополитом Макарием созданы Четьи-Минеи;

– положено начало книгопечатанию (созданы две типографии и книжная сокровищница царя);

– придан государственный характер летописанию, создан Лицевой свод;

– возникла сеть общеобразовательных школ;

– в русской литературе появился новый жанр – публицистика, к чему был непосредственно причастен сам царь.

…Говорить после всего вышеперечисленного об абсолютно отрицательной роли Ивана Грозного в жизни страны, по-видимому, несерьёзно; и это понимали его ближайшие (по времени) современники. Князь И.М. Катырев, происходивший из рода, враждебного царю, писал в начале XVII столетия об Иване IV: «Муж чудного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив. Зело к ополчению дерзостен и за своё Отечество стоятелен. На рабы, от Бога данные ему, жестокосерд; на пролитие крови дерзостен и неумолим, множество народа от мала до велика при царстве своём погубил, многие города свои попленил. Но и много доброго совершил; воинство своё весьма любил и на нужды его из казны своей нескудно подавал».

А. Васнецов. «Московский застенок»

Конечно, младший современник Грозного лучше знал о деяниях царя, чем позднейшие исследователи оных. Поэтому обращаем внимание читателей на следующие строки свидетельства князя Катырева: «Множество народа от мала до велика при царстве своём погубил, многие города свои попленил». Это убедительное свидетельство (как и последующие переписи населения), что Иван IV отнюдь не ограничивался теми четырьмя-пятью тысячами человек, которые попали в его синодик, что человеческих жертв от его произвола было значительно больше, а прирост населения Московского царства произошёл за счёт вновь присоединённых территорий.

Кстати. Здесь не лишним будет сказать, что так называемый синодик Ивана Грозного – творение не его рук, а советского историка Р.Г. Скрынникова, который сведения об убиенных по приказам царя собирал по крупицам в разрозненных документах его времени. Конечно, упоминаний о простых смертных, ставших жертвами опричного террора и произвола владыки, в них и не могло быть – царь каялся в убийствах, к которым был причастен лично.

Аллилуйщики деяний Ивана IV обычно ссылаются на жестокость его времени и приводят списки коронованных особ, также преуспевших на кровавом поприще: «Иван Грозный – кроткое дитя рядом с Людовиком XI по прозвищу Паук; Ричардом III, которого Шекспир охарактеризовал как “самое мерзкое чудовище тирании”; Генрихом VIII, Филиппом II, Яковом I Стюартом, герцогом Альбой, Чезаре Борджиа, Екатериной Медичи, Карлом Злым, Карлом V (сыном Хуаны Безумной), Карлом IX, Марией Кровавой; лордом-протектором Кромвелем и массой других европейских персонажей» (Новый век. 2013/1. С. 7).

Действительно, чудовищ на троне хватало, остановимся на современниках Грозного. За время правления английского короля Генриха VIII в стране было повешено 72 тысячи бродяг и нищих, вся «вина» которых состояла в том, что крупные землевладельцы лишили их земли и сделали безработными. «Славные» деяния Генриха продолжила его дочь Елизавета, при которой казнили ещё 89 тысяч английских подданных. Короткое время перед Елизаветой правила её сестра Мария, получившая прозвище Кровавой. Хороша семейка!

23 августа 1572 года французский король Карл IX устроил кровавую купель, получившую название Варфоломеевской ночи. «Ночь» эта продолжалась две недели и стоила стране 30 тысяч умерщвлённых протестантов. Этот «подвиг» католиков, считающих только себя истинными христианами, получил полное одобрение папы Григория XIII. «Наместник» Иисуса Христа на земле иллюминировал Рим и другие города своей области, выбил медаль в честь столь «богоугодного» дела и отправил в Париж своих представителей для поздравления «христианнейшего короля».

В Нидерландах, находившихся под властью испанских королей Карла V и Филиппа II, было казнено или умерли под пытками 100 тысяч «еретиков». Жертвой преследований всех монархов Западной Европы стали 100 тысяч евреев.

Что и говорить, картина впечатляющая. По-видимому, не без влияния этой статистики современная исследовательница Н.М. Пронина прослезилось: «“Добре царствовати” для него [Ивана IV] действительно было самым важным».

Что ж, обратимся к фактам. К началу опричнины Боярская дума состояла из 43 человек (34 боярина и 9 окольничих). Через восемь лет первых насчитывалось 16, вторых – 5. К концу царствования Ивана Грозного в Думе не осталось ни одного из её членов состава 1564 года.

А вот что показал «обыск государевых и поместных земель» (1572):

– запустело 93 % домов Новгородской земли;

– в Можайске пустыми стояло 89 % домов, в Коломне – 92 %;

– совершенно пустыми были Дмитров, Углич и другие населённые пункты.

Государь, «желавший добра» своим подданным, увеличил налоги в пять-шесть раз. Люди бежали от таких забот в Литву, на Волгу и Дон, в Приуралье. К концу царствования этого «благодетеля» многие центральные и северные уезды опустели на 90–95 %. В целом население Центральной России сократилось на 25 %, то есть примерно на 2 млн человек. Прямо скажем: коронованным особам Запада было далековато в своих злодеяниях до их восточного коллеги.

И главное: своим террористическим правлением Иван IV задержал социально-экономическое развитие России минимум на три столетия. Советский экономист А.П. Спундэ в «Очерках экономической истории русской буржуазии» об эпохе Грозного писал следующее: «Именно в это время феодальная реакция одерживает сокрушительную победу над ростками нового, гораздо более прогрессивного экономического строя. С именем Грозного более всего связано беспощадное разрушение Новгорода, поднявшегося по своему экономическому и общественному уровню на голову выше Москвы. Грозный буквально выжег, вытоптал и утопил всё мало-мальски способное к созданию “третьего сословия” и в Новгороде, и в Пскове. Вряд ли можно назвать какое-либо другое мероприятие московских царей более реакционным и вредным для развития страны».

При всей его образованности и уме первый русский царь был тираном и палачом, человеком мстительным и злобным, подверженным припадкам необъяснимой ярости и разврату. Человек, носивший личину смиренного и покаянного грешника, ханжа и фарисей, он, по замечанию князя Катырева, «на пролитие крови был дерзостен и неумолим». То есть пределов его жестокости не было. Но тут его безропотным подданным немного помогло обстоятельство, которое верно подметил коллега (по должности) Грозного – И.В. Сталин:

– Ивану помешал Бог. Грозный ликвидирует одно семейство феодалов, а потом целый год кается и замаливает грех, тогда как ему нужно было бы действовать ещё решительнее!

Да, есть у Ивана Грозного немалые заслуги перед русским народом, но в его (народа) сознании они перечёркиваются страшными деяниями государя, фактически воевавшего со своими подданными. В головах простых людей до сего дня не совмещаются в нечто целое добро и зло. Неслучайно известный историк и литературовед Вадим Кожинов советовал в своё время:

– Нам следует не сгорать от стыда за то, что у нас был Иван Грозный, а с полным правом гордиться тем, что мы, русские, вот уже четыреста с лишним лет никак не можем примириться со злом этого своего царя.

Конечно, в тысячелетней истории нашего многострадального народа кошмар прошлого всегда мучил его лучшие умы. Но никто и никогда из них не пытался выдать чёрное за белое, оправдаться. Хорошо сказал об этой стороне русского менталитета Ф.М. Достоевский: «Пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нём неоспоримо – это именно то, что он, в своём целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности) никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду!»

Рискнём несколько дополнить эту замечательную мысль нашего великого соотечественника: и чужого. И чужой грех, чужое преступление русский человек за правду не примет. Убедительным подтверждением этому является отношение России к роли сегодняшних западных «цивилизаторов» в Югославии, Афганистане и Ираке. На очереди Сирия и Иран, а там и… Не дай Бог, конечно.

Конец династии. Фёдор Нагой был окольничим. Он ведал придворными церемониями, сопровождал царя на приёмах и во время его поездок, входил в состав Боярской думы, хотя боярином не являлся, но стать таковым хотел. Нежданно-негаданно ему засветило – государь прислал сватов к его дочери Марии.

Конечно, Нагой знал о печальной участи предшествующих супруг тирана: странной смерти Марфы Сабуровой через две недели после венчания, пострижении в монахини девицы Анны Колтовской, утоплении в полынье Марии Долгоруковой, смерти Анны Васильчиковой вскоре после свадьбы, погребении заживо Василисы Мелентьевой.

Не хотелось подобной судьбы для родной дочери. Но случай! Когда ещё представится нечто подобное, да и не воспротивишься грозному государю. Словом, 6 сентября 1580 года Иван IV обвенчался с 16-летней красавицей Марией Нагой.

Похотливый и развратный государь находился в это время в состоянии физического полураспада. «Ему было только пятьдесят лет с небольшим, а он казался дряхлым, глубоким стариком», – писал историк Н.И. Костомаров. Юная царица с содроганием ждала каждой ночи, боясь не угодить государю. Основным чувством, господствовавшим в её сознании, был страх, временами переходивший в ужас (день смерти старшего сына царя).

19 ноября 1581 года Мария родила сына. Ребёнок (его назвали Дмитрием) стал для неё отрадой и спасением от душевных ран. Да и царь после кончины сына несколько присмирел.

Кремль стал похож на монастырь. Грозный каялся в своих преступлениях, жертвовал святым обителям сокровища из казны и составлял списки (синодики) своих личных жертв, требовал постоянно служить по убиенным. Но умирать не хотел, за жизнь цеплялся, свозя со всей Руси знахарей и колдунов. Возмездие пришло 18 марта 1584 года.

Царевичу Дмитрию было в это время два года и четыре месяца. Рос он слабым и больным ребёнком, страдал нервными припадками, похожими на эпилептические. Во время припадков он был невменяем: «за что ухватится зубом, то и объест, объедал руки матери своей и Ондреевне, дочке Нагого, едва у него отняли». Это было следствием переживаний матери, её постоянного страха перед супругом-иродом, которого сменил на троне его сын Фёдор.

Вдову с сыном отправили в Углич. 15 мая 1591 года там произошла трагедия: девятилетний ребёнок погиб. Сразу возникло две версии случившегося: несчастный случай и убийство. По первой, Дмитрий играл на заднем дворе в тычку (в «ножички»), упал в сильном припадке горлом на нож и нанёс себе смертельную рану. Версия неправдоподобная. По второй, его убили, чтобы расчистить дорогу к власти Б. Годунову (у царя Фёдора Ивановича детей не было).

Горожане полагали, что Дмитрия погубили по распоряжению царского представителя в Угличе. Это вызвало бунт. Подозреваемые в содеянном были убиты. Следственная комиссия, присланная из Москвы, пришла к следующему выводу: «Царевичу Дмитрию смерть учинилась Божьим судом». Комиссию возглавляли митрополит Геласий и боярин Василий Шуйский.

После похорон царевича Марию Нагую постригли и под именем Марфы сослали в монастырь святого Николая на реке Выксе. Сослали и забыли. Но через двенадцать лет пришлось вспомнить: на западной границе Руси появился самозванец, который выдавал себя за царевича Дмитрия.

Инокиню Марфу срочно привезли в Москву и представили пред светлые очи нового государя. Борис Годунов приказал:

– Говори правду, живой твой сын или нет?

– Не знаю, – ответила бывшая царица и с явной издёвкой добавила: – У Бога все живы, али не так?

Царь был с супругой, та в ярости набросилась на инокиню, осыпая её бранью. Отстранив жену, Годунов попросил Марфу, назвав её прежним именем:

– Говори, Мария, всё, что знаешь.

– Сказывали мне, что он жив, – тихо молвила инокиня. – Вроде бы его тайно увезли из России, куда – не знаю. А тот, кто говорил, давно уже в могиле.

Конечно, Марфа лгала: что она, не видела, кого хоронила?

Смерть царевича Дмитрия

Не знала, над чьим телом билась в рыданиях? Но это была ложь во спасение от тех, кто фактически лишил её жизни.

…За инокиней прибыли ещё раз летом 1605 года, и теперь она понимала зачем.

Встреча с мнимым сыном произошла 18 июля в селе Тайнинском. Её ввели в роскошный шатёр и оставили с «сыном». Время тянулось томительно долго, а народ ждал. Но вот они вышли вдвоём: вдова Ивана Грозного и её сын[37] Дмитрий.

В шикарном экипаже Мария въезжала в столицу. А рядом был её царственный сын. Он шёл с непокрытой головой вровень с окнами кареты. Затем вскочил на горячего коня и встретил «матушку» уже у ворот Кремля. Люди утирали слёзы умиления. А для Марии это был первый день, когда она почувствовала себя царицей.

Она опять солгала. Уже дважды. Но этот день стоил отступничества. После рождения сына это был второй счастливый день в её трагической жизни.

Мария снова стала царицей. И не полузаконной женой самодержца-самодура, а матерью законного государя[38]. Десять месяцев она прожила в почёте и поклонении в Вознесенском монастыре. Но 17 мая 1606 года грянул гром – государственный переворот и убийство обретённого сына.

Разъярённая толпа приволокла изуродованный труп Лжедмитрия к келье Марии и потребовала ответить ей:

– Этот убитый – не твой ли сын?

– Спрашивать надо было, когда живой он был, а теперь он, конечно, не мой, а Божий.

Через две недели после этих событий, 3 июля, в Архангельском соборе Кремля состоялось перезахоронение останков царевича Дмитрия, привезённых из Углича. Раку с останками нёс новый царь Василий Шуйский. Инокиня-мать, обливаясь слезами, просила его и духовенство простить ей грех согласия с Лжедмитрием. Народ, по замечанию летописца, «рыдал, исполненный умиления».

Это был триумф, печальный триумф всей жизни Марии. Прах её сына упокоился в усыпальнице русских царей – рядом с прахом его отца Ивана Грозного. Это было официальное признание законного наследника великого государя и последнего представителя династии Рюриковичей.

* * *

А на ум опять приходят сомнения: того ли захоронили? Вот свидетельство очевидца – французского офицера на русской службе Маржерета, который писал о перезахоронении тела ребёнка «невредимого, в одежде свежей и целой, как в день погребения, даже орехи оказались целыми в его кулачке».

Что-то в этом свидетельстве смущает. Сохранность одежды и трупа? Орешки в кулачке ребёнка? Но если он перед смертью играл в «тычок», то не мог держать в одной руке нож, а в другой орешки. А если держал, то, значит, не сам себя убил, а его зарезали. Вопросы, вопросы…

Впрочем, главный вопрос для истории решён категорически достоверно: с гибелью царевича Дмитрия, последнего сына Ивана IV Васильевича, династия Рюриковичей пресеклась. Случилось то, чего больше всего боялся Грозный и во имя чего немерено проливал кровь людскую. Как политик он оказался несостоятелен.

Приложение

Начитаннейший москвич. В нашу задачу не входит интриговать читателя. Поэтому сразу скажем, что речь пойдет о царе Иване IV. При упоминании имени этого деспота, да ещё в контексте с глаголом «читал», у нашего современника, естественно, возникнут ассоциации с библиотекой Ивана IV. И это ещё не всё, а главное – это не начало формирования столь сложной личности.

Будущего единодержца учили грамоте так же, как учили его предков, как вообще учили грамоте на Руси: часами подросток твердил Часослов и Псалтырь с бесконечным повторением задов, то есть пройденного ранее. Обладая великолепной памятью, Иван запоминал слово в слово большие фрагменты из этих книг. Болезненно самолюбивый подросток чувствовал себя утеснённым со стороны бояр, поэтому обострённо воспринимал в зазубриваемых сборниках строки о царе и царстве, о помазаннике Божием, о нечестивых советниках, о блаженном муже, который не ходит на их совет, и тому подобное: «Несть власти, аще не от Бога»; «Всяка душа властем предержащим да повинуется»; «Горе граду, им же градом мнози обладают»…

С того момента, как Иван осознал своё сиротство и начал задумываться об отношении с окружающими, эти строки возбуждали его внимание. Библейские афоризмы Иван применял к своему положению: внутреннее одиночество при внешнем многолюдстве, фактическое безвластие при формальной неограниченности державных полномочий, скрытые насмешки ближайшего окружения при внешней почтительности. Библейские изречения давали Ивану прямые и желанные ответы на вопросы, которые возникали у него под влиянием житейских столкновений, подогревали в нём чувство злобы, которое вызывали дворцовые инциденты, способствовали формированию личности нравственно ущемлённой, проникнутой громаднейшим чувством самомнения, убеждённой в правомерности всего, исходящего от его особы: «А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же».

Подытоживая отроческий период жизни Ивана Грозного, В.О. Ключевский говорил студентам Московского университета: «Легко понять, какие быстрые успехи в изучении Святого писания должен был сделать Иван, применяя к своей экзегетике[39] такой нервный, субъективный метод, изучая и толкуя слово Божие под диктовку раздражённого, капризного чувства. От Псалтыря он перешёл к другим частям Писания, перечитал много, что мог достать из тогдашнего книжного запаса, вращавшегося в русском читающем обществе».

Книги в средневековой Руси стоили огромнейшие деньги. Владеть десятком фолиантов мог, как правило, только человек знатный и богатый. Наличие крупных собраний манускриптов было явлением редким. Но в случае с Иваном IV знаменитый историк, конечно, несколько усложнил ситуацию: молодому царю не пришлось особо напрягаться в поисках интересовавшей его литературы, так как под рукой была большая библиотека, собранная его предшественниками. Насколько она считалась ценной, можно судить по следующему факту: И.Я. Стеллецкий, один из первых исследователей библиотеки московских государей, считал, что великий князь Иван III затеял строительство нового каменного Кремля для обеспечения сохранности этого книжного богатства.

Первые свидетельства о книжном собрании, получившем в науке название библиотеки Ивана Грозного, связаны с Максимом Греком (1475–1556). В «Сказании о Максиме-философе» читаем:

«По мале не времени великий государь приснопамятный Василий Иоаннович сего инока Максима призвав и вводит его во свою царскую книгохранительницу и показа ему безчисленное множество греческих книг. Сей же инок во много-размышленном удивлении бысть о толиком множестве бесчисленного трудолюбного собрания и с клятвою изрече пред благочестивым государем, яко ни в Грецех толиков множество книг сподобихся видети».

Ко времени Ивана Грозного, венчавшегося на царство в 1547 году, в библиотеке, в основу которой легло собрание книг, привезённых его бабкой из Византии, прибавилось большое количество рукописей, написанных на русском языке. Во всяком случае, в списках книг сокровищницы Ивана IV преобладают именно эти манускрипты. Что они собой представляют? Какие из них читал царь?

Списки книг, которые могли входить в библиотеку Ивана Грозного, составлялись учёными по позднейшим упоминаниям о них в тех или иных документах. Например, в 1549 году некий Урак с товарищами отбил у казанских послов, направлявшихся в Крым, сочинение средневекового естествоиспытателя Захарии бен Мохаммеда «Чудеса природы». 7 мая трофей был прислан в Москву и передан в царскую сокровищницу. Написанное по-арабски, сочинение это было недоступно русским книжникам. Тем не менее царь не собирался расставаться с ним, хотя татары требовали его возврата. О книге был даже официальный запрос ногайского князя Тинехмата. В 1565 году в наказе сыну боярскому Сунбулову Тинехмату было велено сказать, что труд Мохаммеда искали в «царских казнах, но не доискались».

Поскольку круг источников, привлекавшихся тем или иным исследователем, всякий раз оказывался различным, то и списки книг, которые могли входить в состав библиотеки Ивана Грозного, отличаются друг от друга по своему составу и количеству.

В библиотеке Ивана Грозного преобладали русские книги. Какие же именно, и читал ли их царь? Конечно, в основном это была религиозная литература: Библии, Евангелия, Апостолы, Псалтыри, Патерики, Триоди, Четьи-Минеи, жития святых. Поскольку книги по преимуществу были рукописные, они отличались одна от другой по своему составу. А в том, что Иван Грозный читал их, нет никакого сомнения.

Книги духовного содержания и в зрелые годы оставались основным, что привлекало царя как читателя. В них он по-прежнему искал и находил мысли и образы, которые отвечали его настроению, вторили его собственным думам. Грозный великолепно знал религиозную литературу, настолько хорошо, что однажды устроил в своих чертогах диспут о вере с пастором польского посольства чехом Рокитой. Диспут шёл в присутствии всех членов посольства, бояр и духовенства. В пространной речи царь изложил протестантскому богослову обличительные пункты против его учения, а затем приказал своему противнику защищаться «вольно и смело», без всяких опасений.

Одним из важнейших источников, по которому можно судить о круге чтения Ивана Грозного, являются его послания к князю Андрею Курбскому. Письма эти поражают читателя пестротой и беспорядочностью своего содержания, необыкновенным разнообразием книжного материала, щедрой рукой рассыпанного автором по страницам своих эпистолей. Каких только выписок и примеров здесь нет! Пространно цитируются книги Ветхого и Нового Завета, строки, а иногда и целые главы из ветхозаветных пророков – Моисея, Давида, Исаии, из новозаветных учителей церкви – Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Златоуста. Образы из античной мифологии (Зевс, Аполлон, Антенор, Эней) перемежаются с библейскими – Иисуса Навина, Гедеона, Авимелеха, Иеффая. Грозный свободно оперирует примерами из истории Древней Иудеи, Рима, Византии и даже средневековой Европы.

Но о чём бы ни писал московский самодержец, мысль его всегда устремлялась к одному кругу проблем: царская власть, её божественное происхождение, порядки в государстве, отношения верховного сюзерена с его подданными, гибельность всякого безначалия или ограничения высшей власти. И, как известно, идею самодержавия Грозный путём жесточайших репрессий проводил в жизнь. «Только он один и правит! – свидетельствовал Генрих Штаден. – Всё, что ни прикажет он, – всё исполняется, и всё, что запретит, – действительно остаётся под запретом. Никто ему не перечит: ни духовные, ни миряне».

Московский тиран считал режим, установленный в собственном государстве, единственно возможной формой правления. Всё, что не вписывалось в форму деспотии, вызывало у него праведное возмущение. Так, в письме к английской королеве Елизавете I Грозный, нарушая дипломатический этикет, с негодованием писал: «И мы чаяли того, что ты на своём государстве государыня и сама владеет… Ажно у тебя мимо тебя люди владеют, и не токмо люди, но и мужики торговые, и о наших о государских головах и о честех и о землях прибытка не смотрят, а ищут своих торговых прибытков. А ты пребываешь в своём девическом чину, как есть пошлая девица».

Как правитель, верховный глава крупнейшего государства, Иван Грозный интересовался, конечно, исторической, юридической и политической литературой. В его библиотеке находилось несколько рукописей «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия; два сборника «Летописца», «Летописец литовский», «Летописец польский», а также «Летописные материалы». О последних в описи царского архива указано, что они хранились в 224-м ящике и охватывали события правления Ивана Грозного с 1560 по 1566 год. «Летописные материалы» были посланы державному читателю в августе 1568 года в Александровскую слободу.

Две книги «Речи Государские» передал Грозному Иван («Ивашка») Пересветов. У Пересветова были веские основания полагаться на милости Грозного – в сборниках речей, собранных им, находились предсказания «мудрых докторов и философов о русском царе». Но книжные подношения царю далеко не всегда являлись формой благоговейного почтения к его сану. Случалось и наоборот.

Так, в августе 1561 года московский деспот получил от польского короля Стефана Батория рукопись «О жестокостях Ивана Грозного». Конечно, самодержавный государь воспринял подарок как пощёчину.

Кстати, современные учёные значительно расширяют список библиотеки Ивана Грозного именно за счёт книжных (рукописных) даров. До нашего времени сохранились многочисленные послания государственных и религиозных деятелей, прямо обращённые к царю. В первую очередь это послания Максима Грека по случаю набега крымских татар, о правосудии и милосердии, о брадобритии, о направлениях церковных и земских. Это – поучения митрополита Макария по случаю венчания Ивана IV на царство, по случаю его бракосочетания, в связи с Казанским походом. Последнему придавалось особое значение, в связи с чем молодой государь получил ещё четыре (!) послания по этому вопросу от новгородского архиепископа Феодосия.

Нет никакого сомнения в том, что Иван Грозный был внимательнейшим читателем Стоглава, свода законов его времени, и «Степенной книги», в которой русская история разделялась на семнадцать граней, или степеней. По мнению ряда учёных, царь принимал непосредственное участие в составлении Лицевого летописного свода, иллюстрированной истории человечества от сотворения мира до времён самого Ивана Васильевича. Существует несколько вариантов этого сборника. Они отличаются друг от друга по объёму, по количеству миниатюр, сопровождающих рукописные тексты, по содержанию, а также хронологическими рамками освещаемых в них событий. Поэтому невозможно твёрдо сказать, сборник какого состава находился в руках Грозного, но то, что таковой был в библиотеке царя, вполне достоверно.

Подавляющее число книг, находившихся в царском хранилище, были творениями рукописными. Среди них немало уникальных, например, «Константинов дар» – подложная дарственная грамота императора Константина Великого папе римскому Сильвестру. Она была похищена поляками в Смутное время и поднесена польским послом Оссолинским в 1633 году папе Урбану.

В библиотеке Грозного находились и книги, которые он явно не читал: «татарские», «еврейские», «греческие» и «латинские». Но значение этой литературы Грозный, безусловно, понимал, так как желал знать её содержание. Неизвестный нам автор анонимного списка библиотеки Грозного меланхолично отмечал: «Мне сказывал царь, что он желает иметь перевод оных, чего, однако, я не был в состоянии сделать».

Кроме рукописей, в составе библиотеки Ивана Грозного находились и первые печатные издания, вышедшие в Москве. Общеизвестно, что царь поддержал инициативу Ивана Фёдорова по созданию типографии. Грозный живо интересовался этим новым на Руси делом. И поэтому было бы странным полагать, что он не получил и не читал изданий Ивана Фёдорова. Таковых было два: «Апостол» 1564 года и «Часовник» 1565-го.

«Апостол» – богослужебная книга, в которую входит рассказ о деятельности учеников Иисуса Христа и их послания; иногда сюда добавлялся Апокалипсис, содержащий пророчества о конце света. В издании Ивана Фёдорова книга открывается текстом «О чюдесах святых апостол еже есть в деяниях». Это своеобразный указатель, в котором перечислены чудеса, совершённые апостолами. Книга была снабжена оглавлениями своих основных частей – «Деяний» и посланий. За этими каноническими текстами идут всевозможные служебные разделы: о днях пасхальной недели, о неделе Великого поста и т. д. Заканчивается книга послесловием. В нём точно указываются начальная и конечная даты работы над «Апостолом». В послесловии внимание Грозного, безусловно, должен был привлечь рассказ о великом церковном строительстве, предпринятом «повелением благочестивого царя и великаго князя Ивана Васильевича».

Деятельность Ивана Фёдорова широко известна в нашей стране. Меньше мы знаем о его предшественниках. А между тем в 1554–1560 годах в Москве уже действовала типография (возможно, и не одна), из стен которой вышел ряд книг без данных о месте и годе издания. На сегодня известно семь таких книг: Узкошрифтовое Четвероевангелие, Триодь постная (сборник молитвословий на праздники, предшествующие Пасхе), Триодь цветная (сборник молитвословий для Пасхи и следующих недель), Среднешрифтовое Четвероевангелие, Среднешрифтовая Псалтырь, Широкошрифтовое Четвероевангелие, Широкошрифтовая Псалтырь.

Существует мнение, что эти издания вышли при непосредственном участии одного из ближайших советников молодого царя благовещенского попа Сильвестра. В годы, когда появились названные книги, Сильвестр пользовался почти неограниченной властью; он, по словам пискарёвского летописца, «правил русскую землю». Поэтому едва ли будет ошибкой, если допустить, что книги первой московской типографии побывали в руках молодого государя, жадного до всего нового и любопытного.

Заканчивая обзор книг, входивших в круг чтения Ивана Грозного, по-видимому, следует подчеркнуть, что царь-деспот превратил книгу (как и всё, что окружало его) в орудие своего произвола и оправдания тирании. При этом он не только безжалостно карал и правого, и виноватого из числа старого боярства, но обрушивал свою неукротимую ярость и на простых людей, непричастных к политической борьбе. Это был первый правитель в нашей стране, развязавший открытую войну против собственного народа.

Но, как и все деспоты, Грозный испытывал животный страх за своё будущее, за вечную жизнь на «том свете». Плодом раздиравших деспота чувств явились «Синодики опальным» – списки его жертв. В царской библиотеке их было несколько.

«Синодики опальным» – один из образцов творений царя. Грозный считается автором (или редактором) довольно значительного количества политических и исторических произведений.

Б.Б. Кобрин, современный биограф царя, полагает, например: «Иван Грозный был, несомненно, одним из самых талантливых литераторов средневековой России, быть может, самым талантливым в ХVI веке».

В.О. Ключевский считал этого самодержца начитаннейшим москвичом.

А один из современников Ивана Васильевича писал, что это был «муж чудного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив».

Итак, не только начитаннейший человек своего времени, но и незаурядный писатель. Личность, безусловно, талантливая. Но ведь «гений и злодейство несовместны»? Оказывается, очень даже совместны! И когда это случается, горе не только целым народам, но и континентам. Что в полной мере и испытали евроазиатские насельники, попавшие под молох социальных нововведений не столь отдалённого времени.

Примечания

1

Клио – муза истории у древних греков.

2

Кроме Данилова монастыря, на рубеже XIV–XV веков были построены Богоявленский и Ново-Петровский монастыри (Вопросы истории. 1996. № 2. С. 161, 162 – В.А. Кучкин).

3

Дань составляла 2000 рублей. Это первое упоминание в летописи о рублях. Рубль представлял собой слиток серебра (без какого-либо знака), весом около 22 золотников.

4

От сотворения мира по церковному исчислению.

5

Великому князю Дмитрию было в это время четырнадцать лет.

6

Литва в каноническом отношении подчинялась московскому митрополиту.

7

Василия I, его окружение и высшее духовенство.

8

Эдда Меньшенина родилась в одном из Бабьегородских переулков.

9

Вознесенский монастырь был основан в память о Куликовской битве.

10

Темир-Аксак.

11

Сухотная болезнь – чахотка.

12

В газете «Аргументы и факты» (2021/34. С. 43)читаем: «Сейчас в торговле монеты ниже 1 рубля практически не используются, да и ЦБ их уже практически не выпускает. Поэтому возможно, что монеты номиналом ниже 1 рубля просто прекратят хождение».

13

Манатья (церк.) – монашеская мантия.

14

«От тех мест» – с того времени.

15

Святое миро – благовонное масло особого состава.

16

Любек и Антверпен.

17

С 20-х годов XVII столетия – Красная площадь.

18

Остановить.

19

Знаменитый Habeas corpus act (британский закон о неприкосновенности) был принят только в 1679 году.

20

Именно тогда появилось выражение «сирота казанская».

21

Княгиня Ефросинья, мать В.А. Старицкого.

22

Инрог – единорог.

23

Моавитяне, аммонитяне – по Ветхому Завету – не евреи, неверные.

24

По толковому словарю В.И. Даля, опричный – особый, иной, отдельный, сторонний, отрешённый от чего-либо, кромешный, тьма кромешная, ад.

25

Вынужден.

26

Так звали в народе опричников.

27

То есть ненакрытый.

28

Это, конечно, художественное преувеличение, но ясно, что казни носили массовый характер.

29

То есть не уничтоженные им.

30

Печатник – глава Посольского приказа, хранитель государственной печати.

31

К этой информации Карамзин сделал следующее примечание: «Умалчиваю о некоторых гнусных подробностях». «Достойного» наследника готовил Иван IV России.

32

От сотворения мира.

33

Струбец – небольшой сруб.

34

«Квази» – «мнимый», квазипогребение – мнимое погребение.

35

«Добрых» – хороших при подобающих командующих.

36

Изумруд.

37

Конечно, Лжедмитрий не был сыном Марии. Об этом говорит один, но очень убедительный факт: он не страдал падучей – припадками. Это отмечал ещё А.П. Чехов, врач по образованию.

38

Лжедмитрий, как и все русские государи, венчался на царство в Успенском соборе Кремля, причём дважды!

39

Экзегетика (греч.) – приём толкования.

Content

Андрей Николаев, Павел Николаев
Впервые в Москве: от долетописных времён до конца XVI столетия

Московский край в древности

Неолит

Два первых столетия города

Рост Московского княжества, XIV век

Москва при наследниках Дмитрия Донского

Москва при державном государе Иване III Васильевиче

Москва в первой половине XVI столетия

Боговенчанный царь и самодержец

Всеми ненавидим

Восьмой венец

Приложение

Примечания