Уилки Коллинз

Мертвая комната

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Книга I

Глава I

23 августа 1829 года

– Интересно, переживет она эту ночь?

– Взгляни на часы, Мэттью.

– Десять минут первого. Пережила! Дождалась десяти минут нового дня.

Эти слова были произнесены на кухне большого сельского дома, на западном побережье Корнуолла. Собеседники были слугами капитана Тревертона, флотского офицера и представителя одной из старинных фамилий. Оба говорили шепотом, подсев поближе друг к другу, и выжидательно поглядывали на дверь.

– Ужас какой, – проговорил старший из них. – Сидим одни, в темноте, и считаем минуты, которые осталось жить нашей хозяйке.

– Роберт, – сказал другой еле слышно, – ты же служишь здесь с детства, слыхал когда-нибудь, что до замужества она была актрисой?

– А ты почем знаешь? – резко спросил старый слуга.

– Тише! – перебил другой, поспешно вставая со стула.

В коридоре прозвенел колокольчик.

– Нас, что ли? – спросил Мэттью.

– Все еще не знаешь по звуку, который звенит? – презрительно ответил Роберт. – Это колокольчик Сары Лисон. Выйди и посмотри.

Младший слуга послушался и встал, взяв свечку. Отворив кухонную дверь, он посмотрел на длинный ряд колокольчиков на противоположной стене. Над каждым из них аккуратными черными литерами было написано имя слуги. Ряд начинался дворецким и экономкой, а заканчивался кухаркой и рассыльным.

Мэттью сразу заметил, что один из них был еще в движении, над ним было написано: Горничная хозяйки. Он быстро прошел по коридору и постучал в старомодную дубовую дверь. Не получив ответа, он открыл дверь и заглянул в комнату. Там было темно и пусто.

– Сары нет в кастелянской, – сказал он, вернувшись на кухню.

– Стало быть, она ушла в свою комнату, – ответил Роберт. – Иди наверх и скажи ей, что ее зовет хозяйка.

Колокольчик зазвонил снова, когда Мэттью выходил из кухни.

– Скорее! Скорее! – крикнул Роберт. – Скажи ей, чтобы поторопилась, что ее зовут! – А потом он тихонько прибавил: – Зовут и, может быть, в последний раз…

Мэттью поднялся на три лестничных пролета, прошел полпути по длинной арочной галерее и постучал в еще одну старомодную дубовую дверь. На этот раз ему ответили. Приятный и мягкий голос изнутри комнаты поинтересовался, кто пришел. В нескольких торопливых словах Мэттью рассказал о поручении. Не успел он договорить, дверь тихо и быстро отворилась, и на пороге перед ним предстала Сара Лисон со свечой в руке.

Невысокая, не очень красивая, не первой молодости, застенчивая и нерешительная в манерах, одетая крайне просто, горничная леди, несмотря на все эти недостатки, была женщиной, на которую невозможно было смотреть без любопытства, и даже интереса. При первом взгляде на нее немногие могли бы удержаться от желания узнать, кто она такая. И мало кто удовлетворился бы ответом: «Она горничная мистрис Тревертон». Немногие удержались бы от попытки прочесть на ее лице какую-то тайну, и, конечно, никто не усомнился бы, что эта женщина прошла через испытание каким-то великим страданием. В ее осанке, и еще более в ее лице, все как будто говорило жалобно и грустно: «Я обломок того, чем вы некогда могли бы любоваться. Обломок, который никогда не будет восстановлен, который обречен дрейфовать по жизни незамеченным, неуправляемым, неостановленным – дрейфовать до тех пор, пока не коснется рокового берега, и волны времени не поглотят его навсегда». Вот что можно было прочесть на лице Сары Лисон – и ничего более.

Едва ли найдутся два человека, согласные в мнениях насчет Сары, – до того трудно было решить, телесная или душевная мука сразила ее. Но какова бы ни была природа перенесенного ей несчастья, следы, оставленные им, были заметны явно и поразительно. Щеки Сары потеряли округлость и естественный цвет, подвижные, изящно очерченные ее губы болезненно побледнели; большие черные глаза с необыкновенно густыми ресницами, приобрели тревожный испуганный взгляд, который никогда не покидал их и который жалобно выражал болезненную остроту ее чувствительности и врожденную робость ее нрава. Впрочем, большинство страданий душевных и тяжелая болезнь оставляют на людях почти одинаковые следы. Единственная особенность неведомого недуга Сары состояла в противоестественной перемене цвета ее волос. Они были такими же густыми и мягкими, лежали так же изящно, как волосы молодой девушки, но стали седыми, как у старухи. Странно противоречили они всем признакам юности, присущим ее лицу. Несмотря на всю болезненность и бледность, глядя на нее, никто не мог бы сказать, что это лицо старухи. На бледных щеках не было ни морщинки. Глаза, пусть тревожные и робкие, искрились и светились – чего никогда не увидишь в глазах стариков. Кожа на висках была гладкая, как у ребенка. Никогда не обманывающие признаки свидетельствовали, что она все еще была в самом расцвете лет. Больная и убитая горем, она выглядела как женщина, едва достигшая тридцати лет. Но седые волосы были просто не сочетаемы с ее лицом – она более бы походила сама на себя, будь они окрашены. В ее случае искусственное казалось бы правдой, потому что природное выглядело как фальшь.

Каким морозом побило эти роскошные кудри? Смертный недуг или смертное горе подернули их инеем? Этот вопрос часто волновал остальных слуг, пораженных странностью ее наружности, да еще ее привычкой разговаривать сама с собой. Однако как бы они ни желали, их любопытство всегда оставалось неудовлетворенным. Ничего больше не удалось им выяснить, кроме того, что Сара Лисон была, мягко говоря, чувствительна к разговорам о своих седых волосах. Хозяйка ее запретила всем, начиная с мужа, нарушать спокойствие служанки любопытными вопросами.

В то знаменательное утро двадцать третьего августа Сара на мгновение потеряла дар речи, стоя перед слугой, вызвавшим ее к смертному одру хозяйки, и пламя свечи ярко отразилось в ее больших испуганных черных глазах и пышных неестественно седых волосах. Мгновение она стояла молча; ее рука дрожала так, что подсвечник непрерывно дребезжал. Потом Сара опомнилась и поблагодарила слугу. Беспокойство, страх и торопливость, звучавшие в ее голосе, кажется, только добавили ему изящества, благородства и женственной сдержанности.

Мэттью, который, как и другие слуги, втайне не доверял и недолюбливал Сару, отличавшуюся от прочих горничных, был настолько покорен ее манерами и тоном, что предложил донести свечу до двери спальни ее хозяйки. Горничная покачала головой, поблагодарила его еще раз и быстро пошла по коридору.

Спальня умирающей мистрис Тревертон была этажом ниже. Сара в нерешимости остановилась перед дверью, но наконец постучалась, и дверь отворил капитан Тревертон.

Взглянув на своего господина, Сара отпрянула. Даже опасаясь удара, она вряд ли смогла бы отступить также быстро, и вряд ли ужас на ее лице мог быть более выразительным. Впрочем, в капитане Тревертоне не было ничего такого, что могло бы вызвать подозрение в жестоком обращении или даже грубости. С первого взгляда можно было смело сказать, что этот человек ласков, сердечен и откровенен. На глазах его блестели слезы, вызванные страданиями любимой жены.

– Входи, – сказал он отворачиваясь. – Она не хочет, чтобы приходила сиделка, ей нужна только ты. Позови меня, если доктор… – Голос его сорвался, и он поспешно вышел, не закончив фразу.

Вместо того чтобы войти в комнату госпожи, Сара Лисон обернулась и внимательно посмотрела вслед хозяину. Ее и без того бледные щеки стали смертельно белыми, в глазах застыл страх, сомнение и вопросительный ужас. Когда капитан скрылся за поворотом галереи, Сара прислушалась, стоя у дверей спальни, и боязливо прошептала: «Неужели она ему сказала?» Потом отворила дверь, постояла мгновение на пороге, с видимым усилием восстановив самообладание, и вошла.

Спальня мистрис Тревертон – просторная комната – выходила окнами на западный фасад дома, и, стало быть, на море. Ночник, горевший у кровати, скорее подчеркивал тьму, сгущая ее в углах комнаты. Старинная кровать была завешана тяжелыми драпировками. В тусклом свете можно было разглядеть только самую большую мебель: шифоньеры, гардеробный шкаф, высокое трюмо, кресла с высокой спинкой и, наконец, бесформенную громаду кровати. Вся остальная обстановка была погружена во мрак. Через открытое окно – отворенное, чтобы впустить свежий воздух нового утра после сырости августовской ночи, – долетали в комнату монотонные, глухие и отдаленные всплески волн о песчаный берег. Всякий остальной шум смолк в этот первый час нового дня. Внутри комнаты слышно было только медленное, томительное дыхание умирающей женщины, доносившееся ужасно и отчетливо в его смертной хрупкости даже сквозь далекое громовое дыхание из лона вечного моря.

– Госпожа, – сказала Сара Лисон, подойдя к пологу кровати, но не одергивая его, – ваш супруг вышел из комнаты и оставил меня вместо себя.

– Свет! Больше света! – Смертельная слабость звучала в тоне, но вместе с ней и решимость, вдвойне заметная при сравнении с дрожащим голосом Сары. Сильная натура госпожи и слабый дух горничной проявлялись даже в этих немногих словах, произнесенных сквозь занавесь смертного ложа.

Сара дрожащей рукой зажгла две свечи, нерешительно поставила их на столик у кровати, переждала мгновение, с подозрительной робостью оглядываясь по сторонам, и потом приподняла полог.

Болезнь, от которой умирала мистрис Тревертон, была одним из самых страшных недугов, поражающих человеческий род, и преимущественно женщин: он подрывает жизнь, при этом не оставляя на лице больного признаков своего сокрушительного прогресса. Неопытный человек, взглянув на мистрис Тревертон в тот момент, как ее горничная откинула полог, вероятно, решил бы, что больная получила все облегчение, какое может только доставить человеческая наука. Следы болезни на ее лице и неизбежная перемена в изяществе и округлости его очертаний были едва заметны: так чудно сохранился его цвет, нежность и сияние девичьей красоты. На подушке покоилась голова, окаймленная богатым кружевом чепца и блестящими каштановыми волосами. Казалось, это лицо красивой женщины, выздоравливающей после легкой болезни или отдыхающей после переутомления. Даже Сара Лисон, не отходившая от госпожи на протяжении всей болезни, глядя на свою хозяйку, с трудом верила, что врата жизни закрылись за ней и что манящая рука смерти уже машет ей из могилы.

Несколько книг в бумажных обложках с отпечатками собачьих зубов лежало на покрывале. Мистрис Тревертон жестом приказала убрать их. Это были театральные пьесы, в некоторых местах подчеркнутые чернилами, с примечаниями на полях и отметками о появлении персонажей. Слуги, обсуждавшие на кухне занятие госпожи до замужества, не были обмануты ложным слухом: капитан, пережив первую пору юности, действительно взял себе жену с подмостков провинциального театра через два года после ее дебюта. Старые пьесы составляли некогда всю ее драгоценную драматическую библиотеку, она сохранила к ним привязанность, и в последнее время болезни держала их рядом с собой.

Убрав книги, Сара вернулась к госпоже с выражением скорее ужаса и недоумения на лице, чем горя. Мистрис Тревертон подняла руку в знак того, что у нее есть еще одно распоряжение.

– Запри дверь, – сказала она все тем же слабым, но решительным голосом. – Запри дверь и не впускай никого, пока я не разрешу.

– Никого? – повторила робко Сара. – Даже доктора? Даже моего господина?

– Ни доктора, ни господина, – проговорила мистрис Тревертон, указывая на дверь. Рука ее была слаба, но даже в этом движении был приказ.

Сара заперла дверь, нерешительно вернулась к постели, и, испуганно глядя на хозяйку, вдруг наклонилась к ней и прошептала:

– Вы сказали моему господину?

– Нет. Я послала за ним с тем, чтобы сказать ему. Я изо всех сил пыталась произнести эти слова. Я столько думала, как мне лучше сказать ему об этом. Я так люблю, так нежно люблю его!.. И я бы сказала ему, если бы он не заговорил о ребенке. Сара! Он только и говорил, что о ребенке. Это заставило меня замолчать.

Сара, забыв о своем положении, что могло показаться необычным даже в глазах самой снисходительной хозяйки, откинулась на стуле, закрыла лицо дрожащими руками и простонала:

– О, что будет! Что теперь будет!

Взгляд мистрис Тревертон смягчился, когда она говорила о любви к мужу. Несколько минут она лежала молча, но учащенное, тяжелое дыхание и болезненно сведенные брови свидетельствовали о сильном волнении. С трудом повернула она голову к креслу, на котором сидела ее горничная, и сказала еле слышным голосом:

– Подай мне лекарство.

Сара встала, повинуясь инстинкту послушания, и смахнула слезы, которые быстро катились по ее щекам.

– Вам нужен доктор! Позвольте, я позову доктора.

– Нет! Лекарство! Дай мне лекарство!

– Какую из бутылочек? С опиумом или…

– Нет. Не с опиумом. Другую.

Сара взяла со столика склянку и, внимательно посмотрев на написанное на этикетке указание, заметила, что еще не время принимать это лекарство.

– Дай его мне!

– Ради бога, не просите! Подождите, умоляю вас! Доктор сказал, что это лекарство хуже, чем дурман, ежели часто его принимать.

Ясные серые глаза мистрис Тревертон вспыхнули; яркий румянец окрасил ее щеки; властная рука с усилием поднялась с покрывала, на котором она лежала.

– Откупорь бутылочку и подай, – сказала она. – Мне нужны силы. Неважно, умру я через час или через неделю. Дай ее сюда.

– Нет, подождите, – продолжала спорить Сара, хотя на самом деле уже сдалась под взглядом хозяйки, – тут осталось две дозы. Подождите, я принесу стакан.

Она снова пошла к столу. В тот же миг мистрис Тревертон поднесла бутылочку ко рту, и выпила все, что в ней было, и откинула ее прочь.

– Она убила себя! – вскрикнула Сара и в ужасе выбежала из комнаты.

– Стой! – произнес с постели голос еще решительнее, чем прежде. – Вернись и помоги мне сесть.

Сара взялась за ручку двери.

– Вернись! – повторила мистрис Тревертон. – Пока я жива, ты будешь меня слушать. Вернись. – Румянец ярче разливался по ее лицу и ярче блестели ее глаза.

Сара вернулась и дрожащими руками добавила еще одну подушку к многочисленным подушкам, которые поддерживали голову и плечи умирающей женщины. Мистрис Тревертон судорожно поправила соскользнувшее покрывало, натянув его до подбородка.

– Ты отперла дверь? – спросила она.

– Нет.

– Я запрещаю тебе подходить к ней и близко. Подай мне несессер, перо и чернила из бюро у окна.

Сара подошла к бюро и открыла его, но вдруг остановилась, словно ей в голову пришло какое-то внезапное подозрение, – она спросила, для чего нужны письменные принадлежности.

– Принеси их и увидишь.

Несессер и лист бумаги были положены на колени мистрис Тревертон; перо обмокнуто в чернила и передано ей в руки. С минуту она сидела неподвижно, закрыв глаза и тяжело дыша, потом принялась писать. Сара с тревогой заглянула ей через плечо и увидела, как перо медленно и слабо выводит первые два слова: «Моему мужу».

– О, нет! Нет! Ради бога, не пишите! – крикнула Сара и схватила хозяйку за руку, но тотчас же отпустила ее, заметив взгляд мистрис Тревертон.

Перо продолжало двигаться: медленно вывело целую строчку и остановилось; буквы последнего слова слились вместе.

– Не надо! – повторила Сара, падая на колени возле кровати. – Не пишите ему, ежели не смогли сказать вслух. Позвольте мне до конца скрывать то, что я так долго скрывала. Пусть тайна умрет с вами и со мной, и никогда не станет известна этому миру. Никогда, никогда, никогда!

– Тайна должна быть раскрыта, – ответила мистрис Тревертон. – Мой муж должен был давно ее узнать. Я пыталась рассказать ему, но храбрость подвела меня. И я не могу доверить тебе рассказать ему обо всем, когда меня не станет. Поэтому надо все записать. Но мое зрение притупилось, а руки ослабли. Возьми перо и пиши с моих слов.

Сара, вместо того чтобы повиноваться, спрятала лицо в покрывале и горько заплакала.

– Ты не разлучалась со мной со дня моего замужества, – продолжала мистрис Тревертон. – Ты была мне скорее подругой, чем служанкой. Неужели откажешь мне в последней просьбе? Безумная! Посмотри на меня! Послушай! Ты погибнешь, ежели откажешься взять перо. Пиши, или я не успокоюсь в своей могиле. Пиши, или я приду к тебе с того света.

Сара со слабым вскриком вскочила на ноги.

– У меня мурашки по коже от ваших слов! – прошептала она, глядя на госпожу с выражением суеверного ужаса.

В это самое мгновение лишняя доза возбудительного лекарства начала действовать на мистрис Тревертон. Она беспокойно заметалась на подушке, продекламировала бессвязно несколько строчек одной из пьес и вдруг театральным жестом протянула горничной перо, устремив взгляд на воображаемую публику.

– Пиши! – крикнула она громким сценическим голосом. – Пиши! – И слабая рука поднялась в давно забытом театральном жесте.

Машинально сжав в пальцах перо, Сара, все с тем же выражением суеверного ужаса в глазах, ждала следующего приказа. Прошло несколько минут, прежде чем мистрис Тревертон заговорила снова. В ней оставалось еще довольно сознания, чтобы смутно осознавать эффект, который производило на нее лекарство, и противиться ему, пока оно окончательно не помутило ее мыслей. Она попросила подать ей нюхательной соли и одеколон.

Смоченный одеколоном и приложенный ко лбу платок несколько прояснил ее разум. Взгляд снова стал спокойным и рассудительным, и она вновь приказала служанке писать, немедленно начав диктовать тихим, но разборчивым и решительным голосом. Слезы все еще катились по щекам Сары; с губ срывались обрывки фраз, в которых слышалось странное смешение мольбы, ужаса и раскаяния; но она покорно выводила неровные строки, пока не исписала лист с двух сторон. Мистрис Тревертон сделала паузу, пробежала глазами написанное, и, взяв из рук Сары перо, подписала внизу листа свое имя. После этого усилия она больше не могла бороться с действием лекарства. Густой румянец снова окрасил ее щеки, и она заговорила торопливо и неуверенно, вложив перо в руки горничной.

– Подпиши! – крикнула она, слабо стуча рукой по покрывалу. – Подпиши: «Сара Лисон, свидетельница». Нет! «Соучастница». Возьми и свою ответственность, я не позволю переложить ее на меня. Подпиши, я настаиваю на этом! Подпиши, как сказано.

Сара повиновалась, и мистрис Тревертон, взяв бумагу, сказала все с тем же театрально-торжественным жестом:

– Когда я умру, ты передашь это своему господину и ответишь на все его вопросы так же правдиво, как на страшном суде.

Всплеснув руками, Сара впервые посмотрела на хозяйку пристальным взглядом и впервые заговорила с ней спокойным тоном:

– Если бы я только знала, что скоро умру, с какою радостью поменялась бы с вами.

– Обещай мне, что отдашь бумагу своему господину, – повторила мистрис Тревертон. – Обещай! Нет! Обещанию твоему я не поверю – мне нужна твоя клятва. Возьми Библию – Библию, которой пользовался священник, когда был здесь сегодня утром. Подай мне Библию, или я не упокоюсь в могиле. Подай ее или я приду к тебе с того света. – Она рассмеялась, повторив угрозу. – Да, да, Библию, что читал священник, – рассеянно продолжала мистрис Тревертон, когда книга была принесена. – Священник – бедный слабый человек – я напугала его, Сара! Он меня спросил: «Примирились ли вы со всеми?» А я ему сказала: «Со всеми, кроме одного…» Ты знаешь, Сара, о ком я.

– О брате капитана? Ох, не умирайте во вражде, с кем бы то ни было. Не умирайте во вражде даже с ним, – умоляла Сара.

– Священник тоже так сказал. – Взгляд мистрис Тревертон блуждал по комнате; а голос становился все более низким и сбивчивым. – Вы должны простить его, сказал мне священник. А я ему ответила: «Нет, прощу всех на свете, только не брата моего мужа». Священник испугался, Сара, и отошел от моей постели. Сказал, что будет за меня молиться и скоро вернется. Но вернется ли?

– Конечно, – ответила Сара, – он человек хороший и обязательно вернется. Скажите ему, что простили брата капитана. Дурные речи, которые он говорил о вас, рано или поздно вернутся к нему. Простите его! Простите его перед своей смертью!

Произнеся эти слова, Сара попыталась тихонько убрать Библию с глаз хозяйки. Но мистрис Тревертон заметила это движение, и угасающие силы вспыхнули в ней.

– Стой! – крикнула она, и в потухших глазах ее вновь вспыхнул отблеск прежней решимости. С усилием схватила она руку Сары и прижала ее к Библии. Другой рукой она водила по покрывалу, пока не нашла письмо, адресованное мужу. Пальцы ее судорожно сжали бумагу, и вздох облегчения слетел с губ.

– Ах, теперь я вспомнила, зачем мне нужна была Библия. Я умираю в полном сознании, Сара, и ты не сможешь обмануть меня. – Она помолчала, улыбнулась и прошептала: – Подожди! Подожди! Подожди! – и потом прибавила театральным тоном: – Нет! Обещанию твоему я не поверю – мне нужна твоя клятва. Встань на колени. Это мои последние слова на этом свете – ослушайся их, если осмелишься.

Сара опустилась на колени возле постели. Ветерок на улице, усилившийся с приближением рассвета, проник сквозь оконные занавески и принес в комнату больной радостный сладкий аромат. Вместе с ним долетел и отдаленный шум прибоя. Потом занавески тяжело опустились, колеблющееся пламя свечи снова стало ровным, и мертвая тишина комнаты стала еще глубже, чем прежде.

– Поклянись! – сказала мистрис Тревертон. Голос ей изменил и пропал. Но, сделав над собой усилие, она продолжала: – Клянись, что не уничтожишь это письмо после моей смерти.

Даже в этих словах, даже во время последней борьбы за жизнь проявлялись ее театральные манеры, прочно сохранившие место в ее сознании и такие пугающе неуместные. Сара почувствовала, как холодная рука, лежавшая на ее руке, на мгновение приподнялась в драматическом жесте, снова опустилась и судорожно сжала ее ладонь. Сара робко ответила:

– Клянусь!

– Клянись, что не заберешь это письмо с собой, если покинешь дом после моей смерти!

Сара снова сделала паузу, прежде чем ответить, и почувствовала то же судорожное пожатие, только слабее, и опять испуганно проговорила:

– Клянусь!

– Поклянись, – начала в третий раз мистрис Тревертон. Голос снова изменил ей, и на этот раз она тщетно силилась придать ему повелительный тон.

Сара подняла взгляд на хозяйку и заметила судороги на бледном лице, увидела, как скрючились пальцы белой, нежной руки, тянущейся к лекарству.

– Вы все выпили! – воскликнула она, вскочив на ноги, когда поняла значение этого жеста. – Госпожа, дорогая госпожа, вы все выпили, остался только опиум. Позвольте мне позвать…

Взгляд мистрис Тревертон остановил Сару прежде, чем она успела договорить. Губы умирающей быстро шевелились. Горничная приложила к ним ухо. Сначала она не услышала ничего, кроме быстрых задыхающихся вдохов, а затем несколько отрывистых слов, которые путались между собой:

– Я не успела… Ты должна поклясться… Ближе, ближе, ближе ко мне… Поклянись третий раз… Твой господин… Поклянись отдать…

Последние слова затихли. Уста, которые так старательно их произносили, вдруг приоткрылись и больше не сомкнулись. Сара бросилась к двери, открыла ее и позвала на помощь, затем вернулась к кровати, схватила лист бумаги, на котором она писала под диктовку хозяйки, и спрятала его в корсет. Последний взгляд мистрис Тревертон с укором и строгостью устремился на нее, и сохранил свое выражение неизменным, несмотря на исказившиеся черты лица. Но в следующее мгновение тень смерти согнала с этого лица последний свет жизни.

В комнату вошел доктор, за ним сиделка и один из слуг. Доктор поспешил к постели, но с первого же взгляда догадался, что помощь его более не нужна. Сначала он обратился к слуге, который следовал за ним:

– Ступай к господину и попроси его подождать в кабинете, пока я не приду и не поговорю с ним.

Сара по-прежнему стояла у кровати, не двигаясь, не говоря и не замечая никого.

Сиделка подошла опустить полог и отступила при взгляде на лицо Сары.

– Я думаю, что этой особе лучше бы выйти из комнаты, сэр, – обратилась она к доктору с некоторым презрением в тоне и взгляде. – Она чересчур поражена произошедшим!

– Совершенно справедливо, – кивнул доктор. – Гораздо лучше ей удалиться. Позвольте мне порекомендовать вам покинуть нас на некоторое время, – прибавил он, тронув Сару за руку.

Она боязливо отшатнулась, прижала одну руку к груди, к тому месту, где лежало письмо, а другую руку протянула к свече.

– Вам лучше немного отдохнуть в своей комнате, – сказал доктор, протягивая Саре подсвечник. – Хотя постойте, – продолжал он, подумав немного. – Я собираюсь сообщить печальную новость вашему хозяину, и, возможно, он захочет услышать последние слова, которые госпожа Тревертон могла произнести в вашем присутствии. Думаю, вам лучше пойти со мной и подождать, пока я переговорю с капитаном.

– Нет! Нет! Не сейчас, не сейчас, ради бога! – торопливо и жалобно шепча эти слова, Сара попятилась к двери и исчезла, не дожидаясь, пока с ней снова заговорят.

– Странная женщина, – сказал доктор, обращаясь к сиделке. – Ступайте за ней и посмотрите, куда она пошла. Может быть, нам придется посылать за ней. Я подожду вас здесь.

Когда сиделка вернулась, ей нечего было сообщить, кроме того, что она проследила за Сарой Лисон до ее спальни, видела, как та вошла в нее, и слышала, как заперли дверь.

– Странная женщина, – повторил доктор. – Одна из этих тихих и скрытных людей.

– Дурного сорта, – заметила сиделка. – Она всегда разговаривает сама с собой, и это плохой знак, на мой взгляд. Я не доверяла ей, сэр, с самого первого дня, как вошла в этот дом.

Глава II

Дитя

Сара Лисон повернула ключ в двери своей спальни и поспешно вынула листок из корсета, вздрогнув, будто одно прикосновение причинило ей боль. Она положила его на туалетный столик и устремила взгляд на начерченные строки. Сначала они плыли и смешивались между собой. Сара на несколько минут закрыла глаза руками, а затем снова посмотрела на письмо.

Теперь буквы были четкими, яркими и, как показалось Саре, неестественно крупными. Сначала шло обращение: «Моему мужу», – потом первая строчка, написанная рукой ее умершей хозяйки; и все следующие строки, написанные собственной рукой Сары, и в конце две подписи. Несколько предложений, уместившихся на ничтожном клочке бумаги, который пламя свечи могло мгновенно обратить в пепел. Сара перечитывала слова снова и снова, но не дотрагивалась до листа, кроме того момента, когда следовало его перевернуть. Недвижно, молча, не отрывая глаз от бумаги, сидела Сара и, как преступник читает смертный приговор, так и она читала несколько строк, которые она и ее хозяйка написали вместе всего полчаса назад.

Секрет поразительного воздействия этого письма заключался не только в его содержании, но и в обстоятельствах, при которых оно было написано. Сара Лисон восприняла как священное и нерушимое обязательство клятву, которую мистрис Тревертон предложила под воздействием расстроенных чувств и сумбурных воспоминаний о сценических репликах. Вынужденное повиновение последней воле умирающей, загробная угроза, произнесенная в насмешку над суеверными страхами служанки, произвела тяжелое впечатление на робкую душу Сары, как приговор, который может обрушиться на нее, зримо и неумолимо, в любое грядущее мгновение.

Наконец она несколько опомнилась, отодвинула от себя письмо и поднялась, на мгновение замерла и оглянулась кругом, всматриваясь в пустую темноту в дальних углах комнаты.

Старая ее привычка говорить сама с собой вступила в свои права, и Сара быстро зашагала по комнате взад и вперед, то вдоль, то поперек, беспрестанно повторяя отрывистые фразы:

– Как я могу отдать ему письмо? Такой хороший господин, так добр ко всем нам. Зачем она умерла и оставила все на моей совести! Мне одной это не под силу.

Говоря эти слова, Сара машинально прибирала в комнате, хотя в ней и так все было в надлежащем порядке. Весь ее вид, все ее действия свидетельствовали о тщетной борьбе слабого ума с тяжелой ответственностью. Она переставила на камине фарфоровые безделушки; десяток раз переложила подушечку для булавок то на трюмо, то на стол, десяток раз передвинула на умывальнике кувшин и мыльницу. Несмотря на всю бессмысленность этих движений, природное изящество, ловкость и чопорная аккуратность проявлялись в ней в эти минуты, как и всегда. Она ничего не уронила, ничего не задела, шаги ее были беззвучны; одежда была в таком порядке и приличии, будто был белый день, и на нее смотрели все соседи.

Время от времени смысл слов, которые она бормотала, менялся. Сперва это были осознанные фразы, но потом они вновь увлекли ее к туалетному столику и письму. Она прочла вслух:

– Моему мужу. – Затем резко схватила письмо и уверенно сказала: – И зачем мне отдавать ему это письмо? Почему бы этой тайне не умереть вместе с ней и со мной! Зачем ему знать эту тайну? Не нужно!

Произнеся последние слова, она поднесла письмо к зажженной свече. В это мгновение белая занавеска на окне заколыхалась – свежий ветерок проник сквозь старинные, плохо прилегающие створки. Заметив это, Сара обеими руками прижала письмо к груди и отпрянула к стене. Полный ужаса взгляд ее был прикован к занавеске. Такой же взгляд был у нее, когда мистрис Тревертон угрожала потребовать повиновения и из другого мира.

– Что-то движется, – задыхаясь, прошептала она. – Что-то движется по комнате.

Занавеска еще раз медленно всколыхнулась. Пристально глядя на нее через плечо, Сара прокралась вдоль стены к двери.

– Неужели вы уже пришли ко мне? – проговорила она, не отрывая взгляд от окна, пока ее рука нащупывала ключ в замке. – Еще и гроб не сколочен, и могила не вырыта, и тело не остыло!

Она отворила дверь и проскользнула в коридор, остановилась на мгновение и снова оглядела комнату.

– Успокойтесь! – сказала она. – Успокойтесь, мистрис, он получит письмо.

Она прошла по коридору, торопливо спустилась по ступенькам, словно не давая себе шанса одуматься, и через минуту-другую добралась до кабинета капитана Тревертона на первом этаже. Дверь была открыта, а комната пуста.

Подумав немного, Сара зажгла одну из свечей, стоявших на столике в холле, от светильника в кабинете и поднялась по лестнице в спальню хозяина. Постучав несколько раз и не получив ответа, она решилась войти. Постель была не тронута, свечи не зажжены, и, по-видимому, в комнату никто не входил в эту ночь.

Оставалось только одно место: комната, где лежало тело его покойной жены. Сможет ли она набраться смелости и отдать ему письмо прямо там? Она колебалась, но все же прошептала:

– Я должна! Я должна!

И вновь она пошла вниз по лестнице. На этот раз она спускалась очень медленно, осторожно держась за перила и почти на каждом шагу останавливаясь, чтобы перевести дух. Как только она постучала в дверь спальни мистрис Тревертон, ее тут же открыла сиделка, грубо и с подозрением поинтересовавшаяся, что ей нужно.

– Мне нужно поговорить с капитаном.

– Ищите его где-то в другом месте. Здесь он был полчаса тому назад и ушел.

– Вы не знаете куда?

– Не знаю. Я в чужие дела не вмешиваюсь, своих довольно.

С этим невежливым ответом сиделка захлопнула дверь. Взгляд Сары упал на противоположный конец коридора: там была дверь в детскую. Она была приоткрыта, и в щель пробивался тусклый свет свечи.

Сара сразу же вошла внутрь и увидела, что свет исходит из второй комнаты, которую обычно занимали няня и единственный ребенок в доме Тревертонов – маленькая девочка по имени Розамонда, которой на тот момент было около пяти лет.

– Неужели он здесь? В этой комнате, из всех комнат в доме!

При этой мысли Сара торопливо спрятала на груди письмо, которое до тех пор держала в руке, – точно так же, как в первый раз, когда покидала комнату своей госпожи.

На цыпочках она прокралась к входу в комнату – в угоду ребенку он был сделан в виде арки и раскрашен в яркие цвета, чтобы напоминать вход в летний домик. Две красивые ситцевые занавески служили единственным барьером между игровой и спальней.

Первым делом она заметила няньку, задремавшую в кресле подле окна. Тогда Сара смелее заглянула внутрь и увидела хозяина, сидящего спиной к ней у детской кроватки. Маленькая Розамонда не спала, а стояла на кровати, обхватив шею отца. В одной ее руке был кукла, которую она взяла с собой в постель. Похоже, незадолго до этого она горько плакала, но уже совсем выбилась из сил, так что лишь время от времени слегка всхлипывала, устало положив голову на грудь отца.

Крупные слезы навернулись на глаза Сары, когда она увидела своего хозяина и ручонки, обвившие его шею. Она замерла, несмотря на то, что в любой момент ее могли заметить. Сара услышала нежные слова, обращенные к ребенку:

– Тише, милая Рози, тише любимая! Перестань плакать по бедной маме. Подумай о бедном папе, постарайся утешить его.

Как ни были просты эти слова, как тихо и нежно ни были они сказаны, но, услыхав их, Сара Лисон едва смогла совладать с собой. Не заботясь, заметят ее или нет, она бросилась в коридор, словно спасаясь бегством. Забыв об оставленной свече, даже не взглянув на нее, Сара сбежала по лестнице в кухню. Там ее встретил один из слуг и с удивлением и тревогой спросил, что случилось.

– Мне плохо… Слабость… Мне нужен свежий воздух, – ответила она несвязно и сбивчиво. – Отворите мне дверь в сад и выпустите меня.

Мужчина повиновался, но неохотно, будто считал, что ей не следует доверять самой себе.

– Сегодня она еще чуднее, – сказал он своим товарищам после того, как Сара поспешно вышла на улицу. – Полагаю, теперь, когда наша госпожа умерла, ей придется искать другое место. И сердце мое после ее ухода точно не будет разбито. А вы что скажете?

Глава III

Сокрытие тайны

Прохладный, сладкий воздух сада, обдувавший лицо Сары, казалось, успокоил ее волнение. Она свернула на боковую дорожку в сторону террасы, с которой открывался вид на церковь в соседней деревне. На дворе уже брезжил рассвет. На востоке, над черной полосой болот разливался тихий полусвет, предвестник восхода. Силуэт старинной церкви за живой изгородью из мирта и фуксии, растущей вокруг маленького кладбища, светлел на глазах, почти так же быстро, как утреннее небо. Сара в изнеможении оперлась рукой на спинку садового кресла и повернулась лицом к церкви. Ее взор перенесся от куполов на кладбище, остановился на нем, наблюдая, как разгорается свет над одиноким убежищем мертвых.

– Ох, мое сердце, мое сердце! Отчего ты до сих пор не разбилось?

Она еще некоторое время стояла, грустно глядя на церковный двор и размышляя над словами, которые капитан Тревертон сказал дочери. Ей казалось, что они, как и всё остальное, связаны с письмом, написанным на смертном одре мистрис Тревертон. Она снова достала письмо и гневно сжала его в пальцах.

– Все еще в моих руках! Еще никто не видел его! – сказала она, глядя на смятый листок. – Но моя ли это вина? Если бы она была жива, если бы видела, что видела я, если бы слышала, что я услышала в детской, могла бы она ожидать, что я отдам ему письмо?

Она задумчиво отошла от кресла, пересекла террасу, спустилась по деревянным ступеням и пошла по извилистой дорожке, проложенной от восточной части дома к северной. Эта часть здания была необитаема и заброшена более чем полвека. При жизни отца капитана Тревертона из северных комнат были вынесены лучшие картины и ценная мебель для переделки западных комнат, оставшихся единственно обитаемыми, – их было вполне достаточно для проживания семьи и гостей. Первоначально особняк был выстроен в форме квадрата и был хорошо укреплен. Теперь от прежних оборонительных сооружений сохранилась только приземистая башня на южной оконечности западного фасада. По ней и по соседней деревне дом назывался Портдженнской Башней. Южная сторона состояла из конюшен и хозяйственных построек, перед ними возвышалась разрушенная стена, которая под прямым углом уходила на восток и соединялась с северной стороной, завершая квадрат, который представлял собой весь контур здания.

По виду, открывавшемуся из дикого и запущенного сада на северные комнаты, было сразу понятно, что прошло много лет с тех пор, как в них жили люди. Окна кое-где были разбиты, кое-где покрыты слоем грязи и пыли. Одни ставни заперты, другие приоткрыты. Неухоженный плющ и мох, растущие в трещинах каменной кладки, гирлянды паутины, обломки дерева, кирпичи, штукатурка, битое стекло, лохмотья ткани, лежавшие под окнами, – все говорило о запустении. Стоящая в тени и заброшенная, эта сторона дома имела вид мрачный и холодный даже в солнечное августовское утро, когда Сара Лисон вошла в запустелый сад. Потерявшись в лабиринте собственных мыслей, она медленно шла мимо давно пустых клумб по гравийным дорожкам, заросшим сорняками.

Потрясение, которое вызвали в ее сознании слова капитана, подслушанные в детской, на удивление помогло ей собраться и решиться на последний отчаянный поступок. Идя все медленнее и медленнее по дорожкам забытого сада, более и более отрешенная, Сара вдруг остановилась на когда-то ухоженной лужайке, с которой по-прежнему открывался вид на длинный ряд необитаемых северных комнат.

– Что обязывает меня отдать письмо господину? – размышляла она, разглаживая скомканный лист. – Моя госпожа умерла и не успела услышать мою клятву. Неужели она будет меня тревожить с того света, ежели я сдержу только произнесенные обещания и не более? Я свято исполнила все, в чем поклялась. Могу ли я более не рисковать?

Сара задумалась. Суеверный страх преследовал ее белым днем и под открытым небом, точно так же, как и в комнате во мраке ночи. Еще раз посмотрела она на письмо, еще раз припомнила каждое слово клятвы, данной ей мистрис Тревертон. Что она на самом деле обязалась сделать? Не уничтожать письмо и не забирать его с собой, если она покинет дом. Кроме того, мистрис Тревертон хотела, чтобы письмо было передано ее мужу. Но клялась ли она исполнить эту последнюю просьбу? Нет.

Придя к такому выводу, Сара еще раз взглянула на дом. Сперва она безучастно смотрела на пустынный северный фасад дома, но тут ее внимание привлекло окно, расположенное точно посередине стены – самое большое и самое мрачное из всего ряда. В глазах Сары вспыхнула внезапная мысль; слабый румянец залил ее щеки, и она поспешно подошла к дому. Стекла большого окна пожелтели от пыли и покрылись фантастическим узором из паутины. Под ним лежала куча мусора на остатках то ли цветов, то ли куста. Очертания клумбы были еще заметны по ободку из травы и дерна. Сара нерешительно обошла ее кругом, на каждом шагу поглядывая на окно. Наконец остановилась под ним, поглядела на письмо в руках и резко сказала:

– Рискну!

Как только эти слова сорвались с ее губ, она поспешила обратно в жилую часть дома, через кухню в комнату экономки, и сняла со стенки связку ключей с широким ярлыком из слоновой кости, на котором было написано: «Ключи от северных комнат».

Сара положила ключи на письменный столик, взяла перо и на обороте письма, написанного под диктовку покойницы, прибавила следующие строки:

Ежели эта бумага когда-либо будет найдена (молюсь всем сердцем, чтобы этого никогда не случилось), да будет известно, что я решилась скрыть ее, потому что не осмеливаюсь показать ее содержание моему господину, которому она адресована. Поступая так, я действую против последней воли моей госпожи, но не нарушаю клятвы, данной ей на смертном одре. Эта клятва запрещает мне уничтожить письмо или унести его с собой, если я оставлю дом. Я не делаю ни того ни другого. Моя цель – спрятать его в таком месте, где, как мне кажется, меньше всего шансов, что его снова найдут. Все трудности или несчастья, которые могут последовать в результате этого обманного поступка, лягут только на меня. Другие, я искренне верю, будут счастливее оттого, что я скрыла страшную тайну, которую содержит это письмо.

Она подписала свое имя под этими строками, поспешно придавила промокательную бумагу, лежавшую на столе вместе с прочими письменными принадлежностями, потом сложила листок, схватила ключи и, озираясь, словно боялась, что за ней подсматривают, вышла из комнаты. Все ее движения, с тех пор как она вошла в эту комнату, были торопливы и порывисты – она боялась дать себе хоть единую минуту на размышления.

Выйдя из комнаты экономки, она поднялась по черной лестнице и отперла дверь на самом верху. Взвилось облако пыли. Заплесневелая прохлада заставила ее вздрогнуть, когда она пересекла большой каменный холл, где на стенах висело несколько черных старинных семейных портретов, холсты которых выпадали из рам. Поднявшись еще по лестнице, она дошла до длинного ряда дверей на втором этаже северной стороны дома.

Она опустилась на колени возле одной из дверей, положила письмо рядом с собой, заглянула в замочную скважину и начала подбирать ключ. Это было нелегкое дело: волнение было так сильно, что она еле-еле могла отделять один ключ от другого. Наконец ей удалось открыть дверь. Сухой, удушливый воздух окутал ее, когда она наклонилась за письмом. Она отшатнулась и попятилась было к лестнице. Но решимость возвратилась к ней мгновенно.

– Теперь я не могу уйти! – сказала она и вошла в комнату.

Сара оставалась там не более трех минут. Когда она вышла, лицо ее было белым от страха, а в руке, в которой она держала письмо, больше ничего не было, кроме маленького ржавого ключа.

Заперев дверь, она внимательно осмотрела большую связку ключей. Кроме ярлычка из слоновой кости, прикрепленного к кольцу, к связке было привязано еще несколько клочков пергамента с названиями комнат. И у ее ключа была такая бирка. Сара повернулась к свету и прочла потускневшую от времени надпись: Миртовая комната.

Стало быть, комната, в которой она спрятала письмо, имела название! Красиво звучащее название, на которое многие могли обратить внимание и запомнить. Этого названия она должна опасаться после своего поступка.

Сара достала из кармана передника ножницы и отрезала бирку. Но достаточно ли этого? Она запуталась в бесполезных мыслях и в конце концов отрезала и другие бирки. Аккуратно подобрав кусочки пергамента с пола, она положила их вместе с ключом от Миртовой комнаты в карман передника. Неся в руке связку ключей и тщательно запирая двери, которые она открывала по пути на северную часть дома, Сара вошла в комнату экономки и, не застав там никого, повесила ключи на прежнее место.

Опасаясь встретиться с кем-нибудь из служанок, так как день начинал уже заниматься, Сара поспешила в свою спальню. Свеча, которую она там оставила, все еще слабо горела в раннем утреннем свете. Когда Сара погасила свечу и откинула занавеску, тень недавнего страха пробежала по ее лицу даже под лучами солнца. Она открыла окно и выглянула наружу, жадно вдыхая прохладный воздух.

К добру или к худу, но роковая тайна сокрыта – дело сделано. В первом осознании этого факта было что-то успокаивающее: теперь она могла спокойно подумать о себе и о том неопределенном будущем, которое лежало перед ней. Ни при каких обстоятельствах она не могла рассчитывать остаться в своем положении теперь, когда связь между ней и ее хозяйкой была разорвана смертью. Она знала, что мистрис Тревертон в последние дни болезни убедительно рекомендовала свою служанку капитану, и была уверена, что последние просьбы жены в этом, как и во всех других случаях, будут рассматриваться мужем как самые священные обязательства. Но могла ли она принять защиту и доброту от хозяина, которого она обманывала и которого обязалась обманывать и дальше? Мысль о таком низком поступке была до того возмутительна, что Сара почти с облегчением приняла единственную печальную альтернативу – немедленно покинуть дом. Но как его оставить? Формальный отказ непременно повлечет за собой затруднительные и страшные вопросы. Могла ли она встретиться лицом к лицу с хозяином после того, что она сделала, встретиться с ним, зная, что первый вопрос его будет о хозяйке, что он будет спрашивать о последних скорбных подробностях, о малейшем слове, произнесенном во время сцены смерти, свидетелем которой была она одна? Опустив глаза в пол, Сара раздумывала о последствиях такой невыносимой пытки и вдруг сняла с вешалки плащ, боязливо прислушиваясь. Кажется, слышны чьи-то шаги? Неужели хозяин уже послал за ней? Нет, все было тихо. Несколько слезинок скатились по ее щекам, когда она надевала шляпку: она смутно чувствовала, что это простое действие – последний, и, возможно, самый тяжелый шаг. Отступать было нельзя. Ей оставалось или жить в вечном страхе, или выдержать двойное испытание: покинуть Портдженнскую Башню – и покинуть ее тайно.

Тайно, как вор? Не сказав ни слова хозяину, не написав ему ни одной строки, чтобы поблагодарить его за доброту и попросить прощения? «А что если, – подумала она, – я оставлю здесь письмо, чтобы его нашли после моего ухода из дома?» Поразмыслив немного, она утвердительно кивнула и так быстро, как только успевало перо, написала несколько строчек капитану Тревертону, в которых признавалась, что скрыла от него тайну, которую ей было поручено рассказать, но добавила, что по чести и по совести полагает, что не нанесла ни ему, ни кому-либо из его близких вреда, не исполнив своего обязательства. Письмо свое она закончила просьбой о прощении в том, что тайно покинула дом, умоляя о последней милости – чтобы ее никогда не искали. Запечатав и оставив на столе эту записку на имя хозяина, Сара еще раз прислушалась, стоя у двери, и, убедившись, что никто ей не помешает, в последний раз спустилась по лестнице Портдженнской Башни.

У коридора, ведущего в детскую, она остановилась. Слезы, которые она сдерживала с тех пор, как покинула свою комнату, снова начали литься. Она хотела уйти из дома не теряя ни минуты, но со странной непоследовательностью сделала несколько шагов к двери детской. Тут ее слух привлек какой-то шум в нижней части дома, и она замерла в нерешительности. Тоска, небывалая тоска подступила к ее сердцу и вырвалась глубоким задыхающимся всхлипом. Этот звук, казалось, привел ее в ужас и заставил осознать опасность своего положения, если она промедлит еще мгновение. Она бросилась к лестнице, благополучно добралась до кухни, проскользнула в сад. Вместо того чтобы идти по ближайшей тропинке, проложенной через болото к большой дороге, Сара направилась в сторону церкви, но, не дойдя до нее, остановилась у общественного колодца, вырытого неподалеку от рыбацких хижин. Осторожно оглянувшись кругом, она кинула в колодец ключ из Миртовой комнаты и поспешила дальше к церкви. Войдя во двор, она направилась прямо к одной из могил, расположенной немного в стороне от прочих. На плите были начертаны следующие слова:

Свято чтим память Хью Полвила

26 лет отроду

Он встретил свою смерть от падения камня

в Портдженнской шахте

17 декабря 1823 года

Сорвав несколько листочков травы с могилы, Сара раскрыла книжку «Гимны Уэсли», взятую ей из спальни в Портдженнской Башне, и заботливо уложила их между страниц. Ветер приподнял первый листок «Гимнов» и обнаружил на нем надпись, сделанную крупными неуклюжими буквами: «Книга принадлежит Саре Лисон. Дар Хью Полвила». Уложив травинки между страницами, Сара стала пробираться к тропинке, выводившей на большую дорогу. Оказавшись на болоте, она вынула из кармана своего передника пергаментные ярлычки и разбросала их под кустами дрока.

– Исчезните, – сказала она, – как исчезла я. Помоги и прости меня, Господи. Теперь всему конец.

С этими словами она повернулась спиной к старому дому и к морю и по болотной тропинке продолжила свой путь к большой дороге.

Четыре часа спустя, капитан Тревертон послал одного из слуг передать Саре Лисон, что он желает услышать все, что она расскажет ему о предсмертных минутах своей госпожи. Но тот вернулся с изумленным видом и письмом Сары, адресованным хозяину.

Прочитав письмо, капитан приказал немедленно начать поиски пропавшей женщины. Все ее приметы: преждевременная седина, странный и испуганный взгляд и привычка постоянно разговаривать сама с собой – были до того исключительны, что ее путь удалось проследить до самого Труро. Но в большом городе след ее потерялся. Предложили даже награду, и местные власти вмешались в дело – все, чем богатство и власть могли помочь, было сделано, – и понапрасну.

Не отыскали ни малейшего намека на местонахождение Сары; не напали ни на одну зацепку, что могла объяснить упомянутую в ее письме тайну.

Сары не видали и не слыхали более в Портдженнской Башне с утра двадцать третьего августа тысяча восемьсот двадцать девятого года.

Книга II

Глава I

Пятнадцать лет спустя

Церковь в Лонг-Бекли (большой сельскохозяйственной деревне в одном из центральных графств Англии) ничем не примечательна – ни размерами, ни архитектурой, ни древностью, – но обладает одним неотъемлемым достоинством, которого торговый Лондон варварски лишил величественного собора Святого Павла: в ней много места для посетителей, и ее прекрасно видно, откуда ни взгляни.

К большой, открытой площади, на которой стоит церковь, можно подойти с трех разных сторон. Есть дорога из деревни – прямо к главным церковным дверям. Есть широкая гравийная дорожка, которая начинается от дома священника, пересекает кладбище и заканчивается, как и подобает, у входа в ризницу. Есть тропинка через поля, по которой лорд поместья и дворяне, живущие в его благородном соседстве, могут добраться до боковой двери здания, в случае, если их христианское смирение (поддерживаемое хорошей погодой) побудит их вспомнить день субботний и сходить в церковь, уподобляясь простым верующим – на собственных ногах.

Если какой-нибудь сторонний наблюдатель случайно оказался в половине восьмого, в одно прекрасное летнее утро, в тысяча восемьсот сорок четвертом году в каком-нибудь незаметном уголке церковного двора и стал бы пристально смотреть вокруг, то, вероятно, стал бы свидетелем поступков, которые могли навести его на мысль, что в Лонг-Бекли зреет заговор, что некоторые из самых почетных жителей – главные заговорщики, а место их сбора – церковь. Если бы он посмотрел на дом священника в ту минуту, как часы ударили половину, он увидел бы, как викарий Лонг-Бекли, преподобный доктор Ченнери, настороженно и беспокойно озираясь, вышел из дома через боковую дверь, подошел к гравийной дорожке, ведущей к ризнице и тревожно стал смотреть на дорогу, ведущую к деревне.

Положим, что наш наблюдательный незнакомец, посмотрел бы в ту же сторону, что и викарий. Он прежде всего увидел бы еще одного церковника – строгого мужчину с желтоватым лицом, – приближавшегося с таинственным видом и связкой больших ключей в руках. Он увидел бы, как викарий рассеянно кивает ему и говорит: «Доброе утро, Томас. Вы уже завтракали?» И услышал бы, как Томас ответил с подозрительным вниманием к мельчайшим деталям: «Я выпил чашку чаю с сухарем, сэр». И он увидел бы, как эти двое местных заговорщиков, разом посмотрев на церковные часы, направились к боковой двери, откуда шла тропинка через поле.

Проследив за ним, – что, вероятно, не преминул бы сделать наш наблюдательный незнакомец, – он обнаружил бы еще трех заговорщиков, приближавшихся по тропинке. Во главе этой группы был пожилой джентльмен, с обветренным лицом и грубоватыми, но сердечными манерами. Двое его спутников – молодой человек и девушка – шли под руку и разговаривали шепотом. Они были одеты просто, по-утреннему. Лица обоих были несколько бледны, а молодая леди казалась взволнованной. В остальном в них не было ничего примечательного, пока они не подошли к калитке, ведущей в церковный двор. Тут поведение молодого человека могло показаться с первого взгляда необъяснимым. Вместо того чтобы придержать калитку и дать пройти даме, он отступил, позволил девушке самой открыть ее и войти, а потом, протянув руку, позволил ей провести себя через вход, словно внезапно превратившись из взрослого мужчины в маленького беспомощного ребенка.

Принимая в расчет это обстоятельство и заметив, что, когда люди, пришедшие с поля, приблизились к церкви, и когда церковник отпер дверь, викарий за руку завел внутрь молодого человека, наш наблюдательный незнакомец должен был прийти к одному неизбежному заключению: человек, требующий такого рода помощи, слеп. Несколько смущенный этим открытием, он бы еще больше удивился, заглянув в церковь и обнаружив слепого юношу и девушку перед алтарем, а пожилого джентльмена в роли родителя. Как бы ни было велико его неверие в то, что заговорщики встретились в эту раннюю пору для заключения брака и что цель их заговора заключалась в том, чтобы обвенчаться в строжайшей тайне, оно рассеялось бы в пять минут при появлении из ризницы доктора Ченнери в полном облачении и при совершении венчального обряда. Когда церемония подошла к концу, незнакомец, должно быть, был бы озадачен еще больше, заметив, что все участвующие в ней лица разошлись, как только завершили с подписями, поцелуями и поздравлениями, и быстро удалились в те же направления, по которым они подошли к церкви. Оставим церковника возвращаться по деревенской дороге, жениха, невесту и пожилого джентльмена – по тропинке через поле, позволим незнакомцу исчезнуть с этих страниц в любом направлении, в каком ему заблагорассудится, а сами последуем за доктором Ченнери к завтраку и послушаем, что он будет рассказывать о своих утренних занятиях в привычной атмосфере семейного круга.

На завтрак собрались, во-первых, мистер Фиппен – гость, во-вторых, мисс Стерч – гувернантка, в-третьих, четвертых и пятых, мисс Луиза Ченнери одиннадцати лет, мисс Амелия Ченнери девяти лет и мистер Роберт Ченнери восьми лет. Матери, для дополнения семейной картины, не было: доктор Ченнери был вдовцом с рождения своего младшего ребенка.

Гость был старым товарищем викария по колледжу, он остановился в Лонг-Бекли для поправки здоровья. Есть люди, которые во что бы то ни стало стараются приобрести особого рода репутацию. Мистер Фиппен пользовался большим уважением в глазах своих друзей, благодаря репутации мученика диспепсии, также известной как расстройство пищеварения. Куда бы ни отправился мистер Фиппен, страдания желудка шли за ним. Все знали о его диете и его лечении. Он был так увлечен собой и своими недугами, что в пять минут посвящал случайного знакомого в тайну своего состояния; он так же часто рассуждал о своем пищеварении, как другие о погоде. На эту любимую тему, как и на все другие, он говорил с вкрадчивой мягкостью, то в тихо-скорбных, то в томно-сентиментальных тонах. Учтивость его была притворно-ласкова, он употреблял беспрестанно слово «любезный», обращаясь к другим. Его нельзя было назвать красивым мужчиной. Глаза у него были хотя и большие, но слезливые и светло-серые. Нос его был длинный, наклоненный, глубоко задумчивый – если такое выражение может быть использовано, говоря об этой отдельной черте лица. Губы его были сжаты, рост мал, большая лысая голова неуклюже сидела на плечах; одевался он эксцентрично, но продуманно; возраст – около сорока пяти; положение в свете – одинокий человек. Таков был мистер Фиппен, мученик диспепсии и гость викария Лонг-Бекли.

Мисс Стерч, гувернантку, можно коротко и точно описать как девушку, которая никогда не была встревожена никакой мыслью и никаким чувством с самого дня своего рождения. Это была маленькая, пухленькая, невозмутимая, белокожая, улыбчивая, опрятно одетая девушка, наученная исполнению определенных обязанностей в определенное время и обладающая неисчерпаемым запасом болтовни, которая безмятежно слетала с ее губ всегда в одинаковом количестве и всегда одинакового качества, во всякий час дня и в любое время года. Мисс Стерч никогда не смеялась и никогда не плакала, но придерживалась безопасного среднего пути – постоянно улыбалась. Она улыбалась, когда январским утром говорила, что очень холодно. Она улыбалась, когда июльским утром говорила, что очень жарко. Она улыбалась, когда раз в год приезжал епископ навестить викария; она улыбалась, когда каждое утро приходил за заказом мальчишка от мясника. Она улыбалась, когда мисс Луиза плакала у нее на груди и умоляла о снисхождении к ее географическим заблуждениям; она улыбалась, когда мистер Роберт прыгал к ней на колени и требовал, чтобы она расчесывала ему волосы. Что бы ни случилось в доме викария, ничто не могло столкнуть мисс Стерч с той ровной колеи, по которой она постоянно катилась, всегда в одном и том же темпе. Если б она жила в семье роялистов, во время Гражданской войны в Англии, то в утро казни Карла Первого она бы позвала кухарку, чтобы обсудить обед. Если бы Шекспир ожил и пришел к викарию в субботу в шесть часов вечера, чтобы объяснить мисс Стерч, каковы были его взгляды при написании трагедии «Гамлет», она бы улыбнулась и сказала, что это очень интересно, пока не пробило бы семь часов – тогда она бы прервала его на середине фразы, чтобы проконтролировать горничную, занятую стиркой. Очень достойная молодая особа мисс Стерч, говорили про нее дамы в Лонг-Бекли, как она рассудительна с детьми и как хорошо справляется с домашними обязанностями, какие правильные суждения, как отлично играет на фортепиано, довольно разговорчива, еще вполне молода, может быть, немного склонна к полноте в талии, но в целом очень достойная молодая особа, надо отдать ей должное.

На характерных особенностях воспитанников мисс Стерч не стоит долго останавливаться. Мисс Луиза имела склонность к простудам – это была ее главная слабость. Главным недостатком мисс Амелии была непреодолимая склонность к дополнительным обедам и завтракам в неположенное время. Самые заметные недостатки мистера Роберта были связаны со скоростью, с которой он рвал одежду, и с тупостью при изучении таблицы умножения. Достоинства всех трех были практически одинаковы – это были хорошо воспитанные, искренние дети, которые очень любили мисс Стерч.

Чтобы завершить галерею фамильных портретов, необходимо хотя бы в общих чертах описать самого викария. Доктор Ченнери, с физической точки зрения, делал честь своему званию. Рост шести футов два дюйма и более пятнадцати стоунов весу; он был лучшим игроком в крикетном клубе Лонг-Бекли; он был знатоком вина и баранины; в проповедях он никогда не выдвигал неприятных теорий о будущих судьбах людей, вне церкви никогда ни с кем не ссорился, никогда не отказывал нуждающимся, даже если они потеряли веру. Его жизненный путь пролегал по самой середине ровной, сухой и гладкой дороги. Боковые тропинки несчастий и споров могли сколько угодно змеиться справа и слева вокруг него – он шел себе прямо и не обращал на них внимания. Ни разу он не доставил беспокойства церковному руководству, он не имел никакого отношения к чтению или написанию памфлетов. Он был самым светским из всех священнослужителей, но его наружность и фигура редкостно подходили для облачения. Мускулистый стан без малейшего порока или изъяна внушает особое доверие к стойкости, необходимой для всех возможных столпов, и в особенности ценной для столпа церковного.

Как только викарий вошел, дети бросились к нему с криками радости. Он строго следил за своевременным принятием пищи, и сейчас бой часов осуждал его за опоздание к завтраку на четверть часа.

– Очень жаль, что заставил вас ждать, мисс Стерч, но этим утром у меня есть уважительная причина.

– Не беспокойтесь, сэр, – сказала мисс Стерч, безучастно потирая свои пухлые маленькие ручки. – Прелестное утро! Но боюсь, нас ждет еще один жаркий день. Роберт, душа моя, твой локоть на столе. Прелестное утро, прелестное!

– Опять желудок не в порядке, а, Фиппен? – спросил викарий, принимаясь резать ветчину.

Мистер Фиппен тоскливо покачал большой головой, жалобно посмотрел на доктора Ченнери и, вздохнув, достал из нагрудного кармана куртки маленький футляр красного дерева, из которого извлек пару аптекарских весов с гирьками, кусочек имбиря и отполированную серебряную терку.

– Любезная мисс Стерч, простите инвалида? – Мистер Фиппен начал медленно тереть имбирь в ближайшую чашку.

– Отгадайте, из-за чего я опоздал на четверть часа сегодня утром? – Викарий загадочно посмотрел на сидящих за столом.

– Пролежал в постели, папа, – закричали трое детей, торжествующе хлопая в ладоши.

– А вы что скажете, мисс Стерч? – спросил доктор Ченнери.

Мисс Стерч по обыкновению улыбнулась, по обыкновению потерла руки, по обыкновению скромно откашлялась, пристально посмотрела на чайник и с самой милой учтивостью попросила извинить ее, если она ничего не скажет.

– Твой черед, Фиппен, – сказал викарий. – Ну, отгадай, отчего я сегодня опоздал?

– Любезный друг, не проси меня угадывать, я знаю ответ! Я видел, что ты вчера ел за ужином, видел, что ты пил после ужина: никакой желудок этого не выдержит, даже и твой. Угадать, отчего ты опоздал сегодня утром! Ха! Я знаю. Ты, бедная, добрая душа, ты принимал лекарство!

– Не прикасался ни к одному за последние десять лет! – ответил доктор Ченнери с видом набожной благодарности. – Нет, нет, вы все ошибаетесь. Дело в том, что я был в церкви, и что вы думаете, я там делал? Слушайте, мисс Стерч, слушайте, девочки, внимательно. Наконец бедный слепой юноша Фрэнкленд стал счастливым человеком: я обвенчал его с нашей милой Розамондой Тревертон этим самым утром!

– И не сказали нам, папа! – воскликнули обе девочки с досадой и удивлением. – Не сказали нам, хотя вы знаете, как мы были бы рады это видеть!

– Вот оттого-то я вам и не сказал, мои милые, – ответил викарий. – Молодой Фрэнкленд не настолько свыкся со своим недугом, бедняга, чтобы терпеть, когда его публично жалеют и смотрят на него в образе слепого жениха. Он так боялся стать объектом внимания в день свадьбы, а Розамонда, истинно добросердечная девушка, так беспокоилась о том, чтобы были исполнены его малейшие прихоти, что мы решили обвенчать их в такой час утра, когда никто из бездельников не будет слоняться в окрестностях церкви. Я был обязан сохранять втайне назначенный день, также и мой помощник Томас. Кроме нас двоих, жениха с невестой и отца невесты, капитана Тревертона, никто ничего не знал.

– Тревертон! – вскрикнул мистер Фиппен, протягивая чашку с натертым имбирем на дне мисс Стерч, чтоб она наполнила ее. – Тревертон! Достаточно чаю, любезная мисс Стерч. Как это удивительно! Я знаю это имя. Долейте воды, пожалуйста. Скажи мне, любезный доктор. Очень, очень благодарен, не надо сахару, он окисляется в желудке. Скажите, эта мисс Тревертон, которую вы сегодня венчали. Очень благодарен; молока тоже не нужно. Одна из корнуоллских Тревертонов?

– Именно так! – ответил викарий. – Отец ее, капитан Тревертон, глава этой фамилии. Хотя осталось их не очень много: капитан, Розамонда, да этот своенравный старый зверь, ее дядя, Эндрю Тревертон – остатки старого рода… Богатой и знатной семьи, добрых друзей церкви и отечества, знаете ли.

– Сэр, вы не против, если Амелия получит вторую порцию хлеба с мармеладом? – спросила мисс Стерч, обращаясь к доктору Ченнери, совершенно не сознавая, что прерывает его.

Не имея в своей голове места, чтобы откладывать дела до тех пор, пока не придет время их достать, мисс Стерч всегда задавала вопросы и делала замечания в тот момент, когда они приходили ей в голову, не дожидаясь начала, середины или конца разговора, который мог происходить в ее присутствии. Она неизменно участвовала в разговоре как внимательная слушательница, но сама говорила только тогда, когда разговор относился прямо к ней.

– О, дайте ей вторую порцию, что за проблема! – сказал беззаботно викарий. – Если ей надо наесться, так не все ли равно будет это хлеб с мармеладом или что-то еще.

– Добрая душа! – воскликнул мистер Фиппен, – Взгляни на меня, какая я развалина, и не говори так шокирующе легкомысленно о том, что Амелии надо наедаться чем угодно. Нагрузит желудок в молодости, что тогда будет с пищеварением в зрелые лета? Вещь, которую в простонародье называют внутренностями, – забота мисс Стерч о здоровье ее прелестных воспитанников послужит мне извинением в том, что я вдаюсь в физиологические подробности, – это не что иное, как аппарат. С точки зрения пищеварения, мисс Стерч, самые юные и прекрасные представители человечества не более чем аппарат. Мучные пудинги и бараньи отбивные, бараньи отбивные и мучные пудинги – вот что должно стать девизом родителей по всей Англии, будь моя воля. Смотри сюда, милое дитя, смотри на меня. Эти маленькие весы – не игрушка, а очень серьезная вещь. Гляди! Я кладу на весы, с одной стороны сухой хлеб, – черствый, сухой хлеб, Амелия! – с другой – несколько гирь. «Мистер Фиппен, взвешивайте еду! Мистер Фиппен, ешьте каждый день одинаковое количество, ни на волос больше! Мистер Фиппен, превышайте эту норму – хоть бы даже черствым, сухим хлебом – на свой страх и риск». Амелия, душа моя, это не шутка, это то, что говорили мне доктора. Доктора, дитя мое, которые исследуют мой аппарат вот уже тридцать лет посредством маленьких пилюль, и не нашли, где же случился засор. Подумай об этом, Амелия, подумай о засорившемся аппарате мистера Фиппена и скажи: «Нет, благодарю вас, в другой раз». Мисс Стерч, тысячу раз прошу извинений, за вторжение в ваши владения… Ченнери, добрая, честная душа, о чем ты говорил? А, о невесте, об интересной невесте! Так она из корнуоллских Тревертонов? Я кое-что слышал об Эндрю много лет назад. Эксцентрик и мизантроп. Холостяк, как и я, мисс Стерч. Его аппарат был не в порядке, как и мой, любезная Амелия. Совсем не то, что его брат, капитан. Итак, она вышла замуж? Прелестная девушка, нет сомнения. Прелестная девушка!

– Нет лучше, честнее и красивее девушки на свете, – сказал викарий.

– Очень живая, энергичная особа, – добавила мисс Стерч.

– Как мне будет ее не хватать! – воскликнула мисс Луиза. – Никто так не развлекал меня, как Розамонда, когда я лежала больная с моим несносным насморком.

– Она нас угощала невероятно вкусными ужинами, – вспомнила мисс Амелия.

– Это единственная девочка, которая играла с мальчиками, – сказал мистер Роберт. – Она могла поймать мяч, мистер Фиппен, сэр, одной рукой и скатиться с горки!

– Помилуй бог! – пробормотал мистер Фиппен. – Вот странная жена для слепого человека! Ты сказал, что он слеп, любезный доктор, ведь так? Как бишь его зовут? Вы не будете слишком строго судить меня за мою беспамятность, мисс Стерч? Когда несварение покончило с телом, это отзывается и на умственных способностях. Мистер Фрэнк ведь слеп от рождения? Жалко! Жалко!

– Нет, нет. Он – Фрэнкленд, – ответил викарий. – Леонард Фрэнкленд. И вовсе слепой не от рождения. Не больше года назад он мог видеть почти так же хорошо, как любой из нас.

– Несчастный случай, я полагаю! – продолжал мистер Фиппен. – Извините меня, если я займу кресло? Сидеть, откинувшись на спинку, очень полезно после еды. Значит, с его глазами произошел несчастный случай? Ах, какое наслаждение сидеть в таком удобном кресле!

– Вряд ли это был несчастный случай, – сказал доктор Ченнери. – Леонард Фрэнкленд с рождения был страшно слабеньким. Со временем он превратился в тихого, спокойного, порядочного мальчика – совершенно непохожего на моего сына – очень приветливого и, что называется, легкого в общении. У него оказалась склонность к механике – все это я рассказываю, чтоб дать понятие о его слепоте, – и он, переходя от одного занятия такого рода к другому, стал наконец делать часы. Странное занятие для мальчика, но все, что требовало деликатности прикосновений, терпения и настойчивости, именно и могло развлечь и занять Леонарда. Я, бывало, говорил его отцу с матерью: «Уберите из-под него этот стул, разбейте увеличительные стекла и пришлите его ко мне: я дам ему возможность играть в чехарду и научу пользоваться битой». Только это были напрасные слова. Какое-то время все шло гладко, как вдруг он опять сильно занемог, как я думаю, от недостатка физических упражнений. Как только он поднялся на ноги, то возвратился к своему прежнему занятию – изготовлению часов. Только беда была за плечами. Последней его работой был ремонт моих часов – вот они; идут все так же верно. Я только положил их в карман, как Леонард сказал, что у него сильная боль в затылке, а перед глазами мелькают какие-то пятна. Я посоветовал давать ему побольше портвейну, да заставлять ездить часа по три в день на смирном пони. А они, вместо того, чтобы послушаться, послали в Лондон за докторами, стали растирать ему ртуть за ушами и между лопаток и заперли его в темной комнате. Ничего не помогло. Зрение делалось все хуже и хуже и наконец погасло, как пламя свечи. Мать его умерла – к счастью для нее, бедная, – прежде, чем это случилось. Отец чуть не обезумел, повез его к окулистам в Лондон и в Париж. Все они только и делали, что называли слепоту длинным латинским словом и говорили, что делать операцию бесполезно. Некоторые из них говорили, что это результат длительной слабости, от которой он дважды страдал после болезни. Другие говорили, что у него был апоплексический удар в мозгу. Все качали головой, услыхав о его часовом деле. Так его и привезли домой слепого; и слепым он останется, бедный, добрый юноша, до конца своих дней.

– Ты меня пугаешь, любезный Ченнери, – сказал мистер Фиппен. – Особенно когда излагаешь эту теорию о долгой слабости после болезни. Боже милосердный! У меня такое бывало, да и сейчас я чувствую слабость. Он видел пятна перед глазами? Я вижу пятна, черные пятна, прыгающие черные пятна, прыгающие черные желчные пятна. Честное слово, Ченнери, твоя история меня поразила! Я прочувствовал его слепоту каждым нервом своего тела, уверяю тебя!

– Глядя на него, вы вряд ли поймете, что Леонард слеп, – сказала мисс Луиза, вступая в разговор с целью восстановить спокойствие мистера Фиппена. – Кроме того, что его глаза кажутся спокойнее, чем у других, в них нет никакого отличия. Кто этот знаменитый персонаж, о котором вы нам рассказывали, мисс Стерч, который был слеп и так же этого не показывал, как Леонард Фрэнкленд?

– Мильтон, моя душа. Я просила вас запомнить, что он самый знаменитый эпический поэт Англии, – ответила мисс Стерч с достоинством. – Он поэтически описывал свою слепоту, говоря, что причиной ее было «непроглядное бельмо». Ты еще прочтешь об этом, Луиза. После того как мы сегодня немного позанимаемся французским языком, мы займемся и Мильтоном. Тише, милая, твой папа говорит.

– Бедный молодой Фрэнкленд! – горячо проговорил священник. – Это доброе, нежное, благородное создание, с которым я повенчал его ныне поутру, ниспослано, кажется, самими небесами на утоление его горя. Если есть человеческое существо, способное осчастливить его на всю жизнь, так это Розамонда Тревертон.

– Она принесла себя жертву, – заметил мистер Фиппен, – и я уважаю ее за это, поскольку сам принес себя в жертву, оставшись холостым. Я должен был это сделать из соображений гуманности. Мог ли я без зазрения совести, при таком несварении желудка, как мое, соединиться с одной из представительниц прекрасной половины человечества? Нет, я сам жертва, и у меня есть чувство сострадания к другим, таким же, как я. Сильно она плакала, Ченнери, когда вы ее венчали?

– Плакала! – воскликнул викарий. – Розамонда Тревертон не из тех, кто любит сентиментальность, могу вам сказать. Она милая, добросердечная и иногда немного вспыльчивая девушка. И она говорит правду, если говорит человеку, что хочет быть его женой. А вы думаете, что она вышла по принуждению?! Если бы она не любила его всем сердцем и душой, она давно могла бы выйти замуж за любого, кто ей понравится. Но они были помолвлены задолго до того, как это жестокое несчастье постигло молодого Фрэнкленда, – их родители были соседями в течение многих лет. Когда Леонард ослеп, он сразу же предложил Розамонде отказаться от ее обязательств. Если бы ты только мог прочесть, Фиппен, письмо, которое она написала ему по этому случаю! Сознаюсь, что я плакал как ребенок, читая его. Я готов был повенчать их тотчас же по прочтении письма, но старый Фрэнкленд был человеком беспокойным и пунктуальным и настоял, чтобы назначено было полгода испытания для проверки чувств Розамонды. Он умер прежде срока, и это обстоятельство еще раз отдалило свадьбу. Только никакие отсрочки не были властны над Розамондой: шесть лет вместо шести месяцев не могли бы изменить ее мнения. Вот нынче утром она была так же нежна к своему бедному слепому страдальцу, как в первый день их помолвки. «Ты никогда не узнаешь ни одной грустной минуты, Ленни, если я смогу помочь горю». Это были первые ее слова, когда мы все вышли из церкви. «Я вас тоже слышу, Розамонда, – сказал я, – помните это». «И будете моим судьей! – ответила она решительно. – Мы вскоре возвратимся в Лонг-Бекли, и вы спросите Ленни, сдержала ли я свое слово». Выпьем за ужином за их здоровье, мисс Стерч, выпьем лучшего вина, что есть у меня в погребе, за здоровье их обоих.

– Я предпочту стакан воды, если позволите, – мрачно заметил мистер Фиппен. – Но, любезный Ченнери, говоря о родителях этой милой молодой четы, ты упомянул, что они были близкими соседями здесь, в Лонг-Бекли. Я с сожалением замечаю, что память меня подводит, но мне казалось, капитан Тревертон был старшим из двух братьев и жил всегда в семейном поместье в Корнуолле?

– Так и было, пока была жива его жена. Но после ее смерти, а это было в двадцать девятом году… Постой, теперь у нас сорок четвертый, значит, этому будет… – Викарий замолчал на мгновение, чтобы подсчитать, и взглянул на мисс Стерч.

– Пятнадцать лет, сэр, – подсказала мисс Стерч, с самой искренней улыбкой.

– Точно, – продолжал доктор Ченнери. – С тех пор как миссис Тревертон умерла пятнадцать лет назад, капитан Тревертон даже и близко не приближался к Портдженнской Башне. И, более того, Фиппен при первой же возможности продал это имение. Продал его целиком и полностью: шахту, рыбные промыслы и все остальное – за сорок тысяч фунтов стерлингов.

– Неужели! – воскликнул мистер Фиппен. – Что же там, воздух был нездоров? Мне кажется, местные продукты питания должны быть очень грубы. Кто купил имение?

– Отец Леонарда Фрэнкленда, – ответил викарий. – Продажа Портдженнской Башни – длинная история и с некоторыми любопытными обстоятельствами. Может быть, мы пройдемся по саду, Фиппен? Я расскажу тебе обо всем за утренней сигарой. Мисс Стерч, если я вам понадоблюсь, я буду на лужайке. Девочки, не забывайте об уроках! Боб, помни, что в холле ждет трость, а в гардеробной березовый прут. Пойдем, Фиппен, вставай с кресла. Ведь ты не откажешься от прогулки по саду?

– Не откажусь, любезный друг, если ты одолжишь мне зонтик и позволишь взять складной стул, – ответил мистер Фиппен. – Мое зрение слишком слабо, чтобы выносить солнечный свет, и не могу далеко уйти, не присев. Как только почувствую слабость, мисс Стерч, так раскладываю стул и сажусь, невзирая ни на какие приличия. Я готов, Ченнери, и в саду гулять, и слушать историю о продаже Портдженнской Башни. Ты говоришь, что прелюбопытная история, так?

– Я говорю, что с ней связаны некоторые любопытные обстоятельства. Вот послушаешь и наверняка с этим согласишься. Пойдем. Твой складной стул и зонтик на выбор найдутся в холле.

С этими словами доктор Ченнери открыл портсигар и вышел из столовой.

Глава II

Продажа Портдженнской башни

– Как прекрасно! Как пасторально! Как успокоительно для нервов! – говорил мистер Фиппен, сентиментально осматривая лужайку у задней стены дома викария под сенью самого легкого зонтика, который он мог выбрать. – Три года прошло, Ченнери, – три мучительных года для меня, но не нужно на этом останавливаться, – с тех пор как я в последний раз стоял на этой лужайке. Вот окно твоего старого кабинета, где у меня в прошлый раз случился приступ изжоги – как раз был сезон клубники, помнишь? А, вот и комната для занятий! Разве я когда-нибудь забуду милую мисс Стерч, выходящую ко мне из этой комнаты, – ангел-утешитель с содой и имбирем, – так она помогала мне, так внимательно размешивала напиток, так непритворно огорчалась, что в доме не было нужного лекарства! Мне так отрадны эти воспоминания, Ченнери; они доставляют мне такое же наслаждение, как тебе сигара… Однако не можешь ли ты идти с этой стороны, друг мой? Я люблю этот запах, но дым для меня тяжел. Благодарю. Теперь об этой истории – этой занимательной истории? Как бишь название старинного места? Начинается с «П», верно?

– Портдженнская Башня.

– Именно, – кивнул мистер Фиппен, перекладывая зонтик с одного плеча на другое. – Но что же, скажи на милость, могло заставить капитана Тревертона продать Портдженнскую Башню?

– Я думаю, причина была в том, что он не мог видеть это место после смерти жены, – ответил доктор Ченнери. – Имение, как ты знаешь, никогда не было заложено, поэтому капитану не составило труда расстаться с ним, за исключением, конечно, трудностей с поиском покупателя.

– Почему он не продал его брату? Почему не нашему эксцентричному другу Эндрю Тревертону?

– Не называй его моим другом, – попросил викарий. – Подлый, низкий, циничный, эгоистичный старый негодяй! Нечего качать головой, Фиппен, и пытаться выглядеть потрясенным. Я знаю прошлое Эндрю Тревертона так же хорошо, как и ты. Я знаю, что его друг по колледжу обошелся с ним самым подлым и неблагодарным образом, взяв у него все, что тот мог дать, и надув его самым мошенническим манером. Я все это знаю. Но один случай неблагодарности не может оправдать человека, который отлучился от общества и взносит хулу на все человечество. Я сам слышал, как старый грубиян говорил, что величайшим благодетелем для нашего поколения был бы второй Ирод, который мог бы предотвратить смену одного поколения другим. Может ли человек, произносящий такие слова, быть другом любого человеческого существа, имеющего хоть малейшее уважение к своему виду или к самому себе?

– Дорогой мой! – воскликнул мистер Фиппен, схватив викария за руку и таинственно понизив голос. – Любезный и почтенный друг мой! Я уважаю твое благородное негодование на того, кто произносит эти крайне человеконенавистнические речи, но в строжайшей тайне признаюсь тебе, Ченнери, бывают минуты, по утрам, в особенности когда мое пищеварение в таком состоянии, что я готов согласиться с этим ужасным Эндрю Тревертоном! Я просыпаюсь, у меня язык черный, как уголь, я ползу к зеркалу и гляжу в него, и говорю самому себе: пусть лучше прекратится человеческий род, чем ему продолжаться таким образом!

– Пф! – викарий встретил признание мистера Фиппена взрывом непочтительного смеха. – В следующий раз, когда ваш язык будет в таком состоянии, выпейте стакан прохладного пива, и вы будете молиться о продолжении рода человеческого, во всяком случае, о продолжении рода пивоваров. Но возвратимся к Портдженнской Башне, или я никогда не доскажу этой истории. Итак, капитан Тревертон решил продать имение, и я не сомневаюсь, что при обычных обстоятельствах он подумал бы о том, чтобы предложить его своему брату, с целью сохранить имение в семье. Эндрю был достаточно богат, чтобы купить его: хотя после смерти отца ему не досталось ничего, кроме редкой коллекции книг старого джентльмена, он унаследовал состояние матери, как второй сын. Однако тогда, да и сейчас, к моему сожалению, капитан не мог сделать Эндрю никакого предложения, поскольку эти двое не разговаривали и даже не переписывались. Грустно сказать, но о ссоре хуже, как между этими двумя братьями, я и не слыхивал.

– Извини меня, любезный друг, – сказал мистер Фиппен, ставя складной стул, который до тех пор мотался, прицепленный шелковыми шнурками к загнутой ручке зонтика. – Могу я присесть, прежде чем ты продолжишь? Я немного взволнован этой частью истории, а мне не стоит утомляться. Сделай одолжение, продолжай. Я не думаю, что ножки моего стула оставят следы на газоне. Я так легок, почти скелет, в самом деле. Говори же!

– Ты, вероятно, слышал, – продолжил викарий, – что капитан Тревертон уже в летах женился на актрисе. Это была женщина горячего темперамента, но безупречного характера и любила своего мужа так, как только может любить женщина; и вообще, по моему мнению, отличная для него жена. Хотя друзья капитана, как водится, подняли крик, а брат капитана, как ближайший родственник, попытался разорвать брак самым оскорбительным и бестактным образом. Не добившись успеха и ненавидя бедную женщину, он покинул дом брата, сказав, между прочими дикими речами, одну такую ужасную вещь о невесте, которую, клянусь честью, Фиппен, мне стыдно повторять. Какими бы ни были эти слова, они, к несчастью, дошли до ушей миссис Тревертон; а они были такого рода, что ни одна женщина, даже и не такая вспыльчивая, как жена капитана, никогда не простит. Между братьями последовала беседа, имевшая, как ты можешь себе вообразить, самые горестные последствия. Они расстались самым прискорбным образом. Капитан объявил в пылу гнева, что у Эндрю никогда не было ни одного благородного побуждения с тех пор, как он родился, и что он умрет, не полюбив ни одного существа в мире. Эндрю ответил, что, если у него нет сердца, так есть память и что он будет помнить эти прощальные слова, пока будет жив. Так они и расстались. Дважды после того капитан пытался с ним примириться. Первый раз, когда родилась его дочь Розамонда; второй раз, когда умерла миссис Тревертон. Оба раза старший брат писал, что, если младший откажется от тех страшных слов, которые он говорил про свою невестку, ему будут предложены извинения за грубые выражения, которые капитан использовал в порыве гнева при их последней встрече. Никакого ответа на письма не было, и вражда братьев продолжается до сих пор. Ты теперь понимаешь, почему капитан Тревертон не мог узнать пожелания Эндрю, прежде чем публично объявить о намерении продать Портдженнскую Башню?

Хотя мистер Фиппен заявил, что все прекрасно понимает, и хотя он с предельной вежливостью попросил викария продолжать, его внимание, казалось, было полностью поглощено осмотром ножек табурета и выяснением того, какое воздействие они производят на лужайку. Однако интерес самого доктора Ченнери к обстоятельствам, о которых он рассказывал, казался достаточно сильным, чтобы компенсировать любое мимолетное ослабление внимания гостя. После нескольких энергичных затяжек сигарой (которая несколько раз на протяжении рассказа готова была потухнуть), он продолжал:

– Итак, через несколько месяцев после смерти миссис Тревертон дом, земли, шахта и рыбные промыслы Портдженны были выставлены на продажу, но не было сделано ни одного предложения, которое можно было бы принять. Печальное состояние дома, плохая обработка земли, юридические трудности в связи с шахтой и ежеквартальные трудности со сбором арендной платы – все это делало имение, по выражению аукционистов, плохим лотом для продажи. Не сумев продать поместье, капитан Тревертон все-таки не изменил своего намерения переменить место жительства. Смерть жены разбила его сердце – ведь он, по общему мнению, любил ее так же сильно, как и она его, – и сам вид дома, связанного с самым большим несчастьем в его жизни, стал ему ненавистен. Он переехал с маленькой дочкой и родственницей миссис Тревертон, которая была ее гувернанткой сюда, по соседству с нами, и снял красивый небольшой коттедж на другой стороне церковных полей. В ближайшем к нему доме в то время жили отец и мать Леонарда Фрэнкленда. Новые соседи скоро подружились, так и случилось, что повенчанная нынешним утром пара выросла вместе, и они полюбили друг друга прежде, чем выросли из детских одежек.

– Ченнери, любезный друг, тебе не кажется, что я сижу, завалившись на один бок?! – тревожно воскликнул мистер Фиппен, перебив рассказ викария. – Мне очень жаль, что я прерываю тебя, но трава в ваших краях удивительно нежна. Одна из ножек моего складного стула с каждым мгновением становится короче и короче. Я сверлю дыру! Я сейчас опрокинусь! Милосердное небо! Чувствую, что падаю, вот-вот упаду. Ченнери, клянусь жизнью, вот-вот упаду!

– Что ж за беда такая, – пробормотал викарий, приподнимая сначала самого мистера Фиппена, а потом его складной стул, застрявший одной стороной в траве. – Садись на гравийной дорожке, в ней не сделаешь дыр. Ну, что еще с тобой?

– Учащенное сердцебиение, – проговорил мистер Фиппен, бросив свой зонтик и прижав руку к сердцу, – и желчь. Я опять вижу эти черные пятна, эти адские черные пятна, пляшущие перед глазами. Ченнери, не спросить ли тебе одного из твоих приятелей-агрономов о свойстве травы? Помяни мое слово, эта лужайка гораздо мягче, чем следует. Лужайка! – презрительно повторил про себя мистер Фиппен, наклоняясь, чтоб поднять зонтик. – Это не лужайка – это болото!

– Вот, садись, – сказал викарий, – и не удостаивай ни малейшим вниманием ни сердцебиение, ни черные пятна. Не хочешь ли чего-нибудь выпить? Чего-нибудь лекарственного, или пива, или чего-то еще?

– Нет, нет! Мне так досадно, что я доставляю неприятности, – ответил мистер Фиппен. – Я бы предпочел страдать. Мне кажется, если ты продолжишь рассказ, Ченнери, это меня успокоит. Я не имею ни малейшей идеи, к чему все идет, но, помнится, ты говорил что-то об одежках.

– Я хотел только рассказать тебе о любви между двумя детьми, которые теперь выросли и стали мужем и женой. Хотел также сказать, что капитан Тревертон, вскоре после того, как поселился в наших краях, снова стал активно заниматься своей профессией. Казалось, ничто другое не могло заполнить пробел, который образовался в его жизни после потери миссис Тревертон. При его связях в Адмиралтействе ему нетрудно было при первом желании получить корабль, и теперь он редко бывает на берегу – большей частью проводит время в море, хотя его дочь и приятели говорят, что он уже слишком стар для этого. Не хмурьтесь, Фиппен. Это некоторые из необходимых деталей, которые должны быть изложены в первую очередь. А теперь, когда с ними покончено, я могу перейти к основной части моей истории – продаже Портдженнской Башни. Что с тобой? Тебе опять надобно встать?

Да, мистер Фиппен действительно хотел снова встать, чтобы унять учащенное сердцебиение и разогнать черные пятна с помощью небольшой прогулки. Он очень не хотел доставлять затруднений, но попросил достойного друга Ченнери подать ему руку, понести табурет и потихоньку направиться под окошко классной комнаты, чтобы мисс Стерч была на расстоянии легкого оклика, на случай если понадобится прибегнуть к последнему средству – приему успокоительного лекарства. Викарий, чья неиссякаемая доброта была устойчива к любым испытаниям, причиненным желудочным недугом мистера Фиппена, выполнил все эти просьбы и продолжил рассказ, невольно приняв тон и манеру добродушного родителя, который делает все возможное, чтобы успокоить нрав капризного ребенка.

– Я говорил тебе, – продолжил он, – что старший мистер Фрэнкленд и капитан Тревертон были ближайшими соседями. Через несколько дней знакомства один узнал от другого, что Портдженнская Башня выставлена на продажу. Услышав об этом, старый Фрэнкленд задал несколько вопросов об этом месте, но не сказал ни слова о его покупке. Вскоре после того капитан сел на корабль и отправился в море. В его отсутствие старый Фрэнкленд отправился в Корнуолл, чтобы осмотреть имение и расспросить о его достоинствах и недостатках людей, оставшихся управлять домом и землями. Впрочем, он никому не говорил ни слова до тех пор, пока капитан Тревертон не вернулся из первого плавания. И тогда старый джентльмен заговорил в спокойной, решительной манере: «Тревертон, если вы готовы продать Портдженнскую Башню за ту цену, которую требовали на аукционе, напишите вашему нотариусу, чтобы он привез ко мне документы и получил деньги». Разумеется, капитан Тревертон был несколько удивлен таким поспешным предложением, но те, кто знают, как я, историю старого Фрэнкленда, не очень-то удивились. Состояние его нажито торговлей, и он имел глупость стыдиться такого простого и достойного факта. Дело в том, что его предки были знатными землевладельцами до Гражданской войны, и большим стремлением старого джентльмена было переквалифицироваться из торговца, чтобы оставить своему сыну в наследство титул эсквайра с большим состоянием и большим влиянием в графстве. Он был бы готов пожертвовать половиной состояния, чтобы осуществить этот план; но половины его состояния было недостаточно для приобретения большого поместья в таком земледельческом крае, как наш. Такое обширное поместье, как Портдженна, стоило бы вдвое дороже против цены, запрошенной за него капитаном, если бы находилось в этих краях. Кроме того, феодальный облик Портдженнской Башни и право на шахту и рыбные промыслы, которые включались в покупку поместья, льстили его представлениям о восстановлении величия семьи. В Портдженне он, а после его сын, могли властвовать, как он думал, в больших масштабах, могли направлять по своей воле и желанию дела сотен бедняков, рассеянных по побережью или теснящихся в маленьких деревушках внутри страны. Это была заманчивая перспектива, и ее можно было получить за сорок тысяч фунтов стерлингов, что было на десять тысяч фунтов меньше, чем он решил отдать, когда впервые надумал превратиться из простого торговца в великолепного джентльмена. Люди, знавшие эти факты, были, как я уже сказал, не очень удивлены готовностью мистера Фрэнкленда купить Портдженнскую Башню. Не стоит и говорить, что капитан Тревертон не подумал затягивать сделку. Имение перешло в другие руки. И отправился старый Фрэнкленд, с целой свитой лондонских мудрецов, разрабатывать шахту и рыбные промыслы на новых научных принципах и украшать старый дом сверху донизу новыми средневековыми штучками под руководством джентльмена, который, как говорили, был архитектором, но, на мой взгляд, выглядел как замаскированный католический священник. Чудесные планы и проекты, не правда ли? И чем же, ты думаешь, все это кончилось?

– Говори, говори же, любезный друг! – сказал мистер Фиппен, размышляя, хранит ли мисс Стерч камфору в домашней аптечке?

– Конечно, все его планы обернулись полным провалом. Корнуоллские арендаторы приняли его как чужака. Древность его семьи не произвела на них никакого впечатления. Может быть, это и была старинная семья, но это была не корнуоллская семья, и, следовательно, это не имело никакого значения в их глазах. За Тревертонами они готовы были идти на край света, но для Фрэнкленда никто из них не захотел сделать и шагу. Что касается рудников, то они, казалось, разделяли мятежные чувства людей. Лондонские умники вели взрывные работы во всех направлениях, руководствуясь самыми глубокими научными принципами, но добыча каждого куска руды, стоившего не более шести пенсов, обходилась им в пять фунтов. С рыболовством было не лучше. Новый проект вяления сардин, который в теории был чудом экономии, на деле оказался чудом расточительности. Единственной удачей в огромном количестве несчастий старого Фрэнкленда стала его своевременная ссора с архитектором, который был похож на переодетого священника. Это спасло нового владельца Портдженны от неминуемого разорения, если бы он решился потратиться на реставрацию и переделку комнат в северной стороне дома, которые были оставлены на произвол судьбы и разрушены более пятидесяти лет назад, и которые остаются в запущенном состоянии и по сей день. Короче говоря, израсходовав без всякой пользы столько тысяч фунтов, что я и сосчитать не умею, старый Фрэнкленд отступился наконец от всех своих планов, поручил дом дворецкому, обязав его не тратить на улучшение строения ни одного фартинга, и возвратился в наши края. Он встретил на берегу капитана Тревертона и первое, что сделал, это слишком рьяно обругал Портдженну и всех ее жителей. Это привело к охлаждению отношений между двумя соседями, которое могло бы закончиться разрывом всех связей, если бы не дети, которые видели друг друга так же часто, как и раньше, и которые, благодаря своему упорству, положили конец отчуждению между отцами, превратив его в шутку. Здесь, на мой взгляд, кроется самая любопытная часть истории. Важнейшие интересы семейств зависели от молодых людей, которые влюбились друг в друга. И то была самая романтическая любовь, в которой родители с обеих сторон были заинтересованы больше всего. Шекспир может говорить все, что ему заблагорассудится, но течение настоящей любви иногда бывает спокойным. Никогда мне не случалось соединить двух влюбленных с такой прекрасной целью, как в это утро. Имение, купленное у капитана, перешло в наследство Леонарду, дочь капитана должна была возвратиться как хозяйка дома и земли, которые продал ее отец. Розамонда – единственный ребенок, и деньги, о которых старый Фрэнкленд когда-то сокрушался как о выброшенных на ветер, теперь, после смерти капитана, станут супружеской долей жены молодого Фрэнкленда. Я не знаю, что вы скажете о начале и середине моего рассказа, но конец должен вам понравиться. Слышали ли вы когда-нибудь о женихе и невесте, которые начинали жизнь с более радужными перспективами?

Прежде, нежели мистер Фиппен успел что-то ответить, мисс Стерч высунула голову из окна и, увидев, что мужчины приближаются к дому, обратилась к ним с неизменной улыбкой.

– Извините, сэр, что вас обеспокою, но, мне кажется, Роберт не может совладать сегодня с таблицей умножения.

– На чем он остановился? – спросил доктор.

– Семь на восемь, сэр.

– Боб! – крикнул викарий через окно. – Семью восемь?

– Сорок три, – ответил хнычущий голос невидимого Боба.

– У тебя есть еще один шанс, прежде чем я достану трость, – предупредил доктор. – Итак, семью…

– Любезный друг, – вмешался мистер Фиппен, – прежде чем вы употребите в дело вашу трость, позвольте мне уйти отсюда и также избавить мисс Стерч от неудовольствия слышать визг этого несчастного мальчишки. Есть у вас камфора, мисс? – прибавил он, обращаясь к мисс Стерч. – Мои нервы так расстроены, что я умоляю вас не отказать мне в просьбе.

Пока мисс Стерч, чья хорошо натренированная чувствительность была устойчива к самым долгим отцовским поркам и самым громким сыновним крикам, поднималась по лестнице за камфорой, как всегда улыбаясь, Боб, оставшись наедине со своими сестрами в школьной комнате, подошел к младшей из них, достал из кармана три старых, засохших леденца и предложил их в обмен на ответ, сколько будет семью восемь.

– Ты же такие любишь, – прошептал Боб.

– О да, – ответила Амелия.

– Скажите же мне, сколько будет семью восемь?

– Пятьдесят шесть, – ответила Амелия.

– Точно?

– Да, пятьдесят шесть.

Леденцы, перейдя из рук в руки, отвратили домашнюю драму.

Мисс Стерч явилась с камфорой, которой мистер Фиппен успокоил свои нервы, а докторская трость осталась на своем месте.

– Очень вам благодарен, мисс, – произнес мученик диспепсии, со смаком причмокнув губами, когда осушил последние капли из стакана. – Мои нервы спасены, чувства мисс Стерч спасены, и спина дорогого мальчика спасена. Вы даже не представляете, какое облегчение я испытываю, Ченнери. Где вы остановились в вашей восхитительной истории, когда произошло это маленькое домашнее беспокойство?

– Я уже подошел к концу, – сказал викарий. – Жених и невеста уже в нескольких милях от дома, чтобы провести медовый месяц в Сент-Свитинс-он-Си. Капитан Тревертон остался всего на день. В понедельник он получил приказ об отплытии и завтра утром отправится в Портсмут, чтобы принять командование кораблем. Хотя он не признается в этом, я знаю, что Розамонда убедила его сделать это плавание последним. У нее есть план, как вернуть его в Портдженну, чтобы жить там всем вместе, и я надеюсь и верю, что он удастся. Западные комнаты, в одной из которых умерла миссис Тревертон, использоваться не будут. Они наняли строителя – на этот раз разумного, практичного человека – для обследования запущенных северных комнат с целью их перепланировки и тщательного ремонта. Эта часть дома не связана с меланхоличными воспоминаниями капитана Тревертона, поскольку ни он, ни кто-либо другой никогда не заходил в нее во время проживания в Портдженне. Принимая во внимание изменения в облике места, которые, несомненно, произведет ремонт северных комнат, а также учитывая смягчающее воздействие времени на все болезненные воспоминания, я бы сказал, что есть все шансы на то, что капитан Тревертон вернется, чтобы там провести конец своих дней. Это будет хорошим шансом для Леонарда Фрэнкленда, ведь капитан наверняка расположит жителей Портдженны к их новому хозяину. Появившись среди корнуоллских арендаторов под крылом капитана Тревертона, Леонард скорее с ними поладит, если только воздержится от проявления фамильной гордости, унаследованной от отца. Он немного преувеличивает преимущества рождения и важность звания – но это единственный заметный недостаток его характера. Во всех остальных отношениях я могу честно сказать о нем: он заслуживает того, что получил, – лучшей жены в мире. Какая счастливая жизнь, Фиппен, похоже, ожидает этих молодых людей! Это смело, так говорить, но, сколько бы я ни смотрел, я не вижу ни единого облачка над их будущим.

– Ты добрая душа! – воскликнул мистер Фиппен, ласково сжав руку викария. – Как мне приятно слушать тебя! Как я наслаждаюсь твоим светлым взглядом на жизнь!

– Но это же правдивый взгляд – особенно в случае с молодым Фрэнклендом и его женой.

– По моему мнению, – сказал мистер Фиппен со скорбной улыбкой и философским спокойствием, – направление умозрительных взглядов человека зависит только от состояния его секреции. У тебя, дорогой друг, с желчью все в порядке, и ты придерживаешься светлых взглядов. Мои желчные выделения не в порядке, и я придерживаюсь мрачных взглядов. Ты смотришь на перспективы этой молодой супружеской пары и говоришь, что над ними нет ни облачка. Я не оспариваю это утверждение, не имея удовольствия знать ни невесту, ни жениха. Но я смотрю на небо над нашими головами – я помню, что на нем не было ни облачка, когда мы только вошли в сад, – а теперь вижу, как над этими двумя деревьями, растущими так близко друг к другу, неожиданно неизвестно откуда появилось облако, – и я делаю собственные выводы. Такова моя философия. Она может быть приправлена желчью, но при всем том это философия. – Мистер Фиппен направился к дому.

– Вся философия мира, – сказал викарий, поднимаясь вслед за своим гостем по ступенькам, – не поколеблет моей уверенности в том, что Леонарда Фрэнкленда и его жену ждет счастливое будущее.

Мистер Фиппен рассмеялся и, подождав на ступеньках, пока викарий присоединится к нему, самым дружеским образом взял доктора Ченнери за локоть.

– Ты рассказал очаровательную историю, Ченнери, и закончил ее своими очаровательными чувствами. Но, мой дорогой друг, хотя твой здоровый ум – под влиянием завидно легкого пищеварения – презирает мою желчную философию, не забывай об облаке над двумя деревьями. Посмотри, оно становится все темнее и больше.

Глава III

Невеста и жених

В Сент-Свитинс-он-Си под мирной кровлей своей матушки-вдовы вела скромную и тихую жизнь мисс Моулэм. Весной тысяча восемьсот сорок четвертого года сердце старушки было обрадовано небольшим наследством. Подумав, как бы лучше использовать полученные деньги, рассудительная вдова решилась, наконец, вложить их в мебель, обставить первый и второй этажи своего дома в лучшем вкусе и повесить в окне гостиной объявление с сообщением о том, что у нее сдаются меблированные комнаты. К лету план был приведен во исполнение, и не прошло недели, как явился почтенный господин во всем черном, осмотрел комнаты, выразил свое удовлетворение их внешним видом и снял их на месяц для недавно поженившихся леди и джентльмена, которые должны были приехать через несколько дней. Достойный человек в черном был слугой капитана Тревертона, а леди и джентльмен, которые прибыли в назначенное время, были мистер и миссис Фрэнкленд.

Естественное любопытство, которое миссис Моулэм испытывала к своим первым постояльцам, было неизбежным, но оно не шло в сравнение с тем сентиментальным интересом, с которым ее дочь наблюдала за манерами и обычаями новобрачных леди и джентльмена. С той минуты, как мистер и миссис Фрэнкленд вошли в дом, она принялась изучать их с рвением, свойственным ученому, постигающему новую отрасль знаний. В каждый свободный момент дня эта трудолюбивая молодая леди занималась тем, что кралась вверх по лестнице, чтобы произвести наблюдения, и потом спешила к матери с собранными новостями. В конце первой недели, проведенной молодыми в доме миссис Моулэм, ее дочь могла бы написать семидневный дневник жизни мистера и мистрис Фрэнкленд с точностью и подробностью как у Самуэля Пипса.

Но чем более узнаешь, тем более встает новых вопросов. Открытия, сделанные мисс Моулэм в течение семи дней, повлекли ее к дальнейшим исследованиям. На восьмое утро, отнеся поднос с завтраком, неутомимая наблюдательница остановилась по своему обыкновению на лестнице, припала к замочной скважине и напрягла все свое внимание. Через минут пять она стремглав бросилась в кухню сообщить достопочтенной матушке о новом открытии, связанном с мистером и миссис Фрэнкленд.

– Как бы вы думали, что она сейчас делает? – воскликнула мисс Моулэм, вбежав в кухню, широко раскрыв глаза и высоко подняв руки.

– Ничего полезного, – ответила мать с саркастической улыбкой.

– Она сидит у него на коленях! Скажите, сидели вы когда-нибудь на коленях у отца?

– Конечно, нет. Когда я вышла замуж за твоего отца, мы не были такими взбалмошными.

– Она положила голову ему на плечо, – продолжала мисс Моулэм, все больше и больше волнуясь, – обняла его за шею, обеими руками, так крепко, как только можно.

– Я в это не поверю! – заявила в негодовании миссис Моулэм. – Как можно, чтоб такая богатая, образованная леди вела себя как какая-нибудь горничная со своим любовником. Не может быть! Не говори мне этого вздора, я не поверю!

Но то была сущая правда. В комнате стояли отличные кресла, набитые лучшим конским волосом, а еще великолепные книги. Миссис Фрэнкленд могла устроиться в весьма удобном кресле и услаждать свой ум чтением об археологии или богословскими истинами, или поэтическими красотами, но такова легкомысленность женской натуры: она не обращала внимания на эти духовные сокровища и предпочитала колени своего мужа мягким креслам.

Некоторое время она сидела в недостойной позе, которую мисс Моулэм с такой наглядной точностью описала матери, затем подняла голову и серьезно посмотрела в спокойное, задумчивое лицо слепого человека.

– Ленни, ты сегодня очень молчалив. О чем ты думаешь? Если ты мне расскажешь все свои мысли, я расскажу тебе свои.

– Ты действительно хочешь знать все мои мысли? – спросил Леонард.

– Да, все. Ты не должен скрывать от меня ничего. О чем ты теперь думаешь? Обо мне?

– Нет, не совсем о тебе.

– Тебе должно быть стыдно. Я тебе надоела за эти восемь дней? С тех пор как мы здесь, я только о тебе и думаю. Ты смеешься?! Ах, Ленни, я тебя так люблю! Могу ли я думать о ком-нибудь другом? Нет! Я не стану целовать тебя! Я хочу прежде знать, о чем ты думаешь.

– О сне, который видел прошлой ночью. С тех пор как я ослеп… Ты, кажется, не хотела целовать меня, пока я не расскажу, о чем думаю!

– Я не могу не целовать тебя, когда ты начинаешь говорить о своей слепоте. Скажи мне, Ленни, помогаю ли я восполнить эту потерю? Ты счастливее, чем был раньше? Возвращаю ли я тебе хоть долю прежнего счастья?

Говоря это, она повернула голову в сторону, и это движение не ускользнуло от Леонарда, он осторожно поднял руку и коснулся ее щеки.

– Ты плачешь, Розамонда.

– Я плачу! – ответила она внезапно веселым тоном. – Нет, мой друг, – продолжала она после паузы, – я не хочу обманывать тебя даже в таких пустяках. Мои глаза теперь служат нам обоим. Во всем, в чем не может помочь тебе осязание, ты зависишь от меня. Могу ли я обмануть тебя, Ленни? Да, я плакала, но недолго. Не знаю, как это получилось, но никогда в жизни я не жалела тебя и не сочувствовала тебе так, как в этот момент. Но продолжай, ты хотел что-то сказать, продолжай.

– Я хотел сказать, Розамонда, что с тех пор, как я потерял зрение, я заметил в себе одну любопытную вещь. Мне часто снятся сны, но я никогда не вижу себя слепым. Я часто посещаю во сне места, которые я видел, и людей, которых я знал, когда у меня было зрение, и, хотя в те моменты я чувствую себя настолько же самим собой, как и сейчас, когда я бодрствую, я ни в коем случае не чувствую себя слепым. Во сне я брожу по всем старым местам и никогда не должен нащупывать дорогу. Я разговариваю во сне со старыми друзьями и вижу на их лицах выражения, которые, проснувшись, я никогда больше не увижу. Я потерял зрение уже больше года назад, и все же прошлой ночью это вновь было для меня шоком – проснуться и внезапно вспомнить, что я слеп.

– Что ж ты видел во сне, Ленни?

– То место, где мы первый раз встретились, когда еще были детьми. Я видел поляну, какой она была много лет назад, с огромными скрученными корнями деревьев и кустами ежевики, извивающимися вокруг них, слабым светом дождливого дня, проникающим сквозь ветви деревьев. Я видел грязь на дорожке посреди поляны, кое-где со следами коровьих копыт, а кое-где с резкими колеями, по которым недавно пробирались с тачанками деревенские женщины. Я видел мутную воду, стекавшую по обе стороны тропинки после ливня; я видел тебя, Розамонда, непослушную девочку, всю в глине и мокрую – точно такую, какой ты была в тот день. Ярко-синюю накидку и руки ты перепачкала, делая плотину, чтобы остановить бегущую воду, и ты смеялась над негодованием своей няньки, когда она пыталась оттащить тебя и отвести домой. Я видел все это именно таким, каким оно было на самом деле в те далекие времена; но, как ни странно, я не видел себя тем мальчиком, которым был тогда. Ты была маленькой девочкой, а поляна была в прежнем запущенном состоянии, и все же, хотя все это было в прошлом, я был в настоящем. На протяжении всего сна я с тревогой осознавал себя взрослым мужчиной, короче говоря, точно таким же, как и сейчас, за исключением того, что я не был слепым.

– У тебя прекрасная память, Ленни, ты помнишь все мельчайшие подробности, хотя прошло уже столько лет. Как хорошо ты помнишь, каким я была ребенком. А помнишь ли ты, какой я была, когда ты видел, – ах, Ленни, одна мысль об этом разрывает мое сердце! – когда ты видел меня в последний раз?

– Помню, хорошо помню! Мой последний взгляд на тебя оставил в моей памяти портрет, который никогда не изменится. У меня в голове много картин, но твой образ – самый ясный и яркий из всех.

– И это, конечно, лучший мой портрет, написанный в юности, когда лицо мое пылало любовью к тебе, хотя уста не произносили ни слова. В этой мысли есть некоторое утешение. Когда годы пронесутся над нами, и время начнет изменять меня, ты не скажешь себе: «Моя Розамонда начинает увядать; она все меньше и меньше похожа на ту девушку, какой была, когда я женился на ней». Я никогда не состарюсь для тебя, любимый! Мой молодой образ сохранится в твоем уме, когда голова моя покроется сединой и щеки морщинами.

– Да, всегда один и тот же прекрасный образ.

– Но уверен ли ты, что он достаточно ясен? Нет ли в нем сомнительных черт, незаконченных пятен? Я еще не изменилась с тех пор, как ты меня видел. Я осталась такой же, как была год назад. Если я спрошу, сможешь ли ты меня описать?

– Спрашивай.

– Хорошо. Первый вопрос: многим ли я ниже тебя?

– Ты мне по ухо.

– Совершенно верно. Теперь скажи, каковы мои волосы на твоем портрете?

– Темно-русые, очень густые, и, по мнению некоторых, они растут слишком низко на лбу.

– Не будем обращать внимания на «некоторых», разве ты такого же мнения?

– Конечно, нет. Мне это нравится. Мне нравятся завитки, которые очерчивают твой лоб. Мне нравится, когда они убраны назад, перевязаны лентой, так что видны уши и щеки. И больше всего мне нравится, когда они собраны в большой блестящий узел на затылке.

– Как же ты хорошо меня помнишь, Ленни! Дальше.

– Потом твои брови. На моем портрете брови очень красивой формы…

– Да, но в них есть недостаток. Скажи какой?

– Они не такие яркие, как могли бы быть.

– Правда. А глаза?

– Глаза! Карие глаза, большие глаза, живые глаза, которые всегда смотрят по сторонам. Глаза, которые могут быть очень нежными в одно время и очень строгими в другое. Глаза очень ясные, но способные в любой момент и при малейшем раздражении открыться так широко, и стать такими решительными.

– Смотри, как бы они не стали такими прямо сейчас. Дальше.

– Потом нос. Который немного непропорциональный и слегка…

– Не произноси это ужасное слово! Пощадите мои чувства, скажи по-французски. Скажите retroussé[1], и оставим его в покое.

– Теперь рот, и я должен сказать, что он настолько близок к совершенству, насколько это возможно. Губы прекрасны по форме, свежи по цвету и неотразимы по выражению. Они улыбаются на моем портрете, и я уверен, что они улыбаются мне сейчас.

– Могут ли они не улыбаться, когда их так хвалят? Тщеславие мое шепчет мне, что лучшего портрета я сама не составила бы. Но лучше на этом остановиться. Если я спрошу о цвете лица, то услышу только, что оно серовато, и что в нем никогда не бывает достаточно румянца, только если я бежала, или смущена, или сердита. Если я задам вопрос о своей фигуре, то получу ужасный ответ: «Опасно склонны к полноте». Если я спрошу: «Как я одеваюсь?» – ответ будет: «Недостаточно подобающе. Ты, как ребенок, любишь яркие цвета». Нет! Я больше не рискну задавать вопросы. Но, кроме тщеславия, Ленни, я так рада, так горда, так счастлива, что ты можешь сохранять мой образ в своем воображении. Теперь я буду стараться выглядеть и одеваться так, как ты запомнил меня в последний раз. Моя любовь! Ты заслуживаешь сто тысяч поцелуев, – заключила Розамонда, принимаясь целовать Леонарда.

Когда миссис Фрэнкленд награждала заслуги своего мужа, в углу комнаты послышался слабый, тоненький, вежливо-значительный кашель. Обернувшись в ту сторону с быстротой, свойственной всем ее действиям, Розамонда увидела мисс Моулэм, стоявшую в дверях с глупой сентиментальной улыбкой на устах.

– Как вы смели войти, не постучав в дверь! – воскликнула миссис Фрэнкленд, вскочив на ноги, в одно мгновение перейдя от ласки к негодованию.

Мисс Моулэм, пораженная сверкающим, гневным взором, который, казалось, пронзал ее насквозь, совершенно побледнела и с нерешительным видом протянула письмо, будто бы оправдывающее ее внезапное появление, промолвив самым смиренным голосом, что ей очень жаль.

– Жаль! – воскликнула Розамонда, еще более возмущенная этим оправданием. – Какое мне дело до ваших сожалений! Я никогда не была так оскорблена, никогда, любопытное вы создание!

– Розамонда, Розамонда, успокойся, – вмешался мистер Фрэнкленд спокойным голосом.

– Ленни, дорогой, я ничего не могу с собой поделать! Эта девица может вывести из себя святого. Она шпионит за нами с той минуты, как мы приехали сюда. Я ее и прежде подозревала и теперь убедилась. Нам нужно запирать двери? Я этого не хочу. Подайте счет. Мы предупреждаем вас. Мистер Фрэнкленд предупреждает вас, не так ли, Ленни? Я соберу все твои вещи, она не тронет ни одной из них. Спускайтесь, выписывайте счет и предупредите мать, что мы уезжаем. Положите письмо на стол, пока вы еще не распечатали его и не прочитали! Положите письмо и ступайте!

При этих словах мягкая, кроткая и услужливая от природы мисс Моулэм в отчаянии воздела руки к небу и залилась слезами.

– О боже милостивый! – запричитала она, обращаясь к потолку. – Что скажет мама! Что со мной будет! Ох, мэм, я, кажется, стучала. Точно стучала! Ох, мэм, моя мать вдова, мы в первый раз принимаем жильцов, и за эту мебель мы отдали все наши деньги! Ох, мэм, мэм, что ж мы будем делать, если вы уедете! – Тут истерические рыдания заглушили слова мисс Моулэм.

– Розамонда!

Теперь в голосе Леонарда слышалась не только печаль, но и строгость, не ускользнувшая от внимания жены. Она оглянулась на него, и выражение ее лица в одно мгновение изменилось. Она подошла и, приложив уста почти к самому его уху, прошептала:

– Ленни, ты сердишься на меня?

– Я не могу на тебя сердиться, Розамонда, – ответил он прежним голосом, – но мне бы хотелось, мой друг, чтобы ты могла контролировать себя немного лучше.

– Прости. Прости, Ленни, – шептала Розамонда на ухо мужу, обняв его за шею. – Мне очень стыдно. Но, Ленни, такое могло рассердить хоть кого, не правда ли? Ты простишь меня; я обещаю тебе вести себя благоразумнее. Не обращай внимания на эту жалкую хнычущую дурочку, – прибавила Розамонда, взглянув на мисс Моулэм, которая неподвижно стояла у стены и рыдала, закрыв лицо платком. – Я помирюсь с ней, я утешу ее, я сделаю все на свете, если вы только простите меня.

– Два или три вежливых слова, и больше ничего не надо, – ответил Фрэнкленд довольно холодно и сдержанно.

– Перестаньте плакать, ради всего святого, – сказала Розамонда, подойдя к мисс Моулэм и без лишних церемоний отняв от лица ее платок. – Не плачьте. Я была рассержена, мне очень жаль, что я так поступила с вами, но вы не должны были входить не постучав. Я вам никогда не скажу грубого слова, если вы впредь будете стучать в дверь и перестанете плакать. Перестань плакать, утомительное создание! Мы не уедем отсюда. Вот возьмите мою ленту в подарок. Она же вам нравится, я видела, как вы примеряли ее вчера днем, когда я лежала на софе, и вы думали, что я сплю. Ничего страшного, я не сержусь. Возьмите же эту ленту и успокойтесь. Дайте же мне вашу руку, и будем друзьями.

С этими словами миссис Фрэнкленд отворила и, под видом похлопывания по плечу, добродушно подтолкнула изумленную и смущенную мисс Моулэм в коридор, закрыв за ней дверь, она вновь заняла свое место на коленях мужа.

– Я помирилась с ней, Ленни. Я отдала ей свою ярко-зеленую ленту. Хотя этот цвет ей совсем не к лицу, она становится желтой, уродливой, как… – Розамонда остановилась и с тревогой посмотрела в лицо мужу. – Ленни, ты все еще сердишься на меня!

– Любовь моя, я никогда не сердился на тебя. И никогда не смогу.

– Я обещаю держать себя в руках, Ленни!

– Я в этом уверен. Сейчас я думаю не о твоем характере.

– О чем же?

– Об извинениях, которые ты принесла мисс Моулэм.

– Разве их было недостаточно? Если хочешь, я позову ее, произнесу еще одну покаянную речь, сделаю все что угодно, только не проси меня ее целовать. Я никого не могу целовать, кроме тебя.

– Моя милая, какое ты дитя в некоторых поступках! Ты сказала более, чем нужно было. И ты извини, что я делаю замечание, но ты увлеклась своим великодушием и добротой и забылась. И я не о том, что ты отдала ей ленту – хотя, возможно, это можно было бы сделать менее фамильярно, – но о том, что ты взяла ее за руку.

– Что ж тут дурного? Я полагала, что это лучшее средство помириться.

– Да, между равными. Но подумай о разнице между твоим положением в обществе и положением мисс Моулэм.

– Хорошо, я подумаю об этом, если ты так хочешь, Ленни. Но мне кажется, я похожа на своего отца, который никогда не беспокоится о разнице в положении. Я не могу не любить людей, которые добры ко мне, не могу размышлять, выше они меня по положению или ниже; и когда я остыла, должна признаться, я корила себя за то, что напугала и огорчила эту невезучую мисс Моулэм, как если бы ее положение было равно моему. Я постараюсь думать так же, как ты, Ленни, но очень боюсь, что я, сама не зная как, стала тем, кого газеты называют радикалом.

– Милая Розамонда, не говори о себе такого, даже шутя. От различия в рангах зависит благосостояние общества.

– Правда? И все же, дорогой, мне кажется, что между нами не так уж много различий. У нас всех одинаковое число рук и ног, мы все одинаково хотим есть или пить, страдаем от жары летом и от холода зимой, смеемся, когда мы счастливы, и плачем, когда несчастливы, и, конечно, у нас у всех одинаковые чувства, независимо от того, как высоко мы или низко в обществе. Я не могу любить тебя больше, чем сейчас, будь я герцогиней, или меньше, чем сейчас, будь я служанкой.

– Любовь моя, ты не служанка и позволь мне напомнить, что ты не настолько ниже герцогини, как тебе кажется. Немногие дамы могут насчитать столько предков, как мы. Фамилия твоего отца одна из древнейших в Англии; даже фамилия моего отца не такая древняя, а мы были знатными людьми уже в то время, когда в списке лордов не было еще многих имен. Смешно, мой друг, слышать, как ты называешь себя радикалом.

– Я больше не буду так о себе говорить, Ленни, только оставь этот серьезный вид. Я сделаюсь консерватором, если ты поцелуешь меня и позволишь посидеть у тебя на коленях.

Серьезность мистера Фрэнкленда не устояла против изменения политических принципов жены и предложенных ей условий. Лицо его прояснилось, и он рассмеялся почти так же весело, как и сама Розамонда.

– Кстати, – произнес он после небольшой паузы, собравшись с мыслями, – ты, кажется, приказала мисс Моулэм положить на стол какое-то письмо. Кому оно?

– Ах, я о нем совсем забыла. – Розамонда подошла к столу. – Это тебе, Ленни, из Портдженны.

– Должно быть, от архитектора, которого я послал переделывать старый дом. Одолжи мне свои глаза, милая, узнаем, что расскажет письмо.

Розамонда распечатала письмо, села на табурет рядом с креслом мужа, и, положив руки ему на колени, стала читать:

Леонарду Фрэнкленду, эсквайру.

Сэр, в соответствии с инструкциями, которые я имел честь получить от вас, я приступил к обследованию Портдженнской Башни, чтобы выяснить, в каком ремонте может нуждаться дом в целом и его северная часть в частности.

Что касается внешних стен, то здание нуждается лишь в небольшой чистке и новой отделке. Стены и фундамент, кажется, будут стоять вечно. Такой прочной, надежной работы я еще никогда не видел.

Относительно внутренности дома я не могу сказать ничего хорошего. Комнаты в западной части, в которых жили во время пребывания капитана Тревертона и за которыми хорошо ухаживали после, находятся в достаточно хорошем состоянии. Я думаю, что двухсот фунтов будет достаточно, чтобы привести их в совершенный порядок. В эту сумму не входит восстановление западной лестницы, которая в некоторых местах немного покосилась, и перила которой явно ненадежны. Двадцати пяти – тридцати фунтов будет достаточно, чтобы привести ее в порядок.

Северные комнаты находятся в самом жалком состоянии, от основания до самой крыши. Мне рассказывали, что во время капитана Тревертона их не только не открывали, но даже никто к ним не приближался. Люди, которые сейчас следят за домом, с суеверным страхом открывают любую из северных дверей, потому что через них не проходило ни одно живое существо. Никто не вызвался сопровождать меня, и никто не мог сказать, какие ключи подходят к каким дверям. Я не смог найти ни одного плана с названиями или номерами комнат, и, к моему удивлению, не было никаких ярлыков, прикрепленных к ключам. Мне дали их все вместе на большом кольце с ярлыком из слоновой кости, на котором было написано: «Ключи от северных комнат».

Я осмелился изложить все эти подробности, так как они объясняют, почему я задержался в Портдженнской Башне. Я потерял почти целый день, снимая ключи с кольца и подбирая их к нужным дверям. И еще несколько часов другого дня я потратил на то, чтобы пометить каждую дверь номером снаружи и прикрепить соответствующий ярлык к каждому ключу, чтобы предотвратить возможность будущих ошибок и задержек.

Поскольку я надеюсь через несколько дней представить вам подробную смету ремонтных работ, необходимых в северной части дома, от подвала до крыши, мне остается только сказать, что они займут некоторое время и будут носить самый обширный характер. Балки лестницы и пол первого этажа поражены сухой гнилью. Сырость в одних комнатах и крысы в других почти уничтожили обшивку стен. Четыре камина отвалились от стен, а все потолки либо покрыты пятнами, либо потрескались, либо отслоились большими участками. Полы в лучшем состоянии, чем я ожидал. Но ставни и оконные створки настолько деформированы, что они бесполезны.

Расходы на то, чтобы сделать комнаты безопасными и пригодными для жилья, будут значительными. Я бы с уважением предложил вам, если вы почувствуете удивление или неудовлетворение по поводу суммы сметы, назвать друга, которому вы доверяете, чтобы он вместе со мной осмотрел северные комнаты, держа смету в руках. Я обязуюсь доказать, если потребуется, необходимость каждой отдельной работы и справедливость каждой платы.

Рассчитываю выслать вам смету через несколько дней.

Ваш покорный слуга,

Томас Хорлок

– Честное, прямолинейное письмо, – сказал мистер Фрэнкленд.

– Мне бы хотелось, чтобы он уже прислал смету, – заметила Розамонда. – И почему он сразу не написал, во сколько на самом деле обойдется ремонт?

– Я думаю, моя дорогая, что он боялся шокировать нас.

– Эти ужасные деньги! Они всегда мешают и нарушают планы. Если у нас не хватает денег, то ведь можно занять. Кого ты пошлешь в Портдженну осматривать комнаты вместе с Хорлоком? Постой, я знаю кого!

– Кого?

– Меня. В твоем сопровождении, если захочешь. Что ж ты смеешься? Я бы осмотрела все, торговалась бы с мистером Хорлоком без милосердия. Мне один раз случилось видеть, как осматривали дом, и я знаю, что нужно делать. Топаешь по полу, стучишь по стенам, скребешь по кирпичной кладке, заглядываешь во все дымоходы и окна и иногда делаешь записи в книжечке, измеряешь что-то длинной линейкой, иногда замираешь, задумавшись, и в конце концов говоришь, что дом будет великолепен, если арендатор достанет свой кошелек и приведет его в порядок.

– Ну ты даешь, Розамонда. У тебя на одну способность больше, чем я думал. Полагаю, теперь у меня нет другого выбора, кроме как дать тебе возможность ее продемонстрировать. Если ты не против короткого визита в Портдженну. Я рад был узнать, что западные комнаты все еще пригодны для жилья.

– Как ты добр, Ленни! – в восторге воскликнула мистрис Фрэнкленд. – Я уехала оттуда пятилетним ребенком, и мне очень хочется опять посмотреть на старый дом. Интересно, что я смогу вспомнить после столь долгого отсутствия. Знаешь ли, я никогда не видела разрушенной северной части, а я так люблю старые комнаты! Осмотрим их вместе. Ты будешь держать меня за руку, смотреть моими глазами и делать столько же открытий, сколько и я. Уверена, мы увидим призраков, найдем сокровища, услышим таинственные звуки – и, о небеса, через какие облака пыли нам придется пройти.

– Раз уж мы заговорили о Портдженне, давай хоть на минуту станем серьезными. Очевидно, ремонт северных комнат будет стоить нам очень дорого. Но, мой ангел, ты знаешь, что я не пожалел бы никакой суммы, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты знаешь, что я во всем согласен с тобою…

Мистер Фрэнкленд сделал паузу. Ласковые руки жены снова обвились вокруг его шеи, и ее щека нежно прижалась к его щеке.

– Продолжай, Ленни, – проговорила Розамонда с такой нежностью, что мужу захотелось слышать снова и снова эти простые слова.

– Розамонда, – прошептал он, – ни одна музыка в мире не трогает меня так, как твой голос! Я чувствую его всем телом, как иногда чувствовал небо ночью, когда мог видеть.

Пока он говорил, ласковые руки еще крепче обхватили его шею, а пылкие губы нежно заняли место, которое раньше занимала щека.

– Продолжай, Ленни, – повторила она с радостью и нежностью. – Ты сказал, что во всем согласен со мной. Но в чем?

– Ты хотела, чтобы твой отец, возвратившись из плавания, отказался от службы и поселился у нас. Если деньги, потраченные на восстановление северных комнат, действительно настолько изменят облик этого места в его глазах, чтобы рассеять его старые печальные воспоминания, и сделать его жизнь там снова удовольствием, а не мучением, я буду считать, что они потрачены не зря. Но, Розамонда, уверена ли ты в успехе своего плана? Говорила ли ты о нем своему отцу?

– Да, Ленни, я сказала ему, что никогда не буду спокойна до тех пор, пока он не оставит своего корабля и не станет жить с нами, и он согласился. Я ни слова не говорила о Портдженне – и он тоже; но он знает, что мы решили жить там, и согласился, и не ставил никаких условий, когда обещал, что наш дом станет его домом.

– Неужели потеря жены – это единственная – и печальная – ассоциация, связанная у него с этим местом?

– Есть еще кое-что. Мы об этом никогда не говорили, но ведь между нами нет секретов. У моей матери была любимая горничная, которая жила с ней со времени ее замужества и которая случайно оказалась единственным человеком, присутствовавшим в ее комнате, когда она умерла. Я помню, что слышала об этой женщине, что она была странной по своему виду и манерам и не пользовалась большой любовью ни у кого, кроме своей хозяйки. Так вот, в утро смерти матери она исчезла из дома самым странным образом, оставив после себя необычное и загадочное письмо, адресованное моему отцу. В нем утверждалось, что в предсмертные минуты мать доверила ей секрет, который горничная должна была рассказать своему хозяину, когда ее хозяйки больше не будет. Но она боялась упоминать об этом секрете и, чтобы избежать расспросов, решила навсегда покинуть дом. Когда письмо было вскрыто, ее уже несколько часов не было в доме, и с тех пор ее никто не видел и не слышал о ней. Это обстоятельство, казалось, произвело на моего отца почти такое же сильное впечатление, как и потрясение от смерти матери. Наши соседи и слуги думали – как и я думаю, – что женщина сошла с ума. Но отец никогда не соглашался с ними, и я знаю, что он не уничтожил и не забыл ее письмо.

– Странное, очень странное происшествие. Я не удивляюсь, что оно произвело на него неизгладимое впечатление.

– Не сомневайся, Ленни, слуги и соседи были правы: женщина была сумасшедшей. Но как бы то ни было, это необычное событие произошло в нашей семье. У всех старых домов есть своя история, и это история нашего дома. Но с тех пор прошли годы и годы, и, учитывая время и перемены, которые мы собираемся произвести, я не боюсь, что мой дорогой отец испортит наши планы. Мы отведем отцу новые комнаты в северной половине; северный сад будет служить ему палубой. Впрочем, все это дело будущего; обратимся лучше к настоящему. Скажи мне, когда мы поедем в Портдженну осматривать дом?

– Здесь мы останемся еще на три недели.

– А после поедем обратно в Лонг-Бекли. Я обещала викарию, что его мы навестим первым, и он наверняка не отпустит нас раньше, чем через три – четыре недели.

– В таком случае через два месяца будем в Портдженне. Есть у тебя здесь бумага и чернила?

– Да, стоят на столе.

– Так напиши мистеру Хорлоку, что через два месяца мы встретимся с ним в старом доме. Скажи ему, чтобы он занялся западной лестницей и перилами. И напиши заодно экономке, чтобы она знала, когда нас ожидать.

Радостная Розамонда села к столу и начала писать письма.

– Через два месяца мы будем в Портдженне; я опять увижу этот почтенный старый дом! – воскликнула она. – Через два месяца, Ленни, мы отворим таинственные северные комнаты!

Книга III

Глава I

Тимон Лондонский

Тимон Афинский[2] удалился от неблагодарного света в пещеру на морском берегу. Тимон Лондонский искал уединения в Бейсуотере. Тимон Афинский изливал свои чувства в величественных стихах, Тимон Лондонский выражал их в убогой прозе. Тимон Афинский имел честь именоваться милордом; Тимона Лондонского звали попросту мистером Тревертоном. Единственное сходство заключалось в том, что их мизантропия была подлинной. Оба были неисправимыми человеконенавистниками.

С самого детства в характере Эндрю Тревертона видно было сочетание многих хороших и дурных наклонностей, противоречащих друг другу и делавших из этого человека того, кого обыкновенно в свете называют эксцентриком. С первого шага в жизнь он был наказан за свою необычность. В детстве он был феноменом, в школе – мишенью для насмешек, а в колледже – жертвой. Невежественная нянька называла его странным ребенком; образованный школьный учитель изящно описал его как чудаковатого мальчика; а наставник в колледже шутливо сравнивал его голову с крышей, которая ехала, тихо шурша шифером.

В одних случаях его не замечали, в других – направляли по ложному пути, пока способности Эндрю к добру беспомощно пытались проявить себя. Лучшая сторона его эксцентричности проявлялась в виде дружбы. В школе, например, он питал неодолимую и совершенно необъяснимую привязанность к одному из товарищей, который не проявлял к нему особого внимания на игровой площадке и не оказывал ему особой помощи в классе. Никто не мог найти ни малейшего объяснения общеизвестному факту, что карманные деньги Эндрю всегда были в распоряжении этого мальчика, что Эндрю бегал за ним, как собачонка, и что Эндрю снова и снова взваливал на свои плечи вину и наказания, которые должны были лечь на плечи его друга. Когда этот друг поступил в колледж, Эндрю Тревертон попросил, чтобы и его отправили в тот же колледж, и еще более привязался к товарищу детства. Такая преданность должна была тронуть любого человека, обладающего обычной щедростью нрава. Но она не произвела никакого впечатления на низменную натуру друга Эндрю. После трех лет общения в колледже – общения, в котором, с одной стороны, был сплошной эгоизм, а с другой, сплошное самопожертвование, – наступил конец. Когда кошелек Эндрю оскудел в руках друга, счета которого он оплачивал, этот друг посмеялся и бросил его, не сказав ни слова на прощанье.

Тревертон, потеряв все в самом начале жизни, вернулся в дом отца. Вернулся, чтоб слушать упреки за долги, которые он наделал, желая угодить человеку, который бессердечно и бессовестно его обманул. Потому он с позором покинул дом, чтобы путешествовать на небольшое пособие. Путешествие затянулось, и закончилось оно, как это часто бывает, эмиграцией. Жизнь, которую он вел, компания, в которой он вращался во время своего длительного пребывания за границей, нанесли ему фатальный вред. Когда он наконец вернулся в Англию, то находился в самом безнадежном из всех состояний – он был человеком, который ни во что не верит. В то время единственная его надежда была на брата. Но едва они успели возобновить общение, как ссора, вызванная женитьбой капитана Тревертона, оборвала его навсегда. С того времени Эндрю Тревертон был потерян для света. С тех пор он неизменно повторял одну и ту же горькую и безнадежную речь: «Мой самый дорогой друг оставил и обманул меня. Мой единственный брат поссорился со мной из-за актрисы. Чего же мне после этого ожидать от остального человечества? Я дважды страдал за свою веру в других и никогда не буду страдать в третий раз. Мудрый человек не мешает своему сердцу заниматься его естественным делом – перекачивать кровь по телу. Я накопил свой опыт за границей и дома и узнал достаточно, чтобы видеть сквозь иллюзии, которые выглядят как реальность в глазах других людей. Мое дело в этом мире – есть, пить, спать и умереть. Все остальное – излишества, и я с ними покончил».

Немногие лица, интересовавшиеся его судьбой после того, как он всех оттолкнул от себя подобными речами, узнали спустя три или четыре года после женитьбы его брата, что Эндрю живет в окрестностях Бейсуотера. Местные жители рассказывали, что он купил первый попавшийся коттедж, отгороженный от других домов стеной по всему периметру. Ходили также слухи, что он живет как скряга; что он нанял старика-слугу по имени Шроул, который был еще большим ненавистником человечества, чем сам Эндрю; что он не позволял ни одной живой душе входить в дом; что он отращивал бороду и приказал своему слуге Шроулу следовать его примеру. В тысяча восемьсот сорок четвертом году просвещенное английское общество видело в бороде признак помешательства. Борода мистера Тревертона могла только испортить его репутацию респектабельного человека. Но в то же время, как мог засвидетельствовать его маклер, он был одним из самых остроумных бизнесменов в Лондоне; он мог аргументировать свою точку зрения на любой вопрос с такой остротой софистики и сарказма, которой мог бы позавидовать сам Самуэль Джонсон; он вел свои домашние счета с точностью до фартинга. Но в глазах его соседей это ничего не значило, ведь он носил волосатое свидетельство сумасшествия на лице. За прошедшие семнадцать лет мы немного продвинулись в вопросе терпимости к бородам, но нам еще предстоит преодолеть немалый путь. В нынешний год прогресса, тысяча восемьсот шестьдесят первый, будет ли самый надежный банковский клерк иметь хоть малейший шанс сохранить свое положение, если он перестанет брить подбородок?

Общее мнение о помешательстве мистера Тревертона было так же неосновательно, как и рассказы о его скупости. Он откладывал более двух третей дохода, не потому, что ему нравилось копить, а потому, что он не испытывал никакого удовольствия от комфорта и роскоши, на которые тратятся деньги. Надо отдать ему должное, его презрение к собственному богатству было столь же искренним, как и презрение к богатству соседей. Но в рассказах о нем была доля правды: он действительно купил первый попавшийся коттедж, уединенный и огороженный; действительно никому не разрешалось входить в этот дом, и правда, что он нанял слугу: еще более озлобленного против всего человечества, чем он сам, мистера Шроула.

Жизнь, которую вели эти двое, была настолько близка к существованию первобытного человека – или дикаря, – насколько это позволяли окружающие условия цивилизации. Признавая необходимость пить и есть, мистер Тревертон старался в этом отношении как можно менее зависеть от других людей, а потому они сами разводили зелень в огороде за домом, сами варили пиво, пекли хлеб, закупали большие запасы говядины и солили ее, чтобы как можно реже ходить на рынок.

Питаясь как первобытные люди, они и во всем остальном жили как первобытные люди. У них были кастрюли, сковородки и миски, два стола, два стула, два старых дивана, две короткие трубки и два длинных плаща. У них не было установленного времени приема пищи, ковров и кроватей, одежных или книжных шкафов, декоративных безделушек любого рода, прачки и кухарки. Когда кто-то из них хотел есть и пить, он отрезал свою корку хлеба, готовил свой кусок мяса, выпивал свою кружку пива, не обращая ни малейшего внимания на другого. Когда кто-то из них решал, что ему нужна чистая рубашка, что случалось крайне редко, он шел и стирал ее сам. Когда кто-нибудь из них обнаруживал, что в доме стало очень грязно, он брал ведро воды и березовый веник и вымывал дом, как собачью конуру. И, наконец, когда кто-то из них хотел спать, он закутывался в плащ, ложился на один из диванов и отдыхал, когда ему было угодно, рано вечером или поздно утром.

Если не нужно было печь, варить, сажать или убирать, они садились друг напротив друга и часами курили, обычно не произнося ни слова. Когда же они все-таки говорили, то ссорились. Шроул чаще одерживал победу в этих языковых поединках. И хотя номинально он был слугой, на самом деле он был правящим духом в доме, приобретя неограниченное влияние на своего хозяина благодаря тому, что во всем его опережал: у Шроула был самый суровый голос; у Шроула были самые едкие замечания; у Шроула была самая длинная борода. Самое верное из всех возмездий – это возмездие, которое подстерегает человека, который хвастается. Мистер Тревертон имел неосторожность похвастаться своей независимостью, и когда возмездие настигло его, оно приняло человеческую форму и носило имя Шроул.

В одно утро, примерно через три недели после того, как миссис Фрэнкленд написала экономке и сообщила, в какое время ожидать ее и мужа в Портдженнской Башне, мистер Тревертон с самым суровым видом спустился с верхнего этажа коттеджа в одну из комнат на первом этаже, которую цивилизованные жильцы, вероятно, назвали бы гостиной. Подобно старшему брату он был высок ростом и хорошо сложен, но его угловатое суровое лицо не имело ни малейшего сходства с прекрасным, открытым, загорелым лицом капитана. Никто, увидев их вместе, не подумал бы, что они братья: так сильно они отличались как по выражению лиц, так и по чертам. Сердечные страдания, перенесенные в юности, бесшабашная бродячая жизнь, мелочность и разочарования так истощили Эндрю, что он казался старше брата по крайней мере на двадцать лет. С нечесаными волосами, неумытым лицом и седой бородой, в заплатанном и запачканном байковом сюртуке, который висел на нем, как мешок, этот потомок богатой древней фамилии казался человеком, родившимся в рабочем доме и проведшим всю жизнь на какой-нибудь фабрике.

Было время завтрака, то есть мистер Тревертон чувствовал голод и думал о том, чтобы что-то съесть. Над камином, в том месте, где в приличном доме висел бы зеркало, в жилище Тимона Лондонского висело окорок. В углу комнаты стоял бочонок с пивом, и над ним на гвоздях висели две оловянные кружки; на столе лежала половина буханки бурого хлеба. Мистер Тревертон вынул из кармана складной нож, отрезал ломоть окорока и начал его жарить в камине. Тут отворилась дверь, и вошел Шроул с трубкой во рту, планирующий заняться тем же делом, что и его хозяин.

Шроул был невысокого роста, толстый, дряблый и совершенно лысый, за исключением затылка, где кольцо щетинистых серых волос торчало, словно сбившийся с места воротник. Чтобы компенсировать скудость волос, борода, которую он отрастил по желанию хозяина, разрослась и опускалась на грудь двумя широкими пиками. На нем было очень старое длиннополое пальто, которое он купил по дешевке, выцветшая желтая рубашка с большой рваной оборкой, бархатные брюки, засученные до лодыжек, и сапоги, которые не чистили с того дня, как они покинули сапожную мастерскую. Цвет его кожи был нездорово ярким, толстые губы кривились в злобной ухмылке, а глаза по форме и выражению максимально походили на глаза бультерьера. Художник, пожелавший выразить силу, наглость, уродство, грубость и хитрость в лице и фигуре одного и того же человека, не нашел бы лучшей модели для этой цели, чем мистер Шроул.

Ни хозяин, ни слуга при первой встрече не обменялись ни словом и не обратили друг на друга ни малейшего внимания. Шроул стоял в задумчивости, засунув руки в карманы, и ждал своей очереди у камина. Мистер Тревертон закончил готовить, отнес бекон на стол и, отрезав корочку хлеба, принялся за завтрак. Расправившись с первым куском, он снисходительно взглянул на Шроула, который в эту минуту приближался к окороку, держа открытый нож в руке.

– Что это значит? – спросил мистер Тревертон с негодованием, указав на грудь Шроула. – Животное, на тебе чистая рубашка!

– Покорно благодарю, что заметили, – ответил Шроул саркастическим тоном. – Я не мог поступить иначе, чем надеть чистую рубашку, когда у моего хозяина день рождения. Может быть, вы думали, что я забуду, что сегодня ваш день рождения? Я бы ни за что не забыл. А сколько вам лет, сэр? Как давно в этот день вы были хорошеньким, чистеньким, полненьким мальчиком, которого целовали папа, мама, дяди и тети, и которому они дарили подарки? Не бойтесь, что я изношу эту рубашку слишком частой стиркой. Я думал убрать ее в сундук с лавандой до вашего следующего дня рождения или до похорон – что так же вероятно в вашем возрасте.

– Не заботься о чистоте рубашки на мои похороны, я не оставил тебе денег в завещании, Шроул. Ты будешь на пути в работный дом, когда я буду на пути в могилу.

– Вы наконец-то составили завещание? Извините, сэр, но мне казалось, вы боялись это делать.

Слуга, очевидно, намеренно затронул одну из больных для хозяина тем. Мистер Тревертон положил недоеденный кусок хлеба на стол и гневно посмотрел на Шроула.

– Боюсь писать завещание? Ты дурак. Я не пишу завещания, и из принципа не буду писать.

Шроул отрезал кусок окорока и принялся насвистывать мелодию.

– Из принципа, – повторял мистер Тревертон. – Богачи, оставляющие другим деньги, только поощряют людские пороки. Если в человеке есть хоть искра щедрости, и вы хотите погасить ее, оставьте ему наследство. Когда человек плох, если вы хотите сделать его еще хуже, оставьте ему наследство. Если вы хотите собрать вместе несколько человек с целью увековечить коррупцию и угнетение, завещайте свое богатство благотворительному учреждению. Если вы хотите дать женщине лучший в мире шанс получить плохого мужа, оставьте ей наследство. Писать завещание! При всей своей ненависти к людям, Шроул, я не хочу быть причиной такого зла.

Окончив тираду, мистер Тревертон пошел в угол комнаты и налил кружку пива. Шроул поднес окорок к огню и саркастически усмехнулся.

– Кому, черт возьми, ты хочешь, чтобы я оставил свои деньги? – воскликнул мистер Тревертон. – Брату, который считает меня скотиной сейчас, который считал бы меня дураком тогда, и который, так или иначе, поощрял бы мошенничество, проматывая мои деньги? Ребенку той бабы-актрисы, которого я никогда не видел, которого воспитали в ненависти ко мне, и который ради приличия будет делать вид, что сожалеет о моей смерти? Или тебе, обезьяна? Тебе, который создал бы ростовщическую контору и обманывал бы вдов, безотцовщин и вообще всех несчастных по всему миру? Мое нижайшее почтение, мистер Шроул! Я могу смеяться не хуже вас – особенно когда знаю, что не оставлю вам и шести пенсов.

Шроул начал понемногу раздражаться. Насмешливая вежливость, которую он решил проявить при входе в комнату, сменилась привычной угрюмостью манер и естественными рычащими интонациями голоса.

– Охота вам говорить этот вздор. Вы же должны кому-нибудь оставить свои деньги.

– Как я и говорил, я завещаю их первому человеку, который искренне презирает деньги, и кому не станет хуже, если они у него будут.

– То есть никому, – хмыкнул Шроул.

– Уверен, такой человек найдется, – возразил мистер Тревертон.

Прежде чем Шроул успел произнести хоть слово в ответ, раздался звонок в ворота коттеджа.

– Ступай, посмотри, кто там. Если это женщина, отпугни ее своим видом, а если мужчина…

– Если мужчина, я дам ему по башке за то, что он помешал мне завтракать.

В отсутствие слуги мистер Тревертон набил и раскурил трубку. Но не успел табак разгореться, как Шроул возвратился и известил о посетителе.

– Что ж, ты разбил ему голову? – спросил мистер Тревертон.

– Нет, – ответил Шроул. – Я нашел письмо, он подсунул его под ворота и ушел. Вот оно.

Письмо было написано на небольшом листе круглым старательным почерком. Когда мистер Тревертон раскрыл конверт, из него выпали две вырезки из газет: одна упала на стол, за которым он сидел, а вторая – на пол. Шроул поднял ее и прочел, не потрудившись предварительно попросить разрешения.

Медленно втянув табачный дым и еще медленнее выпустив его, мистер Тревертон принялся читать письмо. Первые строки, по-видимому, произвели на него не совсем обыкновенное действие, по крайней мере, губы его зашевелились как-то странно, и зубы сильнее сжали кончик мундштука. Письмо было не длинное и уместилось на одну страницу. Он прочитал его до конца, посмотрел на адрес и опять принялся читать. Губы его продолжали шевелиться, но он перестал курить и только кусал кончик трубки. Прочитав письмо во второй раз, он очень аккуратно положил его на стол, посмотрел на слугу с непривычной пустотой в глазах и слегка дрожащей рукой вынул трубку изо рта.

– Шроул, – сказал он совершенно спокойно, – мой брат, капитан, утонул.

– Я знаю, – ответил Шроул, не отводя глаз от газетной вырезки. – О нем здесь написали.

– Я помню последние слова, которые он мне сказал, когда мы поссорились из-за актрисы, – продолжал мистер Тревертон. – Он сказал тогда, что я умру, не полюбив ни одно существо в мире.

– Так и будет, – пробормотал Шроул, переворачивая газету, чтобы посмотреть, нет ли на обратной стороне чего-нибудь достойного внимания.

– Интересно, он думал обо мне, когда умирал? – рассеянно спросил мистер Тревертон, снова взяв письмо со стола.

– Не думал он ни о вас, ни о ком другом, – ответил Шроул. – Если он мог думать в это время, то разве о том, как спасти свою жизнь.

Сказав это, он подошел к пивному бочонку и налил утреннюю порцию пива.

– Будь проклята эта актриса! – прошептал мистер Тревертон, лицо его потемнело, а губы плотно сжались.

Он разгладил письмо на столе. Ему казалось, что он не вполне понял его содержание, что в письме есть или должна быть мысль, которой он еще не уловил. Перечитывая его в третий раз, он читал его вслух и очень медленно, словно намереваясь прочно зафиксировать в памяти каждое отдельное слово.

Сэр,

миссис Фрэнкленд, урожденная мисс Тревертон, желала, чтобы я, как адвокат и верный друг вашего семейства, известил вас о смерти брата. Это прискорбное событие совершилось на корабле, которым он командовал. Судно было потеряно на рифе у острова Антигуа. Прилагаю описание этого крушения, напечатанное в газете «Таймс», из которого вы можете заключить, что брат ваш погиб благородно, исполняя свой долг. Я также прикладываю вырезку из корнуоллской газеты, содержащий воспоминания о покойном джентльмене.

Прежде чем закончить это письмо, я должен добавить, что после самых тщательных поисков среди бумаг покойного капитана Тревертона не было найдено ни одного завещания. Вследствие чего, капитал, вырученный капитаном от продажи Портдженны, единственного его имения, переходит, в силу закона, к его дочери, как ближайшей родственнице.

Ваш покорный слуга,

Александр Никсон.

В вырезке, упавшей на стол, был абзац из «Таймс», листок из корнуоллской газеты, упавший на пол, Шроул в порыве временной вежливости сунул хозяину. Мистер Тревертон не обратил ни малейшего внимания ни на один текст, ни на другой. Он все еще сидел, глядя на письмо, даже после того, как прочитал его в третий раз.

– Отчего вы не посмотрите вырезки? – спросил Шроул. – Вы бы прочитали, каким замечательным человеком был ваш брат, какую хорошую жизнь он вел, и какую замечательную красивую дочь он оставил после себя, и какой выгодный брак она заключила с человеком, который является владельцем вашего старого семейного поместья. Теперь ей не нужны ваши деньги. Злой ветер, который разбил корабль ее отца о скалы, принес ей на колени сорок тысяч фунтов. Почему бы вам не прочитать об этом? Они с мужем купили в Корнуолле дом лучше, чем у вас здесь. Разве вы не рады этому? Они собирались отремонтировать дом сверху донизу, чтобы ваш брат, вернувшись из моря, жил вместе с ними. Кто когда-нибудь отремонтирует дом для вас? Интересно, стала бы ваша племянница рушить старый дом ради вас, если бы вы привели себя в порядок и пошли к ней?

На последнем вопросе Шроул сделал паузу, – не из-за отсутствия слов, а из-за отсутствия стимула их произнести. Впервые с тех пор, как они жили вместе, он попытался спровоцировать своего хозяина и потерпел неудачу. Мистер Тревертон слушал, или казалось, что слушал, не шелохнувшись. Единственные слова, которые он произнес, когда Шроул закончил, были следующими:

– Выйди прочь.

Шроул изменился в лице, когда услышал внезапный приказ покинуть комнату.

– Выйди прочь, – повторил мистер Тревертон. – И отныне и навсегда держи язык за зубами по поводу моего брата и дочери моего брата. Я никогда не видел ребенка актрисы и не хочу его видеть. Придержи язык и оставь меня в покое.

– За это я с вами расквитаюсь, – пробормотал Шроул, медленно выходя из комнаты.

Закрыв дверь, он прислушался и услышал, как мистер Тревертон отодвигает стул и ходит взад-вперед, разговаривая сам с собой. Из отдельных слов, долетевших до него, Шроул мог заключить, что мысли господина вращались вокруг актрисы, ставшей причиной его ссоры с братом. Похоже, после известия о смерти капитана он испытывал первобытное чувство облегчения, выплескивая свое недовольство на женщину, которую он так люто ненавидел, и ребенка, которого она оставила после себя. Через некоторое время голос его затих, и Шроул сквозь замочную скважину увидел, что он сидел за столом и читал газетные вырезки.

В некрологе были упомянуты некоторые подробности о семействе Тревертон, известные читателю из рассказа викария. В заключение автор выразил надежду, что тяжелая утрата, постигшая мистера и миссис Фрэнкленд, не помешает их проекту ремонта Портдженнской Башни, после того как они уже отправили строителя для обследования дома. Что-то в формулировке этого замечания вернуло память мистера Тревертона к временам юности, когда старый семейный дом был и его домом. Он прошептал про себя несколько слов, в которых мрачно упоминались ушедшие дни, нетерпеливо поднялся со стула, бросил в огонь оба газетных листа, проследил за их горением и вздохнул, когда черный пепел взлетел вверх и скрылся в дымоходе.

Спустя короткое время Шроул услышал вздох, который испугал его, словно пистолетный выстрел, раздавшийся у самого уха. Когда он выходил из комнаты, глаза его были широко раскрыты и выражали крайнее удивление.

Глава II

Приедут ли они?

Получив письмо от мистрис Фрэнкленд из Сент-Свитинс, экономка Портдженнской Башни тотчас же начала необходимые приготовления к принятию молодых господ. Она со дня на день ожидала их приезда, как явился почтальон и чуть не до обморока испугал ее, вручив письмо, запечатанное черным сургучом и окруженное густой траурной каймой. В записке кратко сообщалось о смерти капитана Тревертона и что в связи с этим визит мистера и миссис Фрэнкленд откладывается на неопределенный срок.

С той же почтой архитектор, руководивший реконструкцией западной лестницы, получил письмо с просьбой прислать счет, как только работа будет завершена, а также с сообщением, что мистер Фрэнкленд не может в настоящее время уделять внимание проекту по обустройству северных комнат. Архитектор и его рабочие, уехали, и Портдженнская Башня опять осталась на попечении слуг, без хозяина или хозяйки, друзей или незнакомцев, которые могли бы пройтись по ее одиноким коридорам или оживить пустые комнаты.

Прошло восемь месяцев, а экономка так ничего и не слышала о своих господах, только изредка случалось ей читать в местной газете заметки, где высказывалось предположение, что владельцы замка, вероятно, вскоре займут наследственный старый дом. Случалось также – и то очень редко, – что дворецкий, встречаясь в городе со старыми друзьями и бывшими слугами Тревертонов, узнавал от них какой-нибудь слух. В конце концов, экономка пришла к заключению, что мистер и мистрис Фрэнкленд, узнав о смерти капитана Тревертона, вернулись в Лонг-Бекли и провели несколько месяцев в уединение. Потом – если верить газетам, – они переехали в окрестности Лондона и поселились в доме друзей, в это время путешествовавших по континентальной Европе. Там они, должно быть, задержались, поскольку в наступившем новом году не появилось никаких слухов о перемене места их обитания. В январе и феврале никаких новостей тоже не было. В начале марта дворецкий, вернувшись из города, привез известие о господах, которое сильно заинтересовало экономку. В двух разных местах и от людей весьма почтенных, он слышал, что они ищут хорошую няню, которая понадобится к концу весны или началу лета. Говоря простым языком, среди множества младенцев, которые должны были появиться на свет в течение следующих трех месяцев, был один, который унаследует фамилию Фрэнкленд и который – если младенец по счастливой случайности окажется мальчиком – произведет фурор во всем Западном Корнуолле как наследник поместья Портдженна.

В апреле, не успели экономка и дворецкий осознать последнюю и самую важную новость, почтальон принес записку от миссис Фрэнкленд. Лицо экономки засияло от непривычной радости и удивления. Сообщалось, что давно откладываемый визит хозяина и хозяйки в старый дом состоится в начале мая и что их приезда можно ожидать в любой день с первого по десятое число месяца.

Причины, побудившие владельцев Портдженны наконец назначить время для посещения дома, были связаны с некоторыми деталями, о которых миссис Фрэнкленд не сочла нужным упоминать в своем письме. Дело заключалось в том, что между мужем и женой возникла небольшая дискуссия по поводу следующего места жительства, которое они должны выбрать после возвращения с континента друзей, чей дом они занимали. Мистер Фрэнкленд очень разумно предложил вернуться в Лонг-Бекли: не только потому, что все их старые друзья жили по соседству, но и потому – и обстоятельства сделали это соображением важным, – что там был отличный врач. И это же преимущество фактически предопределило настрой миссис Фрэнкленд против поездки в Лонг-Бекли. Она всегда, по ее признанию, испытывала необоснованную антипатию к тамошнему врачу. Он мог быть очень искусным, очень вежливым и, несомненно, уважаемым человеком, но он никогда ей не нравился.

Затем были предложены два других места жительства, но миссис Фрэнкленд возразила против обоих – в каждом случае врач будет ей незнаком, а ей не нравилась мысль о том, что о ней будет заботиться чужой человек.

Наконец, как она и надеялась, выбор места жительства был предоставлен исключительно ей. И тогда, к изумлению мужа и друзей, она сразу же решила отправиться в Портдженну. Она задумала этот странный проект и теперь намеревалась его осуществить, отчасти потому, что ей как никогда хотелось увидеть снова старый дом, и отчасти потому, что доктор, который был с ее матерью во время последней болезни миссис Тревертон, и который лечил ее во время всех ее детских болезней, все еще жил и практиковал в тех местах. Ее отец и доктор были старыми приятелями и много лет встречались за шахматной доской в субботу вечером. Они поддерживали дружбу, когда обстоятельства разлучали их, обмениваясь подарками на Рождество. Когда же печальная весть о смерти капитана достигла Корнуолла, доктор написал Розамонде письмо с выражением сочувствия и соболезнованиями, отзываясь о своем бывшем друге и покровителе в таких выражениях, которые она никогда не сможет забыть. И сейчас этот милый, по-отечески добрый старик больше всего подходил для наблюдения за ней. Итак, миссис Фрэнкленд пламенно желала поселиться в Портдженне.

К первому мая западные комнаты были полностью готовы к приему хозяина и хозяйки дома: постели проветрили, ковры почистили, диваны и кресла расчехлили. Экономка надела атласное платье и гранатовую брошь; горничная последовала ее примеру, надев коричневое шерстяное платье и розовую ленту; а дворецкий, решив не отставать от женщин, облачился в черный парчовый жилет, который мог соперничать с мрачностью и величием атласного платья экономки. День шел своим чередом, наступил вечер и пора ложиться спать, а мистера и миссис Фрэнкленд все еще не было.

Но ведь они не сказали, что приедут непременно первого мая, напомнил дворецкий, и экономка согласилась, решив, что не стоит расстраиваться, даже если они не объявятся до пятого числа. Наступило пятое мая, и ничего не изменилось. Шестое, седьмое, восьмое, и, наконец, девятое, но ничего так и не нарушило спокойствия старого дома.

Десятого мая экономка, дворецкий и горничная встали раньше обыкновенного, отворили все двери, заходили взад и вперед по лестницам, сметая всякую пылинку, постоянно приближались к окну и глядели на большую дорогу. Открывавшийся вид казался им более плоским, тусклым и пустым, чем когда-либо прежде. День угасал, наступили сумерки. Теперь они не смотрели, но прислушивались. Пробило десять часов. Из открытого окна все еще не было слышно ничего кроме утомительного биения прибоя о песчаный берег.

Экономка начала подсчитывать, сколько нужно времени, чтоб проехать по железной дороге из Лондона до Эксетер, а потом почтовой каретой через Корнуолл в Портдженну. Когда господа выехали из Эксетера – это первый вопрос. И с какими задержками они могли столкнуться впоследствии при получении лошадей – это был второй вопрос. Экономка и дворецкий разошлись в своих оценках, но согласились, что нужно сидеть до полуночи. Горничная, услышав, что вышестоящие приговорили ее к бдению на ближайшие два часа, печально зевала и вздыхала, за что получила замечание от дворецкого, а экономка дала ей книгу с гимнами, чтобы она читала их для поддержания духа.

Пробило двенадцать, а монотонное биение прибоя, изредка сменяемое громкими, таинственными, трещащими звуками, которые раздаются по ночам в старых домах, оставалось единственным слышимым звуком. Дворецкий дремал, горничная крепко спала под успокаивающим влиянием гимнов, экономка бодрствовала, не отрывая глаз от окна и время от времени тревожно покачивая головой. С последним ударом часов она встала из кресла, прислушалась и, не услышав ничего, раздраженно тряхнула горничную за плечо и топнула по полу, чтобы разбудить дворецкого.

– Можем идти спать, они не приедут. Это уже второй раз, когда они нас разочаровывают. В первый раз помешала смерть капитана. Что остановит их теперь? Еще одна смерть? Я не удивлюсь, если так и будет.

– Не хочу даже думать о подобном, – сказал дворецкий, нахмурившись.

– Еще одна смерть! – суеверно повторила экономка. – Если это еще одна смерть, то это им предупреждение держаться подальше от дома.

Глава III

Миссис Джазеф

Если бы экономка предположила, что не смерть, а рождение заставило ее господ отсрочить путешествие в Портдженну, то она оказалась бы права и подтвердила свой образ мудрой женщины. Мистер и миссис Фрэнкленд выехали из Лондона девятого мая и, проехав несколько станций по железной дороге, вынуждены были остановиться в небольшом городке в Сомерсетшире. Новый гость этого мира, крепкий и здоровый мальчик, решил появиться на свет месяцем раньше, чем его ждали, предпочтя скромную гостиницу в Сомерсетшире огромному величественному дому Портдженны, который однажды должен был унаследовать.

Немногие события так волновали мирный городок Вест-Винстон, как неожиданная остановка четы Фрэнклендов. Никогда хозяин и хозяйка гостиницы «Голова тигра» не суетились в своем доме в таком волнении, какое охватило их, когда слуга мистера Фрэнкленда и горничная миссис Фрэнкленд подъехали к дверям, чтобы объявить, что немедленно требуются самые большие и тихие комнаты в гостинице. Со времени триумфальной сдачи экзамена молодой мистер Орридж, новый доктор, начавший свою жизнь с покупки практики в Вест-Винстоне, не испытывал такого приятного волнения, пронизывающего его с ног до головы, как в момент, когда узнал, что жена слепого джентльмена с огромным состоянием заболела во время железнодорожной поездки из Лондона в Девоншир и нуждается в его умении и внимании. Много лет у женщин города не было столь всепоглощающей темы для разговоров, какую им сейчас предоставило несчастье миссис Фрэнкленд. Сказочные рассказы, один изощреннее другого, полились из первоисточника – «Головы тигра» – и разнеслись по улицам: о красоте жены и богатстве мужа, о его слепоте и ее причине, о плачевном состоянии, в котором его жена прибыла в гостиницу, и о мучительном чувстве ответственности, которое тревожило неопытного мистера Орриджа с первой минуты, когда он увидел свою пациентку. Только в восемь часов общество было наконец избавлено от напряжения сообщением о том, что ребенок родился и громко кричит; что мать прекрасно себя чувствует, учитывая все обстоятельства; и что мистер Орридж отличился мастерством, нежностью и вниманием, с которыми выполнял свои обязанности.

В течение целой недели жители города получали из «Головы тигра» самые положительные известия, но на десятый день свершилась катастрофа. Сиделка, ухаживавшая за миссис Фрэнкленд, внезапно заболела и оказалась совершенно неспособной к дальнейшей работе, по крайней мере, в течение недели, а возможно, и гораздо дольше. В большом городе это несчастье можно было бы легко устранить, но в таком месте, как Вест-Винстона не так просто было за несколько часов восполнить потерю опытной сиделки. Когда с мистером Орриджем посоветовались по поводу новой чрезвычайной ситуации, он честно признался, что ему нужно немного времени, чтобы найти другую сиделку, обладающую достаточным опытом для услужения леди. Мистер Фрэнкленд предложил телеграфировать своему другу-медику в Лондон с просьбой кого-нибудь прислать, но доктор по многим причинам не хотел принимать этот план, разве что в качестве последнего средства. Потребуется время, чтобы найти подходящую кандидатуру и отправить ее в Вест-Винстон, и, кроме того, он предпочел бы нанять женщину, с характером и способностями которой был знаком лично. Потому доктор предложил на несколько часов доверить миссис Фрэнкленд заботам ее горничной под присмотром хозяйки «Головы тигра», обещав навести справки в окрестностях. Если же никого не найдется, они телеграфируют в Лондон.

Мистер Орридж провел целый день в бесплодных поисках. Желающих было много, но у одной голос был слишком громкий, у другой – грубые руки, у третьей – тяжелая походка, словом, ни одна не годилась. Прошло утро и было уже за полдень, а заменить больную сиделку все еще было некем.

В два часа у доктора был назначен визит в один загородный дом для осмотра больного ребенка. «Может, я еще вспомню кого-нибудь, – думал он, – до вечера еще есть время. Подумаю во время дороги». Наконец, перебрав в памяти почти всех известных ему замужних женщин, он остановился на мысли, что призовет на помощь Миссис Норбери – даму, к ребенку которой он ехал. Он познакомился с ней, когда только начал практиковать в Вест-Винстоне, и нашел ее одной из тех откровенных, добродушных женщин средних лет, которых принято называть «по-матерински заботливыми».

Муж ее, сельский сквайр, славился своими старыми историями и старыми винами. Он подкреплял радушный прием жены привычными шутками, что у него для доктора работы никогда не будет, и в доме его не будет никаких склянок, кроме тех, что хранят в погребе. Миссис Норбери же давно обитала в Вест-Винстоне и знала всех окрестных жителей.

Осмотрев ребенка и заявив, что у маленького пациента нет никаких симптомов, которые могли бы вызвать хоть малейшую тревогу, доктор поинтересовался у миссис Норбери, слышала ли она об «интересном событии», произошедшем в «Голове тигре».

Миссис Норбери была женщина честная и отвечала без обиняков:

– Вы имеете в виду, слышала ли я о той несчастной леди, которая заболела во время путешествия и у которой в гостинице родился ребенок? Мы слышим многое, но вообще-то стараемся держать подальше от городских сплетен. Как она себя чувствует? Кто она? Здоров ли ребенок? Они хорошо устроились? Бедняжка! Могу ли я чем-то ей помочь?

– Вы сделаете великое дело и окажете мне большую услугу, если посоветуете какую-нибудь уважаемую женщину в качестве подходящей сиделки.

– Вы же не хотите сказать, что у бедняжки нет сиделки! – воскликнула миссис Норбери.

– У нее была лучшая помощница во всем Вест-Винстоне, но, к большому сожалению, сегодня утром она заболела и вынуждена была отправиться домой. Теперь я в затруднительных поисках кого-нибудь на ее место. Миссис Фрэнкленд привыкла к роскоши и когда ее хорошо обслуживают, и я не знаю, где мне найти прислугу, которая могла бы ее удовлетворить.

– Вы сказали, миссис Фрэнкленд?

– Она, как я понимаю, дочь капитана Тревертона, который год назад погиб вместе со своим кораблем в Вест-Индии. Может быть, вы помните – об этой катастрофе писали в газетах.

– О да! И самого капитана я тоже помню. В молодости я познакомилась с ним в Портсмуте. И в отношении его дочери я не должна вести себя как чужой человек, особенно в обстоятельствах, в каких оказалась бедняжка. Я навещу ее, как только вы сможете меня представить. Но что же делать с сиделкой? Кто сейчас с миссис Фрэнкленд?

– Ее горничная, но она молода и не знает об уходе за больными. Хозяйка гостиницы готова по возможности помочь, но иные дела постоянно требуют ее времени и внимания. Полагаю, придется телеграфировать в Лондон, чтобы кто-нибудь приехал поездом.

– И это, конечно, займет время. А новая сиделка может оказаться пьяницей или воровкой, когда вы ее сюда привезете, – сказала откровенная Миссис Норбери. – Не можем ли мы придумать что-нибудь получше? Я готова взять на себя любой труд, чтобы услужить миссис Фрэнкленд. Знаете что, доктор, давайте посоветуемся с моей экономкой, миссис Джазеф. Она странная женщина – и со странным именем, наверняка подумали вы, – но она живет со мной в этом доме больше пяти лет и может знать кого-нибудь подходящего в нашем районе. – С этими словами миссис Норбери позвонила в колокольчик и приказала вошедшему слуге позвать миссис Джазеф.

Через минуту раздался тихий стук в дверь и в комнату вошла экономка.

Мистер Орридж смотрел на нее с интересом и любопытством, которые он вряд ли мог объяснить. По его приблизительным прикидкам, это была женщина лет пятидесяти. Его медицинский глаз тотчас заметил, что ее нервы нездоровы. Он отметил странную работу мышц ее лица и суматошный румянец, вспыхнувший на щеках, когда она вошла в комнату и обнаружила там посетителя. А также странный испуганный взгляд, который никуда не делся, даже когда остальное лицо постепенно приобрело выражение спокойствия. «Эта женщина пережила какой-то ужасный испуг, какое-то большое горе или какую-то изнуряющую тяжбу, – подумал он про себя. – Интересно, что случилось?»

– Это мистер Орридж, доктор, недавно начавший практику в Вест-Винстоне, – сказала Миссис Норбери, обращаясь к экономке. – Он лечит леди, которая заболела во время путешествия и вынуждена была остановиться в «Голове тигра». Вы, вероятно, слышали о об этом происшествии.

Миссис Джазеф, стоявшая в дверях, почтительно посмотрела в сторону доктора и ответила утвердительно. Хотя она произнесла только два обычных слова: «Да, мэм», – тихим, незаинтересованным тоном, мистер Орридж был поражен нежностью и мягкостью ее голоса. Если бы он не смотрел на нее, то мог бы предположить, что это голос молодой женщины. Его глаза не отрывались от нее, хотя он чувствовал, что должен был смотреть на хозяйку дома. Как все мужчины он обычно был ненаблюдательным к нарядам, но долго потом вспоминал форму безупречного муслинового чепчика, аккуратно прикрывавшего гладкие седые волосы экономки, и спокойный коричневый цвет шелкового платья, которое лежало свободными и аккуратными складками. Небольшое замешательство, которое женщина, очевидно, испытала, обнаружив, что стала объектом внимания доктора, она не выдала ни жестом ни словом. Изящество, казалось, управляло миссис Джазеф: оно плавно вело ее ноги по ковру, когда она шла вперед, оно управляло действиями ее правой руки, когда она оперлась на стол, слушая обращенный к ней вопрос.

– Так вот, – продолжала миссис Норбери, – эта бедная дама теперь нуждается в сиделке. Она оказалась здесь, в чужом городе, с первым ребенком и без надлежащего ухода – без женщины в возрасте и с опытом, которая могла бы помочь ей. Мистер Орридж не смог никого найти, да и я не могу ему никого посоветовать. Вы можете нам помочь, миссис Джазеф? Не знаете ли хорошей честной женщины, которую мы могли бы рекомендовать?

Миссис Джазеф немного подумала, а затем сказала, очень почтительно, но очень кратко и без всякого интереса, что она никого не знает.

– Подумайте еще, – попросила миссис Норбери. – У меня особый интерес этой леди. Перед вашим приходом мистер Орридж рассказал мне, что она дочь капитана Тревертона, который потерпел кораблекрушение…

Как только эти слова были произнесены, миссис Джазеф резко обернулась и посмотрела на доктора. При этом она взмахнула рукой, так что стоявшая на столе бронзовая собака полетела на пол. Экономка бросилась поднимать ее, вскрикнув то волнения. Реакция ее казалась странно преувеличенной по сравнению с пустяковым характером происшествия.

– Боже мой, что с вами! Чего вы испугались? – спросила миссис Норбери. – Собака цела, ведь она бронзовая, поставьте ее на место. Впервые вижу, чтобы вы были настолько неловки. Вы можете считать это комплиментом, Миссис Джазеф. Значит, как я уже сказала, эта леди – дочь капитана Тревертона, о страшном кораблекрушении которого мы все читали в газетах. Я знала ее отца в молодости, и потому мне вдвойне хочется быть ей полезной. Подумайте еще раз. Неужели в округе нет никого, кто мог бы ухаживать за ней?

Доктор, продолжая наблюдать за миссис Джазеф с медицинским интересом к ее случаю, отметил ее смертельную бледность и не удивился бы, упади она в обморок у него на глазах. Но как только хозяйка замолчала, экономка овладела собой и яркий чахоточный румянец окрасил ее бледные щеки. Она беспокойно оглядывала комнату и нервно переплетала пальцы. «Интересный случай для лечения», – подумал доктор, внимательно следя за каждым движением рук.

– Подумайте, – повторила миссис Норбери. – Мне очень хочется помочь этой бедной леди.

– Мне очень жаль, – сказала миссис Джазеф слабым, дрожащим, но по-прежнему мягким голосом, – мне очень жаль, что я не могу назвать никого подходящего, но…

Она остановилась. Самый застенчивый ребенок, впервые попавший в общество незнакомцев, не выглядел бы более смущенным, чем она сейчас. Глаза ее были опущены в пол, щеки опять побледнели, а пальцы двигались все быстрее и быстрее.

– Но что? – спросила хозяйка.

– Я хотела сказать, мэм, что, принимая во внимание ваше участие к леди, я была бы готова, если позволите…

– Что? Вы готовы сами за ней ухаживать?! – воскликнула миссис Норбери. – Конечно, я уверена в вашей доброте и готовности помочь, и я вовсе не так себялюбива, чтобы не позволить вам сделать это доброе дело, переживая из-за неудобств от потери экономки, но вопрос в том, насколько вы компетентны? У вас есть опыт ухода за больными?

– Да, мэм, – ответила миссис Джазеф, по-прежнему не поднимая глаз. – Вскоре после замужества… – Румянец исчез, и лицо ее снова побледнело, когда она произнесла эти слова, – … у меня была некоторая практика в уходе за больными, и я работал сиделкой до самой смерти мужа. Я осмеливаюсь предложить свои услуги, сэр, – продолжала она, обращаясь к доктору, – только с разрешения моей госпожи и только на то время, пока не найдется более квалифицированный специалист.

– Что вы скажете, мистер Орридж? – спросила миссис Норбери.

Доктор колебался:

– У меня есть только одно сомнение, из-за которого я не могу сейчас же принять предложение миссис Джазеф.

Миссис Джазеф с тревогой и недоумением смотрели на доктора.

Он продолжил:

– Я сомневаюсь – вы извините меня за мою откровенность, но как доктор, я должен упомянуть об этом, – я сомневаюсь достаточно ли сильна миссис Джазеф и достаточно ли контролирует свои нервы, чтобы выполнять обязанности, которые она так любезно готова взять на себя.

Несмотря на вежливость объяснения, миссис Джазеф была явно смущена и расстроена. Тихая грусть, которую было очень трогательно видеть, пронеслась по ее лицу. Она, не говоря ни слова, отвернулась и медленно пошла к двери.

– Не уходите пока, – добродушно попросила миссис Норбери, – но если вам надо выйти, то возвратитесь через пять минут. Я уверена, нам будет, что вам сказать.

Миссис Джазеф с благодарностью взглянула на миссис Норбери, учтиво поклонилась доктору и бесшумно вышла из комнаты.

– Теперь мы одни, мистер Орридж, – произнесла хозяйка, – и могу сказать, с полным уважением к вашему медицинскому опыту и знаниям, что вы немного преувеличиваете нервные болезни миссис Джазеф. Я знаю, выглядит она не очень хорошо, но, после пяти лет работы с ней, могу сказать вам, что эта женщина сильнее, чем кажется, и я искренне думаю, что вы окажете миссис Фрэнкленд хорошую услугу, если пригласите ее хотя бы на день или два. Она самое доброе и нежное создание, с которым я когда-либо встречалась, и добросовестно выполняет любую обязанность, за которую берется. Не бойтесь лишить меня ее услуг: на прошлой неделе я дала званый обед, так что еще некоторое время в доме ничего не будет происходить.

– Уверен, что миссис Фрэнкленд будет вам весьма благодарна, так же, как и я, – кивнул мистер Орридж. – После всего, что вы сказали, я не могу не последовать вашему совету. Но извините меня за еще один вопрос: не подвержена ли Миссис Джазеф каким-нибудь припадкам?

– Никаким.

– Не случаются ли с ней истерики?

– Никогда. В моем доме, ничего подобного не бывало.

– Вы меня удивляете, есть что-то в ее взгляде и манерах…

– Да, да, это все замечают с первого взгляда, но я полагаю, что ее робкий взгляд и порывистые жесты служат признаком только слабого здоровья и не очень счастливой жизни в молодые годы. Дама, вполне заслуживающая доверия, рекомендовавшая ее мне, говорила, что Миссис Джазеф очень неудачно вышла замуж. Сама она ничего не говорит о своих неприятностях в браке, но я полагаю, что муж плохо к ней относился. Однако мне кажется, что это не наше дело. Я могу только еще раз сказать вам, что она прекрасно служила здесь последние пять лет, и что на вашем месте, как бы плохо она ни выглядела, я бы считала ее лучшей сиделкой, которую миссис Фрэнкленд могла бы пожелать при данных обстоятельствах. Мне нечего больше сказать. Берите миссис Джазеф или телеграфируйте в Лондон, чтобы найти незнакомку – решение, конечно, остается за вами.

Мистеру Орриджу показалось, что в последней фразе миссис Норбери он уловил легкий оттенок раздражения. А он был человеком благоразумным.

– После всего, что я от вас услышал, мне не стоит колебаться. Так что с благодарностью принимаю вашу доброту и предложение.

Миссис Норбери позвонила в колокольчик. На звонок тотчас же пришла сама экономка. Доктору стало интересно, не подслушивала ли она за дверью, но нетерпение на ее лице было бы в таком случае странным.

– Мистер Орридж с благодарностью принимает ваше предложение, – сказала миссис Норбери, когда экономка вошла в комнату. – Я убедила его, что вы гораздо здоровее, нежели кажетесь.

На лице экономки промелькнуло радостное удивление. Она будто бы даже помолодела, когда начала, улыбаясь, благодарить за оказанное ей доверие.

– Когда мне нужно будет прийти, сэр? – спросила она.

– Чем скорее, тем лучше.

От такого ответа лицо Миссис Джазеф просияло неподдельною радостью.

– Вы можете быть свободны в любой момент, – сказала ей миссис Норбери. – Я знаю, что ваши счета всегда в порядке, а ключи всегда на своих местах. Вы никогда не устраиваете путаницы и никогда не оставляете беспорядка.

– Я полагаю, вам нужно сделать кое-какие приготовления? – вмешался доктор.

– Мне будет достаточно получаса, – ответила миссис Джазеф.

– Тогда приходите сегодня вечером в «Голову тигра». Я буду там между семью и восемью часами вечера, – сказал доктор, взяв шляпу и кланяясь миссис Норбери. – Очень вам благодарен, миссис Норбери.

– Передайте мои наилучшие пожелания вашей пациентке, доктор.

– Между семью и восемью в «Голове тигра», – повторил доктор, когда экономка провожала его до двери.

– Между семью и восемью, сэр, – повторила миссис Джазеф своим мягким и кротким голосом, в котором теперь слышались нотки радости и от чего он казался совсем молодым.

Глава IV

Новая сиделка

Когда часы пробили семь, мистер Орридж надел шляпу, чтобы отправиться в «Голову тигра». Лишь только он отворил дверь, как на пороге его встретил посыльный с вызовом к больному в бедном квартале города. Задав несколько вопросов, доктор убедился, что обращение действительно носит срочный характер и что ему ничего не остается, как отложить визит к Миссис Фрэнкленд. Приехав к больному, он увидел, что необходимо тотчас же делать операцию. Так что в «Голову тигра» он явился только без четверти восемь.

Как оказалось, новая сиделка пришла к семи и давно ждала его. Не получив никаких распоряжений от мистера Орриджа, хозяйка гостиницы сочла за благо не представлять незнакомку миссис Фрэнкленд до прихода доктора.

– Просила ли она проводить ее в комнату миссис Фрэнкленд? – спросил доктор.

– Да, сэр. Но я ее не пустила без вас. Кажется, это ее расстроило. Сейчас она в гостиной. Угодно вам ее видеть?

Доктор проследовал за хозяйкой в небольшую комнату, находившуюся в задней половине дома, и нашел там Миссис Джазеф, сидевшую в самом дальнем и темном углу. С удивлением он заметил, что она опустила на лицо вуаль.

– Извините, что заставил вас ждать, – сказал он, – Впрочем, я сказал вам между семью и восемью, если вы помните; а сейчас еще и нет восьми.

– Я боялась опоздать и потому пришла пораньше.

В тихом тоне, которым она говорила, слышна была сдержанность, поразившая слух мистера Орриджа и немного озадачившая его. Очевидно, она не только боялась, что ее лицо может что-то выдать, но и опасалась, что ее голос может сказать ему больше, чем просто слова. Какое чувство она хотела скрыть? Было ли это раздражение от того, что ее заставили так долго ждать?

– Не угодно ли вам пойти со мной? Я вас представлю Миссис Фрэнкленд.

Миссис Джазеф медленно поднялась с места. Это движение снова пробудило в докторе сомнения насчет ее физической непригодности к должности, которую она вызвалась занять.

– Вы, кажется, устали, – сказал он, подходя к двери. – Вы, вероятно, пришли сюда пешком?

– Нет, сэр. Госпожа была столь добра, что приказала отвезти меня.

В голосе женщины звучала та же сдержанность, и вуаль оставалась опущенной. Поднимаясь по лестнице, мистер Орридж решил внимательно понаблюдать за ее действиями в комнате миссис Фрэнкленд и послать за лондонской сиделкой, если только миссис Джазеф не проявит выдающихся способностей в исполнении своих новых обязанностей.

Комната Миссис Фрэнкленд находилась в самой дальней части дома и была избрана с целью максимально оградить ее от суеты и шума входных дверей. Окно выходило на несколько коттеджей, за которыми простирались богатые пастбища Западного Сомерсетшира, ограниченные длинной однообразной линией густо поросших лесом холмов. Кровать была старомодной, с четырьмя столбиками и шелковым палантином. Дверь была справа от нее, окно – слева, а камин – напротив изножья. Со стороны окна палантин был откинут, но плотно закрыт со стороны двери, так что кровать была скрыта от глаз заходивших в комнату.

– Как вы себя чувствуете, Миссис Фрэнкленд? – спросил доктор, подойдя к постели. – Не вредит ли вам недостаток свежего воздуха?

– О нет, доктор, напротив, я чувствую себя гораздо лучше. Но я боюсь, вы перестанете считать меня разумной женщиной, когда узнаете, чем я была занята в течение последнего часа.

Мистер Орридж улыбнулся, раздвигая полог, и рассмеялся, глядя на мать и ребенка. Миссис Фрэнкленд забавлялась тем, что украшала сына голубыми лентами в то время как он спал. Его костюм дополнял кружевной чепчик, комично сползший на одну сторону. Сама Розамонда, словно решив соперничать с ребенком в нарядности, надела светло-розовый жакет, украшенный по низу груди и рукавам бантами из белой атласной ленты. На покрывале лежали цветки лабурнума и ландышей, которые Розамонда хотела собрать в букет. Над цветами, над округлившимися щечками и ручками малыша, над счастливым, юным лицом его матери разливался ласковый свет майского вечера, спокойный и теплый. Эта картина до того заняла мистера Орриджа, что он совершенно забыл о новой сиделке.

– Ничего не могу поделать, доктор. Я взрослая женщина, а обращаюсь с ребенком, как обращалась с куклой, когда была маленькой девочкой. Но, кажется, вы пришли не один. Ленни, это ты? Ты поужинал, дорогой? Выпил за мое здоровье?

– Мистер Фрэнкленд все еще ужинает. Но здесь действительно есть еще кое-кто. Где же она? Миссис Джазеф?!

Во время их разговора экономка проскользнула в часть комнаты между изножьем кровати и камином, где ее скрывал все еще задернутый полог. Когда мистер Орридж позвал ее, она обошла кровать и стала спиной к окну, так что ее тень промелькнула над яркой картиной, которой любовался доктор.

– Боже милостивый! Кто вы?! – воскликнула Розамонда. – Женщина или призрак?

Миссис Джазеф подняла вуаль. И хотя лицо ее оставалось в тени, мистер Орридж, заметил, как оно изменилось, когда миссис Фрэнкленд заговорила. Уголки губ ее опустились и задрожали; небольшие морщины на щеках, признаки старости и заботы, углубились; и брови сдвинулись вместе. Глаз ее мистер Орридж видеть не мог, поскольку женщина опустила их в пол при первом же слове Розамонды. Исходя из своего медицинского опыта, доктор заключил, что она испытывает боль и пытается подавить любое ее внешнее проявление. «Скорее всего, дело в каких-то сердечных страданиях, – подумал он про себя. – Она скрыла их от своей хозяйки, но не сможет скрыть от меня».

– Кто вы? – повторила Розамонда. – И для чего вы стоите между нами и светом из окна?

Миссис Джазеф не ответила и не подняла глаз. Она лишь робко отодвинулась в сторону.

– Разве вы не получили мое послание сегодня днем? – спросил доктор, обращаясь к Миссис Фрэнкленд.

– Конечно, получила. Сообщение о новой сиделке.

– Вот она, – сказал мистер Орридж, указывая на Миссис Джазеф.

– В самом деле?! – воскликнула Розамонда. – Но конечно, кто же еще мог прийти с вами… Я должна была догадаться раньше. Подойдите ближе. Как ее имя, доктор? Джозеф, вы сказали?

– Нет, Джазеф.

– Подойдите ближе, миссис Джазеф. Позвольте мне извиниться за то, что я так резко с вами разговаривала. Благодарю, что вы пришли сюда, и благодарю добродетель вашей хозяйки, отпустившей вас ко мне. Надеюсь, я не доставлю вам много хлопот, и уверена, что с ребенком вам будет легко управляться. Он совершенный ангел и спит как дремлющий мышонок. Дорогая моя! Теперь, когда я смотрю на вас поближе, у меня возникли опасения, что у вас очень слабое здоровье. Миссис Джазеф, не обижайтесь на меня, но я бы даже сказала, что вы сами нуждается в уходе… Что скажете, доктор?

Миссис Джазеф нагнулась и начала торопливо убирать с постели букеты.

– Я думал так же, как и вы, миссис Фрэнкленд, – ответил доктор, – но меня уверили, что наружность Миссис Джазеф обманчива и что она прекрасно справится со всеми обязанностями.

– Вы хотите собрать их в букет? – спросила Розамонда, заметив, чем была занята ее новая сиделка. – Как вы заботливы! Боюсь, что комната покажется вам очень неубранной. Я позову горничную, чтобы она навела порядок.

– Если позволите, я займусь этим, мэм! Мне в радость быть вам полезной.

Говоря это, миссис Джазеф впервые подняла глаза и встретилась взглядом с Розамондой,

– Как вы странно смотрите на меня! – сказала Розамонда, изменившись в лице и опустившись на подушки.

При этих словах Миссис Джазеф вздрогнула, как будто бы ее что-нибудь кольнуло, и быстро отступила к окну.

– Надеюсь, вы не обиделись на меня? – спросила Розамонда. – У меня есть печальная привычка говорить все, что приходит в голову. И мне действительно показалось, что сейчас вы выглядели так, словно увидели во мне что-то вас испугавшее или огорчившее. Пожалуйста, наведите порядок в комнате, если вы так любезно готовы взять на себя этот труд. И не обращайте внимания на мои слова: вы скоро привыкнете к моим манерам, и мы будем жить мирно и дружно…

Миссис Джазеф отошла от окна и скрылась за пологом постели, ничего не ответив. Розамонда хотела было сказать доктору, что манеры приведенной им сиделки кажутся ей весьма странными. Но доктор уже отошел от кровати, наблюдая за действиями женщины.

Стоя между кроватью и камином, миссис Джазеф закрыла лицо руками. Но прежде чем доктор успел обдумать этот жест, руки ее поднялись выше и сняли шляпку. Она положила ее, а также шаль и перчатки на стул в углу комнаты. Подойдя к туалетному столику, сиделка стала расставлять разбросанные по нему вещи. Она наводила порядок с удивительной ловкостью, демонстрируя вкус к организации, что произвело на мистера Орриджа очень благоприятное впечатление. Он особенно отметил, с какой аккуратностью она обращалась с бутылочками лекарств, читая этикетки на каждой и расставляя лекарства, которые могли понадобиться ночью, на одной стороне стола, а лекарства, которые могли понадобиться днем, – на другой. Потом она отошла от туалетного столика и занялась брошенной на пол одеждой. Ни малейшего движения ее худых, истощенных рук не казалось небрежным или напрасным. Бесшумно, скромно и внимательно она двигалась по комнате, и аккуратность и порядок следовали за ее шагами, куда бы она ни шла. Когда мистер Орридж вернулся к постели миссис Фрэнкленд, его разум был спокоен, по крайней мере, в одном вопросе: было совершенно очевидно, что на новую сиделку можно положиться, что она не допустит ошибок.

– Какая странная женщина! – прошептала миссис Фрэнкленд.

– Да, очень странная, – ответил также шепотом доктор, – и притом, очевидно, со слабым здоровьем, хотя и не хочет в этом сознаваться. Однако она удивительно аккуратна и осторожна, и нет никакого вреда, если она останется на одну ночь. Конечно, если у вас нет возражений.

– Напротив. Она меня скорее заинтересовала. В ее лице и манерах есть что-то чрезвычайно любопытное. Я постараюсь вызвать ее на разговор… А вас, доктор, я прошу сходить к моему мужу – ваше общество будет ему очень приятно. Но сперва еще раз осмотрите ребенка. Не опасно ли, что он так много спит? Да, и еще одна просьба, мистер Орридж: обещайте мне, что вы станете глазами моего мужа и проводите его сюда, чтобы он пожелал мне спокойной ночи.

С готовностью согласившись выполнить просьбу, мистер Орридж отошел от постели.

Отворив дверь, он остановился, собираясь сказать миссис Джазеф, что будет внизу, но скоро вернется и даст все инструкции, которые могут понадобиться этой ночью. Новая сиделка стояла на коленях над одним из открытых сундуков миссис Фрэнкленд и складывала небрежно побросанную одежду. Он заметил, что в руках у нее была сорочка, в оборку которой была вставлена лента. Ему показалось, что она собиралась ее вытащить, но услышала звук его шагов, проворно сунула сорочку обратно в сундук, прикрыв парой платков. Хотя этот поступок весьма удивил доктора, он решил не заострять на нем внимания. Миссис Норбери поручилась за эту женщину, а ленточка была по сути своей никчемной. Потому вряд ли она собиралась ее украсть, хотя поведение ее и было странным.

– Оставьте этот сундук, – сказала Розамонда, когда доктор захлопнул дверь. – Это обязанность моей горничной – и она станет работать еще хуже, если вы будете делать все за нее. Я уверена, что комната уже приведена в порядок. Идите сюда, присядьте и отдохните. Вы, должно быть, очень бескорыстная, добросердечная женщина, раз так стараетесь услужить незнакомому человеку. Сегодня днем доктор сообщил мне, что ваша хозяйка была подругой моего бедного дорогого отца. Она, должно быть, знала его еще до моего рождения. В любом случае я вдвойне благодарна ей за то, что она позаботилась обо мне в память о папе. Но у вас не может быть таких чувств к нашей семье. Вы, должно быть, пришли сюда из чистого добродушия и желания помочь другим. Не стойте у окна. Подойдите и сядьте рядом со мной.

Миссис Джазеф закрыла сундук и подошла к постели; но лишь только Розамонда заговорила о своем отце, она вдруг остановилась, а потом отступила к камину.

– Подойдите и сядьте рядом со мной, – повторила Розамонда. – Что вы там делаете? – прибавила она уже нетерпеливо.

Фигура новой сиделки опять появилась в угасающем вечернем свете.

– Почти стемнело, – сказала миссис Джазеф, – пора закрыть окно и задернуть шторы. Если не возражаете, мэм.

– Да, окно закройте, чтобы ребенок не простудился, но шторы не трогайте. Я люблю сумерки. И здешний вид напоминает мне детство и старый дом в Корнуолле. Знаете ли вы что-нибудь о Корнуолле, Миссис Джазеф?

– Я слышала… – Миссис Джазеф запнулась. Она закрывала окно, которое, кажется, не хотело ей поддаваться.

– Что же вы слышали?

– Я слышала, что это дикий и унылый край, – ответила сиделка, все еще занятая окном и потому стоявшая спиной.

– Вы, кажется, не можете справиться с рамой? – удивилась Розамонда. – Горничная закрывала ее с легкостью. Оставьте, я ее позову. Я все равно хотела, чтоб она расчесала мне волосы и освежила лицо водой с одеколоном.

– Я уже заперла окно, мэм. И если позволите, я буду рада подготовить вас ко сну и избавить от необходимости звать горничную.

Считая новую сиделку самой странной женщиной из всех, с кем ей приходилось встречаться, миссис Фрэнкленд приняла предложение. К тому времени, как миссис Джазеф приготовила одеколон и воду, сумерки мягко опустились на пейзаж за окном, и в комнате стало темнеть.

– Может зажечь свечу? – предложила Розамонда.

– Я и без этого прекрасно вижу, – торопливо ответила миссис Джазеф.

Она начала расчесывать волосы миссис Фрэнкленд и сама задала вопрос о Корнуолле. Обрадованная тем, что миссис Джазеф наконец-то достаточно освоилась, чтобы говорить первой, Розамонда с радостью поддержала разговор о родном крае. Но по какой-то необъяснимой причине прикосновения миссис Джазеф, легкие и нежные, оказали на нее такое странное смущающее воздействие, что она не могла собраться с мыслями, и ответила что-то краткое и невразумительное. Осторожные руки с вкрадчивой нежностью задерживались среди локонов ее волос; бледное, исхудавшее лицо новой сиделки то и дело приближалось к ее лицу ближе, чем это казалось необходимым. Смутное ощущение тревоги витало вокруг. Розамонда не могла пошевелиться, хотя ей хотелось двигаться; она не могла повернуть голову, чтобы проследить за действием рук сиделки; она не могла оглянуться; она не могла нарушить неловкое молчание, вызванное ее собственным коротким, обескураживающим ответом. Наконец угнетение – мнимое или реальное – разъярило Розамонду, и она выхватила расческу из рук миссис Джазеф. Как только она это сделала, ей стало стыдно за невежливую резкость поступка. Чувствуя себя глупо, но не имея ни малейшей возможности сдержаться, она разразилась смехом и отбросила щетку в изножье кровати.

– Вы, пожалуйста, не удивляйтесь тому, что я вам скажу, миссис Джазеф, – проговорила она, все еще смеясь, сама не зная почему и не чувствуя ни малейшего веселья. – Я бываю очень грубой и странной, я знаю. Вы восхитительно заплели мои волосы, но – не могу сказать почему – мне все время казалось, что вы вплетаете мне в голову самые странные фантазии. Я не могу удержаться от смеха над ними – действительно не могу! Знаете, один или два раза, когда ваше лицо приближалось к моему, мне казалось, что вы хотите меня поцеловать! Вы когда-нибудь слышали такую глупость? В некоторых вещах я больший ребенок, чем это крошечное дитя!

Миссис Джазеф ничего не ответила. Пока Розамонда говорила, она отошла от кровати и вернулась, после непонятно долгой задержки, с одеколоном и водой. Держа тазик для умывающейся миссис Фрэнкленд, она стояла на расстоянии вытянутой руки и не приближалась, пока не пришло время подать полотенце. Розамонда начала опасаться, что серьезно обидела миссис Джазеф, и попыталась успокоить и умилостивить ее, задавая вопросы о том, как обращаться с ребенком. В приятном голосе новой служанки чувствовалась легкая дрожь, но не было ни малейшего намека на угрюмость или гнев – просто и спокойно она ответила на обращенные к ней вопросы. Продолжая расспросы про ребенка, миссис Фрэнкленд удалось мало-помалу заманить сиделку обратно к кровати. Та склонилась над младенцем, восхищенно глядя на него, и, наконец, с одобрения матери, нежно поцеловала его в щеку. Один поцелуй. После него она отвернулась от кровати и тяжело вздохнула.

– Вы, должно быть, очень любите детей, но ваша любовь какая-то грустная, печальная, – заметила Розамонда как можно деликатнее. – Не отвечайте на мой вопрос, если он причиняет вам боль, если вы сожалеете о потере, но мне так хочется спросить, был ли у вас когда-нибудь собственный ребенок?

Миссис Джазеф схватилась за спинку стоявшего рядом стула и так крепко вцепилась в нее, а может быть, так сильно оперлась на нее, что деревянная конструкция треснула. Голова ее упала на грудь, щеки пылали, уста двигались и пальцы шевелились с необыкновенной быстротой. При этом она не произнесла – и даже не попыталась произнести – ни слова.

Подумав, что сиделка, должно быть, потеряла собственного ребенка, и опасаясь причинить ей лишнюю боль своими вопросами, Розамонда ничего не сказала, лишь склонилась над малышом и поцеловала его. Ее губы легли на его щеку чуть выше того места, где мгновение назад были губы миссис Джазеф, и коснулись влажного пятнышка на гладкой теплой коже. Опасаясь, как бы на него не попала вода, в которой она мыла лицо, Розамонда провела пальцами по его голове, шее и груди и не почувствовала никакой влаги. Единственная капля, упавшая на него, была слезинкой новой сиделки.

В комнате стало еще темнее; но Миссис Джазеф не думала зажигать свечу, хотя та стояла перед ней. Розамонде стало не по себе от мысли, что ей придется лежать без сна в темноте, когда в комнате не будет никого, кроме женщины, которая ей едва знакома.

– Миссис Джазеф, я буду вам очень обязана, если вы зажжете свечи и задернете шторы, – сказала она, глядя на сгущающуюся темноту за окном. – Так темно, что я уже не вижу никакого сходства с корнуолльским пейзажем.

– Вы, кажется, очень любите Корнуолл, мэм? – спросила миссис Джазеф, медленно поднимаясь с места.

– Да, очень люблю. Я там родилась. Мы с мужем как раз туда направлялись, но были вынуждены остановиться здесь по моей вине. Вы, кажется, не можете найти спички?

С неловкостью, удивительной для человека, проявившего столько аккуратности при наведении порядка в комнате, миссис Джазеф сломала первую спичку, а вторая погасла сразу же после того, как пламя было зажжено. Третья попытка оказалась более успешной, но сиделка зажгла только одну свечу и унесла ее на туалетный столик, скрытый от Розамонды пологом у изножья кровати.

– Зачем вы убрали свечу?

– Подумала, мэм, что так будет лучше для ваших глаз: если свет будет не слишком близок к ним, – ответила миссис Джазеф, а затем поспешно добавила, словно не желая дать Розамонде время для возражений: – Так вы отсюда поедете в Корнуолл? Планируете путешествие по округе? – Она зажгла вторую свечу и унесла ее к первой.

Розамонда подумала, что сиделка, несмотря на кроткий облик и манеры, была удивительно упрямой женщиной. Но сама она была слишком добродушна, чтобы спорить из-за свечей, и, отвечая на вопрос миссис Джазеф, она говорила с ней все так же весело и приветливо:

– О, нет, мы едем в наш старый дом, где я родилась. Он теперь принадлежит моему мужу. Я уехала оттуда в пять лет. Такое разрушенное, ветхое место! Если вы считаете Корнуолл унылым и диким, то пришли бы в ужас от одной мысли о жизни в Потрдженнской Башне.

Слабый шелест шелкового платья миссис Джазеф был слышен все время, пока Розамонда говорила. Но при упоминании Портдженны он мгновенно прекратился, и в комнате воцарилась мертвая тишина.

– Вы, я думаю, привыкли жить в хорошо отремонтированных домах, – продолжала Розамонда после продолжительной паузы. – Вы и представить не можете, что значит жить в старинном особняке. Вообразите себе дом, огромный, старый дом, в одной половине которого никто не жил в течение шестидесяти или семидесяти лет. Можете представить себе его размер. Мы будем жить в западной части, а заброшенная северная половина уж в очень плохом состоянии. Но я надеюсь, мы все приведем в порядок! Только подумайте, сколько странных и удивительных вещей мы можем найти в этих нежилых комнатах! Я собираюсь надеть фартук повара и перчатки садовника и обшарить все сверху донизу. Как я удивлю дворецкого, когда приеду и попрошу у него ключи от призрачных северных комнат!

После последних слов раздался негромкий крик и звук, будто что-то упало на туалетный столик. Розамонда подскочила и нетерпеливо спросила, в чем дело.

– Все в порядке, – ответила миссис Джазеф, почти шепотом. – В совершенном порядке, мэм. Я ударилась о стол. Вы, пожалуйста, не беспокойтесь.

– Но вам, вероятно, больно?

– Нет, нет, вовсе не больно.

В это время дверь в комнату открылась, и вошел доктор, ведя под руку мистера Фрэнкленда.

– Мы пришли пожелать вам спокойной ночи, миссис Фрэнкленд, – сказал доктор, подводя ее мужа к постели. Он заметил, что лицо Розамонды раскраснелось. – Боюсь, вы слишком много говорили и волновались. Вам нужен отдых. Так что, мистер Фрэнкленд, думаю, что чем скорее мы пожелаем леди спокойной ночи, тем лучше. Где сиделка?

Миссис Джазеф сидела спиной к зажженной свече, когда услышала, что ее спрашивают. Незадолго до этого она смотрела на мистера Фрэнкленда с нескрываемым любопытством, которое совсем не соответствовало ее обычной скромности и утонченности манер.

– Боюсь, она ушиблась сильнее, чем говорит, – сказала Розамонда доктору, указывая одной рукой в сторону миссис Джазеф, а другую обняв за шею мужа, склонившегося над ее подушкой.

Мистер Орридж поинтересовался, что случилось, но не смог убедить сиделку признать, что происшествие имело хоть малейшее значение. Тем не менее он подозревал, что ей больно, или, по крайней мере, что произошло что-то, что ее расстроило, – она с трудом сосредотачивалась на его указаниях. Миссис Джазеф смотрела то на него, то на мистера и миссис Фрэнкленд, и казалась последним человеком в мире, который мог бы проявить дерзкое любопытство, но сейчас она крайне походила на любопытную женщину. Доктор был вынужден говорить с ней строже, чтобы добиться от нее хоть какого-то внимания.

– Миссис Фрэнкленд, – сказал мистер Орридж, отвернувшись от сиделки, – я дал миссис Джазеф все необходимые указания и оставляю вас, пожелав спокойной ночи.

Поняв намек, прозвучавший в этих словах, мистер Фрэнкленд тоже попытался пожелать спокойной ночи, но жена крепко держала его за обе руки и заявила, что не отпустит его в ближайшие полчаса.

Мистер Орридж покачал головой и начал рассказывать о вреде чрезмерного возбуждения и о благословении спокойствия и сна. Вряд ли бы Розамонда прислушалась к нему, но тут проснулся ребенок, сразу же захватив все внимание матери. Воспользовавшись моментом, мистер Орридж тихо вывел мистера Фрэнкленда из комнаты, как раз когда Розамонда брала ребенка на руки. Доктор остановился в дверях, чтобы шепнуть последнее наставление миссис Джазеф:

– Если Миссис Фрэнкленд захочет поговорить, вы не должны ее поощрять. Как только ребенок успокоится, она должна лечь спать. В углу стоит кресло-кровать, которое вы можете разложить для себя, когда захотите прилечь. Свечу держите там, где она сейчас, за пологом. Чем меньше света будет видеть миссис Фрэнкленд, тем скорее она уснет.

Миссис Джазеф ничего не ответила, только вежливо кивнула. Странное испуганное выражение в ее глазах, которое доктор заметил при первой встрече, стало еще более болезненным. «Она не справится, – думал мистер Орридж, ведя мистера Фрэнкленда вниз по лестнице. – В итоге нам придется вызывать кого-нибудь из Лондона».

Чувствуя себя раздраженной от того, как бесцеремонно у нее отняли мужа, Розамонда решительно отвергла помощь миссис Джазеф. Сиделка ничего не сказала, когда от ее услуг отказались, но судя по ее поведению, ей очень хотелось поговорить. Дважды она подходила к кровати, приоткрывала рот, останавливалась и смущенно отступала, прежде чем окончательно занять свое прежнее место у туалетного столика. Она сидела, молчаливая и незаметная, пока ребенок не затих и не заснул на руках матери, положив маленький розовый кулачок ей на грудь. Розамонда не удержалась и поднесла эту руку к губам, хотя и рисковала снова разбудить младенца. За звуком поцелуя последовал слабый, сдавленный всхлип, донесшийся с другой стороны занавеса.

– Что такое?! – воскликнула Розамонда.

– Ничего, мэм, – ответила Миссис Джазеф сдержанным шепотом. – Я задремала в кресле и вздохнула во сне. Я должна была сказать вам, что у меня сердечная болезнь и есть привычка вздыхать во сне. Это ничего не значит, мэм, и я надеюсь, что вы будете достаточно добры, чтобы извинить это.

– Ох, простите! Я надеюсь, что могу не просто вас извинить, но помочь. Когда мистер Орридж придет завтра, вы посоветуетесь с ним, а я позабочусь о том, чтобы вы не нуждались ни в чем, что он пропишет. Нет! Нет! Не благодарите меня, пока я не помогла вам поправиться, и оставайтесь на месте, если кресло удобное. Ребенок снова спит, и я хочу полчаса побыть в тишине, прежде чем отойти ко сну. Оставайтесь пока на месте. Я позову, как только вы мне понадобитесь.

Эти любезные слова не только не оказали успокоительного воздействия на миссис Джазеф, но и привели к прямо противоположному результату – она разволновалась. Начала ходить по комнате и в замешательстве пыталась объяснить перемену в своем поведении тем, что хотела убедиться, что все приготовления к ночи сделаны правильно. Еще через несколько минут она, вопреки запрету доктора, снова начала побуждать миссис Фрэнкленд к разговору, расспрашивая о Портдженнской Башне, плюсах и минусах проживания в таком доме.

– Может быть, мэм, – сказала она голосом, который странным образом расходился с явным безразличием ее вида, – может быть, вам не понравится Портдженна, когда вы там окажетесь. Кто знает, может быть, вы захотите навсегда уехать оттуда, поживши там несколько дней, особенно если вы посетите пустые комнаты. Я думаю, что такая леди, как вы, – извините мою смелость, мэм, – хотела бы оказаться как можно дальше от грязи, пыли и неприятных запахов.

– Я могу потерпеть и большие неудобства, когда речь идет о моем любопытстве. И мне гораздо интереснее увидеть необитаемые комнаты в Портдженнской Башне, чем семь чудес света. Даже если мы не поселимся в старом доме насовсем, я уверена, что мы останемся там на некоторое время.

Миссис Джазеф резко отвернулась и больше не задавала вопросов. Она удалилась в угол, где стояло кресло-кровать и несколько минут занималась тем, что готовила его к ночи, а затем снова начала ходить взад и вперед. Эта неугомонность, и без того удивлявшая Розамонду, теперь заставляла ее беспокоиться, особенно когда она пару раз подслушала разговор миссис Джазеф сама с собой. Судя по словам и обрывкам предложений, которые то и дело доносились до слуха, ее мысли все еще с необъяснимой настойчивостью возвращались к теме Портдженны. Шли минуты, а она все ходила взад-вперед и продолжала говорить. Беспокойство Розамонды стало перерастать в тревогу. Она решила обратить внимание миссис Джазеф на столь странное поведение, но при этом не подавать виду, что поняла, что та говорит сама с собой.

– Что вы сказали? – спросила она, когда сиделка произнесла несколько слов громче других.

Миссис Джазеф вздрогнула, словно пробудившись от тяжелого сна.

– Мне показалось, вы что-то говорили о нашем старом доме, – продолжала Розамонда. – Мне послышалось, будто вы сказали, что мне не следует ехать в Портдженну и что вы не хотели бы быть на моем месте, или что-то в этом роде.

Миссис Джазеф покраснела, как юная девушка.

– Вы ошибаетесь, мэм.

Между тем Розамонда, наблюдавшая с тревожным вниманием, заметила, что, хотя сиделка и возилась с раскладным креслом, спать она, похоже, не собиралась. Что ж это значит? Что вообще значило ее поведение в последние полчаса? Миссис Фрэнкленд похолодела, охваченная ужасными подозрениями. Раньше ей не приходило в голову, но теперь вдруг она с уверенностью поняла, что новая сиделка не в своем уме. Все, что было необъяснимого в ее поведении – странные исчезновения за занавеской у изножья кровати; томительное и слишком личное использование щетки для волос; молчание в одно время и болтливость в другое; беспокойство и шепот про себя – все ее странные действия в одно мгновение стали понятны при одном страшном предположении: миссис Джазеф сошла с ума.

Как ни была напугана Розамонда, она решила сохранять спокойствие. Одной рукой она инстинктивно обняла ребенка, а другой потянулась к колокольчику, но тут заметила, что сиделка повернулась и смотрит на нее.

Женщина, обладающая обычными нервами, в тот же миг потянула бы за веревку колокольчика, но у Розамонды хватило мужества подумать о последствиях и осознать, что миссис Джазеф успеет запереть дверь до прихода помощи. Розамонда медленно закрыла глаза, пока сиделка смотрела на нее, отчасти чтобы дать понять, что готовится ко сну, отчасти чтобы выиграть время и придумать какой-нибудь благовидный предлог для вызова горничной. Но нахлынувшие эмоции давали ей проявить изобретательность. Минута тянулась за минутой, а она все никак не могла придумать достойную причину.

Она раздумывала, не безопаснее ли будет отослать миссис Джазеф из комнаты с каким-нибудь сообщением мужу и запереть за ней дверь, а потом позвонить… Но тут услышала шорох шелкового платья сиделки, приближавшейся к кровати. Первым ее порывом было схватиться за веревку звонка, но страх парализовал руку, и она не смогла поднять ее с подушки.

Шелест затих. Розамонда приоткрыла глаза и увидела, что сиделка остановилась на полпути к кровати. На лице ее отражалось волнение, недоумение и тревога. Почти минуту она стояла, заламывая руки, потом сделала несколько шагов вперед и спросила шепотом:

– Вы еще не спите?

Розамонда хотела что-то ответить, но учащенное биение сердца, казалось, подбиралось к самым губам и заглушало слова. Тогда сиделка вздрогнула и огляделась вокруг, словно желая убедиться, что комната пуста, и с тем же беспокойством и смущением на лице опустилась на колена у изголовья, наклонилась и прошептала на ухо Розамонде:

– Как будете в Портдженне, держитесь подальше от Миртовой комнаты!

Горячее дыхание женщины, когда она говорила, коснулось щеки Розамонды и, казалось, лихорадочно разлилось по телу. Шок от этого непередаваемого ощущения разорвал путы ужаса, который до сих пор держал ее неподвижной и безмолвной. Она с криком приподнялась, схватилась за веревку колокольчика и дернула изо всех сил.

– Тише, тише! – пыталась успокоить ее миссис Джазеф, опустившись на колени и отчаянно размахивая руками.

Розамонда еще несколько раз дернула за колокольчик. На лестнице послышались торопливые шаги и громкие голоса. Еще не было и десяти часов, так что вся прислуга была на ногах, и их встревожил такой продолжительный и резкий звонок. Когда шаги и голоса достигли двери, сиделка поднялась на ноги, пошатываясь, отошла от кровати и прислонилась к стене. Она не произнесла больше ни слова. Руки, которые еще мгновение назад так яростно размахивали, безжизненно повисли. По всему лицу ее расползлась гримаса сильнейшей агонии, и женщина затихла.

Первой в комнату вошла горничная миссис Фрэнкленд, а за ней хозяйка гостиницы.

– Позовите мистера Фрэнкленда, – слабым голосом произнесла Розамонда, обращаясь к хозяйке. – Мне нужно поговорить с ним. А вы, – продолжала она, махнув рукой к горничной, – останьтесь со мной, пока не придет мой муж. Я очень испугалась. Не задавайте мне вопросов, но оставайтесь здесь.

Горничная в изумлении уставилась на миссис Фрэнкленд, затем нахмурилась, заметив сиделку. Та смотрела на Розамонду с выражением затаенного ожидания и тревоги. Она ничего не говорила и будто ничего не замечала. Она не оглянулась, не сдвинулась с места, даже когда хозяйка гостиницы привела мистера Фрэнкленда.

– Ленни, – прошептала Розамонда мужу. – Не позволяй новой сиделке остаться здесь на ночь! Молю тебя!

Мистер Фрэнкленд положил руку на висок жены, потом на сердце.

– Боже мой! Что с тобою, Розамонда! Что случилось? Ты была совершенно спокойна, когда я уходил, а теперь…

– Я очень испугалась. Меня ужасно испугала новая сиделка. Но не будь к ней строг! Я уверена, что она не в себе. Только уведи ее тихонечко, отправь ее немедленно туда, откуда она пришла. Я умру от страха, если она останется здесь. Она вела себя так странно, она говорила мне такие вещи… Ленни! Ленни! Не отпускай мою руку. Она подошла ко мне тихонько, стала на колени вот здесь, где ты теперь стоишь, наклонилась к самому моему уху и прошептала… какие-то странные слова!

– Успокойся, успокойся, моя любовь, – сказал мистер Фрэнкленд, всерьез встревоженный волнением жены. – Забудь ее слова и не повторяй их. Успокойся. Я сделаю все, что пожелаешь, только успокойся и лежи смирно. Мне незачем знать этих слов; довольно того, что эта женщина испугала тебя. Отложим все объяснения до завтрашнего утра. Я очень жалею, что мы не послали за сиделкой в Лондон. Где хозяйка?

Женщина подошла к мистеру Фрэнкленду.

– Уже совсем поздний час? – спросил он.

– Нет, сэр, еще нет десяти.

– Прикажите как можно скорее подать экипаж к входу. Где сиделка?

– Она позади вас, у стены, – ответила горничная.

Мистер Фрэнкленд обернулся в ту сторону, а Розамонда, взяв его за руку, прошептала:

– Не будь к ней строг, Ленни!

Горничная, с презрительным любопытством смотревшая на миссис Джазеф, увидела, как изменилось у той лицо, когда были произнесены эти слова. По щекам ее покатились слезы, губы судорожно двигались, и кулаки то сжимались, то разжимались. Когда мистер Фрэнкленд обернулся к ней, она отступила, но не могла не слышать, что Розамонда повторила просьбу.

– Ленни, Ленни, будь к ней снисходителен. Бедная женщина! О боже мой! Она говорила очень ласково! Очень ласково, Ленни!

– Я не хочу вас обидеть, – заговорил мистер Фрэнкленд. – Я не знаю, что произошло, и не выдвигаю никаких обвинений. Но я вижу, что миссис Фрэнкленд напугана и взволнована и причиной этого стали вы. Но она не злится, она вас жалеет. Думаю, вы понимаете, что вам следует немедленно нас покинуть. Вашей госпоже, Миссис Норбери, вы можете ничего не объяснять, лишь сказать, что обстоятельства сложились так, что мы были вынуждены отказаться от ваших услуг.

– Вы очень снисходительны ко мне, сэр, – тихо ответила мисси Джазеф полным достоинства тоном. – Я не буду испытывать вашего терпения и пытаться оправдаться. – Сказав это, она прошла на середину комнаты, откуда могла видеть Розамонду. Дважды она пыталась заговорить, и дважды голос ее подводил. На третий раз ей удалось взять себя в руки. – Прежде чем я оставлю вас, мэм, я попрошу поверить, что не испытываю к вам никаких плохих чувств из-за того, что вы отослали меня. Я не сержусь. Прошу вас, помните, что я не сердилась и никогда на вас не жаловалась.

В голосе ее слышалось столько кротости, а на лице было столько сожаления, что сердце Розамонды болезненно сжалось.

– Зачем же вы испугали меня?

– Испугала вас?! О, боже мой! Из всех людей в мире меньше всего я хотела напугать вас.

Мистрис Джазеф подошла к стулу, на котором лежали ее шляпка и шаль, и надела их. Хозяйка гостиницы и горничная, с любопытством следившие за ней, заметили, что по ее щекам покатились слезы, равно как и то, что в ее манерах было нечто не совсем обыкновенное для простой служанки. Идя к двери, миссис Джазеф остановилась у постели, посмотрела на Розамонду и младенца и произнесла прощальные слова:

– Благослови вас Господь. Пусть Он хранит вас и вашего ребенка. Если вы когда-нибудь подумаете обо мне, то вспомните, что я вовсе не сержусь.

Она постояла еще мгновение, плача и глядя сквозь слезы на мать и ребенка, а потом вышла из комнаты. Когда дверь за ней затворилась, никто из оставшихся в комнате не двинулся с места и не произнес ни слова.

Глава V

Совет трех

Известие об отъезде миссис Джазеф настигло доктора Орриджа во время завтра следующего дня. Никакого удовлетворительного объяснения он не получил, и с трудом мог поверить этой новости. Он поспешно закончил завтрак и отправился в «Голову тигра» двумя часами раньше планируемого.

По дороге к гостинице его встретил единственный работавший там официант.

– Меня послал к вам мистер Фрэнкленд, – сказал он. – Господин вас просит прийти как можно скорее.

– Это правда, что сиделка миссис Фрэнкленд была отослана вчера вечером по приказу мистера Фрэнкленда? – спросил доктор.

– Именно так, сэр.

Доктор, казалось, расстроился. Он считал, что следовало бы посоветоваться с ним, прежде чем рекомендованная им сиделка будет уволена. Неужели мистер Фрэнкленд настолько полагается на свой титул и деньги, что ему не важно мнение других о нем, как о достойном джентльмене? Никогда еще доктор не думал так пренебрежительно о богачах. Никогда еще его не одолевало столько революционных мыслей, как когда он в угрюмом молчании следовал за официантом в комнату мистера Фрэнкленда.

– Кто здесь? – спросил Леонард, услышав, как открывается дверь.

– Мистер Орридж, сэр, – ответил слуга.

– Доброе утро, – сказал доктор весьма резко.

Мистер Фрэнкленд сидел в кресле, скрестив ноги. Мистер Орридж сел напротив и также скрестил ноги. Руки мистера Фрэнкленда были в карманах халата. У мистера Орриджа карманов не было, так что он засунул большие пальцы в проймы жилета. Он демонстрировал свое неприятие наглости и богатства. Для него не имело никакого значения, что мистер Фрэнкленд слеп и фамильярное поведение доктора не могло произвести на него никакого впечатления. Главное, что он утвердился в собственных глазах.

– Я очень рад, что вы пришли так рано, доктор. Вчера вечером случилось весьма неприятное происшествие. Я был вынужден сразу же отослать новую сиделку.

– В самом деле? – спросил доктор тоном, который, по его мнению, должен был показать мистеру Фрэнкленду, что он принимает это известие совершенно равнодушно. – Значит, были вынуждены?

– Если бы было время послать за вами и спросить совета, – продолжал мистер Фрэнкленд, – я был бы рад так и сделать. Но медлить было нельзя. Миссис Фрэнкленд так сильно звонила в колокольчик, что мы все перепугались. Когда меня проводили в ее комнату, она была сильно возбуждена и встревожена и сказала, что ее ужасно напугала новая сиделка. Розамонда уверена, что женщина была не в себе, и попросила, чтобы я немедля выпроводил ее. Что я мог сделать в таких обстоятельствах? Может показаться, что я действовал неучтиво по отношению к вам, но миссис Фрэнкленд была в таком тревожном состоянии, что я не мог сказать, каковы будут последствия малейшей задержки. А позже она и слышать не хотела о том, чтобы мы вас беспокоили в поздний час. Надеюсь, вы поймете меня правильно, доктор.

Мистер Орридж несколько смутился. Он поймал себя на мысли, что восхищается манерами состоятельных и знатных людей. И вот он уже обдумывал уважительный и льстивый ответ.

– Вы, естественно, хотите знать, что сделала или сказала эта женщина, – продолжал мистер Фрэнкленд. – Но жена была вчера в таком нервном и испуганном состоянии, что я не решился беспокоить ее и отложил все расспросы на сегодняшнее утро. Вы так любезно позаботились о поиске сиделки, что имеете право услышать причины, заставившей нас отослать ее. К счастью, миссис Фрэнкленд уже чувствует себя гораздо лучше, нежели я мог ожидать. Она ждет нас, и, если вы будете столь добры, что подадите мне руку, мы немедленно пойдем к ней.

В комнате миссис Фрэнкленд доктор сразу же заметил, сколь неблагоприятно подействовало вчерашнее происшествие. Он отметил, что улыбка, с которой Розамонда приветствовала мужа, была самой слабой и печальной из всех, что он видел на ее лице. Глаза были тусклыми и усталыми, кожа сухой, а пульс неровным. Ясно было, что она провела бессонную ночь и не отдохнула. Отмахнувшись от расспросов доктора, она почти сразу перевела разговор на миссис Джазеф.

– Полагаю, вы уже слышали, доктор, что у нас вчера случилось? Не могу выразить, как все это меня опечалило. Мое поведение в ваших глазах и в глазах этой несчастной женщины может показаться поведением капризной и бесчувственной особы. Я готова заплакать, когда вспомню, как я необдуманно поступила и как мало мужества проявила. О, Ленни, ужасно ранить чувства любого человека, но причинить такую боль, как мы причинили этой несчастной, беспомощной женщине… Мы заставили ее так горько плакать…

– Но, Розамонда, – прервал ее мистер Фрэнкленд, – ты сетуешь на последствия, но забываешь о причинах. Вспомни, в каком состоянии я нашел тебя здесь. Вчера ты была уверена, что эта женщина не в себе. Ты же не изменила своего мнения на этот счет?

– Именно об этом я думала всю ночь. Я не передумала, уверена, что с разумом бедного создания что-то не так. И все же, когда я вспоминаю, как она пришла сюда, чтобы помочь мне, и как она хотела быть полезной, то не могу не чувствовать стыда за свои подозрения; не могу не упрекать себя за то, что стала причиной ее отъезда. Мистер Орридж, заметили ли вы в лице или манере поведения миссис Джазеф что-нибудь такое, что заставило бы вас усомниться в том, что ее разум в порядке?

– Конечно, нет, – ответил доктор, – иначе я никогда не решился бы рекомендовать ее вам. Я бы не удивился, услышав, что она внезапно заболела, что с ней случился припадок или несчастный случай, но ваши подозрения о ее психическом расстройстве меня, признаюсь, удивляют.

– Неужели я так ошиблась?! – воскликнула Розамонда, смущенно глядя то на доктора, то на мужа. – Ах, Ленни, если я в самом деле ошиблась, я никогда не прощу себе!

– Расскажи, почему ты заподозрила, что она сумасшедшая? – попросил мистер Фрэнкленд.

Розамонда колебалась.

– Мой рассказ покажется вам пустыми и глупым, между тем я сама отнеслась к этому очень серьезно. Боюсь, вы подумаете, что вовсе не было причины пугаться и что я была несправедлива к несчастной женщине.

– Расскажи как все было, любовь моя.

– Прошу заметить, миссис Фрэнкленд, – прибавил мистер Орридж, – что я не придаю большого значения своему мнению о миссис Джазеф, ведь у меня не было достаточно времени, чтобы сформировать его. У вас было гораздо больше возможностей для наблюдений.

Приободренная Розамонда рассказала обо всем, что произошло в ее комнате накануне вечером, вплоть до того момента, как она закрыла глаза и услышала шум шелкового платья у постели. Прежде чем повторить необыкновенные слова, которые миссис Джазеф прошептала ей на ухо, она сделала паузу и серьезно посмотрела на мужа.

– Что же ты остановилась? – спросил мистер Фрэнкленд.

– Я все еще нервничаю и волнуюсь, Ленни, когда вспоминаю слова, которые сказала мне сиделка перед тем, как я позвонила в колокольчик.

– Что же она сказала? Ты не хочешь повторять ее слов?

– О нет, нет! Я очень хочу обо всем рассказать и услышать ваше мнение, чтобы ее слова могли значить. Как я и сказала, мы говорили о нашем намерении ехать в Портдженну и отремонтировать северные комнаты. Миссис Джазеф расспрашивала меня о старом доме: по-видимому, он ее очень интересовал.

– Да?

– Да. Так вот, подойдя к моей постели, она опустилась на колени и прошептала: «Как будете в Портдженне, держитесь подальше от Миртовой комнаты».

Мистер Фрэнкленд вздрогнул.

– Есть такая комната в Портдженне? – спросил он с нетерпением.

– Я никогда о ней не слышала.

– Уверены ли вы в этом? – спросил доктор.

До этого момента мистер Орридж втайне подозревал, что миссис Фрэнкленд, должно быть, заснула вскоре после его ухода, и что рассказ, который она сейчас поведала с искренней убежденностью в его реальности, на самом деле был ничем иным, как серией ярких снов.

– Я никогда не слышала о такой комнате, – ответила Розамонда. – Но я уехала из Портдженнской Башни, когда мне было всего пять. Отец мой часто говорил о старом доме, но никогда не называл комнат особенными именами. То же самое я могу сказать и о твоем отце, Ленни. И помнишь, архитектор жаловался в письме, что на ключах не было ярлыков с номерами или названиями комнат, и никто в Портдженне не смог ему помочь с этим. Откуда же мне знать о Миртовой комнате? Кто мог мне о ней рассказать?

Мистер Орридж казался озадаченным. Он все больше верил, что миссис Фрэнкленд спала и видела сон.

– Я не могу выбросить из головы эти загадочные слова. Почувствуй мое сердце, Ленни, – оно бьется быстрее обычного только от того, что я повторяю их тебе. Очень странные и поразительные слова. Как ты думаешь, что они означают?

– Важнее, кто эта женщина, что их произнесла… – заметил мистер Фрэнкленд.

– Но почему она сказала это именно мне? Вот что я хочу узнать, чтобы чувствовать себя спокойно.

– Тише, тише, миссис Фрэнкленд. Ради вашего ребенка, как и ради себя самой, постарайтесь сохранять самообладание и смотреть на это загадочное событие настолько спокойно, насколько это возможно. Я приложу все усилия, чтобы пролить свет на историю этой странной женщины и ее еще более странное поведение. Я сегодня же отправлюсь к миссис Норбери и найду способ заставить мисси Джазеф объясниться. Я передам ее госпоже все, что услышал от вас, и уверен, что она, как честная и решительная женщина, сможет объяснить этот таинственный случай.

– Ступайте, ступайте сейчас же! – Усталые глаза Розамонды засияли. – Немедленно, мистер Орридж!

– Прежде я должен навестить нескольких пациентов, – заметил доктор улыбаясь.

– Ребенок вполне здоров, и я вполне здорова: мы не задерживаем вас ни на минуту. И, мистер Орридж, будьте как можно мягче и внимательнее к бедной женщине, скажите ей, что мне и в голову не пришло бы отослать ее, если бы я не была слишком напугана. Скажите, что мне очень жаль. Скажите…

– Дорогая моя, если миссис Джазеф действительно помешана, то что толку заваливать ее всеми этими оправданиями, – вмешался мистер Фрэнкленд. – Будет лучше, если мистер Орридж любезно объяснит все ее хозяйке и извинится за нас.

– Ступайте! Прошу вас! – вскрикнула Розамонда, заметив, что доктор намерен ответить мистеру Фрэнкленду.

– Не бойтесь, миссис Фрэнкленд, я уже отправляюсь, – сказал доктор, открывая дверь. – Но обещайте, что вознаградите вашего посланника, когда он вернется, тем, что будете более спокойны и уравновешены, чем я нашел вас сегодня утром, – прибавил доктор и вышел.

– Как будете в Портдженне, держитесь подальше от Миртовой комнаты! – повторил мистер Фрэнкленд. – Это очень странные слова, Розамонда. Кто же эта женщина на самом деле? Она совершенно незнакома нам обоим, встретились мы с ней случайно, и вдруг оказалось, что она знает о нашем доме нечто, чего и мы не знаем.

– Она предостерегала меня, Ленни. И именно меня! Ах, если б я только могла сейчас заснуть и не просыпаться, пока не вернется доктор.

– Любовь моя, не слишком рассчитывай, что все станет понятно. Эта женщина может отказаться давать объяснения.

– Не говори этого, Ленни. Иначе мне захочется встать и пойти допросить ее самой!

– Даже и тогда ты ничего от нее не узнаешь. Она боится последствий, о которых мы не можем знать. И могу только повторить: более чем вероятно, что она ничего не скажет, и, что еще вероятнее, откажется от своих слов.

– В таком случае мы сами найдем им объяснение.

– Каким образом?

– Очень просто. Поедем в Портдженну, как только мне разрешат, и перевернем каждый кирпичик, пока не выясним, есть или нет в старом доме комната, которая носила бы имя Миртовой.

– А если окажется, что такая комната есть? – спросил мистер Фрэнкленд, подпадая под влияние энтузиазма жены.

– Если так, – сказала Розамонда, и голос ее окреп, а лицо озарилось привычной живостью, – разве можно сомневаться, что произойдет дальше? Разве я не женщина? И разве мне не сказали держаться подальше от Миртовой комнаты? Ленни! Ленни! Неужели ты так мало знаешь о моей половине человечества, чтобы сомневаться в том, что я сделаю, как только комната будет обнаружена? Дорогой мой, я немедленно войду в нее!

Глава VI

Еще одна странная весть

Покончив с городскими визитами, мистер Орридж в час дня отправился в дом миссис Норбери. Ехал он с такой поспешностью, что добрался за двадцать минут. Лакей, услышав быстро приближающийся экипаж, проворно сбежал вниз, открыл дверь, как только лошадь остановилась перед ней, и предстал перед доктором с улыбкой злорадного удовлетворения.

– Вы, вероятно, все были удивлены, когда ваша экономка вернулась вчера вечером? – спросил доктор.

– Да, сэр. Вчера вечером мы были очень удивлены, но еще более удивились, когда она снова ушла сегодня утром.

– Снова ушла? То есть тут ее нет?!

– Да, сэр. Она оставила работу и ушла навсегда. – Лакей снова оскалился; и горничная, которая проходила мимо, пока он говорил, и слышала его слова, тоже улыбнулась. Очевидно, миссис Джазеф не была любимицей среди слуг.

От изумления мистер Орридж не мог произнести больше ни слова. Лакей распахнул дверь в столовую, и доктор последовал за ним. Миссис Норбери сидела у окна, наблюдая, как ее больной сын пьет бульон.

– Я знаю, что вы хотите поговорить, – произнесла она вставая. – Но прежде займитесь ребенком.

Доктор осмотрел мальчика и объявил, что его состояние быстро улучшается, после чего няня забрала его на послеобеденный отдых. Лишь только дверь за ними закрылась, мистрис Норбери решительно обратилась к доктору, повторив, что прекрасно знает, о чем он хочет поговорить.

– Мистер Орридж, но прежде я, как женщина справедливая, должна вам кое-что сказать, не имея при этом намерения с вами поссориться. Вы стали причиной, по которой три человека обошлись со мной самым неприятным образом. Но сделали вы это не нарочно, поэтому я вас не виню.

– Я не понимаю, – начал было мистер Орридж, – уверяю вас…

– Вы прекрасно знаете, о чем я говорю, – перебила миссис Норбери. – Не из-за вас ли я послала свою экономку к миссис Фрэнкленд?

– Да. – Мистер Орридж без колебаний признал этот факт.

– Хорошо, – продолжила миссис Норбери, – и вследствие этого не менее трех человек обращаются со мной с беспримерной наглостью. Во-первых, миссис Фрэнкленд из глупой прихоти вообразила, что моя экономка напугала ее; во-вторых, мистер Фрэнкленд вообразил, что таким прихотям надо потакать и прогнал мою экономку, как какую-нибудь злодейку; и наконец, что всего хуже, моя экономка имела дерзость нагрубить мне прямо в лицо, так что я вынуждена была приказать ей оставить мой дом в течение двенадцати часов. Не надо оправданий! Я знаю, что вы не имеете никакого отношения к ее возвращению, я никогда и не обвиняла вас. Все, что вы натворили, это не нарочное зло. Я не виню вас, помните об этом, мистер Орридж!

– Я и не думал оправдываться, потому что у меня нет причин для этого. Но вы удивляете меня сверх всякой меры, когда говорите, что миссис Джазеф обошлась с вами невежливо.

– Невежливо?! – воскликнула миссис Норбери. – Невежливость – это не то слово. Нагло, дерзко, бесстыдно. Единственное, что может ее оправдать, это ее безумие. Я сама никогда не замечала в ней ничего странного, но слуги смеялись над ней от того, что она робеет в темноте, как ребенок. Я никогда не беспокоилась об этом, но вспомнила этот факт вчера, когда она смотрела на меня с яростью и перечила каждому слову.

– Меньше всего я бы ожидала подобного поведения от миссис Джазеф.

– Теперь слушайте, что тут произошло, когда она вернулась. Слушайте. Она приехала, когда мы поднимались по лестнице в спальню. Конечно, я была удивлена, увидев ее, и позвала в гостиную. Я заметила, что глаза у нее были красные и припухшие, но промолчала, ожидая объяснений. Но она мне ничего не сказала, кроме того, что ненароком, словами или поступком, испугала миссис Фрэнкленд и что мистер Фрэнкленд отослал ее назад. Сначала я не поверила этому, но она упорно твердила одно и то же, а на все мои вопросы отвечала, что ничего больше рассказать не может. Тогда я сказала, что оскорблена тем, что мистер Фрэнкленд отослал ее, несмотря на все наши старания, лишь из-за пустой прихоти жены. Миссис Джазеф посмотрела на меня с таким выражением, которого я ни разу не видела за все пять лет знакомства с ней, и заявила, что она никогда не обвиняла миссис Фрэнкленд в том, что та вбила себе в голову какую-то прихоть. Я же ответила, что, как по мне, поведение миссис Фрэнкленд было поведением дурно воспитанной, дерзкой, капризной и бесчувственной женщины. Что ж, вы думаете, она сделала? Она подошла ко мне, вообразите, подошла прям вплотную и сказала: «Неправда, неправда! Миссис Фрэнкленд ни дерзкая, ни капризная, ни бесчувственная женщина». «Вы, кажется, решились противоречить мне во всем, миссис Джазеф?» – спросила я. «Нет, – ответила она, – я только хочу защитить миссис Фрэнкленд от несправедливых обвинений». Это были ее слова, мистер Орридж.

Лицо доктора выражало полнейшее изумление. Миссис Норбери продолжила:

– Это меня, конечно, рассердило, но я сдержалась. «Миссис Джазеф, – сказала я, – я не привыкла к подобной дерзости и менее всего ожидала ее от вас. Я не хочу знать, почему вы взяли на себя труд защищать эту миссис Фрэнкленд, которая так неучтиво поступила в отношении и ко мне, и к вам, но я вам прямо скажу, что со мной должны разговаривать уважительно все, кто у меня работает, начиная с экономки и кончая горничной». Она попыталась прервать меня, но я не позволила. «Нет, – сказала я, – лучше молчите; любую другую служанку я бы прогнала сию же минуту, но к вам я буду снисходительна, потому что в течение вашей службы вы вели себя примерно. Я оставлю вас на ночь, чтобы вы остыли и обдумали то, что произошло между нами; и утром буду ожидать с надлежащими извинениями». Видите, мистер Орридж, я намеревалась действовать справедливо и доброжелательно; я готова была сделать поблажки – и каков, вы думаете, был ответ? «Я, – сказала она, – готова извиниться прямо сейчас, если мои слова вас обидели; но ни сегодня вечером, ни завтра утром не буду молчать, если вы при мне будете обвинять миссис Фрэнкленд в нецивилизованном или неподобающем поведении по отношению ко мне или к кому бы то ни было». «Вы серьезно мне это говорите, миссис Джазеф?» – спросила я. «Да, – ответила, – и я говорю это искренне; и мне очень жаль, что я не могу поступить иначе». «Если так, – сказала я, – я избавлю вас от необходимости сожалеть. Я прикажу управляющему выдать вам ваше жалованье и прошу вас оставить мой дом чем скорее, тем лучше». «Я уйду завтра утром, – сказала она. – Но не надо беспокоить управляющего. Я вас уважаю и благодарю за прошлую доброту, так что не собираюсь брать деньги за месяц, который я не отработала». Тут она поклонилась и вышла. Вот, слово в слово, что произошло между нами, мистер Орридж. Объясните поведение женщины по-своему, если можете. Я говорю, что оно совершенно непонятно, если только вы не согласитесь с тем, что она была не в своем уме, когда вернулась в этот дом прошлой ночью.

Доктор начал думать, что подозрения миссис Фрэнкленд было не совсем безосновательны. Однако он благоразумно воздержался от того, чтобы усложнять ситуацию, высказывая свои мысли, и, ответив миссис Норбери несколькими неопределенно вежливыми фразами, попытался смягчить ее раздражение против мистера и миссис Фрэнкленд, заверив, что он пришел с извинениями от мужа и жены за явное отсутствие вежливости и внимания в их поведении, которое обстоятельства сделали неизбежным.

Доктор был удивлен поведением миссис Норбери, которая, излив гнев на мистера и миссис Фрэнкленд в весьма энергичной тираде, вышла, захлопнув дверь. Мистер Орридж, оставшись один, стал думать, что ему делать. Он сам был заинтригован таинственным поведением миссис Джазеф почти так же, как сама Розамонда. Он решился позвать лакея и приказал подать экипаж. А еще уточнил, когда уехала миссис Джазеф.

– Около десяти часов, сэр, – ответил слуга, – как раз почтовая карета ехала к станции железной дороги; она и уехала.

– Она взяла все свои вещи? – спросил мистер Орридж.

– Я думаю, сэр, – сказал слуга смеясь.

Вернувшись в город, доктор отправился на станцию железной дороги в надежде собрать еще какие-нибудь сведения о миссис Джазеф. От смотрителя станции он действительно узнал, что в числе пассажиров, выехавших из Вест-Винстона в одиннадцать часов, была одна дама, казавшаяся взволнованной и сидевшая с опущенною вуалью. А еще она спросила, в какой поезд нужно сесть в Эксетере, чтобы попасть в Корнуолл. Но я сказал, что не знаю расписания и ей лучше уточнить его уже в Девоншире, когда мы доедем.

– Ее я и ищу. Куда она взяла билет?

– В Эксетер.

– Она казалась робкой, беспомощной женщиной, которая путешествует одна. Она совершила какое-нибудь преступление, сэр? – спросил станционный смотритель.

– О нет, нет! – проговорил доктор, сел в экипаж и приказал ехать в «Голову тигра».

У него был вид человека, который сделал все, что от него ожидали. Он утешался мыслью, что к своим весьма неполным сведениям о миссис Джазеф может прибавить достоверное известие – она уехала в Корнуолл.

Книга IV

Глава I

Заговор против тайны

Вечером следующего дня дилижанс, следовавший через Корнуолл до Труро, высадил в месте назначения трех пассажиров: пожилого джентльмена, его дочь и даму под вуалью, в которой читатель легко бы узнал таинственную миссис Джазеф.

Отец и дочь забрали багаж и отправились в гостиницу, а миссис Джазеф стояла на тротуаре в нерешительности и, казалось, не знала, что делать дальше. Заметив это, служащий вокзала подошел к ней, спросив, не может ли он чем-нибудь ей услужить. Она недоверчиво посмотрела на него, затем, видимо, опомнившись, поблагодарила за доброту и спросила, путая слова и волнуясь, что показалось кучеру очень необычным, можно ли ей оставить на некоторое время багаж в конторе дилижансов.

Получив разрешение, она оставила чемодан и пошла по главной улице, вскоре повернув за угол. Оглянувшись и удостоверившись, что за ней никто не следит, она торопливо прошла несколько шагов и снова остановилась перед магазином, где продавались книжные шкафы, тумбы, ящики для бумаг и письменные столы. Посмотрев внимательно на вывеску – «Бухман. Краснодеревщик» – она заглянула в витрину. За прилавком сидел мужчина средних лет с веселым лицом и полировал кусок розового дерева, оживленно кивая через равные промежутки времени, словно напевал какую-то мелодию. Убедившись, что в магазине нет покупателей, миссис Джазеф вошла.

Как только она оказалась внутри, ей стало ясно, что веселый человек за прилавком кивал в такт музыкальной шкатулке, а не своему пению. Чистые звонкие ноты доносились из-за прилавка, а мелодия, которую играла шкатулка, была прекрасной арией из «Дон Жуана» Моцарта.

– Мистер Бухман на месте? – спросила она.

– Да, мэм, – ответил мужчина, улыбаясь. – Вы же слышите музыку. Если музыкальная шкатулка мистера Бухмана играет мелодию, значит, сам мистер Бухман где-то рядом. Вы желаете его видеть, мэм?

– Он один?

– Совершенно один. Как вас представить?

Миссис Джазеф хотела назвать свое имя, но заколебалась и ничего не сказала. Мужчина же с неожиданной деликатностью не стал повторять вопрос, а сразу же открыл дверь и впустил посетительницу в кабинет мистера Бухмана.

Это была маленькая комната, стены которой были оклеены ярко-зелеными обоями, над камином висела большая сушеная рыба, на стене напротив – две пенковые трубки, а посередине стоял аккуратный круглый стол. На столе стояли чайные приборы, хлеб, масло, горшочек с вареньем и музыкальная шкатулка в причудливом старомодном футляре. А у стола сидел маленький, розоволицый светловолосый старичок, который вскочил, когда открыли дверь, с видом крайнего замешательства и коснулся верхушки музыкальной шкатулки, чтобы она перестала играть, как только мелодия дойдет до конца.

– С вами хочет поговорить дама, сэр, – сказал веселый продавец. – Это мистер Бухман, мэм, – добавил он чуть тише, увидев, что миссис Джазеф остановилась на пороге в явном замешательстве.

– Присядьте, пожалуйста, мэм, – сказал господин Бухман, когда продавец закрыл дверь и вернулся за прилавок. – Извините за музыку, она сейчас прекратится. – Говорил он с акцентом, но при этом совершенно свободно.

– Неужели я так изменилась? – спросила миссис Джазеф, подходя к нему. – Неужели ты не узнаешь меня, дядя Джозеф?

– Gott im Himmel! Das ist ihre Stimme![3] Это ты, Сара Лисон! – воскликнул старик, подбежав к гостье так проворно, словно он снова был мальчиком, взял ее за обе руки и поцеловал в щеку. Хотя его племянница была не выше среднего женского роста, дядя Джозеф был настолько невысок, что ему пришлось встать на цыпочки, чтобы обнять ее. – Наконец-то Сара вспомнила о своем старом дяде! Сколько лет мы уже не виделись! Наконец-то Сара Лисон опять у дяди Джозефа!

– Сара, да, но только не Лисон, – сказала миссис Джазеф, сложив свои дрожащие руки и смущенно глядя в землю.

– А! Du bist verheiratet?[4] – весело спросил мистер Бухман. – Конечно же, замужем! Расскажи мне все о своем муже.

– Он умер. Умер и прощен, – последние три слова она почти что прошептала.

– Бедное дитя! Тогда оставим это, Сара. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Не будем говорить о наших проблемах – по крайней мере, пока. Не хочешь ли чаю? Хочешь? Хорошо, сейчас будем пить чай. Ты, кажется, устала? Ты очень бледна, Сара. И выглядишь старше, чем должна бы. Нет, я не это имел в виду, я не хотел показаться грубым. Я узнал тебя по твоему голосу, дитя мое, по голосу, который, как всегда говорил твой бедный дядя Макс, сделал бы тебе состояние, если бы ты только научилась петь. А вот и шкатулка Макса. Прошу тебя, не смотри с такой тоской. Разве ты забыла шкатулку, которую божественный Моцарт лично подарил моему брату, когда Макс был еще мальчиком в музыкальной школе в Вене? Послушай! Я заведу мелодию еще раз. Это ария из оперы Моцарта! Ах, как это прекрасно! Твой дядя Макс говаривал, что в этой арии вся прелесть музыки, весь гений Моцарта. Я ничего не знаю о музыке, но у меня есть уши и сердце, и они говорят мне, что это правда.

Произнеся эти слова с обильной жестикуляцией и удивительной пылкостью, господин Бухман налил племяннице чашку чая, тщательно размешал его. Когда он приблизился к Саре, то заметил, что в ее глазах стоят слезы, и она пытается незаметно достать из кармана носовой платок.

– Не обращайте на меня внимания, – сказала она, видя, как опечалилось лицо старика, когда он посмотрел на нее, – и не считайте меня забывчивой или неблагодарной, дядя Джозеф. Я помню шкатулку и дядю Макса. Помню все, чем вы интересовались, когда я была моложе и счастливее, чем сейчас. Когда я видела вас в последний раз, я пришла к вам с бедой, и сейчас я снова в беде. Я не писала вам столько лет, но моя жизнь была очень печальной, и я думала, что не имею права перекладывать бремя своей печали на чужие плечи.

– Моцарт может подождать. – Дядя Джозеф покачал головой и остановил шкатулку. – Послушай, Сара. Слушай и пей чай, потом скажешь мне, прав ли я или нет. Что сказал тебе я, Джозеф Бухман, когда ты первый раз пришла ко мне в этот же дом четырнадцать, пятнадцать, а то и шестнадцать лет назад? Я сказал тебе тогда то же, что говорю сейчас: «Печаль Сары – моя печаль, и радость Сары – моя радость». И если бы кто-нибудь спросил меня, почему так, я бы назвал три причины. – Он остановился, чтобы привлечь внимание племянницы к чаю, постучав ложкой по краю чашки. – Во-первых, ты ребенок моей сестры, плоть от ее плоти, кровь от ее крови, а, следовательно, и от моей. Во-вторых, моя сестра, мой брат, я сам, мы всем обязаны твоему отцу, доброму англичанину. Друзья твоего отца кричали: «Фу! Агата Бухман бедна, Агата Бухман иностранка!» Но твой отец любил Агату Бухман и женился на ней, несмотря на их «фу». Друзья твоего отца кричали: «Фу! У Агаты Бухман брат-музыкант, вечно толкует о Моцарте, а не может достать себе кусок хлеба!» Твой отец сказал: «Хорошо! Мне нравятся его слова и его игра, и я найду людей для его обучения, и пока у меня на кухне есть хлеб, у него тоже будет хлеб». Друзья твоего отца снова кричали: «Фу, фу! У Агаты Бухман есть второй брат, маленький дурак, который только и слушает болтовню другого, да повторяет “Аминь!” Запри от него все двери, не подпускай близко к своему дому!» Твой отец сказал: «Нет! В этой глупой голове вовсе не глупый мозг! Он может резать по дереву и полировать его. Помогу ему немного в начале, а потом он сам себе поможет». Теперь их уже нет! Твой отец, твоя мать, дядя Макс – все они ушли. Остался только твой глупый дядя Джозеф, который с благодарностью их вспоминает и будет их всегда помнить до гробовой доски! Вот почему твое горе – мое горе, твоя радость – моя радость.

Он снова остановился, чтобы сдуть пылинку с музыкальной шкатулки. Его племянница попыталась заговорить, но он поднял руку и предостерегающе покачал указательным пальцем.

– Нет, подожди! Мое дело говорить, а твое – пить чай. Разве я уже назвал третью причину? Ты прячешь глаза, значит, знаешь ее, дитя мое! Когда я женился и жена моя умерла, оставив мне маленького Джозефа, и когда маленький Джозеф заболел, кто ухаживал за ним, кто лелеял его день и ночь? Чьи маленькие ручки качали его? Чьи светлые глазки, не утомляясь, глядели на него? Кто часами держал перед ним эту шкатулку, да, именно этот ящик, до которого сам Моцарт дотрагивался своими священными руками? Кто пришел к дяде Джозефу, когда бедный мальчик умер, и, став на колени у его ног, сказал: «О, тише! Тише! Мальчик ушел туда, где играет лучшая музыка, где болезнь и печаль больше не коснутся его.»? Кто? Ах, Сара! Ты не можешь забыть те дни; ты не можешь забыть то давнее время! Когда беда горька, а ноша тяжела, это жестокость по отношению к дяде Джозефу – держаться в стороне; это доброта по отношению к нему – приехать сюда.

Воспоминания, вызванные дядей, нашли путь к сердцу Сары. Она не могла ответить ему, могла только протянуть руку. Дядя Джозеф наклонился, с причудливой галантностью, и поцеловал ее, затем снова вернулся на свое место у музыкальной шкатулки.

– Теперь мы помолчим и послушаем, что сыграет нам эта шкатулка – шкатулка Моцарта, Макса, маленького Джозефа.

Приведя в движение крошечный механизм, он сел за стол и молчал, пока мелодия не прозвучала дважды. Затем, заметив, что племянница выглядит спокойнее, он снова заговорил:

– Скажи мне, Сара, в чем причина твоей печали? Ты горюешь о муже?

– Я горюю о том, что встретила его. Горюю, что вышла за него замуж. Теперь, когда он умер, я не могу горевать – я могу только простить его.

– Простить? Какой у тебя был странный взгляд, Сара, когда ты сказала эти слова! Скажи мне…

– Дядя Джозеф! Я сказала тебе, что мой муж умер, и что я простила его.

– Простила? Значит, он был с тобой жесток? Да, понимаю! Это было в конце, Сара. Ну, а что было в начале? Ты его любила?

Сара покраснела и отвернулась.

– Тяжело и унизительно признаваться в этом, – прошептала она, не поднимая глаз, – но не могу не сказать тебе правду, дядя Джозеф. Я не любила своего мужа. Я не любила ни одного мужчину.

– И однако ж вышла за него? Но нет, я не должен упрекать тебя за то. Ты была бедна и беспомощна. Ты вышла замуж, хотя тебе следовало возвратиться к дяде. Я только жалею, что ты не поступила таким образом.

Сара опять безмолвно протянула к старику руку.

– Это правда, я была бедна, – сказала она, оглядываясь в замешательстве и с трудом выговаривая слова. – Но вы так добры, что я не могу принять это оправдание. Я вышла за него не потому, что была бедна, а… – Она замолчала, сцепила руки и отодвинула стул дальше от стола.

– Так! Так! – Старик заметил ее замешательство. – Мы больше не будем об этом говорить.

– Я не могу оправдываться ни любовью, ни бедностью, – продолжала Сара, делая над собой страшное усилие. – Я согласилась выйти за него, потому что не имела силы сказать «нет». Проклятие слабости и страха преследует меня всю жизнь. Я сказала ему «нет» один раз, а потом второй раз. О, дядя, если бы я могла сказать это в третий раз! Но он преследовал меня, пугал меня и уничтожал во мне остатки воли. Я говорила то, что он хотел, и шла туда, куда он меня вел. Нет, не подходи ко мне, дядя Джозеф, не говори мне ничего! Его уж нет, он умер. Я получила освобождение, а он получил прощение! О, если бы я только могла уйти и спрятаться где-нибудь! Мне кажется, все люди смотрят на меня; все слова, кажется, угрожают мне. Мое сердце изнывает с тех пор, как я была молода; и за все эти долгие, долгие годы оно не получало никакого отдыха. Ох, тише! Продавец в лавке… Я забыла про него. Он услышит нас, давайте говорить шепотом. Почему я так разозлилась? Я всегда ошибаюсь. О боже! Я ошибаюсь, когда говорю; я ошибаюсь, когда ничего не говорю; куда бы я ни пошла и что бы я ни делала, я не похожа на других людей. Кажется, мой разум остался разумом маленького ребенка. Ох! Продавец что-то зашумел – он меня слышал? О, дядя Джозеф! Как ты думаешь, он меня слышал?

Дядя Джозеф, взволнованный так же, как его племянница, заверил ее, что дверь прочная, что сидит продавец на некотором расстоянии, и что, даже если он слышит голоса в кабинете, он не может различить каких-либо слов.

– Вы уверены в этом? – прошептала Сара. – Вы же не стали бы говорить это просто так? Теперь мы можем продолжить разговор. Только не о моей супружеской жизни: это похоронено и прошло. После нескольких лет страданий и печалей, я провела несколько спокойных лет в чужих домах, хозяева были добры ко мне, чего не сказать о других слугах. Вот что можно сказать о моей жизни. Беда, в которой я сейчас нахожусь, беда, которая привела меня к вам, уходит корнями дальше, чем те годы, о которых мы говорили, – уходит далеко, далеко, далеко назад, дядя Джозеф, к тому далекому дню, когда мы виделись в последний раз.

– Шестнадцать лет, – сказал старик недоверчиво. – Сара, это далекое прошлое.

– Да, ты помнишь, где я жила, и что случилось, когда…

– Когда ты тайком приехала ко мне и просила, чтоб я тебя спрятал. Это было вскоре после смерти той госпожи, которая жила далеко на западе в старом доме. Ты была тогда испугана, бледна, так же, как и сейчас.

– И все видят меня такой! Люди всегда думают, что я нервничаю, всегда жалеют меня, считая, что я больна.

Произнеся эти слова с внезапной горячностью, она поднесла к губам чашку с чаем и осушила ее содержимое одним махом.

– Еще чаю, дядя Джозеф, еще чаю.

– Он холодный, – сказал старик. – Подожди, я попрошу принести горячей воды.

– Нет! – воскликнула она, не давая ему подняться. – Я люблю холодный! Пусть никто больше не заходит – я не смогу говорить, если кто-то еще зайдет. – Она придвинула стул вплотную к креслу дяди и продолжила: – Ты не забыл, как я была напугана в то далекое время, но помнишь ли ты, почему я была напугана?

– Ты боялась, что за тобой следят, Сара. Я старею, но моя память остается молодой. Ты боялась своего господина, боялась, что он пошлет за тобой слуг. Ты убежала, ты не сказала ни слова никому – даже дяде Джозефу, даже мне.

– Я говорила тебе тогда, что госпожа, умирая, оставила мне тайну в письме, и я должна была это письмо отдать ее мужу. Я сказала тебе тогда, что спрятала его потому, что не в силах была передать его, потому что мне легче было умереть, нежели раскрыть эту тайну. Вот что я тебе сказала. Больше я ничего сказать не могла и не могу. Разве я не сказал, что моя госпожа заставила меня поклясться на Евангелии? Дядя, есть в комнате свечи, которые можно зажечь, не беспокоя никого?

– В шкафу есть свечи и спички. Но посмотри в окно, Сара. Сейчас только сумерки, еще не темно.

– Снаружи нет, но здесь темно.

– Где?

– Вот в том углу. Зажги свечу. Я не люблю темноту, когда она собирается в углах и ползет вдоль стен.

Дядя Джозеф зажег две свечи, поставил их на стол и, поглядев во все углы комнаты, сказал и шутливо, и печально:

– Ты боишься темноты, словно дитя.

Сара, казалось, не слышала его. Ее взгляд был прикован к углу комнаты, на который она указала за мгновение до этого. Когда старик вернулся на свое место рядом с ней, она не посмотрела на него, но положила свою руку на его и неожиданно сказала:

– Дядя, как ты думаешь, могут ли мертвые возвращаться с того света и следовать за живыми повсюду и видеть, что они делают?

Старик вздрогнул.

– Сара! Как ты можешь говорить такие вещи! Что за странный вопрос?

– Бывает ли с тобой, – продолжила Сара, по-прежнему не отрывая взгляда от угла и, казалось, не слыша дядю, – что ты пугаешься, сам не зная чего, и вдруг тебя обдает холодом с ног до головы, пробегает дрожь по спине, и волосы, кажется, вот-вот зашевелятся? Я чувствую это даже летом. Я чувствую, как будто чьи-то холодные влажные пальцы прикасаются ко мне. В Новом Завете сказано, что мертвые выйдут из гробов. Мертвые! А до того времени ведь они остаются в могилах, не могут выходить? Не правда ли?

Дядя Джозеф совершенно растерялся. Не говоря ни слова, он попытался отдернуть руку, которую она все еще держала; но единственным результатом этого усилия было то, что она крепче сжала пальцы и наклонилась вперед в своем кресле, чтобы еще пристальнее всмотреться в угол комнаты.

– За несколько минут до смерти моя госпожа заставила меня поклясться на Евангелии, что я никогда не уничтожу письма, и я его не уничтожила. Она заставила меня поклясться, что, оставляя дом, я не возьму его с собой, и я не взяла. Она хотела было заставить меня произнести и третью клятву – что я отдам письмо господину, – но смерть ей помешала. Но она мне грозила – с мертвенной бледностью на лбу и щеках, – она грозила мне прийти с того света, если я помешаю ее воле, а я помешала!

При этих словах она сделала отчаянный жест в ту сторону, куда были устремлены ее глаза.

– Покойтесь с миром, мистрис, покойтесь с миром! – прошептала она задыхаясь. – Разве мой господин жив? Покойтесь с миром, пока утонувшие не восстанут. Расскажешь ему тайну, когда море отдаст своих мертвецов.

– Сара! Сара! Что с тобой? – лепетал старик, дрожа всем телом. – Ты пугаешь меня, Сара!

Она медленно обернулась к нему и посмотрела взглядом, лишенными всякого выражения; глазами, которые, казалось, смотрели сквозь него на что-то потустороннее.

– Gott in Himmel! Что она видит? – говорил старик, беспокойно оглядываясь во все стороны. – Сара! Что с тобой? Ты больна? Ты в обмороке? Тебе плохо? Ты наяву видишь сон?

Он взял ее за обе руки. Почувствовав это внезапное прикосновение, Сара задрожала всем телом, но при этом посмотрела на старика осознанным взглядом и молча опустилась на стул.

– Слава богу! Пришла в себя, – проговорил дядя Джозеф.

– Пришла в себя? – рассеянно повторила Сара.

– Да, да, – ответил старик, стараясь ее успокоить. – Ты больна, Сара. Здесь есть хорошие доктора, завтра я приведу к тебе лучших.

– Не нужно мне докторов! Я их терпеть не могу. Они смотрят на меня с каким-то глупым любопытством, словно хотят что-нибудь найти во мне… Да, на чем я остановилась? Мне так много нужно сказать, но я столько страдала, дядя Джозеф, я так ужасно страдала, и эта тайна…

– Не говори о ней, – почти умоляющим голосом произнес старик, – не говори хотя бы сегодня!

– Почему?

– Потому что тебе опять сделается дурно, ты опять станешь смотреть в этот угол и видеть сны с открытыми глазами. Ты очень больна. Да, да, Сара, ты очень больна.

– Нет, я не больна! Ох, все твердят, что я больна? Дай мне сказать. Я затем и приехала, чтобы поговорить. Я не успокоюсь, пока не расскажу вам обо всем. – Она то краснела, то бледнела и явно смущалась, очевидно, осознав, что позволила себе слова и действия, которые было бы разумнее сдержать. – Не обращай внимания, если я говорю или выгляжу не так, как следовало бы. Я иногда забываюсь, сама того не замечая. Видимо, сейчас это и произошло. Это ничего не значит, дядя Джозеф, – ничего, правда.

Успокоив таким образом старика, она повернулась спиной к тому углу, с которого до этого не могла отвести глаз.

– Хорошо, хорошо. Вот это мне приятно слышать. Мы не будем говорить теперь о прошлом, потому что ты, пожалуй, опять забудешься. Лучше станем говорить о настоящем. Я так же хорошо помню прошлое, как и ты. Ты сомневаешься? Сейчас в двух-трех словах я расскажу тебе, что случилось шестнадцать лет назад. Ты оставила работу в старом доме, бежала ко мне, просила меня, чтоб я тебя спрятал, пока твой господин и его слуги искали тебя повсюду. Я просил тебя остаться у меня, но ты решилась навсегда уехать как можно дальше от Корнуолла. Вот и вся история твоих неприятностей. Оставь ее в прошлом и скажи мне, в чем причина твоей беды сейчас.

– Прошлая причина моей беды, дядя Джозеф, и нынешняя причина – одна и та же. Тайна…

– Что? Ты хочешь вернуться к этому разговору?

– Я должна!

– Но зачем?

– Затем, что тайна эта скрыта в письме…

– И что с того?

– Есть опасность, что его обнаружат. Шестнадцать лет оно пролежало спрятанным, и теперь, после столь долгого времени, появилась ужасная возможность, что оно вновь увидит свет. Единственный человек во всем мире, который никогда не должен был взглянуть на это письмо, – это тот человек, который, скорее всего, найдет его!

– Так, так! Уверена ли ты в этом, Сара? Откуда ты знаешь?

– Из ее собственных уст. Случай свел нас вместе…

– Нас? Что значит «нас»?

– Дядя, ты, конечно, помнишь, что капитан Тревертон, у которого я служила, жил в Портдженнской Башне?

– Я забыл его имя. Но это неважно – продолжай.

– Когда я оставила свое место, мисс Тревертон была пятилетней девочкой. Теперь она замужем. Такая красивая, такая умная! И такое милое, молодое и счастливое лицо! А еще у нее есть ребенок, такой же прекрасный, как она сама. О, дядя, если бы ты мог увидеть ее! Я бы многое отдала, лишь бы ты ее увидел!

Дядя Джозеф послал воздушный поцелуй и пожал плечами: первым действием он выразил почтение к красоте дамы, а вторым – смирение с несчастьем, что не может ее увидеть.

– Теперь ее фамилия Фрэнкленд, – продолжала Сара. – Конечно, это лучше, чем Тревертон. Муж, уверена в этом, страстно ее любит. Да разве и можно ее не любить?

– Так, так, это очень хорошо, – заметил старик, казавшийся озадаченным, – это очень хорошо, если муж любит свою жену. Но ты опять уходишь в какой-то лабиринт. К чему все эти разговоры о муже и жене? Честное слово, Сара, но твое объяснение ничего не объясняет – оно только размягчает мои мозги.

– Я должна рассказать о них. Портдженнская Башня принадлежит теперь ее мужу, и они собираются там жить.

– Наконец-то, становится понятнее.

– Они будут жить в том самом доме, где хранится тайна; они будут ремонтировать ту самую часть дома, где спрятано письмо. Она хочет лично пойти в заброшенные комнаты и все там осмотреть – потешить свое любопытство.

– Но ведь она и не подозревает о тайне?

– Боже упаси!

– Но ведь в доме много комнат, и письмо в одной из них, почему же она пойдет именно в нее?

– Потому что я всегда говорю не то, что нужно! Потому что я всегда пугаюсь и теряюсь в самый неподходящий момент! Письмо спрятано в комнате, которая называется Миртовой. И я была глупа, слаба и безумна, предостерегая Розамонду от входа в нее.

– Ах, Сара, Сара! Это действительно было ошибкой.

– Не могу объяснить, что на меня нашло. Я словно лишилась чувств, когда услышала, как она столь невинно говорила о том, что собирается развлечься поисками в старых комнатах. Дело близилось к ночи, ужасные сумерки сгущались в углах и ползли по стенам. Мне очень хотелось зажечь свечи, но я не решалась, боясь, что она увидит правду на моем лице. А когда я все-таки зажгла их, стало еще хуже. Я не знаю, почему я это сделала! Я готова была вырвать язык, чтоб не сказать ни слова и, однако ж, сказала! Помоги мне, дядя, ради прошлых времен, когда мы были счастливы, помоги мне советом.

– Я помогу тебе, Сара. Только постарайся не быть такой несчастной! Не смотри на меня такими грустными глазами! Я готов помочь тебе в любую минуту, только скажи, в чем тебе нужен совет.

– Разве я тебе не сказала?

– Нет, ни слова.

– А теперь скажу… – Она помолчала, внимательно посмотрела на дверь, ведущую в магазин, прислушалась и продолжила: – Мое путешествие еще не окончено, дядя Джозеф. Я еду в Портдженну, отправлюсь в Башню, в Миртовую комнату – туда, где лежит письмо. Я не посмею уничтожить его, не посмею увезти его оттуда, но я уберу его из Миртовой комнаты.

Дядя Джозеф ничего не сказал, только удрученно покачал головой.

– Я должна забрать его оттуда, – повторила Сара. – Забрать, прежде чем туда приедет миссис Фрэнкленд. В старом доме есть места, куда я смогу его перепрятать; места, о которых она никогда не подумает; места, которые она никогда не заметит. Лишь бы мне удалось убрать его из той комнаты, где она обязательно будет его искать, а уж куда спрятать – найду.

Дядя Джозеф задумался, снова покачал головой, а потом спросил:

– Сара, а знает ли миссис Фрэнкленд, которая из комнат называется Миртовой?

– Я сделала все возможное, чтобы уничтожить следы этого названия, потому, надеюсь и верю, что не знает. Но она может узнать – вспомните слова, которые я в безумии произнесла, уж они-то заставят ее искать именно Миртовую комнату.

– А если она найдет ее и прочитает письмо, что ж из того?

– Это принесет несчастье невинным людям. Это принесет смерть мне. Я говорю не о позорной смерти. Самое страшное, что я сделала, – это нанесение вреда самой себе; самая страшная смерть, которой я должна бояться, – это смерть, которая освобождает измученный дух и исцеляет разбитое сердце.

– Довольно, довольно, Сара. Я не прошу тебя открыть тайну, которую ты не можешь рассказать. Но все так запутано. Мне грустно, дитя. Грустно оттого, что когда-то ты оказалась в том старом доме, и оттого, что ты снова приближаешься к нему.

– У меня нет другого выбора, дядя, кроме как ехать в Портдженну. Если каждый шаг туда будет приближать меня к смерти, я все равно должна ехать. Зная то, что я знаю, я не смогу успокоиться, не могу спать, пока не достану письмо из Миртовой комнаты. Но как сделать, чтоб меня на заметили, чтоб не открыли моего намерения? Ты мужчина! Ты старше и мудрее меня, кроме тебя мне не у кого просить совета. Помоги мне, дядя Джозеф, помоги. Ты мой единственный друг во всем свете.

Дядя Джозеф встал, сложил на груди руки и посмотрел племяннице в глаза.

– Ты поедешь туда? Поедешь, чего бы это ни стоило? Скажи, в последний раз, Сара, да или нет?

– Да, это мое последнее слово. Да.

– Хорошо. Когда?

– Завтра. Я не должна терять ни одного дня, ни одного часа.

– Ты обещаешь, дитя мое, что сокрытие этой тайны принесет пользу, а обнаружение ее станет причиной несчастья?

– Да. И если б от этого слова зависела жизнь моя, я и тогда сказала бы: да.

– Ты также обещаешь мне, что не хочешь ничего, кроме как забрать письмо из Миртовой комнаты и убрать его в другое место?

– Ничего, кроме этого.

– И ни у кого больше нет права прикасаться к нему?

– Теперь, когда мой хозяин мертв, ни у кого.

– Хорошо. Я принял решение. Сиди здесь, Сара, и удивляйся, если хочешь, но молчи. – С этими словами старик пошел к двери, приотворил ее и позвал человека, сидевшего в магазине: – Сэмуэль, друг мой! Завтра я должен съездить с моей племянницей – вот с этой дамой – за город. Смотри за магазином, а если кто придет и будет спрашивать мистера Бухмана, говори, уехал за город и возвратится через несколько дней. А сейчас закрывай на ночь магазин и ступай ужинать. Желаю тебе, мой друг, приятного аппетита и хорошего сна.

Не успел Сэмуэль поблагодарить хозяина, как дверь в кабинет захлопнулась. Сара тоже не успела сказать ни слова, как платок дяди Джозефа утирал слезы, которые стремительно катились из ее глаз.

– Больше не будем ни говорить, ни плакать, – сказал старик. – Я – немец, и стою упорства шести англичан. Сегодня ты спишь здесь, а завтра обсудим все еще раз. Ты хотела, чтобы я просто помог тебе советом, но я поеду с тобой – это вернее всяких советов. Теперь я закурю трубку и подумаю, а говорить и действовать будем завтра. А ты ступай в постель. Возьми с собой шкатулку дяди Макса и позволь Моцарту спеть тебе колыбельную перед сном, она подарит тебе большее утешение, чем слезы. О чем плакать или за что благодарить? Разве это такое уж большое чудо, что я не отпускаю ребенка моей сестры одного на поиски в темноте? Я сказал, что твое горе – мое горе, твоя радость – моя радость. И если завтра Сара решится на риск, то и дядя Джозеф тоже! Спокойной ночи, дитя мое, спокойной ночи.

Глава II

Снаружи дома

Ночь не изменила планов дяди Джозефа и его племянницы. Странная цель прибытия Сары в Корнуолл перепутала совершенно и смутила все мысли старика, но он сумел сделать один четкий и определенный вывод: у племянницы проблемы, а может быть она даже в опасности. Как только он уверился в этом, его решимость не отпускать Сару в одиночку казалась уже само собой разумеющийся.

Когда они с племянницей встретились утром, Сара заговорила о жертве, которую он приносит, о серьезных опасностях, которым он подвергает себя ради нее, но он отказался слушать ее, как и накануне вечером. Нет никакой необходимости, сказал он, дальше говорить на эту тему. Но если она сама передумала ехать в Портдженну, то может сказать об этом. Если же не передумала, то и говорить дальше было пустой тратой времени. Высказавшись в таких бескомпромиссных выражениях, дядя Джозеф попытался перевести разговор на повседневную тему, спросив племянницу, как она провела ночь.

– Я была слишком встревожена, чтобы спать. Не смогла победить своего страха и всю ночь только размышляла.

– И о чем размышляла? Вероятно, опять о письме, о доме в Портдженне, о Миртовой комнате?

– О том, как попасть в Миртовую комнату, – ответила Сара. – Но чем больше я размышляла и планировала, тем больше чувствовала себя запутавшейся и беспомощной. Я пыталась придумать какой-нибудь предлог, чтобы войти в двери Портдженнской Башни. Но окажись я сейчас на ступеньках дома, то не знала бы, что сказать. Как убедить слуг впустить нас? Как мне ускользнуть из виду, даже если мы войдем? Не можешь ли ты мне сказать, дядя Джозеф? Если они хранят ключи там же, где раньше, то мне нужно всего лишь десять минут. Десять минут, всего десять коротких минут, чтобы сделать конец моей жизни более легким, чем ее начало; чтобы помочь мне состариться спокойно и смиренно. О, как счастливы должны быть люди, у которых есть все необходимое мужество, которые быстры и умны! Вы начитаннее меня, дядя; вы сказали вчера вечером, что подумаете, чем мне помочь – и чем закончились ваши размышления?

Дядя Джозеф кивнул, принял вид глубочайшей серьезности и медленно провел указательным пальцем по переносице.

– Ты помнишь, Сара, что вчера вечером я пообещал тебе, что закурю трубку и подумаю. Я курил и думал, и надумал три мысли. Первая мысль моя – терпение, вторая мысль – терпение, третья – еще раз терпение.

– Терпение? – повторила Сара недоуменно. – Боюсь, дядя, я не совсем понимаю. Чего ждать? Когда ждать?

– Подождем, пока не доберемся до дома. Подождем, пока не окажемся перед дверью. Тогда и придумаем, как нам войти. Понимаешь?

– Понимаю. Но есть еще одно затруднение. Я должна тебе сказать, что письмо заперто.

– Заперто в комнате?

– Нет, хуже. Оно под двумя замками. Мне нужен не только ключ от дверей, но еще другой маленький ключик… – Сара замолчала и рассеянно стала смотреть вокруг.

– Маленький ключик, который ты потеряла?

– Я выбросила его в колодец в то утро, когда бежала. О, если бы я только знала, что он опять мне понадобится.

– Так, так. Ну, теперь уже ничего не поделаешь. Скажи мне, куда же спрятано письмо?

– Я боюсь, что нас подслушивают.

– О, какой вздор! Ну, шепни мне на ухо.

Она недоверчиво огляделась кругом и прошептала что-то на ухо старику. Он внимательно выслушал и рассмеялся, когда она снова замолчала.

– Ба! – воскликнул он. – Если все так, то можешь радоваться. Это, как вы, англичане, говорите, так легко, как лгать. Вскроешь без малейшего труда.

– Как же?

Дядя Джозеф подошел к окну, подоконник которого служил не только сиденьем, но и сундуком, поднял крышку и, пошарив там, вынул долото.

– Смотри, – сказал он, демонстрируя, как нужно использовать инструмент, – вставляешь его вот так – и стучишь, потом вверх – и стучишь, потом стучишь еще разок, и замка как не бывало. Возьми долото, заверни в бумагу и спрячь в карман. Показать еще раз? Или все поняла?

– Попрошу тебя показать еще раз, дядя Джозеф, но не сейчас, а когда будем на месте.

– Хорошо. Тогда я закончу сборы и распоряжусь о карете. Но прежде, Моцарт должен надеть свой плащ и отправиться с нами. – Он взял музыкальную шкатулку и аккуратно положил ее в кожаный футляр, который перекинул через плечо. – Далее, моя трубка, табак, чтобы набить ее, и спички, чтобы поджечь его. Наконец, мой старый немецкий ранец, который я собрал прошлой ночью. Смотри! Здесь рубашка, ночной колпак, расческа, платок, носки. Разве нужно мне что-то еще? У меня есть Моцарт, у меня есть трубка, у меня есть ранец. У меня есть – стоп! Вот! Старый кожаный кошелек, его нельзя забывать. Смотри! Вот он. Он звенит, у него внутри деньги. Ага, мой добрый друг, ты станешь легче и стройнее, прежде чем вернешься домой. Так, так. Все готово. Мы готовы к маршу. Сара, дитя мое, подожди здесь, пока я схожу за экипажем.

Через полчаса дядя Джозеф возвратился и сообщил, что они отправятся на почтовой карете, которая привезет их в городок всего в пяти-шести милях от Портдженны. И в два часа пополудни наши путешественники прибыли к месту.

Оставив вещи на постоялом дворе из соображений осторожности, они отправились пешком через болото к Портдженнской Башне. По дороге они встретили почтальона. В то утро его сумка была намного тяжелее, а прогулка намного длиннее, чем обычно. Среди дополнительных писем было одно, адресованное экономке Портдженнской Башне, которое он доставил рано утром.

За все время путешествия дядя Джозеф ни разу не упомянул о цели, ради которой оно было предпринято. Сомнения и предчувствия, которые тревожили его племянницу и заставляли ее печально молчать, не бросали мрачной тени на простую радость ума старика. Все счастье, которое могла дать ему любая минута, он принимал с такой готовностью и благодарностью, как будто не было никакой неопределенности в будущем, никаких сомнений, трудностей или опасностей, подстерегающих в конце пути. Не пробыв в почтовой карете и получаса, он принялся рассказывать их случайной спутнице – строгой пожилой даме, которая уставилась на него в безмолвном изумлении, – всю историю музыкальной шкатулки. Он был столь же общителен с водителем фаэтона, на котором они ехали после кареты: превозносил превосходство немецкого пива над корнуолльским сидром и делал замечания обо всем вокруг с приятной легкостью и искренним удовольствием от собственных шуток. И только когда они с Сарой удалились от маленького городка и оказались одни на большом болоте, поведение его изменилось, и он совсем перестал говорить. Пройдя некоторое время молча, держа племянницу за руку, он вдруг остановился, серьезно и доброжелательно посмотрел и сжал ее руку.

– Есть еще кое-что, о чем я хочу спросить тебя, дитя мое. Когда мы ехали, мне пришла в голову счастливая мысль: когда ты покончишь с делом в Портдженне, ты сможешь остаться с дядей Джозефом? Ты же больше не покинешь меня? Ты все еще в услужении, Сара? Или уже хозяйка сама себе?

– Несколько дней тому назад у меня еще была работа, – ответила она, – но теперь я свободна. Работу я потеряла.

– А! И каким образом?

– Не могла слушать, как несправедливо обвиняют невиновного человека. Потому что…

Она замолчала. Но эти слова были сказаны таким решительным тоном, что старик с удивлением посмотрел на нее и заметил, что щеки ее раскраснелись.

– Так, так, Сара! – воскликнул он. – Ты устроила склоку?

– Тише! Не задавай мне больше никаких вопросов. Я слишком встревожена и слишком напугана, чтобы отвечать. Это дорога, по которой шестнадцать лет назад я убежала к тебе. Пойдем скорее! Я не могу сейчас думать ни о чем, кроме дома, к которому мы так близко, и о риске, которому мы подвергаемся.

Дальше они шли быстро и молча. Через полчаса быстрой ходьбы они оказались на возвышенности и перед ними открылась грандиозная перспектива западного фасада старинного дома – темной, тоскливой Портдженнской Башни, по стенам которой скользили лучи солнца. По бурому болоту изящно извивалась белая тропинка. Вдалеке стояла одинокая старая церковь с мирной могилой, приютившейся рядом. Виднелись крыши рыбацких домиков. И дальше, за всем этим, было неизменное море, с его кипящими линиями белой пены, с извилистым краем его желтых берегов. Шестнадцать долгих лет – лет печали, страданий, перемен, исчисляемых пульсом живого сердца, – прошли над мертвым спокойствием Портдженны и изменили ее так мало, словно все они уместились в один день!

Моменты, когда дух внутри нас наиболее взволнован, почти неизменно являются моментами, когда внешне это труднее всего заметить. Наши мысли возвышаются над нами; наши чувства лежат глубже, чем мы можем до них дотянуться. Как редко слова могут помочь нам, когда их больше всего хочется услышать! Как часто наши слезы высыхают, когда мы больше всего жаждем их облегчения! Глядя на старика и его племянницу, нельзя было заподозрить, что один созерцает пейзаж лишь с любопытством чужака, а другой смотрит на него сквозь воспоминания половины жизни. Они молчали, глаза их были сухи и с одинаковым вниманием смотрели вперед. Как много в этой земной жизни моментов, когда при всей нашей хваленой способности говорить, слова предательски исчезают!

Медленно спускаясь вдоль по болоту, дядя и племянница все ближе и ближе подходили к Портдженнской Башне. До дома оставалось четверть часа ходьбы, когда Сара остановилась на развилке тропинок – правая вела к церкви.

– Вы не могли бы подождать меня здесь, дядя. Я не могу пройти мимо этой церкви и не посмотреть… Я не знаю, что будет, когда мы уйдем из этого дома… – Она замолчала и обернулась к церкви. К глазам подступили слезы.

Природная деликатность дяди Джозефа подсказала ему, что лучше воздержаться от расспросов.

– Ступай, мое дитя. А я порадую себя трубкой. И Моцарт может выйти из клетки и пропеть свою мелодию на открытом воздухе. – С этими словами он снял с плеча кожаный футляр, достал из него музыкальную шкатулку и завел ее на вторую из доступных мелодий – менуэт из «Дона Жуана». Он огляделся вокруг, но не в поисках места для себя, а в поисках гладкого камня, куда можно было бы поставить шкатулку. Пристроив ее, он раскурил трубку и принялся наслаждаться табаком и музыкой. – Так, так! Вот прекрасное пространство, где ты, друг Моцарт, можешь петь. А ветер отнесет прекрасную мелодию в море, и моряки на кораблях смогут послушать ее.

Тем временем Сара быстро шла по направлению к церкви и скоро скрылась за оградой, окружавшей маленькое кладбище. Сюда же она пришла в день смерти ее госпожи шестнадцать лет назад. Здесь время оставило свои следы – новые могилы. И если раньше могила, которая влекла ее, стояла одинокой, то теперь у нее появились соседи справа и слева. Может, она бы и не нашла ее, но следы непогоды на могильном камне подсказали ей, что он тут стоит дольше других. Могильный холмик порос травой, печально склоняющейся, когда ветер проносился сквозь нее.

Сара опустилась на колени и попыталась разобрать надпись на могильном камне. Черная краска, которая когда-то придавала четкость высеченным словам, вся сошла. Для любого другого глаза, кроме ее, имя мертвого человека было бы трудно различимо. Она тяжело вздохнула, проводя пальцами по буквам.

Свято чтим память Хью Полвила

26 лет от роду

Он встретил свою смерть от падения камня

в Портдженнской шахте

17 декабря 1823 года

Потом она наклонилась и припала губами к камню.

– Так даже лучше, – прошептала она, поднимаясь с колен и в последний раз глядя на надпись. – Чем меньше чужих глаз увидят ее, чем меньше чужих ног пройдут там, где была моя, тем безмятежнее будет лежать он в месте своего упокоения!

Она смахнула слезы, сорвала несколько травинок и вышла с церковного двора. Проходя мимо церкви, она остановилась на минуту, вынула книжку «Гимнов Уэсли», которую взяла с собой в утро бегства из Портдженны. Между ее страниц еще лежали увядшие остатки травы, которую она сорвала с могилы шестнадцать лет назад. Она вложила свежие травинки, убрала книгу в карман платья и поспешила обратно к дяде.

– Приятный ветерок, – сказал он, упаковывая шкатулку в футляр. – Приятный ветерок для прогулки, но очень он плох для Моцарта. Он сдувает мелодию, словно шляпу с моей головы. Ты вернулась, дитя мое, как раз вовремя – как раз закончился табак в трубке, и Моцарт снова готов отправиться в путь. Ах, ты снова плакала, Сара? Что же заставило тебя плакать? Так, так, кажется, лучше мне сейчас не задавать вопросов. Хорошо. Хотя нет! У меня еще есть последний вопрос. Почему мы стоим? Почему не идем дальше?

– Да, да, ты прав, дядя Джозеф, идем. Я растеряю всю свою храбрость, если мы будем смотреть на дом слишком долго.

Они пошли дальше по тропинке, и через несколько минут достигли восточной стены дома. Главный вход, в последние годы использовавшийся крайне редко, был с западной стороны, и к нему вела терраса, с которой открывался вид на море. Малый вход, которым пользовались гораздо чаще, находился с южной стороны и вел через помещения для слуг в большой холл и к западной лестнице. Сара, хорошо знакомая с Портдженной, по привычке пошла именно к нему. Дойдя до южного угла восточной стены, она остановилась и огляделась. По дороге сюда, если не считать почтальона, они не встретили ни одной живой души: ни мужчины, ни женщины, ни ребенка – ни даже домашнего животного.

– Здесь очень одиноко, – сказала Сара, недоверчиво смотря по сторонам. – Раньше было не так.

– Ты остановилась только ради того, чтобы констатировать очевидный факт?

– Нет, нет! – ответила она тревожным шепотом. – Но колокольчик, в который мы должны звонить, уже так близко… Я хотела бы знать, что мы скажем, когда окажемся лицом к лицу со слугой. Ты сказал, что у нас будет достаточно времени, чтобы подумать об этом, когда мы будем на пороге. И вот мы совсем рядом. Дядя, что же нам делать?!

– Первое, что нужно сделать, – сказал дядя Джозеф, пожав плечами, – это, конечно, позвонить.

– Хорошо. А когда слуга выйдет, что мы скажем?

– Что скажем? – Дядя Джозеф нахмурил брови и постучал указательным пальцем по лбу. – Что скажем?.. Знаю, знаю! Не переживай, Сара. Когда слуга выйдет, стану говорить я.

– О, пожалуйста! Но что ж ты скажешь?

– Что скажу? Прежде всего: «Здравствуйте!» Потом скажу: «Мы пришли осмотреть дом».

Он посмотрел на Сару с видом довольного собой человека, который одним махом перешел от сомнений к решению. Сара смотрела на него с изумлением. Выражение абсолютной уверенности и самодовольства на его лице ошеломило ее. Самая жалкая из тех ничтожных отговорок, что придумала она вчера ночью, казалась ей сейчас совершенством хитрости по сравнению с предложением дяди Джозефа. Он же был совершенно убежден, что нашел способ разом преодолеть все препятствия. Не зная, что сказать, она попыталась выиграть время.

– Очень хорошо, дядя, что ты решил взять разговор со слугами на себя! Но вдруг слуги не захотят вот так просто впустить нас. Может, стоит еще раз подумать, что говорить, когда нам откроют дверь? Может, пройдемся вокруг дома и подумаем?

– В этом нет ни малейшей необходимости, – заявил дядя Джозеф. – Мне нужно только поговорить со слугой, и мы тут же окажемся внутри. Но я готов ходить взад и вперед столько, сколько тебе будет угодно. Я все решил, но ты можешь еще подумать, – тоном он говорил покровительственным и вид у него был очень довольный.

Старик снова протянул руку племяннице и повел ее обратно по разбитой дорожке вдоль восточной стены Портдженнской Башни.

По любопытному совпадению, пока Сара мучилась в нерешительности снаружи дома, внутри дома экономка тоже терзалась сомнениями. И причиной этого стало письмо, доставленное утром почтальоном.

Это было письмо от миссис Фрэнкленд, написанное после разговора с мужем и мистером Орриджем и после того, как она получила последние обрывки информации, которую доктор смог узнать о миссис Джазеф.

Экономка перечитывала письмо снова и снова, и с каждым разом оно все больше озадачивало и удивляло ее. Теперь она ждала возвращения дворецкого, мистера Мондера, чтобы узнать его мнение о столь необычном сообщении от хозяйки.

Пока Сара и ее дядя ходили взад и вперед вдоль восточной стены, мистер Мондер вошел в комнату экономки. Он был одним из тех высоких, серьезных, доброжелательных мужчин с глубоким голосом, медленным шагом и тяжелыми манерами, которые ухитряются завоевать репутацию мудрого человека, не говоря и не делая ничего, чтобы заслужить ее. Во всей Портдженне о нем говорили, как об удивительно здравомыслящем, рассудительном человеке, а экономка, хотя и была проницательной женщиной в других вопросах, в отношении дворецкого разделяла всеобщее заблуждение.

– Доброго утра, миссис Пентрит. Есть новости? – Какой вес и важность придал этим двум незначительным фразам его глубокий голос и размеренный тон!

– Новости, мистер Мондер, которые вас удивят, – ответила экономка. – Сегодня утром я получила письмо от миссис Фрэнкленд, самое загадочное из писем за всю мою жизнь. И я ждала все утро, чтобы услышать ваше мнение о нем. Прошу вас, садитесь и уделите мне все возможное внимание – уверяю вас, оно потребуется.

Мистер Мондер сел, приняв вид крайне важный. Экономка, не теряя драгоценных минут – минуты мистера Мондера по ценности стояли рядом с минутами премьер-министра, – открыла письмо хозяйки и, сопротивляясь естественному искушению добавить еще парочку предисловий к нему, зачитала первый абзац:

Миссис Пентрит,

вы, вероятно, устали получать письма, в которых я назначаю день приезда. Поэтому, думаю, будет лучше не назначать никакого точного дня, а просто сказать, что мы отправимся из Вест-Винстона в Портдженну, как только я получу разрешение доктора на поездку.

– Пока что, – заметила миссис Пентрит, положив письмо на колени и разглаживая его, – пока что никакой существенной информации. И кажется мне, только между нами, что написано это письмо весьма плохим языком: слишком похоже на обычную болтовню, по моему представлению, не таким должен быть стиль изложения настоящей леди. Но я хотела сказать, что, хотя и в начале письма не все ясно, посоветоваться я с вами хотела о его середине и конце.

– Посмотрим, – произнес мистер Мондер. Всего одно слово, а смысла в нем больше, чем в двух сотнях слов обычного человека!

Экономка откашлялась с необычайной громкостью и выразительностью и стала читать дальше:

Главная цель этого письма в том, чтобы от имени моего мужа попросить вас и мистера Мондера разузнать – и как можно скрытнее! – не видели ли в окрестностях Портдженны женщину, путешествующая нынче по Корнуоллу. Имя ее миссис Джазеф. Пожилая женщина с хорошими манерами, но нервная и со слабым здоровьем. Одевается она очень достойно и опрятно, в темные тона. У нее робкий взгляд, тихий и приятный голос и нерешительные движения. Это описание особенно важно, если она путешествует не под тем именем, которое нам известно.

По причинам, которые нет необходимости излагать, и я, и мой муж считаем вероятным, что в какой-то период жизни миссис Джазеф могла быть связана с Портдженной. Независимо от того, так это или нет, бесспорно, что она знакома с Портдженнской Башней, и что у нее есть какой-то – совершенно непонятный для нас – интерес к этому дому. Этот факт и информация, что сейчас она где-то в Корнуолле, заставляет нас думать, что вы, или мистер Мондер, или кто-нибудь из слуг можете с ней встретиться. И если вдруг она захочет осмотреть дом, примите ее с совершенной готовностью и вежливостью, но внимательно наблюдайте за ее поведением с того момента, как она переступит порог, и до того, как покинет дом. Не упускайте ее из виду ни на минуту и, если возможно, поручите кому-нибудь из близких и надежных людей узнать, куда она отправится после. Крайне важно, чтобы эти инструкции – какими бы странными они вам ни казались, – выполнялись неукоснительно и в точности.

Должна сказать, мы не знаем ничего порочащего эту особу, но действуйте с достаточной осмотрительностью в случае встречи с ней, чтобы у нее не возникло подозрений, что вы действуете по приказу или что у вас есть особый интерес к ее передвижениям. Будьте добры, передайте это письмо дворецкому, и вы вправе повторить содержащиеся в нем инструкции любому доверенному лицу, если это необходимо.

Розамонда Фрэнкленд

P. S. Мне уже разрешают вставать с постели и выходить из комнаты, и ребенок прекрасно себя чувствует.

– Что вы скажете, мистер Мондер?! Случалось вам когда-нибудь читать подобные письма? На наши плечи возложена такая ответственность, и без единого слова объяснения! Я все утро ломаю голову над тем, что может интересовать их в этой загадочной женщине, и чем больше думаю, тем меньше понимаю. Каково ваше мнение, мистер Мондер? Мы должны немедленно что-то предпринять. Есть у вас какие-то идеи?

Мистер Мондер слегка кашлянул, скрестил ноги, наклонил голову набок, опять кашлянул и посмотрел на экономку. Если бы на месте мистера Мондера был любой другой человек, миссис Пентрит сочла бы, что лицо его выражает глубокое недоумение. Но на мистера Мондера она всегда смотрела с чувством почтительного ожидания.

– Я думаю… – начал мистер Мондер.

– Да? – нетерпеливо спросила миссис Пентрит.

Тем разговор их и кончился – в эту самую минуту в комнату вошла служанка, чтобы накрыть ужин.

– Сколько раз я тебе говорила, Бетси, чтоб ты не накрывала на стол, пока я не скажу? Мне нужно поговорить с мистером Мондером о деле, а ты пришла мешать, ступай и…

В эту минуту зазвонил дверной колокольчик. Это было очень необычным явлением в Портдженнской Башне. Те немногие, кому случалось приходить в дом, всегда входили через маленькую боковую калитку, которую в дневное время даже не закрывали.

– Кто бы это мог быть! – воскликнула миссис Пентрит и бросилась к окну.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она выглянула, была дама, стоявшая на самой нижней ступеньке – дама, очень опрятно одетая в платье темного цвета.

– Боже правый! Мистер Мондер! – воскликнула экономка, поспешно возвращаясь к столу и выхватывая письмо миссис Фрэнкленд. – Это она, вот эта леди … опрятно одетая в темные тона… Боже мой! Что это! Стой, Бетси, стой, где стоишь!

– Мэм, я только собиралась открыть дверь, – ответила изумленная и напуганная служанка.

– Стой, где стоишь, – повторила миссис Пентрит, с огромным усилием взяв себя в руки. – В этом случае у меня есть причины самой выполнить твои обязанности. Уйди с дороги, дурочка!

Глава III

Внутри дома

Изумление миссис Пентрит удвоилось, когда, отворив дверь, она увидела возле дамы джентльмена. Возбужденному воображению экономки внезапно появившаяся фигура дяди Джозефа, приятно улыбающегося и снимающего шляпу, показалась сверхъестественным явлением.

– Здравствуйте, мы пришли осмотреть дом… – произнес дядя Джозеф.

Миссис Пентрит потеряла дар речи. Кто этот джентльмен, говорящий с иностранным акцентом и так изящно кланяющийся? И почему он говорит с ней так, словно они давно знакомы? В письме миссис Фрэнкленд о нем нет ни слова!

– Здравствуйте, мы пришли осмотреть дом, – повторил мистер Бухман, еще раз вежливо раскланиваясь.

– Осмотреть дом, сэр? – повторила экономка, вернув себе самообладание. – А дама? – спросила она, глядя через плечо старика на ступеньку, где стояла его племянница. – Дама тоже желает осмотреть дом?

Утвердительный ответ Сары – сказанный голосом столько кротким и нежным – убедил экономку, что перед ней действительно стоит женщина, описанная в письме миссис Фрэнкленд. Помимо опрятного темного платья свидетельством был и ее голос, а когда она на мгновение подняла голову, ее можно было узнать и по робкому взгляду! И если с женщиной не оставалось никаких сомнений, то по поводу таинственного пожилого иностранца экономку терзали сомнения. Может, стоит следовать инструкциям миссис Фрэнкленд и попросить его подождать снаружи, пока дама осматривает дом? Или лучше действовать под свою ответственность и рискнуть впустить его? Решить этот вопрос было непросто, поэтому пришлось обратиться за советом к проницательности мистера Мондера.

– Не могли бы вы войти и минутку подождать здесь, пока я поговорю с дворецким? – сказала миссис Пентрит, подчеркнуто не замечая старика и обращаясь к даме, стоящей на ступеньках.

– Очень вам благодарен, – ответил дядя Джозеф, кланяясь и улыбаясь. – А? Что я тебе сказал? – торжествующе прошептал он племяннице, когда она проходила мимо него, направляясь в дом.

Экономка хотела немедля отправиться к мистеру Мондеру, но вспомнила указание миссис Фрэнкленд не упускать даму из виду ни на минуту. А напомнило ей об этом любопытное поведение самой гостьи, которая, переступив порог, казалось, утратила всю свою рассеянность и с удивительным нетерпением стала прокладывать себе дорогу вглубь дома.

– Бетси! – крикнула миссис Пентрит служанке. – Бетси! Попроси мистера Мондера быть столь любезным и подойти сюда.

Мистер Мондер предстал перед гостями со смиренным достоинством на лице. Он привык, чтобы с ним почтительно обращались, и потому был очень недоволен экономкой, которая, услышав звонок, оставила его именно в ту самую минуту, когда он готовился высказать свое мнение о письме миссис Фрэнкленд. Поэтому, когда взволнованная миссис Пентрит отвела его в сторону и шепотом сообщила поразительную новость, что дама, которой мистер и миссис Фрэнкленд так таинственно интересуются, уже в доме, он воспринял ее слова с самым вызывающим безразличием. Появление незнакомца его тоже не впечатлило. Как бы уважительно она ни взывала к высшей мудрости мистера Мондера, он продолжал слушать с пренебрежительным хмурым видом. В завершение экономка сказала, что, по ее мнению, даму следует впустить в соответствии с инструкциями миссис Фрэнкленд, а джентльмена оставить у двери.

– Да, таково ваше мнение, мэм, но я его не разделяю, – раздраженно возразил дворецкий.

– Думаете, этот пожилой джентльмен будет настаивать на том, чтобы пройтись по дому вместе с дамой?

– Конечно, я так думаю.

Хотя мистер Мондер не думал ни о чем подобном и единственно хотел утвердить свое превосходство, решительно оспаривая любые идеи экономки.

– Значит, вы возьмете на себя ответственность проводить их обоих до дому, раз они прибыли вместе? – спросила экономка.

– Конечно, – ответил дворецкий решительно.

– Что ж, мистер Мондер, я всегда рада руководствоваться вашим мнением, и буду руководствоваться им сейчас, – сказала миссис Пентрит, но осмелилась еще заметить, что письмо миссис Фрэнкленд, безусловно, возлагает ответственность за это деликатное дело и возможную ошибку не только на нее, но и на дворецкого.

Мистер Мондер отпрянул на несколько шагов, покраснел, возмущенно приоткрыл рот, заколебался и снова закрыл. Он попал в ловушку, расставленную им самим. Он не мог отказаться от своих слов, раз уж он принял решение спорить с миссис Пентрит, и не мог отрицать, что в письме миссис Фрэнкленд неоднократно упоминалось его имя. Существовал только один способ выйти из затруднительного положения с достоинством, и мистер Мондер, не смущаясь, выбрал его, как только вернул себе самообладание.

– Я совершенно поражен, миссис Пентрит, – начал он с полным достоинством. – Да, повторяю, я совершенно поражен, что вы считаете меня способным оставить вас одну при таких необычайных обстоятельствах, в которые мы сейчас попали. Нет, мэм! Какими бы ни были мои другие недостатки, уклонение от ответственности не входит в их число. Мне не нужно напоминать о письме миссис Фрэнкленд. И – нет! – мне не нужны никакие извинения. Я вполне готов, мэм, вполне готов сопровождать гостей.

– Тогда сделаем это как можно скорее, мистер Мондер, ведь этот дерзкий старый иностранец болтает сейчас с Бетси, как будто знал ее всю жизнь!

Так оно и было. Дядя Джозеф использовал свой дар нравиться людям на служанке, которая задержалась, чтобы поглазеть на незнакомцев, вместо того, чтобы вернуться на кухню. Пока экономка и дворецкий вели свои приватные переговоры, Бетси хихикала, отвечая на странные вопросы о доме и о том, как она справляется с работой в нем. Его расспросы, естественно, вели от южной части здания, куда он и его спутница вошли, к западной, которую им вскоре предстояло исследовать, а затем к северной, которая была запретной территорией для всех в доме. Миссис Пентрит уловила часть их разговора.

– Скажи мне, моя милая Бетси, – говорил дядя Джозеф, – почему же никто не ходит в заброшенные комнаты?

– Потому что там живет привидение, – ответила со смехом Бетси, словно привидения казались ей отличным поводом для шуток.

– Попридержи язык и вернись на кухню, – раздался возмущенный голос экономки над самым ухом служанки. – Всякие невежды, – продолжала она, по-прежнему не обращая внимания на дядю Джозефа и обращаясь только к Саре, – рассказывают нелепые истории о нескольких старых комнатах на той половине, в которых не жили уже более полувека. Нелепые истории о привидениях, а моя служанка настолько глупа, что верит им.

– Нет, нет, я им вовсе не верю, – сказала Бетси протестующе. – Я не верю ни единому слову о привидении – по крайней мере, не в дневное время, – добавив шепотом эту важную оговорку, Бетси неохотно отправилась в кухню.

Миссис Пентрит заметила с некоторым удивлением, что таинственная дама побледнела, когда заговорили о привидениях; но прежде чем она успела спросить о причине, подошел мистер Мондер и обратился не к дяде Джозефу и не к Саре, а к воздуху между ними:

– Если вы хотите осмотреть дом, будьте добры следовать за мной.

Потом он важно направился к лестнице, шагая той особенной, медленной походкой, которой все серьезно настроенные англичане совершают воскресную прогулку. Экономка с женской уступчивостью подстраивала свой шаг под шаг дворецкого.

– Этот осмотр дома похож на похоронное шествие, – прошептал старик. С этими словами он взял под руку племянницу и заметил, что она дрожит. – Что с тобой?

– Есть что-то неестественное в готовности этих людей показать нам дом, – прошептал Сара в ответ. – И о чем они только говорили вдали от нашего слуха? И почему эта женщина так пристально смотрела на меня?

Прежде чем старик успел ответить, экономка оглянулась и с самым серьезным видом попросила их не отставать. Меньше чем через минуту все они стояли у подножия западной лестницы.

Старик хотел было что-то сказать, но экономка оглянулась и весьма выразительно попросила их следовать за ней. Через минуту они стояли у подножия западной лестницы.

– Ага! – воскликнул дядя Джозеф, разговорчивость которого не унималась даже в присутствии величавого мистера Мондера. – Прекрасный большой дом и великолепная лестница!

– Мы не привыкли слышать, чтобы о доме или лестнице говорили в таких выражениях, сэр, – сказал мистер Мондер, решив пресечь фамильярность иностранца в зародыше. – В «Путеводителе по Западному Корнуоллу», с которым вам следовало бы ознакомиться до приезда сюда, Портдженнская Башня названа особняком, а в отношении западной лестницы используется слово «просторная». Я с сожалением осознаю, сэр, что вы не ознакомились с путеводителем.

– Но зачем, – проговорил невозмутимый немец, – зачем мне книга, когда у меня есть вы в качестве гида? Разве такой живой проводник, как вы, который говорит и ходит, не лучше для меня, чем мертвые листы бумаги? Ах нет, нет! Не будьте так несправедливы по отношению к себе! – Тут дядя Джозеф сделал еще один фантастический поклон, с улыбкой посмотрел в лицо дворецкому и несколько раз покачал головой с дружеским упреком.

Мистер Мондер был парализован. Если бы иностранец был английский герцог, то и в таком случае он не ожидал подобной фамильярности. Этот маленький пожилой человек, который не поднимался и на пять футов от земли, был воплощением дерзости.

Пока дворецкий раздувался от чувства обиды, слишком большого, чтобы его можно было выразить, экономка, за которой следовала Сара, медленно поднималась по лестнице. Дядя Джозеф поспешил за ними, а мистер Мондер постоял еще с минуту, чтобы прийти в себя, и последовал за дерзким иностранцем с намерением внимательно проследить за его поведением и при первой же возможности укорить его дерзость жгучими словами упрека.

Шествие по лестнице замыкал, впрочем, не дворецкий, а служанка Бетси, которая выскользнула из кухни, чтобы проследовать за странными гостями, но старалась держаться поодаль. Приезд иностранцев был великим событием, оживившим ее скучную жизнь в Портдженнской Башне, и она твердо решила не оставаться одной на кухне, пока есть шанс услышать хоть слово из разговора или мельком увидеть, что происходит.

Между тем экономка ввела гостей в главные комнаты. Поднимаясь по лестнице, Сара не могла не заметить, что перила и сама лестница были отремонтированы.

– В доме были рабочие? – быстро спросила она.

– Вы про лестницу? Да, ее ремонтировали.

– Только ее?

– Да, но ремонт тут нужен много чему. Даже здесь, в лучшей части дома половина спален едва пригодна для сна. Как я слышала, эти комнаты были не слишком удобными даже во времена покойной миссис Тревертон, а после ее смерти…

Экономка остановилась, нахмурившись и удивленно оглядываясь. Дама в опрятном платье, вместо того, чтобы поддержать репутацию леди с хорошими манерами, которой ее наделило письмо миссис Фрэнкленд, проявила непростительную невежливость, отвернувшись от миссис Пентрит прежде, чем та закончила говорить. Решив не допустить, чтобы ее так дерзко заставили замолчать, она холодно и отчетливо повторила свои последние слова:

– И после смерти миссис Тревертон…

Но ей опять не дали договорить. Странная дама с очень бледным лицом и очень заинтересованным взглядом задала вопрос, совершенно не относящейся к делу, самым резким тоном:

– Расскажите мне об этой истории с привидением. Это мужчина или женщина?

– Я говорила о покойной миссис Тревертон, – сказала экономка с суровым упреком, – а не о привидении. Вы бы знали это, если бы имели честь слушать то, что я говорю.

– Прошу прощения, тысячу раз прошу прощения за то, что показалась невнимательной! Просто в этот момент меня осенило, и я хотела бы узнать…

– Если вас интересуют эти нелепости, – ответила миссис Пентрит, успокоенная очевидной искренностью принесенного извинения, – то привидение, согласно россказням, – женщина.

Лицо незнакомки еще более побледнело.

– Ох, как жарко! – проговорила она, подходя к открытому окну.

– Жарко? Сегодня северный ветер! – изумленно воскликнула миссис Пентрит.

В это время подошел дядя Джозеф и очень вежливо спросил, не намерены ли дамы осмотреть комнаты. В последние пять или шесть минут он задавал всевозможные вопросы дворецкому, но, получив самые краткие и нелюбезные ответы, в отчаянии прекратил разговор.

Миссис Пентрит планировала показать им столовую, библиотеку и гостиную. Все три комнаты сообщались друг с другом, и каждая из них имела вторую дверь, выходящую в длинный коридор, вход в который находился с правой стороны лестничной площадки первого этажа. Экономка тронула Сару за плечо, давая понять, что пора двигаться дальше.

– Что касается истории о привидении, – продолжила миссис Пентрит, открывая дверь в столовую, – то вам нужно спросить у тех невежд, которые в него верят. Я ничего не знаю о возрасте привидения, и почему оно тут появилось.

Несмотря на безразличие экономки к народному суеверию, она слышала достаточно историй о призраках, чтобы испугаться, хотя никогда не призналась в этом. И в северные комнаты она ни за что бы не пошла в одиночку.

Пока экономка открывала шторы в столовой, а мистер Мондер открывал дверь, ведущую из нее в библиотеку, дядя Джозеф подошел к племяннице и сказал ей несколько слов ободрения в своей причудливой, добродушной манере:

– Смелее, смелее! Главное – сохранить присутствие духа и не упустить шанса, – прошептал он.

– Мои мысли! Мои мысли! – произнесла Сара. – Они восстали против меня. Как я посмела снова войти в этот дом?

– Вам стоит посмотреть на вид из окна, – сказала посетителям миссис Пентрит. – Просто восхитительный.

Бетси кралась по лестнице, изо всех сил прислушиваясь к разговору, но вскоре расслышать голоса стало невозможно, и она решила вернуться на кухню и заняться обедом огня. Служанка гадала, какую часть дома незнакомцы захотят увидеть дальше, и ломала голову, как найти предлог для того, чтобы присоединиться к группе исследователей.

Налюбовавшись видом, все прошли в библиотеку. Здесь миссис Пентрит присмотрелась к поведению дворецкого и пришла к неприятному убеждению, что ни в коем случае нельзя на него полагаться в таком важном деле, как наблюдение за действиями двух незнакомцев. Оскорбленный непочтительностью дяди Джозефа, дворецкий держался в стороне, ни в коем разе не желая быть гидом, которым пытался назвать его бессовестный иностранец. Он важно расхаживал по комнате с видом случайного посетителя, выглядывал в окно, рассматривал книги на столах, хмурился, глядя в зеркало – словом, смотрел куда угодно, только не туда, куда следовало. Экономка, удрученная этим напускным безразличием, раздраженно шепнула ему, чтобы не спускал глаз со старика, в то время как она следила за дамой.

– Хорошо, – небрежно ответил мистер Мондер. – Куда вы их поведете после гостиной, мэм? Обратно в столовую через библиотеку или сразу в коридор? Будьте добры, решите, поскольку вы, кажется, хотите решать все.

– Разумеется, в коридор. Покажу следующие три комнаты.

Мистер Мондер отпер дверь в гостиную, затем дверь в коридор. Затем подошел к зеркалу над камином, и, к большому неудовольствию экономки, стал рассматривать себя так же внимательно, как минуту назад смотрел на себя в зеркало в библиотеке.

– Это западная гостиная, – сказала миссис Пентрит, обращаясь к посетителям. – Резьба, украшающая камин, считается наилучшей в этом доме, – заметила она с озорным намерением подвести их поближе к дворецкому.

Мистер Мондер в ответ показательно перешел к окну и выглянул наружу.

Сара, все еще бледная и молчаливая, с какой-то нежданной решимостью подошла к камину, когда экономка указала ей на него. Дядя Джозеф, рассеянно оглядывая комнату, заметил в дальнем углу красивый стол и шкаф из кленового дерева, очень необычного рисунка. Его профессиональный энтузиазм мгновенно пробудился, и он бросился через всю комнату, чтобы внимательно изучить конструкцию шкафа. Но тут он увидел на столе великолепную музыкальную шкатулку, да еще как минимум в три раза больше его собственной!

– Ай! Ай! Ай! – закричал он голосом, полным искреннего восторга и изумления. – Откройте ее, заведите! Дайте мне послушать, что она играет! – Он не мог найти слов, чтобы выразить свое нетерпение, и в порыве неконтролируемого энтузиазма забарабанил обеими руками по крышке шкатулки.

– Мистер Мондер! – воскликнула экономка, подходя к окну. – На что вы там смотрите? Остановите его. Он хочет открыть шкатулку. Не трогайте меня, сэр!

– Заведите ее! – повторял дядя Джозеф, схватив за руку миссис Пентрит и тряся ее изо всей силы. – Смотрите, вот и у меня тоже шкатулка. Заведите ее! Она играет что-нибудь из мелодий Моцарта? Она в три раза больше любой, что я раньше видел. Моя шкатулка – такая крошечная – была подарена моему брату королем всех композиторов, самим божественным Моцартом. Заведите большую шкатулку, и вы услышите, как за ней заиграет маленькая шкатулочка! Ах, дорогая и добрая мэм, если вы любите меня…

– Сэр!!! – воскликнула миссис Пентрит, почти задыхаясь от негодования и покраснев до самых корней волос.

– Что вы имеете в виду, сэр, обращаясь с такими возмутительными словами к уважаемой женщине? – вмешался мистер Мондер. – Вы думаете, нам нужны здесь ваши иностранные звуки, ваша иностранная мораль и ваше иностранное богохульство? Да, сэр! Богохульство. Любой человек, который называет любого человека, будь тот музыкантом или еще кем, «божественным», является богохульником. Кто вы, чрезвычайно дерзкий человек? Вы безбожник?

Прежде чем дядя Джозеф успел сказать хоть слово в защиту своих принципов, прежде чем мистер Мондер успел выразить еще большее возмущение, их обоих заставил замолчать тревожный возглас экономки.

– Где она? – воскликнула экономка, стоя посреди гостиной и оглядываясь с недоумением.

Опрятно одетая дама исчезла. Ее не было ни в библиотеке, ни в столовой, ни в коридоре. Экономка вернулась к мистеру Мондеру с выражением неописуемого ужаса на лице и с минуту стояла, глядя на него, совершенно беспомощная и совершенно безмолвная. Но придя в себя, она яростно набросилась на дядю Джозефа.

– Где она? Я должна знать, где она! Говорите! Вы двуличный, бесстыдный человек! Говорите, где она!

– Полагаю, она решила осматривать дом самостоятельно, – сказал дядя Джозеф. – Мы обязательно найдем ее в одной из комнат.

Дядя Джозеф догадался, что ненароком оказал племяннице ту самую услугу, в которой она так нуждалась. Будь он самым хитрым из людей, он не смог бы придумать лучшего средства отвлечь внимание миссис Пентрит от Сары, чем его поступок в тот момент, когда он даже не думал об истинной цели, с которой они вошли в дом. «Так, так! – думал про себя дядя Джозеф, – пока эти два сердитых человека ругали меня по пустякам, Сара ускользнула в комнату, где лежит письмо. Хорошо! Мне остается только ждать, пока она вернется, и позволить этим двум сердитым людям ругать меня, сколько им вздумается».

– Что нам делать? Мистер Мондер, что же нам делать? Мы не должны терять ни минуты. Мы должны ее найти. – Она обратила внимание на лестницу. – Может быть, она ушла на другой этаж. Мистер Мондер! Ждите здесь и ни на секунду не выпускайте из виду этого иностранца. Я сбегаю наверх и посмотрю в коридоре. Все двери в спальни заперты – не думаю, что она сможет там спрятаться.

С этими словами миссис Пентрит выбежала из комнаты и бросилась к лестнице.

Пока миссис Пентрит искала в западной части дома, Сара торопливо бежала по одиноким переходам, ведущим в северные комнаты.

Напуганная безвыходностью ситуации, она выскользнула из гостиной в коридор, как только увидела, что миссис Пентрит повернулась к ней спиной. Не задумываясь, не пытаясь взять себя в руки, она добежала до комнаты экономки. Она не знала, как будет оправдываться, если с кем-то встретится. И не знала, что делать, если ключей не окажется на их прежнем месте. Мысли ее были в смятении, в висках пульсировало. Ее вела одна дикая, стремительная и ослепляющая мысль – попасть в Миртовую комнату. Она же придавала неестественную быстроту ее дрожащим ногам, неестественную силу ее дрожащим рукам, неестественную храбрость ее замирающему сердцу.

Она вбежала в комнату экономки, даже не проявив обычной осторожности и не подождав минутку, чтобы прислушаться к происходящему за дверью. Внутри никого не было. И сразу она увидела знакомый гвоздь в стене и ключи, все еще висевшие на нем связкой, как они висели в давно минувшие времена. В мгновение ока они оказались у нее в руках, и она снова пустилась в путь по одиноким коридорам, ведущим в северные комнаты, петляя и сворачивая, словно вчера еще здесь ходила. Она бежала, не останавливаясь, чтобы прислушаться или оглянуться, и не замедляясь, пока не оказалась на верхней площадке черной лестницы и не приложила руку к запертой двери, ведущей в северный холл.

Перебирая связку в поисках первого нужного ключа, она обнаружила пронумерованные бирки, не замеченные в спешке, которые архитектор методично прикрепил ко всем ключам, когда осматривал дом по приказанию мистера Фрэнкленда. Она замерла и задрожала всем телом, как будто ее охватил внезапный озноб. Ужас только усилил нетерпение, гнавшее ее вперед, и она отчаянно принялась перебирать связку ключей.

На одном из ключей не было бирки, и он был больше остальных – это был ключ, подходящий к двери, перед которой она стояла. Она повернула его в ржавом замке с силой, на которую в любое другое время была бы совершенно неспособна, и она распахнула створку ударом руки. Задыхаясь, она пронеслась через забытый северный холл, ни на секунду не останавливаясь, чтобы закрыть за собой дверь. Ползучие твари, шумные домашние рептилии, населявшие это место, тенью разбежались к стенам. Она не замечала их, не оглядывалась в их сторону. Она бежала через холл и по лестнице, пока не вышла на открытую площадку на самом верху, и не остановилась перед первой дверью.

Нет, то была не та, которую она искала. Белым мелом на ней был нацарапан знак – I. Она силилась сообразить, что значит этот знак; но не могла. Тогда, в отчаянии, она закрыла лицо руками и простояла несколько минут, а затем медленно пошла дальше, глядя на двери. II, III, IV – номера совпадали с бирками на ключах.

Сара вздрогнула. IV. То была дверь Миртовой комнаты.

Остановилась на этом нумерация комнат? Она прошла дальше. Нет. Четыре оставшиеся двери были пронумерованы до VIII.

Она снова вернулась к двери Миртовой комнаты, отыскала ключ с цифрой IV, задумалась и недоверчиво оглядела пустынный коридор и северный холл. Фамильные портреты, которые выпадали из рам в день, когда она прятала письмо, по большей части сгнили и лежали на полу черными рваными полосами. Острова и континенты сырости, словно карта какого-то странного региона, раскинулись по высокому сводчатому потолку. Тяжелая от пыли паутина гирляндами свисала с поломанных карнизов. Пятна грязи на полу были грубыми отражениями влажных пятен на потолке. Широкая лестница, ведущая на открытую площадку перед комнатами первого этажа, сильно просела с одной стороны. Перила отломились, образовав неровные щели. Дневной свет померк, воздух затих, земные звуки смолкли в северной части дома.

Но вот послышался какой-то звук. Откуда он? Из Миртовой комнаты, подсказало Саре разыгравшееся воображение. Она забыла о подозрительной нумерации дверей, она стала нечувствительной к течению времени, не осознавая риска быть обнаруженной. Она могла только слушать.

Это был тихий шелестящий звук. Он перемещался то в один, то в другой конец Миртовой комнаты. Порой он становился неожиданно отчетливым, в другие моменты затихал, так что за ним было не уследить. Иногда казалось, что он стремительно проносится над полом, иногда – что он ползет медленными и непрерывными шорохами на грани абсолютной тишины.

Сара медленно повернула голову в сторону двери Миртовой комнаты. Еще недавно ее дыхание было тяжелым и резким, но теперь ее могли принять за мертвую – так неподвижна была ее грудь, так бесшумно она дышала. На ее лице отразилась та же загадочная перемена, что так напугала дядю Джозефа.

– Мистрис! – прошептала Сара. – Я опоздала? Вы уже здесь?

Послышался едва внятный шорох, который замер в другом конце комнаты.

Глаза Сары, по-прежнему прикованные к двери Миртовой комнаты, распахнулись шире – так широко, словно хотели заглянуть сквозь дверь, так, словно ждали, что непрозрачное дерево станет прозрачным и покажет, что находится за ним.

– Не касаясь пола, не касаясь пола – как легко она движется! – прошептала Сара. – Госпожа! Разве черное платье, которое я сшила для вас, шуршит так невесомо?

Звук снова затих, а потом вдруг одним незаметным движением приблизился к двери.

Если бы она могла двигаться в тот момент, если бы она могла посмотреть вниз – в просвет между дверью и полом, – когда слабый звук приблизился к ней, то увидела бы кусок красных обоев со стены Миртовой комнаты. Время и сырость испортили обои, другие куски оторвал архитектор, когда осматривал стены – теперь они лежали большими или маленькими кусками на голом дощатом полу, став добычей ветра, залетавшего в разбитое окно. Если бы она только пошевелилась! Если бы она хоть на секунду взглянула вниз!

Но она не двигалась и не смотрела – ее сковал пароксизм суеверного ужаса. Она ни разу не вздрогнула, не издала ни единого крика, когда шорох приблизился. Единственно что дернулась рука, в которой она по-прежнему держала ключи, и тяжелая связка выскользнула на пол, проскочила через щель в покосившейся лестнице и упала на пол первого этажа со звоном, который заставил очнуться сонное эхо, вскрикнувшее, словно живое существо, испугавшееся звука.

Звон ключей, повторенный эхом, пробудил Сару от оцепенения. Она попятилась назад, пошатнулась, замерла на несколько секунд, а затем направилась к лестнице, чтобы спуститься за ключами.

Не успела она пройти и трех шагов, как в противоположном конце северного холла раздался пронзительный женский крик, а за ним последовал беспорядочный шум быстро приближающихся голосов и шагов.

Сара, отчаянно шатаясь, прошла еще несколько шагов и обессиленно опустилась на пол: колени подкосились, дыхание, зрение, слух, казалось, отказали в один миг – она без чувств упала на пол у самой лестницы.

Глава IV

Мистер Мондер в судейском кресле

Бормотание голосов и скорые шаги слышались все ближе и ближе. Потом наступила тишина, которая была прервана громким восклицанием: «Сара, Сара, где ты?!» и в следующее мгновение дядя Джозеф появился в дверном проеме, ведущем в северный холл, и с нетерпением огляделся вокруг.

В первый момент он не заметил фигуры, лежавшей у лестницы, но через мгновение взгляд его привлекло темное платье и рука, свисавшая над краем верхней ступеньки. С громким криком ужаса и узнавания он пробежал через холл и поднялся по лестнице. В тот момент, когда он стоял на коленях возле Сары, дворецкий, экономка и горничная показались в дверном проеме.

– Воды! – кричал старик. – Она здесь, она упала, она в обмороке! Воды, воды!

Мистер Мондер посмотрел на миссис Пентрит, миссис Пентрит – на Бетси, а Бетси опустила глаза в пол, и все трое стояли неподвижно: никто из них, казалось, не был в состоянии пройти через холл. Если наука физиогномика не является полным заблуждением, то причина этого удивительного единодушия была четко написана на их лицах: все трое одинаково боялись призрака.

– Воды, я говорю, воды! – повторял дядя Джозеф, потрясая кулаком. – Вы там трое у двери, среди вас нет ни одного милосердного сердца? Воды! Воды! Воды! Неужели я должен кричать до судорог, прежде чем вы услышите?

– Я, пожалуй, принесу воды, мэм, – сказала Бетси. – Если вы, или мистер Мондер соблаговолите отнести ее отсюда на верх лестницы.

Бетси побежала в кухню и, вернувшись со стаканом воды, весьма почтительно протянула его сначала экономке, потом дворецкому.

– Как ты смеешь просить нас нести что-то за тебя? – сказала миссис Пентрит отступая.

– Да! Как ты смеешь делать нам подобные предложения? – повторил мистер Мондер, делая шаг назад вслед за экономкой.

– Воды! – кричал между тем старик, стараясь приподнять племянницу, чтобы она могла хотя бы опереться на стену. – Воды! – кричал он, выходя из себя от нетерпения и гнева.

– Если позволите, сэр, вы уверены, что это действительно та дама? – проговорила Бетси, сделав несколько шагов вперед и дрожа всем телом.

– Уверен ли я?! – воскликнул дядя Джозеф, спускаясь по лестнице навстречу служанке. – Что за глупый вопрос? Кто еще это может быть?

– Привидение, сэр, – ответила Бетси, продвигаясь все медленнее и нерешительнее. – Привидение северных комнат.

Не говоря ни слова, дядя подошел к Бетси, с презрительным взглядом отобрал у нее стакан с водой и поспешил к племяннице. Когда Бетси развернулась обратно к двери, ее внимание привлекла связка ключей, лежавшая под лестницей. После некоторого колебания она набралась храбрости и подняла их, а затем выбежала из холла так быстро, как только могли нести ее ноги.

Между тем дядя Джозеф смачивал губы племянницы водой и брызгал ей на лоб. Через минуту грудь ее начала медленно подниматься и опускаться, и она приоткрыла глаза. Она смотрела на старика с испугом и, кажется, не узнавала. Он заставил ее сделать несколько глотков, ласково заговорил с ней и таким образом вернул, наконец, в полное сознание. Ее первыми словами были: «Не оставляй меня». Ее первым действием было прижаться ближе к нему.

– Не бойся, дитя мое, – успокаивающе сказал старик, – я буду рядом. Скажи мне, Сара, что с тобой случилось? Что тебя так напугало?

– Не спрашивай меня! Ради бога, не спрашивай меня!

– Так, так! Не буду спрашивать. Сделай еще глоток воды.

– Помоги мне. Помоги мне встать.

– Нет, нет, подожди немного. Еще воды.

– Ох, помоги мне. Я хочу уйти отсюда, чтоб не видеть этих дверей. Мне станет лучше, как только мы уйдем.

Дядя Джозеф помог ей подняться.

– Подожди и почувствуй, что стоишь на земле. Теперь опирайся на меня. Смелей, смелей! Я хоть не велик ростом, но довольно силен. Вот так… Ты была в комнате? – прибавил он шепотом. – Ты достала письмо?

Сара в ответ горестно взглянула на него и с видом отчаяния опустила голову ему на плечо.

– Сара! – воскликнул он. – Прошло столько времени, а ты так и не побывала в комнате?

Она подняла голову, задрожала и слабым движением потянула старика к лестнице.

– Я никогда не увижу Миртовую комнату, никогда, никогда! – сказала она. – Пойдем, я уже могу идти, пойдем! Дядя Джозеф, если ты меня любишь, увези меня из этого дома куда-нибудь, куда угодно, лишь бы мы опять были на свежем воздухе и дневном свете, и чтоб не было видно Портдженнской Башни.

Подняв брови от удивления, но предусмотрительно воздержавшись от дальнейших вопросов, дядя Джозеф помог племяннице спуститься по лестнице. Она была еще так слаба, что, достигнув нижней ступеньки, вынуждена была остановиться. Видя это и чувствуя, что с каждым шагом она все сильнее опирается на его руку, старик, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от мистера Мондера и миссис Пентрит, спросил у экономки, нет ли у нее каких-нибудь тонизирующих капель, которые она могла бы дать его племяннице.

Утвердительный, хотя и не совсем любезный ответ экономки, сопровождался резвостью действий, свидетельствовавшей, что она была рада первому благовидному предлогу вернуться в обитаемую часть дома. Пробормотав что-то о том, что покажет дорогу к месту, где хранится сундук с лекарствами, она тут же направилась по коридору в свою комнату, а дядя Джозеф, не обращая внимания на все заверения Сары, что она достаточно здорова, чтобы уйти без промедления, молча последовал за ней.

Крайне обескураженный мистер Мондер ждал, пока они выйдут, чтобы запереть дверь. Сделав это, он отдал ключи Бетси и приказал отнести их на гвоздь, а сам удалился с места происшествия в темпе, неприлично близком к бегу. Однако оказавшись подальше от северного холла, он вновь обрел самообладание: умерил шаг, собрал свои рассеянные мысли и, казалось, был совершенно доволен собой. Так что при входе в комнату экономки, его манеры и взгляд приняли обычный характер торжественности. Как и подавляющее большинство пустоголовых людей, мистер Мондер чувствовал неизмеримое наслаждение, слушая собственные речи, и теперь он понимал, что после произошедшего в доме, сможет предаться этой роскоши. Мистер Мондер мстительно решил применить свои способности оратора против двух незнакомцев, попросив их объясниться, прежде чем он заставит их покинуть дом.

Войдя в комнату, он нашел там дядю Джозефа, который сидел возле племянницы и капал в стакан с водой солевую эссенцию. В другом конце комнаты перед открытым сундучком с лекарствами стояла экономка. Мистер Мондер медленно прошел, взял стул, придвинул к столу и сел, оправив фалды фрака и изобразив в лице своем крайнюю задумчивость; и сразу же стал похож на верховного судью, только без соответствующего облачения.

Миссис Пентрит, поняв по этим приготовлениям, что должно произойти нечто необычное, села на стул позади дворецкого. Бетси, повесив ключи на гвоздь, готова была скромно удалиться в кухню, но мистер Мондер остановил ее.

– Пожалуйста, подождите. От вас мне тоже потребуется заявление.

Послушная Бетси остановилась возле двери, напуганная мыслью, что она, должно быть, сделала что-то не так, и что дворецкий облечен непостижимой юридической властью, чтобы судить, приговорить и наказать ее за проступок.

– Итак, сэр, – сказал мистер Мондер, обращаясь к дяде Джозефу с важностью, приличной депутату палаты общин, – если вы приготовили лекарство и если дама, сидящая возле вас, может меня слушать, то я позволю себе сказать вам два-три слова.

При этих словах Сара испуганно попыталась подняться, но дядя поймал ее за руку и снова усадил в кресло.

– Сиди спокойно и жди, что будет дальше, – прошептал он. – Я возьму разговор на себя, а как тебе станет лучше, мы уйдем отсюда, договорит ли к тому моменту здоровяк или нет.

– До настоящей минуты, – продолжал тем же тоном мистер Мондер, – я удерживался от выражения собственного мнения. Но, будучи ответственным за то, что происходит в этом доме, я не могу оставить все как есть, и теперь вижу необходимость сказать вам, что поведение ваше весьма странно.

При этих словах смотрел он исключительно на Сару. А потом откинулся на спинку стула и торжественно огляделся, собираясь с мыслями.

– Мое единственное желание, – продолжил он после паузы тоном холодного беспристрастия, – поступать справедливо по отношению ко всем сторонам. Я не хочу никого пугать, стращать или приводить в ужас. Но я хочу разобраться в данных событиях с полным пониманием. Спокойно и беспристрастно, а также вежливо, я попросил бы вас обоих объясниться.

Мистер Мондер опять остановился, как бы давая время слушателям уразуметь его глубокомысленную речь. Миссис Пентрит хранила благоговейное молчание. Бетси неподвижно стояла у двери. Дядя Джозеф сидел совершенно безмятежно и держал руку племянницы. Сара не двигалась, не поднимала глаз, не покидало ее лицо и выражения испуганной сдержанности, которое завладело им с того момента, как они вошли в комнату экономки.

– Итак, каковы же факты, обстоятельства и события? – заговорил мистер Мондер, откинувшись назад и наслаждаясь звуком собственного голоса. – Вы, мэм, и вы, сэр, звоните в колокольчик на двери этого особняка. – Тут он пристально посмотрел на дядю Джозефа, как бы говоря: «Я не отказываюсь от этой точки зрения, что дом – это особняк даже на судебном заседании». – Вас впускают. Вы, сэр, утверждаете, что хотите осмотреть особняк – как вы сказали: «Осмотреть дом», но, вы же иностранец, так что мы не удивлены вашей небольшой ошибке такого рода. Вы, мэм, подтверждаете эту просьбу. Что следует далее? Вам показывают особняк. Обычно мы не устраиваем осмотр для незнакомцев, но у нас были определенные причины…

Сара вздрогнула.

– Какие причины? – спросила она, быстро взглянув на дворецкого.

Дядя Джозеф почувствовал, как рука племянницы похолодела и задрожала в его руке.

– Тише, тише! – прошептал он. – Предоставьте мне вести разговор.

В тот же момент миссис Пентрит осторожно потянула мистера Мондера за фалду и шепнула ему, чтобы он был осторожен:

– В письме миссис Фрэнкленд говорится, чтобы она не заподозрила, что мы действуем по приказу.

– Неужели вы воображаете, что я забыл то, что должен помнить? – ответил мистер Мондер, в самом деле забывший о распоряжении госпожи. – Сделайте одолжение, предоставьте мне это дело. – Дворецкий снова посмотрел на Сару. – Какие причины, спросили вы, мэм? Мы говорим теперь о фактах, а не о причинах. И позвольте мне при том просить вас выслушать, что я говорю, и не прерывать меня. Я сказал, что вас, сэр, и вас, мэм, впустили в особняк. Вас проводили к западной лестнице, вам вежливо, даже учтиво, показали столовую, библиотеку и гостиную. В этой гостиной вы, сэр, дозволили себе дерзость. Да, сэр, дерзость. А вы, мэм, вдруг исчезли или, вернее, скрылись. Столкнувшись с подобным поведением – столь беспримерным, столь беспрецедентным и столь необычным, – мы с миссис Пентрит были… – Тут мистер Мондер остановился, впервые не находя слов.

– Поражены, – подсказала миссис Пентрит после некоторого молчания.

– Нет, мэм, ничего подобного! Мы вовсе не были поражены. Мы были удивлены. И что последовало за этим? Что мы с вами слышали, сэр? – Он сурово посмотрел на дядю Джозефа. – И что вы слышали, миссис Пентрит, когда искали отсутствующую даму? Что?

– Крик, – ответила миссис Пентрит.

– Нет, нет, нет, – сказал мистер Мондер, раздраженно постукивая рукой по столу. – Вопль, миссис Пентрит, вопль. И что же означал этот вопль? Девушка! – мистер Мондер неожиданно обратился к Бетси. – Мы изложили все обстоятельства, все странные факты и нуждаемся теперь в вашем объяснении. Будьте добры, выйдете вперед и расскажите нам в присутствии обеих сторон, как вам удалось издать то, что миссис Пентрит называет криком, а я называю воплем. Достаточно простого объяснения. И, девушка, говорите громче. Вы меня поняли? Говорите!

Охваченная смятением из-за публичного и торжественного характера этого обращения, Бетси, начав свое заявление, бессознательно последовала ораторскому примеру мистера Мондера: как можно больше слов и минимум смысла. Выделим же из ее путанной речи несколько фактов.

Во-первых, Бетси как раз снимала крышку с кастрюли, стоявшей на кухонном огне, когда услышала в районе комнаты экономки звук торопливых шагов – в просторечии свидетельница это назвала «топотом чьих-то ног». Во-вторых, выйдя из кухни, Бетси услышала шаги, быстро удаляющиеся по коридору, ведущему в северную часть дома, и, движимая любопытством, последовала за ними на некоторое расстояние. В-третьих, у крутого поворота Бетси остановилась, отчаявшись догнать человека, чьи шаги она слышала, и испытывая чувство страха – свидетельница назвал это «мурашками по всему телу» – при мысли о том, что она одна, и пусть даже среди бела дня, идет в призрачную часть дома. В-четвертых, все еще колеблясь у поворота, Бетси услышала, как открылась дверь, и, подстегиваемая любопытством, сделала несколько шагов вперед, а затем снова остановилась, раздумывая над трудным и страшным вопросом: нормально для привидения, когда оно переходит из одного места в другое, отпирать любую закрытую дверь, которая оказывается на пути, или же, чтобы избежать неприятностей, оно просто проходит сквозь них. В-пятых, после раздумий и нескольких порывов вернуться на кухню, она решила, что у всех привидений издавна принято проходить сквозь двери, а не отпирать их. В-шестых, подкрепленная этим убеждением, она смело подошла к двери, как вдруг услышала громкий звук, похожий на падение тяжелого тела – свидетельница назвала его «грохотом». В-седьмых, этот звук напугал ее до ужаса, у нее сжалось сердце и перехватило дыхание. В-восьмых, когда дыхание восстановилось настолько, чтобы закричать – или завопить, – Бетси закричала – или завопила, – изо всех сил, и побежала обратно в сторону кухни так быстро, как только могли нести ее ноги, с волосами, «стоящими дыбом», и не чувствуя под собой ног.

– Именно так! Именно так! – сказал мистер Мондер, когда Бетси окончила рассказ. – Можете отойти назад, милая девушка. Здесь нечему улыбаться, сэр, – продолжал он сурово, обращаясь к дяде Джозефу, которого чрезмерно позабавила манера Бетси давать показания. – Вы бы лучше постарались припомнить, что произошло после того, как эта девушка завопила. Что мы сделали, сэр? Мы бросились на ее вопль. И что мы все увидели, сэр? Мы увидели вас, мэм, лежащую на верхней площадке первого пролета северной лестницы; и мы увидели те ключи, которые сейчас висят вон там, на полу. Вот факты, обстоятельства и события. Что вы можете сказать по этому поводу? Я обращаюсь к вам! От своего имени, от имени миссис Пентрит, от имени наших работодателей, во имя приличия, во имя удивления: как вы можете это объяснить? – Мистер Мондер ударил кулаком по столу и с безжалостным видом смотрел на виновных в ожидании объяснений или оправданий.

– Скажи ему что-нибудь, – прошептала Сара дяде. – Что угодно, лишь бы он замолчал! Что угодно, лишь бы он отпустил нас! После того, что я пережила, эти люди сведут меня с ума!

Никогда не умевший быстро придумывать оправдания и, кроме того, совершенно не знавший, что на самом деле произошло с его племянницей, пока она была одна в северной части дома, дядя Джозеф испытывал значительные трудности в принятии решения о том, что ему следует сказать или сделать. Но, желая во что бы то ни стало избавить Сару от бесполезных страданий и как можно скорее вывести ее из дома, он поднялся и, прежде чем разомкнуть губы, пристально посмотрел на мистера Мондера, который тут же облокотился на стол, приложив руку к уху. Дядя Джозеф изобразил один из своих причудливых поклонов, а затем ответил на всю длинную речь дворецкого тремя словами:

– Желаю здравствовать, сэр!

– Как вы смеете говорить подобные вещи! – воскликнул дворецкий в бурном негодовании. – Как вы смеете так шутить над серьезной темой и серьезным вопросом?! Неужели вы думаете, что я выпущу вас из этого дома, не выслушав объяснений по поводу кражи ключей от северных комнат?

– А, так вы об этом хотели узнать? – веселым тоном ответил Дядя Джозеф, заметивший, однако, всевозрастающие волнение и ужас племянницы. – Теперь понятно! Извольте, я объясню. Помните ли вы, сэр, что мы сказали, когда пришли сюда? Мы сказали, что желаем осмотреть этот дом. В этом доме две половины: одна западная, другая северная. В нем две половины, а нас тоже двое. Вот мы и разделились, чтобы осмотреть обе части. Я пошел с вами в западную часть, моя племянница пошла осматривать северную часть, но упала в обморок и обронила ключи, поскольку воздух там оказался затхлым, словно в могиле с пауками. Вот и все объяснение. Думаю, его достаточно. Желаю здравствовать, сэр.

– Черт возьми! – заревел мистер Мондер, забыв в порыве отчаяния о своем достоинстве, респектабельности и длинных словах. – Вы, господин иностранец, желаете все делать по-своему? Думаете, можете уйти отсюда, когда вам будет угодно? Посмотрим, что на это скажет мировой судья! – воскликнул мистер Мондер, вернув себе торжественный вид. – Дом поручен моему надзору, и, если я не услышу удовлетворительного объяснения кражи ключей, сэр, я сочту своим долгом задержать вас и спутницу, пока не получу законный юридический совет. Вы слышите меня, сэр?!

Румяные щеки дяди Джозефа внезапно стали еще более румяными, а его лицо приняло выражение, которое весьма обеспокоило экономку и которое оказало неотразимое успокаивающее действие на пыл мистера Мондера.

– Вы хотите задержать нас здесь? Вы? – сказал старик очень тихо и пристально глядя на дворецкого. – Вы послушайте меня. Я беру эту даму – смелее, смелее, дитя мое, здесь нечего бояться, – иду к двери, отворяю ее и теперь жду, достанет ли у вас дерзости затворить ее.

В ответ на этот вызов мистер Мондер сделал несколько шагов вперед, а затем остановился. Если бы непоколебимый взгляд дяди Джозефа хоть на мгновение дрогнул, дворецкий закрыл бы дверь.

– Я повторяю еще раз, – продолжил старик, – закройте ее, если осмелитесь. По законам вашей страны, сэр, я такой же англичанин, как вы. Если вы можете говорить в одно ухо судьи, я могу говорить в другое. Если он должен слушать вас, гражданина этой страны, он должен слушать и меня, гражданина этой страны. Вы нас в чем-то обвиняете? Или угрожаете? Или закрываете дверь перед нами?

Прежде чем мистер Мондер успел ответить хоть на один из этих трех прямых вопросов, экономка позвала его и шепнула предостерегающим тоном:

– Помни о письме миссис Фрэнкленд!

В тот же момент дядя Джозеф, решив, что он уже достаточно долго ждал, сделал шаг вперед к двери. Но его остановила племянница, которая неожиданно схватила его за руку и сказала ему на ухо:

– Смотри! Они опять шепчутся о нас!

Дворецкий ответил экономке:

– Я помню письмо миссис Фрэнкленд, мэм. И что же дальше?

– Тише, тише! Не так громко! – прошептала миссис Пентрит. – Я не собираюсь противиться вашему мнению, сэр, но хочу спросить, есть ли у нас какие-то обвинения, которые мы действительно можем предъявить этим людям перед мировым судьей?

Мистер Мондер выглядел озадаченным и, казалось, в кои-то веке не знал, что ответить.

– Думаете ли вы, – продолжала экономка, – что миссис Фрэнкленд будет рада публичной огласке того, что произошло в доме? Она велела нам обратить внимание на поведение этой женщины и незаметно проследить за ней, когда она уйдет. Я не смею советовать вам, мистер Мондер, но что касается меня, то я снимаю с себя всякую ответственность за любые действия, кроме как за выполнение указаний госпожи.

Мистер Мондер колебался. Между тем дядя Джозеф медленно пошел к двери, ведя за собой племянницу.

– Бетси, дорогая, – сказал он, обращаясь к горничной с совершенным хладнокровием и спокойствием, – мы здесь чужие, не будешь ли ты так добра показать нам дорогу?

Бетси посмотрела на экономку, но та жестом велела ей обратиться за приказаниями к дворецкому. Мистер Мондер испытывал сильное искушение, настоять на немедленном осуществлении насильственных мер, к которым он грозился прибегнуть, но возражения миссис Пентрит заставили его остановиться.

– Бетси, дорогая, – повторил дядя Джозеф. – Неужели вы, моя милая, потеряли слух? Я прошу вас показать дорогу к выходу.

– Подождите! – нетерпеливо воскликнул мистер Мондер. – Я настаиваю на том, чтобы вы подождали, сэр!

– Вы настаиваете? Хорошо, хорошо! Если вы ведете себя невежливо, то это не дает мне повода тоже быть грубияном. Мы немного подождем, сэр, если вам есть что сказать. – При этом дядя Джозеф вышел за дверь и прошелся взад и вперед по коридору. – Сара, дитя мое, я напугал этого человека важными словами, – прошептал он. – Постарайся не дрожать так сильно. Скоро мы снова будем на свежем воздухе.

Тем временем мистер Мондер продолжал шепотом беседовать с экономкой, отчаянно стараясь сохранить привычный покровительственный тон и привычное чувство превосходства.

– Во всем, что вы мне сказали, мэм, есть значительная доля правды. Но вы говорите об этой женщине, между тем как я говорю о мужчине. Неужели вы думаете, что я отпущу его, не настояв, по крайней мере, на том, чтобы он назвал мне свое имя и адрес?

– А вы настолько доверяете иностранцу, что поверите, что он назвал вам свое настоящее имя и адрес? – спросила миссис Пентрит. – Я должна признаться, что уверена в противном. Но если предположить, что вы задержите его и предъявите обвинение судье – хотя до дома судьи пара часов ходьбы от нас, – вы, конечно, рискуете оскорбить миссис Фрэнкленд, задержав женщину и предъявив ей обвинение. Ведь, мистер Мондер, хотя я считаю, что иностранец способен на всякое, именно она взяла ключи, не так ли?

– Совершенно справедливо, совершенно справедливо! – воскликнул мистер Мондер. – Странно, как я упустил из виду это обстоятельство! Совершенно справедливо!

– Я полагаю, что лучше было бы, – продолжала экономка таинственным шепотом, – следовать указаниям в письме: отпустить обоих, будто мы не хотим унижать себя ссорами и спорами, и проследить за ними. Сын садовника, Джейкоб, сегодня днем работал в западном саду, так что они его не видели и не увидят, если проводить их через южную дверь. Джейкоб – смышленый парень, как вы знаете, и если его правильно проинструктировать…

– Это весьма необычно, миссис Пентрит, – вмешался мистер Мондер с непревзойденной уверенностью, – но, когда я впервые сел за этот стол, мысль о Джейкобе тоже пришла мне в голову. Но из-за того, что мне пришлось говорить, и из-за жара спора, я отвлекся от нее самым непостижимым образом…

Тут дядя Джозеф, чей запас терпения и вежливости истощился, снова просунул голову в комнату.

– Я должен сказать вам последнее слово, сэр, – обратился к нему мистер Мондер. – Вы не думайте, что ваша грубость произвела на меня какое-нибудь влияние. На иностранцев это могло подействовать, сэр, но на англичан – нет, точно вам говорю.

Дядя Джозеф пожал плечами, улыбнулся и вернулся к племяннице в коридор. Пока экономка и дворецкий совещались, Сара изо всех сил пыталась убедить дядю воспользоваться ее знанием дома и ускользнуть незамеченными. Но старик упорно отказывался следовать ее советам.

– Я не стану убегать будто воришка, – сказал он. – Я не причинил никакого вреда. Ничто не заставит меня поставить себя или вас в неловкое положение. Я не очень умный человек, но пусть меня ведет моя совесть. Они впустили нас сюда, Сара, по своей воле, и выпустят тоже по своей.

– Мистер Мондер! Мистер Мондер! – прошептала экономка, пытавшаяся тем временем остановить новый взрыв негодования дворецкого, который грозил вырваться наружу. – Пока вы разговариваете с этим дерзким человеком, могу ли я выскользнуть в сад и передать Джейкобу указания?

Мистер Мондер сделал паузу, прежде чем ответить, пытаясь найти более достойный выход, чем предложенный экономкой, но так и не смог ничего придумать. Тогда решительно ответил двумя словами:

– Идите, мэм.

– Что это значит? Куда она побежала? – прошептала торопливо Сара, когда экономка поспешно прошла мимо них, направляясь в западный сад.

Тут в дверях появился дворецкий.

– Не угодно ли вам, сэр, и вам, мэм, выслушать мое последнее слово. Скажите мне, получу ли я от вас удовлетворительное объяснение, для какой цели взяты были ключи, или нет?

– Разумеется, получите, – ответил дядя Джозеф. – Я повторю, если вам угодно, то же объяснение, которое имел честь предоставить вам некоторое время назад. Угодно вам еще раз выслушать его? Другого объяснения мы дать не можем.

– Не можете? Тогда вот что я скажу вам обоим: немедленно покиньте дом! Сейчас же! – добавил он самым грубым и оскорбительным тоном. – Да, сэр! Мне не нужны ни ваши поклоны, ни ваша болтовня. Здесь я их больше не потерплю. Не вздумайте уходить с мыслью, что ваши кривляния и издевательства оказали на меня какое-то влияние. Проводи их, Бетси! Вы не достойны моего внимания. И я не в состоянии выразить свое презрение. Покиньте дом!

– А я, сэр, – ответил дядя Джозеф самым вежливым образом, – я лишь отвечу вам коротким «спасибо». Я, маленький иностранец, принимаю презрение от вас, большого англичанина, как величайший комплимент, который может быть сделан человеком вашего склада человеку моего. – С этими словами дядя Джозеф отвесил последний фантастический поклон, взял племянницу за руку и последовал за Бетси по коридорам, ведущим к южной двери, оставив мистера Мондера сочинять подходящий ответ.

Минут через десять возвратилась экономка и застала дворецкого, расхаживающего взад-вперед по комнате в сильном раздражении.

– Пожалуйста, успокойтесь, мистер Мондер, – сказала она. – Они оба наконец-то вышли из дома, и Джейкобу хорошо их видно на тропинке через болото.

Глава V

Моцарт играет прощальную арию

Радушно попрощавшись с Бетси, дядя Джозеф не произнес больше ни слова, пока они с племянницей не остались одни под восточной стеной Портдженнской Башни. Там он остановился, посмотрел на дом, потом на свою спутницу, потом снова на дом и наконец заговорил:

– Прости меня, Сара. Прости. Это была, как говорят англичане, плохая работа.

Полагая, что старик говорит о сцене, произошедшей в комнате экономки, Сара попросила у него прощения, за то, что стала невольным поводом к ссоре с таким неприятным человеком, как мистер Мондер.

– Нет! Нет! Нет! – воскликнул дядя. – Я не об этом человеке с большим телом и большими словами. Он меня разозлил, этого нельзя отрицать, но теперь все позади и прошло. Я отбросил от себя его и его громкие слова, как отбрасываю этот камень с тропинки. Я говорю сейчас не о Мондере, экономке и Бетси – я говорю о наших интересах. Я закончу свою мысль по дороге, поскольку вижу по твоему лицу, Сара, что тебе неспокойно и страшно, пока мы стоим поблизости от этого дома-темницы. Идем! Вот тропинка. Давай вернемся по ней и заберем наши пожитки в гостинице, где мы их оставили.

– Да, да, дядя! Не будем терять времени. Идем скорее! Не бойся, что я устану – мне уже гораздо лучше.

Они повернули на ту же дорогу, по которой шли к Портдженнской Башне, а за ними, шагах в ста, шел Джейкоб с мотыгой в руках. Солнце только что село, но над широкой, открытой поверхностью болота было еще светло, и Джейкоб остановился, чтобы дать старику и его племяннице отойти подальше от дома, прежде чем последовать за ними. Согласно инструкциям экономки, он должен был лишь следить за ними, и не более того; а если вдруг он заметит, что они остановились и обернулись, он тоже должен был остановиться и сделать вид, что копает землю мотыгой. Воодушевленный обещанием шести пенсов, если он сделает все в точности так, как ему сказали, Джейкоб четко следовал инструкции и не сводил глаз с двух незнакомцев.

– Теперь, дитя мое, я расскажу, что меня печалит, – сказал старик. – Меня печалит то, что мы совершили это путешествие, подвергали себя неприятностям, но ничего не сделали. То слово, которое ты сказала мне на ухо, Сара, когда очнулась от обморока, – то слово, которое ты сказала мне на ухо, было немногим, но его было достаточно, чтобы сказать мне, что мы напрасно предприняли этот путь. То единственное, к чему больше всего стремилось твое сердце, когда мы отправились в это путешествие, ты так и не смогла совершить.

С последними словами он посмотрел на Сару и встретил ее взор, уже не испуганный, а исполненный такой нежной, такой искренней благодарности, что все лицо ее, казалось, помолодело и вернуло былую красоту.

– Не жалей об этом, мой милый дядюшка, – произнесла она тихим, нежным голосом. – Я так много и так долго страдала, что самые тяжелые разочарования теперь проходят для меня легко.

– Не говори этого, Сара! – воскликнул старик. – С этого времени ты больше не будешь страдать! Твой дядя Джозеф Бухман об этом позаботится!

– День, когда у меня больше не будет разочарований, дядя, уже не за горами. Мне уже недолго ждать его, и я научилась терпеть и ни на что не надеяться. Страх и неудачи – такова была моя жизнь. Ты удивился, что я, держа ключ в руке, стоя у двери Миртовой комнаты, когда рядом не было никого, кто мог остановить меня, так и не могла взять письма. Но меня это не удивляет. Так прошла вся моя жизнь. Страх и неудачи… Силы мне всегда изменяли, когда мне оставалось только протянуть руку… Пойдем, пойдем…

Покорность в ее голосе и манере говорить была покорностью отчаяния. Но она же придавала ей неестественное самообладание, которое изменило ее в глазах дяди Джозефа почти до неузнаваемости. Он смотрел на племянницу с нескрываемой тревогой.

– Нет! – воскликнул он решительно. – Назад! Обратно в дом! Мы разработаем другой план, попытаемся как-то иначе добраться до этого дьявольского письма. Я говорю сейчас не о Мондере, экономке и Бетси – я говорю о наших интересах. Я забочусь лишь о том, чтобы ты получила то, что тебе нужно, и вернулась домой с таким же спокойствием в душе, как и я сам. Пойдем! Давай вернемся!

– Нет, теперь уже поздно.

– Поздно?! О, мрачный дьявольский дом, как я тебя ненавижу! – воскликнул дядя Джозеф, бросив суровый взгляд на Портдженнскую Башню.

– Уже слишком поздно, дядя, – повторила Сара, – слишком поздно. Возможность упущена. И даже если мы вернемся, я не посмею приблизиться к Миртовой комнате. Моей последней надеждой было изменить место, где спрятано письмо, и от этой последней надежды я отказалась. Теперь у меня осталась только одна цель в жизни. Вы можете помочь мне, но я не могу сказать тебе как, если ты не пойдешь со мной сейчас же и не перестанешь упоминать о возвращении в Башню.

Дядя Джозеф попытался что-то объяснить, но племянница остановила его посредине фразы, тронув за плечо и указав на какую-то точку на темнеющем болоте.

– Посмотри! Кто-то идет за нами. Мальчик или мужчина? – Старик обернулся и увидел фигуру мальчика, который копал землю. – Пойдем, пойдем дальше! – умоляла Сара, не давая старику ответить. – Я ничего не могу рассказать тебе, пока мы не будем в гостинице.

Они пошли дальше, пока не поднялись на возвышенность, с которой видна была вся пройденная ими дорога. Остаток пути лежал вниз по склону, так что это было последнее место, с которого открывался вид на дом.

– Мальчика не видать, – заметил дядя.

Сара окинула взглядом болото и действительно никого не увидела. Прежде чем продолжить путь, она немного отошла от старика и посмотрела на башню старинного дома, возвышавшуюся в тусклом свете, тяжелую и черную, а за ней, как стена, простирался темный фон моря.

– Прощай навсегда! – прошептала она. – Навсегда! Навсегда!.. – Ее взгляд устремился к церкви и кладбищу, едва различимому в тени наступающей ночи. – Подожди меня еще немного, – сказала она, прижимая руку к груди, где лежала спрятанная книга гимнов. – Мои скитания почти подошли к концу, день моего возвращения домой уже не за горами!

Слезы наполнили ее глаза. Она вернулась к дяде и, взяв его за руку, быстро протащила несколько шагов по идущей вниз тропинке, но вдруг остановилась, словно пораженная внезапной догадкой, и вернулась на возвышенность.

– Я не уверена, что мы больше не увидим преследующего нас мальчика.

И в это самое время из-за большого гранитного камня, лежавшего в стороне от дороги, вынырнула фигура – без малейшей видимой причины мальчик начал копать бесплодную землю у себя под ногами.

– Да, да, я тоже его вижу. Это тот же самый мальчик, и он все еще копает – но нам-то что с того?

– Пойдем! Пойдем! – прошептала Сара, не обращая внимания на его слова. – Давай как можно быстрее доберемся до гостиницы.

Они снова пошли вниз по тропинке, и меньше чем через минуту Портдженнская Башня, старая церковь и море скрылись из виду. И хотя теперь вокруг не было ничего, кроме темнеющего болота, Сара продолжала постоянно останавливаться и оглядываться. Она не объясняла, ради чего задерживает путь к гостинице. Лишь когда на горизонте появились огни городка, она заговорила со своим спутником.

В гостинице они попросили приготовить комнаты, и их проводили в лучший зал, чтобы дождаться ужина. Как только они остались одни, Сара придвинула стул поближе к старику и прошептала ему на ухо такие слова:

– Дядя! За каждым нашим шагом следили от Портдженнской Башни и до этого места.

– Так, так! И откуда ты это знаешь?

– Тише! Кто-то может подслушивать у двери или под окном. Тот мальчик, что копал на болоте…

– Сара, дитя мое! Ты испугалась мальчика и пытаешься испугать им меня?

– Тише, ради бога, тише! Они устроили ловушку. Я это подозревала, когда мы только вошли в дом, теперь я уверена. Почему они беспрестанно шептались? Я наблюдала за их лицами и уверена, что они говорили о нас. Когда они нас увидели, когда мы сказали, что хотим осмотреть замок, они почти не удивились. Не смейся, дядя! Это настоящая опасность, а не моя фантазия! На ключах от северных комнат, – при этих словах Сара еще больше придвинулась к дяде, – на ключах от северных комнат висели новые бирки, и все двери пронумерованы. Подумай об этом! Подумай о том, что они все время шептались между собой, особенно перед тем, как мы хотели уйти. Заметил ли ты, как дворецкий переменил поведение, когда экономка что-то ему сказала? Ты не мог этого не заметить. Они нас впустили и выпустили слишком легко… Нет, нет, я не стану обманывать себя. Был какой-то тайный мотив, чтобы впустить нас в дом, и какой-то тайный мотив, чтобы выпустить нас из него. Мальчик следовал за нами всю дорогу, и я видела его так же ясно, как вижу вас. На этот раз есть причина для страха. Да, люди из дома устроили нам ловушку.

– Ловушка? Какая ловушка?! И как?! И почему?! И зачем?! – восклицал дядя Джозеф, беспокойно оглядываясь и в недоумении размахивая руками.

– Они хотят заставить меня говорить, хотят узнать, куда я иду, хотят задать мне вопросы. Ты помнишь, что я сказала миссис Фрэнкленд то, чего не должна была говорить?! Они начали подозревать меня! Мне устроят допрос, если миссис Фрэнкленд отыщет меня. А она попытается меня найти! Мы должны уехать так, чтоб никто не знал, куда мы едем. И мы должны убедиться, что в гостинице никто не сможет ответить на этот

вопрос.

– Хорошо! – сказал старик, наклонив голову с совершенно самодовольным видом. – Будь спокойна, дитя мое, и предоставь это дело мне. Когда ты пойдешь спать, я пошлю за хозяином и скажу ему: «Достаньте нам экипаж, чтобы мы могли уехать обратно в Труро».

– Нет! Нет, нет, мы не должны нанимать здесь экипажа.

– А я говорю: да! Хозяину я скажу, что нам нужна карета. Слушай. Я ему скажу: «Если нас будут искать люди с пытливыми взглядами и неудобными вопросами, будьте добры, сэр, придержите язык за зубами. Потом я подмигну, постучу пальцем по кончику носа и издам смешок. Я привлеку на свою сторону хозяина, и тогда дело в шляпе!

– Мы не должны доверять хозяину, дядя, мы не должны доверять никому. Когда мы завтра уйдем отсюда, мы должны уйти пешком, и позаботиться о том, чтобы ни одна живая душа не последовала за нами. Смотри! Вот на стене висит карта Западного Корнуолла, на ней отмечены дороги и перекрестки. Мы можем заранее узнать, в каком направлении нам идти. Ночной отдых даст мне достаточно сил и багаж у нас небольшой. У тебя нет ничего, кроме ранца, а у меня нет ничего, кроме небольшой сумки, которую ты мне одолжил. Мы можем пройти шесть, семь, даже десять миль, отдыхая по дороге. Подойди сюда и посмотри на карту!

Протестуя против отказа от собственного плана, казавшегося ему идеальным для решения их чрезвычайной ситуации, дядя Джозеф присоединился к племяннице в изучении карты. Немного севернее городка был обозначен перекресток дорог: одна вела прямо к Труро, другая шла в обход через город достаточно важный, чтобы его название написали на карте большими буквами. Сара предложила идти до него пешком – по карте до него было пять-шесть миль, – воздерживаясь от поездок на любом транспорте. Таким образом никто не узнает, куда они отправились, если только не будет следить за ними от самой гостиницы. А чтобы такого преследования не допустить, она предложила выйти в темноте.

Дядя Джозеф безропотно пожал плечами, принимая предложение идти пешком.

– Столько шагов, столько пыли, оглядок, подозрений и обходных путей. Гораздо проще было бы довериться хозяину и спокойно ехать в карете. Но если ты так хочешь, так оно и будет. Как тебе угодно, Сара, как тебе угодно. Я же буду ждать, когда мы вернемся в Труро, чтобы отдохнуть в конце путешествия.

– В конце твоего путешествия, дядя. Не думаю, что это будет окончанием моего пути.

При этих словах лицо старика мгновенно изменилось. Взгляд его с упреком остановился на племяннице, щеки побледнели и беспокойные руки опустились.

– Сара! – сказал он тихим, почти умоляющим голосом. – Сара, неужели у тебя хватит духу снова покинуть меня?

– Хватит ли у меня духу остаться в Корнуолле? Вот в чем вопрос, дядя. Если бы я могла слушать только голос моего сердца, то была бы рада жить под твоей крышей, – жить под ней, если бы ты мне позволил, до самой смерти! Но ты знаешь, что мне судьба отказала в этом счастье. Страх, что миссис Фрэнкленд найдет меня и станет требовать объяснений, гонит меня прочь из Портдженны, из Корнуолла, от тебя. Даже мой страх, что письмо будет найдено, вряд ли так велик, как страх, что меня выследят и допросят. Я сказала ей то, чего не должна была говорить. Если я опять увижу ее, она узнает от меня все, что ей угодно. Боже мой! Боже мой! Подумать только, что эта добросердечная, милая молодая женщина, которая всюду приносит с собой счастье, наводит на меня ужас! Ужас, когда ее жалостливые глаза смотрят на меня; ужас, когда ее добрый голос говорит со мной; ужас, когда ее нежная рука касается моей! Дядя! Когда миссис Фрэнкленд приедет в Портдженну, все дети будут толпиться вокруг нее – каждое существо в этом бедном краю будет притягиваться к свету ее красоты и доброты, как к солнцу самого рая; а я – я единственная из всех живых существ – должна сторониться ее, как чумы! День, когда она приедет в Корнуолл, станет днем, когда я должен буду покинуть его. Днем, когда мы с тобой должны будем попрощаться. Не надо, не надо усугублять мое несчастье, спрашивая, хватит ли у меня духу покинуть тебя! Ради моей покойной матери, дядя Джозеф, поверь, что я благодарна, поверь, что не по своей воле я уезжаю. – Сара опустилась на диван и больше ничего не говорила.

Слезы навернулись на глаза дяди Джозефа, когда он присел рядом с племянницей. Он взял ее за руку и погладил, словно успокаивая маленького ребенка.

Сара обвила его шею обеими руками со страстной энергией, противоречащей ее спокойному характеру.

– Я буду писать тебе как можно чаще. Я буду писать тебе обо всем! Если я буду в затруднении или в опасности, ты обо всем узнаешь!

Проговорив эти слова, она разжала руки и, резко отвернувшись от старика, спрятала лицо в ладонях. Тирания сдержанности, которая управляла всей ее жизнью, выразилась – так печально и так красноречиво! – в этом незначительном жесте.

Дядя Джозеф поднялся с дивана и осторожно прошелся взад и вперед по комнате, с тревогой глядя на племянницу, но не разговаривая с ней. Через некоторое время вошел слуга и стал накрывать на стол. Его появление заставило Сару сделать усилие и вернуть самообладание. После ужина дядя и племянница сразу же разошлись по своим комнатам, не осмелившись сказать ни слово на тему их приближающейся разлуки.

Когда они встретились на следующее утро, старик еще не пришел в себя. Хотя он старался говорить так же бодро, как обычно, в его голосе, взгляде и манерах было что-то странно приглушенное и тихое. Сердце Сары сжалось, когда она увидела, как печально он изменился. Она сказала несколько слов утешения, но он лишь отрицательно махнул рукой и поспешил выйти из комнаты, чтобы расплатиться с хозяином.

После завтрака дядя и племянница, к великому удивлению хозяев и постояльцев, пустились в дорогу пешком. Дойдя до перекрестка, они остановились и посмотрели назад. На этот раз они не заметили ничего, что могло бы их встревожить. На широкой дороге, по которой они шли последнюю четверть часа, не было видно ни одного живого существа.

– Дорога свободна, – сказал дядя Джозеф. – Что бы не случилось вчера, сейчас нас точно никто не преследует.

– По крайней мере, мы никого не видим, – ответила Сара. – Но я не доверяю даже камням на обочине. Лучше почаще оглядываться назад, дядя, не доверяя чувству безопасности. Чем больше я думаю, тем больше боюсь ловушки, которую подстроили нам люди из Портдженнской Башни.

– Ты говоришь «нас», Сара. Но зачем им я?

– Затем, что они видели тебя со мной. Когда мы расстанемся, ты будешь в большей безопасности. И это еще одна причина, дядя Джозеф, почему мы должны переносить несчастье нашей разлуки так терпеливо, как только можем.

– Куда же ты поедешь, покинув меня? Далеко?

– Я не остановлюсь до тех пор, пока не затеряюсь в огромном Лондоне. Не смотри на меня так печально! Я никогда не забуду своего обещания; я всегда буду писать. У меня есть друзья – не такие друзья, как ты, но все же друзья, к которым я могу пойти. Нигде, кроме Лондона, я не смогу почувствовать себя в безопасности. Миссис Фрэнкленд уже сейчас заинтересована в том, чтобы найти меня, и я уверена, что этот интерес возрастет в десять раз, когда она услышит о том, что произошло вчера в доме. Если они проследят вас до Труро, то будь осторожен, дядя! Будь осторожен в манерах и в ответах на их вопросы.

– Я ничего не буду отвечать, дитя мое. Но скажи мне, что ты станешь делать, если миссис Фрэнкленд найдет письмо?

– Если она найдет Миртовую комнату, – ответила Сара, – то, может, и не найдет письмо. Оно невелико и спрятано в таком месте, где никому и в голову не придет искать.

– Ну а если она его найдет?

– Если письмо окажется в ее руках, то у меня будет больше причин, чем когда-либо, для того, чтобы находиться за много-много миль отсюда.

Сара отчаянно заломила руки и закрыла глаза. Лицо ее раскраснелось, а затем стало бледнее, чем когда-либо. Она достала карманный платок и несколько раз провела им по лбу, на котором обильно выступил пот. Старик, оглянувшийся, когда его племянница остановилась, спросил, не слишком ли ей жарко. Она покачала головой и снова взяла его за руку, чтобы идти дальше. Он предложил присесть на обочине дороги и немного отдохнуть, но она отказалась. Так они шли еще полчаса; затем снова обернулись, чтобы посмотреть назад, и, так никого и не увидев, присели на обочине отдохнуть.

Сделав еще две остановки, они дошли до поворота. Там их нагнала пустая телега, и хозяин ее предложил подвезти их до ближайшего города. Они с благодарностью приняли предложение и через полчаса оказались у дверей гостиницы. Узнав, что дилижанс уже уехал, они наняли экипаж и прибыли в Труро поздно вечером. На протяжении всего пути – с момента, когда они покинули почтовый городок Портдженны, и до приезда в Труро – не было и намека, что за ними кто-то наблюдает.

В пять часов пополудни они вошли в контору дилижансов, чтоб узнать, в какое время отправляется дилижанс в Экстер. Им сообщили, что один отправится через час, а другой – завтра в восемь часов утра.

– Ты же не уедешь сегодня? – умоляющим голосом спросил старик. – Ты подождешь до утра.

– Нет, лучше ехать сегодня, иначе, я боюсь, решимость моя исчезнет, – ответила Сара.

– Но ты так бледна, утомлена и слаба.

– Я никогда не бываю сильнее. Не надо, дядя! Мне и так тяжело.

Дядя Джозеф тяжело вздохнул и больше ничего не сказал. Они перешли дорогу и направились к дому. Веселый мужчина в лавке полировал деревяшку, сидя в той же позе, в которой Сара увидела его, когда впервые заглянула в витрину. У него были хорошие новости о нескольких новых заказах, но дядя Джозеф слушал его невнимательно и без привычной улыбки на лице.

– Если бы у меня не было магазина и заказов, я мог бы уехать с тобой, Сара, – сказал он, когда они с племянницей остались одни. – Присядь и отдохни, дитя мое, а я позабочусь о чае.

После чая старик вышел из комнаты и через несколько минут, вернулся с корзинкой в руке, которую не позволил забрать носильщику, пришедшему за багажом Сары.

Музыкальная шкатулка по-прежнему была убрана в дорожный кожаный футляр. Старик расстегнул ремешок и поставил шкатулку на стол рядом с собой. Его взгляд нерешительно скользнул по Саре; он наклонился вперед, его губы слегка дрожали, рука беспокойно теребила замок футляра.

– Ты услышишь небольшое прощание. Небольшая прощальная ария Моцарта. Пройдет много времени, Сара, прежде чем шкатулка снова станет играть для тебя.

Он выбрал мелодию, которую Сара слышала в вечер своего приезда. Какая глубина печали таилась в этих простых нотах! Какие скорбные воспоминания о прошлых временах наполнили сердце по велению этой пронзительной мелодии! Сара не могла набраться смелости и поднять глаза на старика – они могли выдать, что она думает о тех днях, когда шкатулка, которой он так дорожит, играла эту мелодию у постели его умирающего сына.

Мелодия закончилась и началась снова. Только теперь ноты сменялись все медленнее, интервалы становились все больше, а затем мелодия и вовсе прекратилась. Что-то сломалась в механизме шкатулки. Прощальная ария Моцарта замолкла внезапно, как сорвавшийся голос.

Старик вздрогнул, серьезно посмотрел на племянницу и накинул кожаный чехол на шкатулку, словно желая спрятать ее от глаз.

– Музыка также остановилась, – прошептал он по-немецки, – когда умер маленький Джозеф! Не уходи! – быстро добавил он по-английски, и Сара не успела удивиться необыкновенной перемене, произошедшей в его голосе и манерах. – Не уходи!

– У меня нет выбора. Ты же не считаешь меня неблагодарной? Утешь меня, ответив на этот вопрос.

Он сжал ее руку и поцеловал в обе щеки.

– Нет, нет, дитя мое, но я думаю, что тебе было бы лучше остаться у меня.

– У меня нет выбора, – печально повторила она.

– Значит, пришло время расстаться.

Лицо его, потемневшее от сомнений и страха, когда закончилась музыка, стало еще более грустным. Он поднял корзину, которую так бережно держал у ног, и молча направился к выходу.

Они пришли на станцию в тот момент, когда кучер уже садился на козлы; на прощание оставалось немного времени.

– Да хранит тебя бог, дитя мое, – произнес дядя Джозеф, сдерживая слезы. – Я буду молиться, чтоб он привел тебя назад ко мне, целую и невредимую. Возьми эту корзинку: тут несколько вещей, нужных для путешествия…

Его голос дрогнул на последнем слове, и Сара почувствовала, как его губы прижались к ее руке. В следующее мгновение дверь закрылась, и она сквозь слезы увидела дядю Джозефа, стоявшего в толпе зевак, собравшихся посмотреть, как уйдет дилижанс.

Когда они отъехали немного от города, она смогла вытереть глаза и заглянуть в корзину. В ней лежали горшочек варенья и ложечка, маленькая инкрустированная шкатулка, кусок сыра, французский багет и пачка денег на которой рукой старика было написано: «Не сердись». Сара закрыла крышку корзины и опустила вуаль. До этого момента она не ощущала всей горечи расставания. О, как тяжело было отказаться от приюта, который предложил ей единственный в этом мире друг!

Пока она размышляла об этом, старик закрывал дверь своего одинокого дома. Его взгляд остановился на чайнике на столе и пустой чашке Сары, и он снова зашептал про себя на немецком:

– Музыка также остановилась, когда умер маленький Джозеф!

Книга V

Глава I

Старый друг и новый план

Утверждая, что мальчик, которого они видели на болоте, преследовал их до самого города, Сара была совершенно права. Проводив их до гостиницы и убедившись, что они не намерены продолжать путешествие в этот вечер, Джейкоб вернулся в Портдженнскую Башню, доложил обо всем дворецкому и экономке и получил обещанную награду.

В тот же вечер миссис Пентрит и мистер Мондер принялись сочинять письмо к миссис Фрэнкленд, в котором извещали ее обо всем произошедшем в доме с минуты появления странных посетителей и того времени, когда за ними затворилась дверь гостиницы. Письмо, разумеется, было усеяно цветами красноречия мистера Мондера, а потому было бесконечно длинно и до крайности запутанно.

Нет нужды говорить, что письмо, со всеми его недостатками и нелепостями, было прочитано миссис Фрэнкленд с глубочайшим интересом. Ее муж и мистер Орридж, которым она сообщила его содержание, были поражены и озадачены им не меньше, чем она сама. Хотя они предполагали, что миссис Джазеф может появиться в Портдженне, но не ожидали, что это произойдет так скоро. Удивление их еще более возросло, когда они прочитали рассказ о дяде Джозефе. Теперь к тайне миссис Джазеф и Миртовой комнаты добавился еще иностранец. Письмо читали снова и снова, критически разбирали абзац за абзацем. Доктор постарался вычленить все факты, содержащиеся в нем, из массы красноречивого пустословия мистера Мондер. И наконец все единодушно признали, что это самое странное, самое запутанное и непонятное послание, которое когда-либо начертала рука смертного.

Первое предложение действий поступило от Розамонды. Она считала, что ей и ее мужу – разумеется с ребенком – необходимо немедленно отправиться в Портдженну, чтобы подробно расспросить слуг о миссис Джазеф и сопровождавшем ее джентльмене и осмотреть северные комнаты – словом, найти ключ к разгадке местонахождения Миртовой комнаты, пока события еще свежи в памяти свидетелей. Против этого плана по медицинским соображениям выступил мистер Орридж, поскольку миссис Фрэнкленд простудилась, необдуманно выйдя из своей комнаты на воздух, и ближайшую неделю, если не более длительный срок, уезжать ей было нельзя.

Следующее предложение поступило от мистера Фрэнкленда. Он решительно объявил, что, по его мнению, единственный шанс проникнуть в тайну Миртовой комнаты – это связаться с миссис Джазеф. Он предложил немедленно отправить в Портдженну одного из своих слуг, человека рассудительного и верного, на чье усердие, деятельность и ум можно было полностью положиться, чтобы он начал необходимые расспросы и тщательно осмотрел северную сторону дома.

Это предложение было одобрено и тотчас же приведено в исполнение. Слуга мистера Фрэнкленда, снабженный деньгами и надлежащими инструкциями, отправился в Корнуолл. Через некоторое время он отправил хозяину отчет о проделанной работе. Он оказался весьма неутешительным.

Все следы миссис Джазеф и ее спутника были потеряны на пороге гостиницы, где их оставил мальчик. Было проведено масштабное расследование, но никакой достоверной информации получено не было. Люди в совершенно разных частях страны с готовностью заявляли, что видели двух человек, подходящих под описание дамы в темном платье и пожилого иностранца; но, когда их просили указать направление, в котором двигались эти двое незнакомцев, ответы оказывались самыми загадочными и противоречивыми. Куда направились леди и иностранец – на восток, запад, север или юг – слуга мистера Фрэнкленда на данном этапе дела сказать не мог.

Отчет об осмотре северных комнат был не более удовлетворительным. Здесь снова не удалось обнаружить ничего важного. Слуга установил, что на нежилой стороне дома было двадцать две комнаты: шесть на первом этаже, выходящие в заброшенный сад, восемь на втором этаже и восемь над ними, еще на этаж выше. Он тщательно осмотрел все двери сверху донизу и пришел к выводу, что ни одна из них не была открыта. Поведение самой миссис Джазеф ничего не объясняло и не доказывало. Если верить показаниям служанки, она уронила ключи на пол в холле. Ее нашли, как утверждали экономка и дворецкий, лежащей в обморочном состоянии на верхней площадке первого лестничного пролета. Дверь напротив нее не имела следов того, что ее недавно открывали. Была ли комната, в которую она хотела попасть, одной из восьми на втором этаже, или же она упала в обморок, поднимаясь выше, определить было невозможно.

Единственные выводы, которые можно было сделать на основании событий, произошедших в доме, были следующими. Во-первых, очевидно, даму потревожили до того, как она смогла воспользоваться ключами, чтобы попасть в Миртовую комнату. Во-вторых, исходя из положения, в котором она была найдена на лестнице, и из показаний, связанных с падением ключей, можно предположить, что Миртовая комната находилась не на первом этаже. Автор отчета решил подождать в Портдженне, если у его хозяина будут еще какие-либо указания.

Что же делать дальше? На этот вопрос не смог ответить ни мистер Фрэнкленд, ни миссис Фрэнкленд, ни мистер Орридж. Наконец Розамонда решила, что им остается одно средство – обратиться за советом к какому-нибудь человеку, на которого можно было бы положиться. Она попросила у мужа разрешения написать конфиденциальное изложение своих трудностей викарию Лонг-Бекли. Доктор Ченнери был их другом и советчиком: он знал их обоих еще детьми, он был хорошо знаком с историей их семей, он чувствовал отеческий интерес к их судьбам, и он обладал тем бесценным качеством простого и ясного здравого смысла, который делал его человеком, способным помочь.

Мистер Фрэнкленд охотно согласился на это предложение, и Розамонда тотчас же написала письмо, в котором изложила все обстоятельства странного происшествия и со следующей почтой получила ответ. Доктор Ченнери не только искренне разделял любопытство, которое слова и поведение миссис Джазеф вызвали в душе его друзей, но и предложил собственный план нахождения Миртовой комнаты.

Викарий прежде всего высказался категорически против дальнейших поисков миссис Джазеф. Он посчитал, что попытки найти ее были и будут пустой тратой времени. Поэтому он сразу же посвятил себя рассмотрению более важного вопроса: как мистер и миссис Фрэнкленд должны действовать, чтобы раскрыть тайну Миртовой комнаты?

На этот вопрос у доктора Ченнери был готов самый решительный ответ, и он заранее предупреждал Розамонду, что она будет очень удивлена, когда он перейдет к его изложению. Считая само собой разумеющимся, что они с мужем не смогут узнать, где находится комната, если только им не поможет кто-то, кто лучше их самих знаком с устройством Портдженнской Башни, викарий заявил, что на свете есть только один человек, который может дать им нужную информацию, и этот человек – не кто иной, как родственник Розамонды, Эндрю Тревертон.

Это поразительное заявление подкреплялось двумя доводами. Во-первых, Эндрю был единственным оставшимся в живых представителем старшего поколения, жившим в доме в те далекие времена, когда все традиции, связанные с северными комнатами, были еще свежи в памяти обитателей дома. Люди, жившие в нем сейчас, были чужаками, которых нанял отец мистера Фрэнкленда; слуги капитана Тревертона уже или умерли, или разъехались. Поэтому единственным человеком, чьи воспоминания могли быть полезны мистеру и миссис Фрэнкленд, был, несомненно, брат прежнего владельца дома.

Во-вторых, даже если памяти Эндрю Тревертона нельзя было доверять, у него могли сохраниться какие-то бумаги с упоминанием Миртовой комнаты. По завещанию отца, которое было составлено, когда Эндрю был молодым человеком, только что поступившим в колледж, он унаследовал старинную коллекцию книг из библиотеки Портдженнской Башни. Если предположить, что он все еще хранит эти реликвии, то вполне вероятно, что среди них найдется план или описание дома, каким он был в прежние времена, что даст всю необходимую информацию.

Оставалось придумать, как получить эти сведения от угрюмого старика. Викарий прекрасно понимал, что после непростительно бессердечного поведения Эндрю по отношению к ее отцу и матери, Розамонда не может обратиться к нему напрямую. Однако это препятствие можно преодолеть, если передать необходимые сведения доктору Ченнери. Хотя он сам и недолюбливал Эндрю Тревертона и осуждал принципы старого мизантропа, он был готов отбросить собственные антипатии и возражения ради интересов юных друзей. Так что викарий выразил полную готовность написать Эндрю и напомнить ему о себе, а также уточнить информацию о северной стороне Портдженнской Башни, и особо подчеркнуть желание ознакомиться с названиями, под которыми комнаты были известны в прежние времена.

Викарий честно признавал, что, по его мнению, шансы на то, что он вообще получит какой-либо ответ, невелики. Однако, учитывая, что при нынешнем положении дел напрасная надежда лучше, чем ее отсутствие, он решил, что стоит попробовать. Если мистер и миссис Фрэнкленд смогут придумать лучшее средство для установления связи с Эндрю Тревертоном, или если они откроют какой-нибудь новый метод получения информации, в которой они нуждались, доктор Ченнери готов был довериться их мнению.

Прочитав послание викария, Розамонда с мужем согласились, что у них не было иного выбора, кроме как с благодарностью принять предложение. Была, по крайней мере, слабая надежда на то, что просьба доктора Ченнери о предоставлении информации принесет какие-то результаты; и это было лучше, чем блуждать в полном неведении по двум этажам и шестнадцати комнатам. Исходя из этих соображений Розамонда написала викарию ответное письмо, в котором благодарила его за доброту и просила, чтобы он без промедления связался с Эндрю Тревертоном.

Доктор Ченнери тотчас же приступил к сочинению этого важного послания, позаботившись о том, чтобы изложить просьбу чисто исследовательскими основаниями, и объясняя свое любопытство к устройству Портдженнской Башни тем, что раньше знал семью Тревертонов, и оттуда был его интерес к старому дому, с которым их имя и судьба были так тесно связаны. Обратившись к воспоминаниям Эндрю, он сделал еще один шаг и упомянул о библиотеке старых книг, заметив, что среди них можно найти план или словесное описание дома, которые могут оказаться весьма полезными в случае, если память мистера Тревертона не сохранила всех деталей, связанных с названиями и расположением северных комнат. В заключение он позволил себе упомянуть, что предоставление любого документа подобного рода, будет с благодарностью воспринято как большая услуга. Составив послание, викарий вложил его в конверт, адресованный поверенному в Лондоне, с указаниями, что письмо должно быть доставлено надежным человеком, и что посыльный должен позвонить на следующее утро, чтобы сообщить, есть ли ответ.

Через три дня после отправления письма, когда от доктора Ченнери не было получено никаких известий, Розамонда наконец-то получила разрешение врача на путешествие. Покинув мистера Орриджа и дав многочисленные обещания сообщить ему об успехах в поисках Миртовой комнаты, мистер и миссис Фрэнкленд повернулись спиной к Уэст-Уинстону и в третий раз отправились в путь к Портдженнской Башне.

Глава II

Начало конца

Эндрю Тревертон и его слуга собирались печь хлеб, когда посыльный с письмом доктора Ченнери подошел к калитке коттеджа. Позвонив три раза, он, наконец, услышал за стеною грубый голос, спрашивавший, кто он такой и какого дьявола ему нужно.

– Письмо мистеру Тревертону, – сказал посыльный, невольно делая шаг назад.

– Брось через забор и убирайся! – проговорил тот же голос.

Посыльный повиновался обоим предписаниям. Он был кротким, скромным, пожилым человеком, и когда природа смешивала составляющие его характера, обидчивости среди них не было.

Человек с грубым голосом или, говоря проще, Шроул, поднял письмо, взвесил его в руке, посмотрел на адрес с выражением презрительного любопытства, положил конверт в карман и потащился в кухню.

В помещение, которое в приличном доме назвали бы кладовой, мистер Тревертон был занят тем, что отстаивал свою независимость от всех мельников Англии, перемалывая на ручной мельнице кукурузу. Он раздраженно вздрогнул, когда в дверях появился его слуга и сердито спросил:

– Зачем ты сюда пришел? Я позову тебя, как мука будет готова. Я вовсе не нахожу удовольствия смотреть на тебя лишний раз! Я никогда не рассматривал тебя, Шроул, но все равно спрашиваю себя, есть ли во всем мироздании животное, столь же уродливое, как человек? Сегодня утром я видел кота на стене сада, и не было ни одного пункта, по которому ты мог бы сравниться с ним. Глаза кота были ясными – твои мутные. Нос у кота был прямой – твой кривой. Усы у него были чистые, а у тебя грязные. Кошачья шубка была ему впору, а твоя одежка болтается, как мешок. Повторяю тебе, Шроул, вид, к которому принадлежишь ты – и я – самый уродливый из всех творений. Уходи, худший, немощнейший урод природы, уходи!

Шроул выслушал эту речь с угрюмым спокойствием. Когда мистер Тревертон закончил, он вынул письмо из кармана. К этому времени он уже слишком хорошо осознал свою власть над хозяином, чтобы придавать хоть малейшее значение тому, что тот мог ему сказать.

– Теперь, когда вы закончили говорить, взгляните вот на это, – сказал он, небрежно бросив письмо на стол. – Не так уж часто люди утруждают себя тем, чтобы посылать вам письма. Интересно, не вздумала ли ваша племянница написать вам? На днях в газетах сообщали, что у нее родился сын и наследник. Откройте письмо и посмотрите, не приглашение ли это на крестины. Семья наверняка хочет видеть ваше улыбающееся лицо за столом. Позвольте мне заняться мукой, а вы сходите в лавку за серебряной кружкой. Сын и наследник ожидает в дар кружку, его няня ожидает награды в полгинеи, и его мама – все ваше состояние. Какое удовольствие сделать счастливыми трех невинных существ! Ужасно видеть, как тебе сейчас перекосило. Господи! Господи! Куда же делась ваша природная привязанность к семье?

– Если бы я только знал, где взять кляп, я бы засунул его в твой проклятый рот! – закричал мистер Тревертон. – Как ты смеешь напоминать мне о племяннице, негодяй?! Ты знаешь, что я ненавижу ее так же, как и ее мать. И что ты привязался к моему наследству? Я скорее оставлю его тебе, чем ребенку этой актрисы; а еще скорее, вывезу все до последнего фартинга в лодке и навсегда похороню на дне моря!

Выразив таким резким образом свое недовольство, мистер Тревертон выхватил письмо доктора Ченнери и распечатал его с видом, не сулившим успеха викарию.

Он читал письмо со зловещей гримасой на лице, которая становилась все мрачнее и мрачнее по мере того, как он приближался к концу. Когда он дошел до подписи, его настроение изменилось, и он сардонически рассмеялся.

– Искренне ваш, Роберт Ченнери, – повторил он себе под нос. – Ха! Искренне мой! Это если я исполню его прихоть. А что, если нет, пастор? – Он сделал паузу и снова посмотрел на письмо, на его лице застыло угрюмое выражение. – Меж строк этого письма скрывается какая-то ложь, – пробормотал он с подозрением. – Я не принадлежу к его пастве: закон не дает ему привилегии навязываться мне. Что же ему надо? – Он снова замер, немного поразмыслил. Затем посмотрел на Шроула и спросил: – Ты уже разжег огонь в кухне?

– Нет, – ответил Шроул.

Мистер Тревертон в третий раз просмотрел на письмо, повертел его в руках, потом медленно разорвал его пополам и презрительно бросил слуге.

– Немедленно разожги огонь. И вот тебе бумага для растопки. Стой! – добавил он, после того как Шроул подобрал разорванное письмо. – Если завтра утром кто-нибудь придет сюда и потребует ответа, скажи, что я дал тебе письмо для растопки и что это и есть ответ. – С этими словами мистер Тревертон вернулся к мельнице с ухмылкой злобного удовлетворения на изможденном лице.

Шроул удалился на кухню, закрыл дверь и, сложив на комоде разорванные части письма, принялся с холодной неторопливостью читать его. Когда он медленно и внимательно просмотрел его, от адреса в начале до имени в конце, он некоторое время задумчиво чесал всклоченную бороду, затем аккуратно убрал письмо в карман.

«С этим письмом можно сделать что-нибудь получше, чем сжечь», – подумал он, отрывая кусок старой газеты, чтобы разжечь огонь, и решил вернуться к нему позже, когда все работы в доме будут переделаны. Шроул разжег огонь и занялся выпечкой хлеба, а после терпеливо копался в огороде. Уже в четыре часа дня он почувствовал себя вправе подумать о личных делах и решил уединиться, чтобы еще раз тайком просмотреть письмо.

Повторное ознакомление с посланием доктора Ченнери укрепило решимость Шроула не уничтожать письмо. С большим трудом и умственным напряжением, попутно почесывая бороду, он сумел уяснить себе три отдельных момента, которые, по его мнению, имели серьезное значение.

Первый пункт заключался в том, что человек, подписавшийся именем Роберт Ченнери, желал ознакомиться с планом или описанием северной стороны некоего старого дома в Корнуолле, называемого Портдженнской Башней. Второй вопрос сводился к тому, что Роберт Ченнери полагал, что такой план или описание могут найтись в коллекции книг, принадлежащих мистеру Тревертону. Третий момент заключался в том, что тот же Роберт Ченнери воспринял бы такую находку как одну из величайших милостей. Размышляя над последним фактом и думая исключительно о своих интересах, Шроул пришел к выводу, что с материальной точки зрения ему стоило бы попробовать, оказать услугу Роберту Ченнери, тайно разыскав информацию среди книг хозяина. «Это может принести мне фунтов пять», – подумал Шроул, убирая письмо в карман и задумчиво поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Наверху было всего две комнаты. В них не было мебели и повсюду валялись редкие книги, которые когда-то украшали библиотеку Портдженнской Башни. Покрытые пылью, разбросанные по полу, лежали сотни и сотни томов, выброшенных из упаковочных ящиков, как уголь из мешков выбрасывают в погреб. Древние книги, которые ученые сочли бы бесценными, лежали в хаотическом запустении бок о бок с современными изданиями, главным достоинством которых была красота переплета. Шроул бродил среди этих томов, не имея другого указателя, который мог бы направить его, кроме слабого мерцания двух путеводных слов – Портдженнская Башня. Прочно закрепив их в своем сознании, он должен был искать до тех пор, пока не найдет их на первой странице любого из сотен томов, лежавших вокруг него. Сейчас это было делом всей его жизни.

Распихивая книги так спокойно, словно это были комья земли на вспаханном поле, он расчистил пространство, достаточное для того, чтобы удобно сесть на пол, а затем начал просматривать все книги, лежавшие на расстоянии вытянутой руки. Тома редких изданий классиков, тома английских историков, тома пьес елизаветинских драматургов, книги о путешествиях, книги проповедей, книги анекдотов, книги по естественной истории, книги о спорте – все они проходили через его руки причудливой и быстрой чередой, но за первые десять минут ни одна не удостоилась внимания.

Прежде чем пересесть на другое место и приступить к просмотру нового скопления литературного хлама, он задумался, не существует ли какого-нибудь более простого и упорядоченного метода. В результате он решил, что будет сортировать книги, руководствуясь исключительно их размерами: для начала он избавится от самых больших, затем, сложив их вместе, перейдет к следующим по величине, и так до тех пор, пока не дойдет до карманных изданий. Он выбрал самый большой из всех лежавших на полу томов.

Это был атлас, Шроул перелистал карты, поразмыслил, покачал головой и убрал книгу на свободное место у стены.

Следующая по величине книга представляла собой великолепное собрание гравированных портретов выдающихся личностей. Шроул приветствовал выдающихся персонажей неодобрительным ворчанием и отправил их к атласу.

Третья по величине книга лежала под несколькими другими и была переплетена в алый сафьян. Шроул с некоторым трудом достал ее, открыл, недоверчиво нахмурившись, взглянул на титульную страницу и вдруг с ликованием хлопнул себя по ноге. Те самые два слова, которые он искал, да еще и крупными заглавными буквами.

Шроул подошел к двери, убедился, что шагов хозяина не слышно и вернулся к книге. «Какое мне дело, – подумал он, – увидит он меня или нет? Если дело дойдет до драки между нами, то уж я-то знаю, кто в доме хозяин, а кто слуга». Успокоив себя этими размышлениями, он открыл книгу, намереваясь внимательно просмотреть ее, страницу за страницей, от начала до конца.

Первый лист был пуст. На втором вверху была надпись выцветшими чернилами: «Очень редкая. Напечатано всего шесть экземпляров. Дж. А.Т.» Ниже, на середине листа, было напечатано посвящение: «Джону Артуру Тревертону, эсквайру, лорду поместья Портдженна, одному из мировых судей Его Величества, посвящается эта работа, в которой сделана попытка описать древний и почтенный особняк его предков…» Дальше следовало еще множество строк, до отказа набитых самыми длинными и высокопарными словами, какие только можно найти в словаре; но Шроул благоразумно воздержался от того, чтобы читать их, и сразу перешел к титульному листу.

История и древности Портдженнской Башни.

От периода ее первого возведения до настоящего времени.

Интересные генеалогические подробности, относящиеся к семье Тревертон.

Исследованием истоков готической архитектуры и несколько мыслей о теории фортификации после периода нормандского завоевания.

Сочинение преподобного Иова Дарка, доктора философии, ректора Портдженны.

Вся книга украшена портретами, видами и планами, выполненными в высочайшем художественном стиле.

Напечатано Спалдоком и Граймсом, Труро

1734 год.

На следующей странице была гравюра с видом Портдженнской Башни с западной стороны. Далее шло несколько страниц рассуждений о готической архитектуре, и далее о нормандской фортификации. И очередная гравюра дома – вид с востока. После – история рода Тревертонов и третья гравюра: Портдженнская Башня с севера, а за ней галерея семейных портретов. Заложив пальцем страницы, Шроул нетерпеливо открыл книгу с конца. На последнем листе был план конюшен, на предыдущем – план северного сада, а еще на один раньше именно то, что интересовало викария Ченнери – план внутреннего устройства северной части дома!

Первым побуждением Шроула, когда он сделал это открытие, было отнести книгу в надежное место, чтобы тайно назначить за нее цену, когда на следующее утро посыльный явится за ответом. Однако поразмыслив он решил, что подобные его действия опасно напоминают воровство и могут навлечь неприятности, если викарий задастся вопросом относительно его прав на книгу. Значит нужно сделать копию плана и продать уже сам рисунок.

Шроул спустился на кухню, нашел в одном из ящиков комода огрызок пера, бутылку чернил и скомканный лист грязной писчей бумаги и вернулся на чердак. На первый взгляд план был совсем простым, однако, когда Шроул рассматривал его во второй раз, он показался уже безнадежно запутанным.

Комнаты были представлены рядами маленьких квадратов, внутри которых были аккуратно вписаны названия; расположение дверей, лестниц и переходов было обозначено параллельными линиями различной длины и ширины. После долгих раздумий, хмурясь и дергая себя за бороду, Шроул пришел к выводу, что проще всего накрыть гравюру листом и скопировать видимые сквозь бумагу линии. Он пыхтел, фыркал, ворчал и краснел, но, в конце концов, с задачей справился – за исключением некоторых недостатков в виде клякс и пятен – достойным образом.

Следующее препятствие, которое нужно было преодолеть, заключалось в трудности копирования названий комнат, напечатанных внутри квадратов. К счастью для Шроула, который был одним из самых неуклюжих людей в обращении с пером, ни одно из названий не было слишком длинным или сложным. Хотя писать мелкими буквами ему все равно было трудно. Миртовая комната получилась настолько неразборчивой, что он написал это название отдельно в верхней части листа и соединил его стрелочкой с квадратом комнаты. И с еще двумя комнатами пришлось поступить таким же образом. Наконец он завершил перенос подписей заголовком «План северной части». Копия в целом имела вид более респектабельный, чем можно было ожидать. Убедившись в ее точности, путем тщательного сравнения с оригиналом, он сложил ее вместе с письмом доктора Ченнери и положил в карман с хриплым вздохом облегчения и мрачной улыбкой удовлетворения.

На следующее утро калитка в сад коттеджа оказалась гостеприимно приоткрытой, а один из столбов подпирал Шроул, стоявший скрестив ноги, засунув руки в карманы, держа трубку во рту и ожидая посыльного, доставившего накануне письмо доктора Ченнери.

Глава III

Приближаясь к пропасти

По дороге из Лондона в Портдженну мистер и миссис Фрэнкленд остановились девятого мая на станции Вест-Винстон. Одиннадцатого июня они покинули ее, чтобы продолжить путь в Корнуолл. Вечером тринадцатого числа, останавливаясь в пути на две ночи, они прибыли в Портдженнскую Башню.

С самого утра бушевали гроза, но к их приезду дождь и ветер стихли, и густой белый туман скрыл от глаз море. Когда мистер и миссис Фрэнкленд c ребенком и двое слуг вышли из экипажа, их никто не встречал. Никто не стоял на крыльце, открыв дверь, поскольку всякая надежда на их приезд в тот день была потеряна, а шум прибоя штормового моря заглушил стук колес по дороге. Кучер вынужден был слезть с козел и позвонить в колокольчик. Прошло больше минуты, прежде чем дверь открылась. Сырая влага проникала в карету, и в густой неясности тумана шум прибоя звучал угрожающе близко. Молодая чета ждала, пока их впустят в дом, как могли бы ждать чужаки, пришедшие в неудачное время.

Когда дверь, наконец, открылась, хозяина и хозяйку встречали не с поздравлениями и приветствиями, как следовало бы в подобном случае, а с извинениями. Мистер Мондер, миссис Пентрит, Бетси и поверенный мистера Фрэнкленда толпились в холле и наперебой просили прощения за то, что не были готовы к приезду. Заметив младенца, экономка и горничная перешли от извинений к восхищению, но мужчины оставались серьезными и мрачными и продолжали извиняться за плохую погоду, словно могли повлиять на дождь и туман.

Причина их упорства в обсуждении этой тоскливой темы выяснилась, когда мистера и миссис Фрэнкленд провожали по западной лестнице. Утренний шторм оказался роковым для трех рыбаков из Портдженны, которые пропали в море вместе с лодкой, и их смерть повергла в траур всю деревню. Мистер Мондер счел своим долгом объяснить, что только из-за этой трагедии жители деревни не пришли встречать владельцев имения. При любых менее печальных обстоятельствах западная терраса была бы переполнена, а появление кареты было бы встречено радостными возгласами.

– Ленни, я почти жалею, что мы поторопились приехать сюда, – прошептала Розамонда, судорожно сжимая руку мужа. – Грустно и тоскливо приезжать домой в такой день, как сегодня, и когда нас встречают печальной историей о несчастных рыбаках. Давай завтра утром первым делом отправимся в деревню и узнаем, что мы можем сделать для бедных, беспомощных вдов и сирот. Я не успокоюсь, пока мы не сделаем что-нибудь, чтобы утешить их.

– Надеюсь, вы одобрите ремонт, мэм, – сказала экономка, указывая на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Ремонт? – рассеянно переспросила Розамонда. – Ах, ремонт! Теперь, когда я слышу это слово, то сразу думаю о северных комнатах и о нашем плане, чтобы там жил мой бедный дорогой отец. Миссис Пентрит, у меня масса вопросов к вам и мистеру Мондеру по поводу необычных событий – приезда таинственной леди и непонятного иностранца. Но скажите, как далеко мы находимся от северных комнат? Как долго мы будем идти до них, если захотим пойти прямо сейчас?

– О, госпожа, не более пяти минут, – ответила миссис Пентрит.

– Не более пяти минут! – прошептала Розамонда, сжимая руку мужа. – Слышишь, Ленни? Через пять минут мы можем быть в Миртовой комнате!

– И все же мы остаемся в таком же неведении, как если бы все еще были в Вест-Винстоне, – ответил мистер Фрэнкленд улыбаясь.

– Не думаю, Ленни. Может быть, это только мое воображение, но теперь, когда мы на месте, кажется, будто мы подобрались к самому сердцу тайны. Теперь мы в доме, который хранит тайну, и на полпути к разгадке. Но довольно нам стоять на этой холодной лестнице… Куда нам идти дальше?

– Сюда, госпожа, – сказал мистер Мондер, ухватившись за первый удобный случай проявить себя. – В гостиной горит камин. Вы мне позволите, сэр, проводить вас туда? – добавил он, церемонно протягивая руку мистеру Фрэнкленду.

– Конечно, нет! – резко перебила его Розамонда. Со свойственной ей наблюдательностью она заметила, что мистеру Мондеру не хватало деликатности, которая должна была бы удержать его от любопытного разглядывания слепого хозяина, и вследствие этого она была настроена к нему неблагосклонно. – Где бы ни была эта комната, я сама поведу туда мужа, а вы, если хотите услужить нам, идите вперед и отоприте двери.

С раскаяньем на лице и возмущением в душе мистер Мондер прошел в гостиную. Ярко горел камин, старомодная мебель была расставлена самым живописным образом, обои на стенах создавали уют, ковер, каким бы выцветшим он ни был, казался мягким и теплым под ногами. Розамонда усадила мужа в кресле у камина и впервые почувствовала себя как дома.

– Здесь очень уютно, – сказала она. – Когда вокруг нет унылого белого тумана, зажжены свечи и на столе стоит чай, нам не на что жаловаться. Тебе нравится эта приятная теплая атмосфера, не так ли, Ленни? Здесь и фортепьяно есть, мой дорогой, я могу по вечерам играть тебе, как играла в Лондоне. Няня, ты тоже садись и устраивайся с ребенком как можно удобнее. Прежде чем мы снимем уличную одежду, нам с миссис Пентрит надо осмотреть комнаты. Как тебя зовут, очень румяная, добродушная девушка? Бетси, кажется? Ну, тогда, Бетси, ступай и принеси нам чаю, и ты нам понравишься еще больше, если заодно принесешь немного нарезанного мяса.

Отдав распоряжения столь добродушным и веселым тоном и не заметив, что ее муж казался немного обеспокоенным столь фамильярным разговором со служанкой, Розамонда вышла из комнаты в сопровождении миссис Пентрит.

Когда она вернулась, ее лицо и манера поведения изменились – теперь она смотрела и говорила серьезно и спокойно.

– Надеюсь, Ленни, – сказала молодая женщина, – я все устроила наилучшим образом. По словам миссис Пентрит, самая светлая и просторная комната та, в которой умерла моя мать. Но я подумала, что нам не нужно ее использовать – от одного взгляда на нее мне становится холодно и грустно. Дальше по коридору располагаются две комнаты, которые были моей детской. Там я приказала разжечь камин и застелить кровати. И рядом есть еще третья комната. Я думаю, мы могли бы с комфортом разместиться в этих трех комнатах – если вы не возражаете, – хотя они не такие большие и не так роскошно обставлены, как спальни моих родителей. Можем сделать перестановку и небольшой ремонт, если хочешь. Конечно, сейчас дом выглядит довольно тоскливым и унылым, но это только поначалу! Мое сердце радуется старой детской, и я думаю, мы могли бы, по крайней мере, попробовать пожить в этих комнатах. Хорошо, Ленни?

Мистер Фрэнкленд был согласен с мнением жены и был готов согласиться с любыми ее домашним распоряжениям.

Бетси принесла чай и это вернуло Розамонде ее обычное расположение духа. Когда с едой было покончено, она сама устроила сына в комнате рядом с детской, а выполнив материнский долг, вернулась к мужу. Разговор между ними зашел, как и почти всегда, когда они бывали наедине, о миссис Джазеф и Миртовой комнате.

– Как жаль, что уже ночь, – сказала Розамонда. – Мне бы хотелось сейчас же начать поиски. Учти, Ленни, ты должен быть со мной рядом. Я буду служить тебе глазами, а ты поможешь мне советами. Ты не должен говорить, что не можешь быть мне полезен. Как бы мне хотелось начать прямо сейчас! Но мы можем расспросить слуг, – продолжала она, позвонив в колокольчик. – Позовем экономку и дворецкого, вдруг они скажут нам больше, чем сказали в письме.

На звон колокольчика явилась Бетси. Розамонда велела пригласить мистера Мондера и миссис Пентрит. Бетси догадалась, для чего их зовут, и таинственно улыбнулась.

– Наверное, ты тоже видела тех странных гостей? – спросила Розамонда, заметив улыбку. – Да, уверена, что видела. Расскажи нам обо всем. Мы хотим услышать обо всем, что произошло, вплоть до мельчайших подробностей.

Смутившись от расспросов хозяйки, Бетси весьма путанно рассказала о миссис Джазеф и ее иностранном компаньоне. Закончив рассказ, она отправилась за экономкой и дворецким, но Розамонда остановила ее, спросив:

– Ты говоришь, что даму обнаружили в обмороке на верхней площадке лестницы. А не знаешь ли ты, Бетси, отчего она упала в обморок?

Служанка остановилась в нерешительности.

– Говори, говори, – сказала Розамонда. – Я вижу, что у тебя есть какие-то догадки. Расскажи нам о них.

– Право, госпожа, я боюсь, что вы станете сердиться на меня, – ответила горничная со смущением.

– Ерунда! Я буду сердиться, если ты ничего не скажешь. Как думаешь, почему она упала в обморок?

Бетси еще с минуту подумала и ответила:

– Мне кажется, госпожа, она упала в обморок, потому что увидела привидение.

– Привидение? Что?! Разве в доме есть привидения? Ленни, вот это удивительная история, которой мы никак не ожидали. Что ж это за привидение, Бетси?

История, рассказанная Бетси, оказалась не очень захватывающей для слушателей. Привидением, по ее словам, была жена одного из давних владетелей Портдженнской Башни, обманувшая своего мужа. За это она была обречена бродить по северным комнатам до тех пор, пока будут стоять их стены. У этой женщины длинные светлые волосы, очень белые зубы, ямочки на щеках, и вообще она была ужасно красива. О ее приближении возвещало дуновение холодного ветра. И любой смертный, однажды оказавшийся на ее пути и почувствовавший этот холод, не имел ни малейшего шанса снова ощутить тепло. Вот и все, что знала Бетси о привидении; и этого, по ее мнению, было достаточно, чтобы в жилах стыла кровь.

Розамонда улыбнулась, но быстро вернула лицу серьезное выражение.

– Мне бы хотелось, чтобы ты рассказала нам больше подробностей. Но раз ты больше ничего не знаешь, то стоит расспросить миссис Пентрит и мистера Мондера. Пригласи их сюда, пожалуйста, поскорее.

Разговор с экономкой и дворецким не дал никаких результатов. Ни от одного из них нельзя было добиться большего, чем они уже сообщили в своем письме. Мистер Мондер был убежден, что таинственный незнакомец проник в Портдженнскую Башню с преступным намерением, касавшимся похищения фамильного сервиза. Миссис Пентрит согласилась с его мнением, добавив, что, как лично ей показалось, женщина, несчастное создание, должно быть, сбежала из сумасшедшего дома. Ни экономика, ни дворецкий не видели никакой тайны в появлении гостей, у них был свой практический взгляд на подозрительное поведение незнакомцев, и никакая смертная сила не могла их переубедить.

– О эта глупость! Непробиваемая и самоуверенная глупость респектабельных английских слуг! – воскликнула Розамонда, когда они с мужем снова остались одни. – Видно, Ленни, нам нечего надеяться на какую-нибудь помощь от них. Теперь остается надеяться только на завтрашний осмотр дома. Хотя может и после этого мы ничего не будем знать. Отчего нет новостей от доктора Ченнери?

– Терпение, Розамонда, терпение. Посмотрим, что будет завтра в письмах.

– Милый, не говори о терпении! Мой запас этой добродетели никогда не был велик, и тот весь исчерпан, по крайней мере, десять дней назад. О, несколько недель к ряду я напрасно задавала себе один и тот же вопрос: почему миссис Джазеф сказала мне не входить в Миртовую комнату? Боится ли она, что я открою какое-нибудь преступление, или страшится, что я провалюсь сквозь пол? Что хотела она сделать в той комнате, когда собиралась туда войти? Какую тайну знает она об этом доме, которой никогда не знала я, не знал мой отец, не знал никто другой?

– Розамонда! – воскликнул мистер Фрэнкленд, внезапно меняясь в лице и вскакивая с кресла. – Мне кажется, я догадался, кто такая миссис Джазеф!

– Боже правый, Ленни! Что ты хочешь сказать?

– Что-то в твоих словах натолкнуло меня на эту мысль. Помнишь, твой отец рассказывал о некоторых неприятных воспоминаниях, связанный с этим домом? И помнишь, он упомянул таинственное исчезновение служанки в утро смерти твоей матери?

Розамонда побледнела.

– Как же мы раньше об этом не подумали?

– Ты сказала мне, – продолжал Леонард, – что эта служанка оставила после себя странное письмо, в котором сознавалась, что твоя мать поручила ей рассказать твоему отцу одну тайну. И она боялась ее раскрыть, и боялась, что ее будут о ней расспрашивать. Кажется, именно эти две причины заставили ее убежать?

– Именно так.

– И твой отец никогда больше не слышал о ней?

– Никогда!

– Это смелое предположение, Розамонда, но, когда миссис Джазеф впервые зашла в твою комнату, мне показалось, что она знала, кто ты такая.

– А что же с тайной, которую она побоялась раскрыть моему отцу?

– Должно быть, эта тайна каким-то образом связана с Миртовой комнатой.

Розамонда ничего не ответила. Она вскочила со своего кресла и стала в волнении прохаживаться по комнате. Услышав шелест ее платья, Леонард подозвал ее к себе и взял за руку.

– Я жалею, что не дождался завтрашнего утра, прежде чем рассказать тебе о своей идее насчет миссис Джазеф, – сказал он. – Ты разволновалась и теперь не сможешь уснуть.

– Нет, ничего подобного! Ох, Ленни, все стало только интереснее. Как думаешь…

– Дорогая, на сегодня я заканчиваю с размышлениями. И тебе тоже нужно остановиться. Мы уже достаточно поговорили о миссис Джазеф. Давай переменим тему – я готов говорить о чем хочешь.

– Не так-то просто переменить тему, – довольно сердито заметила Розамонда.

– В таком случае переменим место. Я знаю, что ты считаешь меня самым упрямым человеком на свете, но упрямство мое имеет основание, и ты сама признаешь это, когда утром проснешься отдохнувшей. Забудем же на время о беспокойстве. Проводи меня в какую-нибудь другую комнату в этом доме, и я попробую угадать, на что она похожа, ощупав мебель.

Напоминание о слепоте заставило Розамонду немедленно подойти к мужу.

– Ты всегда знаешь, как лучше, – сказала она, обнимая его и целуя. – Минуту назад я была в дурном расположении духа, но теперь все прошло. Давай пройдем в другую комнату. – Розамонда сделала паузу. И тут глаза ее загорелись, щеки зарумянились, она улыбнулась пришедшей в голову мысли. – Ленни, я отведу тебя в комнату, где ты прикоснешься к очень примечательному предмету мебели. Посмотрим, сможешь ли ты сразу сказать мне, на что она похожа. Но прояви терпение и обещай ничего не трогать, пока не почувствуешь, что я направляю твою руку.

Она повлекла его за собой в коридор, открыла дверь комнаты, в которой спал их ребенок, сделав няне знак молчать и, подведя мужа к кроватке, тихо опустила его руку на щеку ребенка.

Она заметила, как удивление и радость появились на обычно спокойном лице Леонарда, и сама засияла от счастья.

– Вот! Ну, угадывай, что это за мебель? Стул или стол? Или это драгоценнейшая вещь в целом доме, в целом Корнуолле, в целой Англии, в целом мире? Поцелуй его и скажи, что это – бюст младенца работы скульптора или живой херувим работы твоей жены? – Смеясь, она повернулась к няне: – Ханна, ты смотришь так серьезно, что я уверена, что ты голодна. Ты уже ужинала?

Женщина улыбнулась и ответила, что ждала кого-нибудь из слуг, кто мог бы присмотреть за ребенком.

– Иди прямо сейчас, – сказала Розамонда, – а я останусь здесь. Поужинай и приходи назад через полчаса.

Когда няня вышла, Розамонда поставила кресло для Леонарда рядом с кроваткой, а сама села на низкий табурет у его коленей. Настроение ее снова изменилось. Лицо стало задумчивым, а взгляд нежным, когда она смотрела то на мужа, то на кроватку, в которой спал сын. После нескольких минут молчания она взяла руку мужа и прижалась к ней щекой.

– Ленни, – сказала она грустным голосом, – как думаешь, способен ли кто-нибудь из нас ощутить совершенное счастье в этом мире?

– Что заставляет тебя спрашивать об этом, моя милая?

– Мне кажется, что я могла бы ощутить совершенное счастье, и все же…

– И что же?

– И все же мне кажется, что это никогда не случится. Сейчас я была бы совершенно счастлива, если бы не одно маленькое обстоятельство. Полагаю, ты не догадываешься, о чем я?

– Нет, мне хотелось бы, чтоб ты объяснила.

– Видишь, милый, с тех пор как родился наш сын, у меня на душе неспокойно. Особенно когда мы сидим втроем. И я не могу прогнать это чувство.

– Розамонда, я чувствую на руке своей влагу, а значит, ты плачешь.

Она сейчас же прижалась щекой к щеке мужа.

– Дорогой мой, – сказала она, нежно обнимая его, – милый, ведь ты никогда не видел нашего ребенка.

– Напротив, Розамонда, я вижу его твоими глазами.

– О, Ленни, я рассказываю тебе все, что могу, я делаю все, что в моих силах, чтобы осветить ужасную тьму, которая закрывает от тебя его прекрасное маленькое лицо. Но разве я смогу рассказать, как он смотрит? Смогу ли я описать тебе тысячи милых попыток, когда он впервые попытается заговорить? Бог был очень милостив к нам, но насколько же тяжелее сейчас, когда я для тебя больше, чем жена, сейчас, когда я мать твоего ребенка!

– И все же это горе не должно давить на тебя, ведь ты облегчила его для меня.

– Правда? Правда-правда? Ради этого стоит жить, Ленни! Мне приятно слышать, когда ты говоришь, что видишь моими глазами. Они всегда будут служить тебе – о, всегда! всегда! – и так верно, будто они твои собственные. На самую незначительную мелочь, на которую я смотрю с интересом, ты тоже будешь смотреть. С другим мужем у меня могли бы быть свои маленькие безобидные секреты, но с тобой, дорогой, иметь хоть одну тайную мысль – это все равно, что использовать твою слепоту в самых низких, самых жестоких целях. Я так люблю тебя, Ленни! Сейчас гораздо больше, чем когда мы только поженились… Никогда не думала, что так будет, но это так. Ты мне гораздо симпатичнее и гораздо дороже во всех отношениях. Но я постоянно говорю тебе об этом, не так ли? Тебе не надоело меня слушать? Нет? Ты уверен в этом? Точно-точно уверен? – Розамонда серьезно посмотрела на мужа с улыбкой на губах и слезами, все еще блестевшими в глазах. В этот момент ребенок слегка зашевелился в кроватке и отвлек ее внимание. Она поправила на нем одеяло, некоторое время молча наблюдала за ним, затем снова села на табурет у ног Леонарда. – Малыш повернулся к тебе. Рассказать тебе, как он выглядит, какая у него кровать и как обставлена комната?

Не дожидаясь ответа, она начала описывать внешность ребенка с удивительной наблюдательностью. Пока она говорила, к ней вернулось хорошее настроение, и на лице вновь появилось счастливое выражение. К тому времени, когда няня вернулась на пост, Розамонда с привычной живостью развлекала мужа разговором.

Когда они вернулись в гостиную, она села за рояль.

– Время вечернего концерта, – сказала она мужу, – иначе я опять буду говорить на запретную тему – о Миртовой комнате.

Она сыграла несколько любимых мелодий мужа – и под ее пальцами они оживали в причудливом сочетании их оригинального очарования и ее необычайного исполнения. Последним Розамонда сыграла вальс Вебера – любимое произведение Леонарда, которое она всегда оставляла для завершения вечернего представления.

Дольше обыкновенного звучали грустные финальные аккорды, но вдруг она встала и поспешно подошла к камину.

– Как вдруг стало холодно! – сказала она, опускаясь на колени на ковре и протягивая руки к огню.

– Правда? – удивился Леонард. – Я не чувствую никакой перемены.

– Может быть, я простудилась, а может быть, – прибавила она с тревожным смешком, – ветер, предшествующий появлению привидения северных комнат, подул на меня. Я почувствовала внезапный озноб, когда играла последние такты.

– Глупости, Розамонда! Ты просто переутомилась и перевозбудилась. Скажи горничной, чтобы она приготовила тебе горячего вина с водой, и не теряя времени ложись в постель.

Розамонда придвинулась ближе к огню.

– Хорошо, что я не суеверна, а то бы я подумала, что мне суждено повстречать привидение.

Глава IV

На краю пропасти

Первая ночь в Портдженне прошла без всякого шума и беспокойства. Никакое привидение ни во сне, ни наяву не тревожило Розамонду. Она проснулась по обыкновению веселая и здоровая и перед завтраком вышла в западный сад.

Небо было затянуто тучами, и ветер капризно менял направление. Во время прогулки Розамонда встретила садовника и спросила, что он думает о погоде. Тот ответил, что, может быть, к обеду опять пойдет дождь, но если только он не ошибется, завтрашний день будет жарким.

– Скажите мне, пожалуйста, – сказала Розамонда, – вы когда-нибудь слышали о Миртовой комнате?

В то утро она решила не упускать ни малейшего шанса разгадать тайну и опросить всех, и начала с садовника.

– Нет, госпожа, никогда не слышал, – ответил тот. – Но название очень подходящее, ведь мирт в изобилии растет в наших краях.

– А есть ли он на северной стороне дома? – Розамонда подумала, что может удастся узнать расположение комнаты по признакам снаружи здания. – Может, растет где-то под окнами?

– Я никогда не видел там ничего, кроме сорняков и мусора, – ответил садовник.

В это самое время раздался звонок к завтраку, и Розамонда вернулась в дом. Но она твердо решила после осмотреть северную часть сада, и если найдется там хоть намек на миртовый куст, комната, рядом с которой он растет, будет тут же открыта. Она сообщила этот план мужу. Он похвалил ее за находчивость, но признался, что не имеет большой надежды на успех, если садовник сказал, что там сплошные сорняки.

Только завтрак окончился, Розамонда позвонила в колокольчик и попросила вызвать садовника и приготовить ключи от северных комнат. Слуга мистера Фрэнкленда как раз принес утреннюю почту, и Розамонда с нетерпением взялась за письма, воскликнув:

– Штемпель Лонг-Бекли! Новости от викария!

Распечатав письмо, она с нетерпением прочла его, а потом вдруг уронила на колени. Лицо ее сияло.

– Ленни! В этом письме такие новости, которые с ума могут свести! У меня даже дыхание перехватило!

– Прочти его, – попросил мистер Фрэнкленд, – пожалуйста, прочти его вслух.

Розамонда стала читать дрожащим голосом. Доктор Ченнери сообщал прежде всего, что его послание к Тревертону осталось без ответа; но что несмотря на это, оно принесло такие результаты, каких никто никогда не мог предвидеть. Он приложил копию сообщения, полученного от его доверенного в Лондоне. Это был подробный отчет о беседе, состоявшейся между слугой мистера Тревертона и посыльным доктора Ченнери. Как оказалось, Шроул предал слова своего хозяина и предъявил разорванное письмо викария. Но затем он продемонстрировал копию плана дома и сообщил, что готов с ней расстаться за пять фунтов. Посыльный объяснил, что не имеет права выкупать документ, и посоветовал слуге мистера Тревертона подождать доверенного доктора Ченнери. После некоторых колебаний Шроул решил так и сделать. Доверенный доктора Ченнери тут же написал ему письмо, упомянув в постскриптуме, что видел план и убедился, что на нем действительно указано расположение дверей, лестниц и комнат с указанием их названий.

И теперь в письме мистеру и миссис Фрэнкленд викарий сообщал, что дальнейший ход действий остается на их полное усмотрение. Он уже скомпрометировал себя, безуспешно обратившись к Эндрю Тревертону, и решил, что не может рисковать, выражая свое мнение или давая какие-либо советы, теперь, когда дело приняло совершенно новый оборот. Он был уверен, что его молодые друзья придут к мудрому и правильному решению после того, как хорошенько обдумают этот вопрос во всех его аспектах. Так что он проинструктировал своего поверенного ничего не предпринимать, пока не будет известий от мистера Фрэнкленда.

– Указания! – воскликнула Розамонда, в сильном волнении скомкав письмо, как только дочитала его до конца. – Все наши указания могут быть написаны в одну минуту и прочтены в секунду. Что доктор понимает под словами: «обдумать хорошенько?» Конечно, мы заплатим пять фунтов стерлингов и пусть нам отправят план дома!

Мистер Фрэнкленд серьезно покачал головой.

– Это совершенно невозможно. Если ты задумаешься на минуту, моя дорогая, ты, конечно, поймешь, не может быть и речи о том, чтобы покупать у слуги документ, который он тайно добыл из библиотеки господина.

– О, милый, не говори этого! – умоляла Розамонда, потрясенная решением мужа. – Что плохого мы сделаем, если отдадим этому человеку его пять фунтов? Он только сделал копию плана – он ничего не украл.

– По моему мнению, он украл информацию, – заметил Леонард.

– Ну хорошо, – продолжала настаивать Розамонда, – но какой в том вред его хозяину? По моему мнению, он даже заслуживает того, чтобы у него украли информацию, раз у него не хватило вежливости послать ее викарию. Во что бы то ни стало план должен быть у нас. О, Ленни, пожалуйста, не качай головой! Он должен быть у нас, ты сам это знаешь. Что толку быть щепетильным со старым негодяем – я вынуждена называть его так, хотя он мой дядя, – который не хочет подчиняться общепринятым нормам общества? Нельзя относиться к нему как к человеку цивилизованному или разумному. Все знают, что он не в себе. Какая ему польза от плана северных комнат? И, кроме того, у него есть оригинал, так что его информация не украдена.

– Розамонда, Розамонда, – сказал Леонард, улыбаясь логике жены, – ты рассуждаешь точно иезуит.

Видя, что доводы ее не приносят пользы, Розамонда прибегнула к давно известному оружию женского пола – убеждению, и в конце концов добилась неохотного согласия мужа на компромисс. Он дал ей разрешение купить копию плана, но при одном условии. Итак, они договорились после отослать план обратно мистеру Тревертону, объяснив ему подробно, каким способом тот был добыт, и оправдывая свой поступок невозможностью получить его иначе, ведь сам мистер Тревертон утаил информацию, хотя любой другой ответил бы, посчитав вопрос за нечто само собой разумеющееся. Розамонда изо всех сил пыталась добиться отмены или изменения этого условия, но гордость мужа не позволила ему отступить.

– Я уже и так во многом нарушил свои убеждения, – сказал он, – и больше не собираюсь отступать. Если нам придется опуститься до покупки информации у слуги, то давай, по крайней мере, не дадим ему возможности объявить нас своими сообщниками. Напиши от моего имени поверенному доктора Ченнери и скажи, что мы готовы купить копию плана на том условии, которое я объявил и которое должно быть передано слуге Тревертона во всех подробностях.

– Ну а если слуга откажется, боясь потерять работу? – спросила Розамонда, нехотя подходя к письменному столу.

– Давай не будем волноваться, строя предположения. Давай подождем, что произойдет, и будем действовать соответственно. Когда ты будешь готова писать, то скажи мне, я продиктую текст. Мне хочется дать понять поверенному доктора, что мы соглашаемся на этот поступок, зная, во-первых, что с Эндрю Тревертоном нельзя вести дела в соответствии с принятыми в обществе обычаями, и зная, во-вторых, что документ, предлагаемый нам слугой, копия из печатной книги, и никак, прямо или косвенно, не связан с личными делами мистера Тревертона. Ты заставила меня пойти на компромисс, Розамонда, но теперь я должен оправдываться перед другими и перед самим собой.

Видя, что решение Леонарда было непоколебимо, Розамонда воздержалась от возражений. Она написала письмо под диктовку мужа. Когда оно было готово, а другие письма прочтены, мистер Фрэнкленд напомнил жене о ее намерении осмотреть северную часть сада и попросил взять его с собой. Он сознался, что готов бы заплатить в пять раз больше суммы, требуемой Шроулом за копию плана, если бы им удалось открыть Миртовую комнату без посторонней помощи и прежде, чем письмо к поверенному викария будет отправлено.

Супруги вышли в сад, и Розамонда убедилась, что нет ни малейшего шанса обнаружить хоть какой-то след мирта под одним из окон. Из сада они вернулись в дом и открыли дверь, ведущую в северный холл.

Им показали, куда упали ключи из рук миссис Джазеф, и где нашли ее саму, когда началась суматоха. По требованию мистера Фрэнкленда открыли дверь ближайшей к лестнице комнаты. Она представляла печальное зрелище запустения, пыли и мрачности. Несколько старых картин стояло у одной из стен, несколько потрепанных стульев громоздилось посреди комнаты, на каминной доске валялись осколки разбитых фарфоровых ваз, а в углу стоял прогнивший шкаф. Все эти немногочисленные реликвии были тщательно осмотрены, но ничего важного, ничего, хоть в малейшей степени способного прояснить тайну Миртовой комнаты, обнаружено не было.

– Осмотрим другие комнаты, Ленни? – спросила Розамонда, когда они вышли на лестничную площадку.

– Думаю, это бесполезно. Наша единственная надежда разгадать тайну – это искать ответ именно в Миртовой комнате, и ни в какой другой. Нам придется тщательно все осмотреть, может, даже разобрать пол и стены. Это реально сделать в одной комнате, но не в шестнадцати. Пока мы обречены блуждать без ориентиров и подсказок. Но попробуем выяснить хоть что-то. Пол на лестничной площадке был пыльным? Нет ли на нем следов после визита миссис Джазеф, которые могли бы привести нас к нужной двери?

Они тщательно осмотрели лестничную площадку и коридор, но никаких следов обнаружить не удалось. Когда-то давно на пол постелили ковровую дорожку, и она была настолько рваная, потрепанная и прогнившая от времени, чтобы пыль не могла лечь на нее ровно. Кое-где на досках были вмятины, и слуга мистера Фрэнкленда предположил, что их мог оставить носок или каблук ботинка, но они располагались так далеко друг от друга, что никаких выводов из их расположения сделать было нельзя.

Потратив более часа на осмотр северной стороны дома, Розамонда вынуждена была признать: слуги оказались правы, когда, открыв дверь в холл, предсказали, что она ничего не обнаружит.

– Придется отправлять письмо, Ленни, – сказала она, когда они вернулись в столовую.

– Делать нечего, – согласился ее муж. – Вели отвезти письмо на почту и не будем больше говорить об этом.

В тот же день письмо было отправлено. Учитывая отдаленность Портдженны и в то время еще недостроенную железную дорогу, должно было пройти два дня, прежде чем можно было надеяться на ответ из Лондона. Почувствовав, что для Розамонды будет лучше, если это ожидание пройдет вне дома, мистер Фрэнкленд предложил совершить небольшое путешествие вдоль побережья, известного своей живописностью. Это предложение было немедленно реализовано. Молодая чета покинула Портдженнскую Башню и вернулась только к вечеру второго дня.

Утром третьего дня, когда Леонард и Розамонда зашли в столовую, их уже ждал долгожданный ответ от поверенного викария. Шроул решил принять условие мистера Фрэнкленда, во-первых, потому что, по его мнению, только сумасшедший человек мог отказаться от пяти фунтов стерлингов; во-вторых, он полагал, что хозяин слишком зависит от него, чтобы прогнать; и, в-третьих, если мистер Тревертон все же и уволит его, он не настолько привязан к этому месту, чтобы волноваться о его потере. Таким образом, сделка была заключена за пять минут, и в подтверждение тому – копия плана, приложенная к письму!

Розамонда дрожащими руками разложила на столе лист, несколько мгновений внимательно рассматривала его и наконец приложила палец к квадрату, обозначавшему положение Миртовой комнаты.

– Вот она! – воскликнула она. – О, Ленни, как бьется мое сердце! Первая, вторая, третья, четвертая – четвертая дверь ведет в Миртовую комнату!

Она сейчас же хотела послать за ключами от северных комнат, но Леонард настоял, чтоб они позавтракали. Несмотря на его уговоры, ела Розамонда так быстро, что уже через десять минут держала мужа за руку и вела к лестнице.

Предсказание садовника о перемене погоды сбылось: стояла жара – тяжелая и удушающая. Одно белое туманное облако тонко раскинулось по небу, уходя к морю на горизонте. Солнечный свет лился бледно и трепетно, листья цветов и деревьев были неподвижны, домашние животные сонно лежали в тенистых углах. Случайные звуки разносились тяжело и громко в этой вялой, безвоздушной тишине, которую жара, казалось, удерживала над землей. Даже в комнате для слуг обычная суета утренней работы была приостановлена. Когда Розамонда заглянула туда, направляясь в комнату экономки за ключами, женщины обмахивались веерами, а мужчины сидели, сняв пиджаки. Все они говорили о жаре и сходились на том, что для июня такой день – что-то небывалое.

Розамонда взяла ключи, отклонила предложение экономки сопровождать ее и, проведя мужа по коридорам, отперла дверь в северный холл.

– Как здесь неестественно холодно! – сказала она, когда они вошли в пустынное помещение.

У подножия лестницы она остановилась и крепче взяла мужа за руку.

– Что случилось? – спросил он. – Не этот ли внезапный холод так действует на тебя?

– Нет, нет, – поспешно ответила Розамонда. – Я слишком взволнована, чтобы чувствовать жару или прохладу, как я могла бы чувствовать их в другое время. Но, Ленни, если предположить, что твоя догадка насчет миссис Джазеф верна?

– И что ж?

– Не окажется ли, что тайна Миртовой комнаты касается моего отца или моей матери и что нам не следует знать? Об этом я подумала, когда миссис Пентрит предложила мне сопровождать нас, и это заставило меня отказаться от ее предложения.

– Не менее вероятно, что тайна может быть чем-то, что мы как раз должны знать, – ответил мистер Фрэнкленд после минутного размышления. – Во всяком случае, моя идея относительно миссис Джазеф не больше чем безосновательное предположение. Впрочем, Розамонда, если у тебя есть какие-то сомнения…

– Нет! Что бы там ни было, Ленни, мы не можем сейчас вернуться. Дай мне свою руку. Мы вместе разгадывали эту тайну, и вместе дойдем до конца.

И Розамонда пошла вверх по лестнице, ведя за собой мужа. На площадке она снова посмотрела на план и убедилась, что правильно догадалась о расположении Миртовой комнаты. Она сосчитала двери до четвертой, достала из связки ключ с номером IV и вставила его в замок.

Прежде чем повернуть его, она остановилась и оглянулась на мужа. Он стоял рядом с ней, его терпеливое лицо было обращено к двери. Розамонда положила правую руку на ключ, медленно повернула его в замке, левой рукой дотянулась до мужа и замерла.

– Не знаю, что со мной, – прошептала она. – Я будто боюсь открыть эту дверь.

– Твоя рука холодна, Розамонда. Давай подождем. Закрой дверь. Отложим это на другой день.

Говоря это, Леонард чувствовал, как пальцы Розамонды сильнее и сильнее сжимались на его руке. Затем на мгновение – одно затаившее дыхание мгновение, которое никогда не забыть, – наступила полная тишина. И тут он услышал резкий треск открывающейся двери, почувствовал, как его повлекли вперед, заметил, как изменился воздух, – они с Розамондой были в Миртовой комнате.

Глава V

Миртовая комната

Через большое квадратное окно, покрытое полувековой грязью, пробивался тусклый желтый свет. Всюду пыль: подлетающая в воздухе, перекатывающаяся по полу. Выцветшие красные обои. Брошенные в беспорядке столы и стулья. Высокий черный книжный шкаф с открытой дверцей, наполовину слетевшей с петель. Постамент, у ног которого валяется разбитый бюст. Потолок, потемневший от пятен, и пол, побелевший от пыли. Вот такой была Миртовая комната, когда Розамонда впервые вошла в нее, ведя за руку мужа.

Сделав несколько шагов, Розамонда остановилась. Напряженная до предела, она ожидала появления в зловещей тишине, в тоскливом одиночестве, смутного Нечто, которое может находиться в комнате, которое может возникнуть перед ней, которое может издать звук позади нее, которое может внезапно коснуться ее сверху, снизу, с любой стороны. Минуту или больше она ждала, затаив дыхание, но никаких появлений, звуков или прикосновений. Тишина и одиночество хранили свою тайну.

Розамонда оглянулась на мужа. Его лицо, всегда умиротворенное, выражало теперь сомнение и беспокойство. Одна рука его была вытянута вперед в тщетной попытке коснуться чего-то, что могло бы дать ему подсказку о новом месте. Выражение лица и движения его, немой призыв, обращенный к жене, вернули Розамонде самообладание. Глаза молодой женщины, еще мгновение назад с таким недоверием смотревшие на унылое зрелище запустения и разрухи, теперь с нежностью смотрели на мужа. Она быстро схватила его за протянутую руку и, прижав ее к себе, сказала:

– Не делай так, любимый! Ты будто забыл, что я с тобой, и кажешься человеком, оставленным без помощи. Зачем тебе касаться предметов, когда у тебя есть я? Ты слышал, как я открыла дверь, Ленни? Ты знаешь, что мы в Миртовой комнате?

– Что ты увидела, Розамонда, когда распахнула дверь? Что ты видишь теперь? – спросил Леонард быстрым и порывистым шепотом.

– Ничего, кроме пыли, грязи и запустения. Самое одинокое болото в Корнуолле выглядит не так мрачно, как эта комната, но здесь нет ничего, что бы могло напугать нас – кроме нашего собственного воображения – или чем-то угрожать нам.

– Отчего ты так долго не заговаривала со мной?

– Я испугалась, войдя в комнату, но не того, что увидела, а лишь собственных причудливых представлений, что могу увидеть. Я, как ребенок, боялась, что вдруг что-нибудь выйдет из стены или появится из-под пола, одним словом, я боялась, сама не знаю чего. Теперь я преодолела страх, но мрачный вид этой комнаты все еще влияет на меня. Чувствуешь ли ты это?

– Я чувствую, – ответил он с тревогой, – будто ночь, всегда стоящая пред моими глазами, сделалась теперь темнее, чем когда-либо. Где мы сейчас стоим?

– У самой двери.

– Достаточно ли прочен пол, чтобы ходить по нему?

– Совершенно прочен, – ответила Розамонда, – иначе он не выдержал бы всей мебели. Давай пройдемся по комнате. – С этими словами она медленно подвела его к окну.

– Мне кажется, что свежий воздух стал ближе ко мне, – сказал Леонард, обращая лицо к одному из разбитых стекол. – Что теперь перед нами?

Розамонда подробно описала ему окно, и Леонард небрежно отвернулся от него, как будто эта часть комнаты не представляла интереса. Розамонда все еще стояла у окна, будто ожидая дуновения ветра. Недолгое молчание нарушил вопросом Леонард:

– Что ты сейчас делаешь?

– Я смотрю сквозь разбитое стекло и пытаюсь подышать свежим воздухом. За окном тень от дома ложится на одинокий сад, но от него не веет прохладой. Я вижу высокую траву и дикие цветы, переплетающиеся между собой. Недалеко от окна растет дерево, и листья его будто лишены всякого движения. Вдали слева виднеется белое море и тоненькая полоска песка, дрожащая от желтого зноя. Не видно облаков или голубого неба. Туман гасит яркость солнечного света и не пропускает ничего, кроме его свечения. В небе словно копится что-то угрожающее, и земля, кажется, знает это!

– Но комната, комната! – сказал Леонард, отводя ее от окна. – Не важен вид за окном, расскажи мне, на что похожа комната. Я не успокоюсь, Розамонда, пока ты не опишешь мне ее в подробностях.

– Сейчас, милый. Ты знаешь, что можешь рассчитывать на самое подробное описание. Вот только я сомневаюсь, с чего начать, и как убедиться, что ты увидишь вещи наиболее достойные внимания. У стены стоит старый диван, недалеко от окна. Я сниму передник и вытру с дивана пыль, так что ты сможешь устроиться поудобнее и послушать мое описание. Прежде всего, я полагаю, ты хочешь знать, насколько велика комната?

– Да, начни с этого. Попробуй сравнить ее с любой комнатой, которая была мне знакома до того, как я потерял зрение.

Розамонда огляделась, отошла к камину и медленно прошла вдоль стены, считая шаги. Вышагивая по грязному полу, она с детским удовольствием разглядывала розочки на своих домашних туфельках, приподнимала от пыли яркое муслиновое платье, демонстрируя причудливую вышивку на подъюбнике и блестящие чулки, которые облегали ее маленькие ступни и лодыжки, как вторая кожа. Она двигалась сквозь уныние, запустение, мрачную разруху, окружавшую ее, – очаровательный и живой контраст молодости, здоровья и красоты с мертвым мраком.

Она с минуту подумала и потом сказала:

– Помнишь, Ленни, голубую гостиную в доме твоего отца? Мне кажется, что эта комната так же велика, если не больше.

– Какие здесь стены? – спросил Леонард, положив руку на стену позади себя. – Кажется, они оклеены обоями?

– Да, красными выцветшими обоями, за исключением одной стороны, где полосы были оторваны и брошены на пол. По низу стены обшиты деревом. Панели потрескались во многих местах, и в них дыры, которые, похоже, проделали крысы и мыши.

– Есть ли на стенах какие-нибудь картины?

– Нет. Над камином висит пустая рама. А напротив – то есть прямо над тем местом, где я сейчас стою, – висит маленькое треснувшее зеркало, по обе стороны от него поломанные подсвечники. Над ним голова оленя с рогами, между рогами густая паутина. Из остальных стен торчат большие гвозди, но с них свисает только паутина и никаких картин. Теперь ты представляешь, какие здесь стены. Что дальше? Пол?

– Думаю, Розамонда, мои ноги уже рассказали мне, каков здесь пол.

– Возможно, они рассказали тебе, что он не покрыт ковром, но я могу кое-что добавить. Он неровный и в центре комнаты углубление. Он покрыт толстым слоем пыли, которая разносится ветром и образует странные волны. Ленни! Если мы ничего не обнаружим сегодня, то завтра придется снять эти доски. А пока я продолжу рассказывать о комнате. Ты уже знаешь, какого она размера, какое здесь окно, какие стены и какой пол. Есть ли еще что-нибудь, прежде чем мы перейдем к мебели? О да! Потолок. Я не могу хорошо разглядеть его, потому что он слишком высок. Вижу только большие трещины и пятна, и что штукатурка обвалилась в нескольких местах. По центру его висят две цепи, вероятно, когда-то там была люстра. Карниз запачкан, и я не могу различить, что на нем изображено. Ленни, тебе удалось представить эту комнату?

– Конечно, моя милая. Ты описала мне ее так же ясно, как описываешь все, что видишь. Теперь мы можем посвятить себя цели, ради которой сюда пришли.

При этих словах улыбка исчезла с лица Розамонды. Она подошла к мужу, положила руку ему на плечо и сказала шепотом:

– Когда мы открыли первую комнату, то начали с осмотра мебели. Мы думали, что тайна Миртовой комнаты может быть связана со спрятанными ценностями, которые были украдены, или бумагами, которые должны были быть уничтожены, или свидетельствами какого-то преступления. Может быть, и здесь осмотрим мебель?

– А много ее, Розамонда?

– Больше, чем было в той комнате.

– Больше, чем можно осмотреть за одно утро?

– Нет, времени нам хватит.

– Тогда начни с мебели, если нет лучшего плана. В этой ситуации я всего лишь беспомощный советчик и должен оставить ответственность за принятие решения на твоих плечах. Ты – глаза, которые смотрят, и руки, которые ищут; и, если тайна, от которой миссис Джазеф предостерегла тебя, может быть найдена простым осмотром мебели, ты раскроешь ее.

– И ты узнаешь ее, Ленни, сразу же! Мне не нравится, когда ты говоришь так, будто есть разница или превосходство моего положения над твоим. Итак, дай мне подумать. С чего мне начать? С высокого книжного шкафа напротив окна? Или со старого грязного письменного стола в нише за камином? Это самая большая мебель, какая только есть в комнате.

– Начни со шкафа.

Розамонда сделала несколько шагов вперед, но вдруг остановилась и посмотрела на противоположный конец комнаты.

– Ленни, я забыла одну вещь, когда описывала тебе стены. В комнате есть еще две двери, кроме той, через которую мы вошли. Сейчас я стою спиной к окну, и обе они справа от меня. Каждая из этих дверей на одинаковом расстоянии от угла, и каждая одинаковой величины и вида. Как ты думаешь, надо узнать, куда они ведут?

– Непременно. Но есть ли ключи в замках?

Розамонда подошла ближе к дверям и ответила утвердительно.

– Тогда открой их, – сказал Леонард и тут же прибавил: – Постой! Не в одиночку. Возьми меня с собой. Я не хочу сидеть здесь, оставив тебя одну, пока ты открываешь эти двери.

Розамонда вернулась к мужу и повела его к двери, которая была дальше от окна.

– А что, если за ней скрывается что-то ужасное?! – спросила она, слегка дрожа, и протянула руку к ключу.

– Скорее всего, она просто ведет в соседнюю комнату.

Розамонда резко распахнула дверь. Муж ее был прав – еще одна комната.

Они подошли ко второй двери. Розамонда раскрыла ее, заглянула внутрь и вдруг вздрогнула, резко отпрянула назад и с силой захлопнула дверь, издав слабый возглас отвращения.

– Не пугайся, Ленни, – сказала она, отводя мужа от двери. – Эта дверь ведет в пустой шкаф. Вот только по стенам его ползают отвратительные коричневые существа. Пойдем же, я провожу тебя до дивана, и мы узнаем, что находится в книжном шкафу.

Раскрыв дверцу верхней части шкафа, едва державшуюся на петлях, Розамонда обнаружила только пустоту. На каждой полке было одинаковое количество пыли и грязи, никакого следа книг и ни одного клочка бумаги.

Нижняя часть книжного шкафа была разделена на три отделения. В замке одного из них оставался ржавый ключ. Розамонда с некоторым трудом провернула его и заглянула внутрь: колода игральных карт, коричневых от грязи, рваный кусок ткани, сломанный штопор, лебедка от удочки, несколько обрубков табачных трубок, несколько старых бутылочек из-под лекарств и песенник со следами собачьих зубов. Вот и все, что она нашла. Описав мужу каждый предмет, Розамонда перешла ко второму отделению, дверца которого была не заперта. Внутри обнаружилось нескольких кусков почерневшей шерсти и футляр от ювелирного украшения.

Третья дверца оказалась заперта, но к ней подошел ключ от первой. Тут лежала только одна вещь – небольшой деревянный ящик, обвязанный лентой, оба конца которой были скреплены печатью. Розамонда описала шкатулку мужу и спросила его, имеет ли она право, по его мнению, сломать печать.

– Посмотри, нет ли какой надписи на крышке? – предложил он.

Розамонда поднесла ящик к окну, сдула с него пыль и на куске пергамента, приклеенного к крышке, прочла: «Бумаги. Джон Артур Тревертон. 1760».

– Думаю, ты имеешь право открыть эту шкатулку, – решил Леонард. – Если бы эти бумаги были важны, то едва ли ваш отец оставил бы их в старом шкафу.

Розамонда сломала печать, потом, не раскрывая ящика, посмотрела с нерешительным видом на мужа и сказала:

– Мне кажется, что это пустая трата времени. Как коробка, которую не открывали с тысяча семьсот шестидесятого года, может помочь нам раскрыть тайну миссис Джазеф и Миртовой комнаты?

– Но точно ли ее не раскрывали с тех пор? – заметил Леонард. – Не могли ли ее запечатать гораздо позже 1760 года? Посмотри, нет ли какой-нибудь надписи на ленте или какого-нибудь знака на печати?

– На печати ничего нет, кроме цветка, похожего на незабудку. На ленте я не вижу даже следа чернил… Кто угодно мог открывать эту шкатулку, потому что замок не удерживает крышку – дерево настолько прогнило, что выпала скоба.

Шкатулка оказалась полна бумаг. На верхней пачке было написано: «Расходы на выборы. Я победил с перевесом в четыре голоса. Цена – пятьдесят фунтов за каждый. Дж. А. Тревертон». На следующей пачке никаких пометок не было. Розамонда прочла на первой странице: «Ода на день рождения, адресованная Меценату нового времени в его поэтическом уединении в Портдженне». Дальше шли перевязанные бечевкой старые счета, записки, пригласительные билеты, рецепты и листки из букмекерских контор. На дне шкатулки лежал тонкий лист бумаги, видимая сторона которого была совершенно пустой. Розамонда взяла его и рассмотрела несколько букв и чернильных линий, пересекающих друг друга в разных направлениях. Она описала мужу все найденные бумаги и их содержание, и он объяснил ей, что эти линии и буквы представляли собой какую-то математическую задачу.

– Книжный шкаф нам ничем не помог, – сказала Розамонда, укладывая бумаги обратно в шкатулку. – Что ж, приступим к письменному столу, стоящему у камина?

– Как он выглядит, Розамонда?

– У него два ряда ящиков с каждой стороны, и он очень старомодный. Столешница его наклоняется к низу, как у очень большого бюро.

– Может, она открывается?

Розамонда подошла к столу, осмотрела его и попробовала поднять столешницу.

– Она, должно быть, открывается, потому что я вижу замочную скважину. Но ключа нет. И все ящики тоже заперты. Хотя столешница, кажется, держится едва-едва, и кто-нибудь посильнее меня мог бы открыть ее, как я открыла шкатулку. Позволь мне подвести тебя к столу, дорогой: он может поддаться твоей силе, но не моей.

Она осторожно расположила руки Леонарда под выступ, образуемый крышкой. Он приложил все свои силы, чтобы поднять ее, но на этот раз дерево оказалось крепким и замок хорошо держался, так что все усилия Леонарда были напрасными.

– Не послать ли за рабочим? – спросила Розамонда с разочарованным видом.

– Если стол кажется тебе ценным, то вызови его, – ответил ее муж. – Если нет, то любой откроет и столешницу, и ящики при помощи отвертки и молотка.

– Если так, то жалко, что мы не захватили с собой инструменты. Ведь единственная ценность стола заключается в секретах, которые он может от нас скрывать. И я не успокоюсь, пока мы не узнаем, что он скрывает.

Проговорив это, Розамонда взяла мужа за руку и снова проводила его к дивану. Проходя мимо камина, Леонард почувствовал под ногами камень и инстинктивно протянул вперед руку. Пальцы его коснулись мраморной плиты с барельефом. Он остановился и спросил, что это.

– Это барельеф, – ответила Розамонда, – который я сначала не заметила. Он не очень большой и не особенно красивый, на мой вкус. Насколько я могу судить, тут изображено…

Леонард остановил ее:

– Позволь моим пальцам самим понять, что же на нем изображено.

Он провел краешками пальцев по барельефу – Розамонда с молчаливым любопытством следила за малейшими его движением, – подумал немного и сказал:

– Кажется, в правом углу фигура сидящего человека? А в левом углу скалы и деревья?

Жена нежно посмотрела на него и, тихо улыбнувшись, сказала:

– Бедный мой друг! Твой сидящий человек – миниатюрная копия со знаменитого изображения Ниобеи[5] с ребенком; твои скалы – это мраморные облака; твои деревья – стрелы, пущенные невидимым Юпитером или Аполлоном, или другим языческим богом. Ах, Ленни, Ленни! Ты не можешь доверяться своим прикосновения так, как доверяешься мне!

Тень досады пробежала по лицу Леонарда, но исчезла, как только Розамонда снова взяла его за руку. Он тихо привлек жену к себе, поцеловал в щеку и сказал:

– Да, твоя правда, Розамонда. Единственный друг, не изменяющий мне в моей слепоте, – это моя жена.

Заметив, что Леонард загрустил, и почувствовав, что он думает о тех днях, когда наслаждался благословением зрения, Розамонда усадил мужа на диван и вернулась к тайне Миртовой комнаты.

– Где мне искать дальше, дорогой? – спросила она. – Книжный шкаф мы уже осмотрели. С письменным столом придется подождать. – Она огляделась вокруг и пошла в сторону камина. – Ленни, кажется, я кое-что заметила.

Она подошла к нише за камином, симметричной той, в которой стоял стол. Там обнаружился узкий, шаткий столик из красного дерева – самый хлипкий, самый дешевый, самый неприметный предмет мебели во всей комнате. Розамонда презрительно вытолкнула его ногой на свет. Он со скрипом выкатился вперед на неуклюжих старомодных колесиках.

– Ленни, я нашла еще один стол. Жалкий, унылый и затерянный в углу. Я выдвинула его к свету и обнаружила, что в нем есть ящичек. – Она сделала паузу, безуспешно пытаясь открыть его. – Снова замок! Даже эта жалкая вещь против нас! – воскликнула Розамонда нетерпеливо и сердито толкнула стол рукой. Он покачнулся на своих хрупких ножках и упал на пол – упал так тяжело, словно был вдвое большего размера, и грохот от его падения разнесся эхом по северной части дома.

Розамонда побежала к мужу, который в беспокойстве вскочил со своего места, и объяснила ему, что случилось.

– Ты говорила, что это маленький столик, – заметил с изумлением Леонард, – а звук был, словно упал большой и тяжелый предмет мебели!

– Да, судя по всему, в ящике лежит что-то тяжелое.

Розамонда подошла к столику и, подождав несколько мгновений, чтобы пыль, которую подняло падение, и которая все еще висела густыми ленивыми облаками, успела рассеяться, опустилась на корточки и осмотрела его. От края до края столешницы шла трещина, а замок оказался выломанным из креплений.

Тогда Розамонда аккуратно подняла столик, выдвинула ящик и, заглянув в него, сказала мужу:

– Я так и знала! Я знала, что в ящике должно быть что-то тяжелое. Он полон кусков медной руды. Помнишь образцы моего отца, Ленни, из шахты Портдженны. Погоди! Мне кажется, я чувствую что-то еще, в самой глубине ящика.

Она достала маленькую круглую рамку из черного дерева. Задняя ее деревянная крышка, которая прижимала картину, отошла в результате падения, и Розамонда увидела краешек в несколько раз сложенных листов. Она вытащила их, положила на стол, не разворачивая, поправила деревяшку и повернула рамку, чтобы посмотреть на изображение.

Это оказался написанный маслом, потемневший, но не слишком пострадавший от времени портрет женщины.

Розамонда вздрогнула и поспешно направилась к мужу с картиной в руках.

– Ну, что ты нашла? – спросил он, заслышав ее шаги.

– Картину, – туманно ответила она, остановившись, чтобы еще раз взглянуть на нее.

Чуткий слух Леонарда уловил перемену в голосе жены, и полушутливо, полусерьезно он спросил:

– Тебя, кажется, она напугала?

– Есть в ней кое-что пугающее. Кое-что, на мгновение заставившее меня похолодеть, хотя день жаркий. Помнишь, в ночь нашего приезда служанка рассказывала нам о привидении северных комнат?

– Конечно, помню.

– Ленни, ее описание и портрет, который я держу в руках, полностью совпадают. Вьющиеся волосы. Ямочка на каждой щеке. Белые ровные зубы. И та коварная, злая, роковая красота, которую девушка пыталась описать, и действительно описала, когда сказала, что она была ужасно красива!

Леонард улыбнулся и ответил спокойно:

– Какое у тебя пылкое воображение, моя милая!

– Воображение! – пробормотала Розамонда. – Как можно говорить о воображении, когда я вижу это лицо, когда я чувствую… – Она вздрогнула и, поспешно вернувшись к столу, положила картину на него лицом вниз. В этот момент ее внимание привлек сложенные листы бумаги. – Возможно, тут есть какая-то информация о портрете.

Время близилось к обеду. Жара еще удушливее висела в воздухе, и всеобщая неподвижность и напряженность была еще ощутимее, когда Розамонда начала разворачивать листы. Она аккуратно разгладила их на столе, затем снова взяла в руки и посмотрела на первую строчку.

В ней было всего три слова. И это было не описание картины. Это было письмо. И слова эти заставили Розамонду вздрогнуть и побледнеть. Не пытаясь читать дальше, она поспешно перевернула лист, в поисках окончания послания.

Последняя строка была внизу третьей страницы. Но еще на второй странице она обнаружила две подписи. Розамонда взглянула на первую из них, снова вздрогнула и вернулась к началу письма.

Строчку за строчкой, слово за словом, она вчитывалась в написанное. Лицо ее становилось все мрачнее, по нему разливалась тусклая белизна. Когда она дошла до конца третьей страницы, рука, в которой она держала письмо, опустилась. Розамонда медленно повернула голову к Леонарду. В таком положении она и замерла – ни одна слезинка не увлажнили ее глаз, ни одна черта не изменилась в ее лице, ни одно слово не сорвалось с ее губ, ни одно движение не пошевелило ее тело – в таком положении она стояла, со скомканным роковым письмом в холодных пальцах, глядя неподвижно, безмолвно, бездыханно на своего слепого мужа.

Он сидел, как и за несколько минут до этого, скрестив ноги, сцепив руки перед собой, с ожиданием повернув голову в ту сторону, откуда он в последний раз слышал голос жены. Но через несколько мгновений он заметил напряженную тишину, повисшую в комнате. Он переменил позу, прислушался, беспокойно поворачивая голову из стороны в сторону, а затем позвал:

– Розамонда!

При звуке его голоса губы Розамонды зашевелились, пальцы крепче сжали бумагу, но она не сделала ни шага вперед, не сказала ни слова.

– Розамонда!

Снова губы ее зашевелились, на пустую белизну лица набежала тень. Она сделала шаг вперед, взглянула на письмо и опять остановилась.

Не услышав ответа, Леонард, удивленный и встревоженный, поднялся с места. Размахивая в воздухе беспомощными, блуждающими руками, он прошел вперед несколько шагов. На его пути стоял стул, но он не коснулся его рукой, а резко врезался коленом.

С губ Розамонды сорвался крик, словно боль от удара перешла от мужа к ней самой. Через мгновение она была рядом с ним.

– Ты не сильно ушибся, Ленни?

– Нет, нет, – ответил он, дотрагиваясь до колена, но Розамонда уже приложила к месту ушиба свою руку, и, стоя на коленях, прижалась головой к его ногам в странной нерешительной робости. Он положил руку ей на плечо.

От этого прикосновения в глазах ее появились слезы и медленно потекли по щекам.

– Я подумал, ты меня бросила. Наступила такая тишина, что мне показалось, что ты вышла из комнаты.

– Давай выйдем из нее вместе.

Силы, казалось, оставили Розамонду. Голова ее упала на грудь, письмо выпало из пальцев.

– Ты устала, дорогая? Твой голос звучит устало.

– Я хочу уйти из этой комнаты, – ответила жена все тем же слабым голосом. – Колено не болит? Ты можешь идти?

– Конечно, с ногой все в порядке. Если ты устала, Розамонда, – а я знаю, что ты устала, хотя и не хочешь в этом признаться, – то, чем скорее мы уйдем отсюда, тем лучше.

Розамонда, казалось, не слышала его последних слов. Ее пальцы лихорадочно терли шею и грудь; два ярко-красных пятна выступили на бледных щеках; ее глаза были устремлены на письмо, лежавшее на полу; и она заколебалась, прежде чем поднять его. Несколько секунд она ждала, стоя на коленях, пристально глядя на письмо, отвернув голову от мужа, затем встала и подошла к камину. Среди пыли, пепла и прочего мусора она заметила несколько клочков бумаги. На вытянутых руках она держала письмо, готовая разорвать его, но отпрянула назад. При взгляде на мужа у нее вырвалось слабое невнятное восклицание, полувздох, полувсхлип:

– О нет, нет! Никогда, никогда, Ленни. Будь что будет!

– Ты со мной говоришь, Розамонда?

– С тобой, милый. Я говорила…

Она сделала паузу и, дрожащими пальцами, снова сложила листы, точно в тот вид, в котором их нашла.

– Где ты? – спросил Леонард. – Твой голос снова звучит в другом конце комнаты. Где ты?

Розамонда, раскрасневшаяся, дрожащая и заплаканная, бросилась к мужу, взяла его за руку и, без малейшего колебания и без малейшего признака нерешительности на лице, вложила письмо ему в руку.

– Возьми это, Ленни, – сказала она, смертельно побледнев, но не теряя твердости. – Возьми и попроси меня прочитать тебе это письмо, как только мы выйдем из Миртовой комнаты.

– Что это за письмо?

– Я нашла его в этой комнате, – ответила Розамонда с глубоким вздохом облегчения.

– В нем что-то важное?

Вместо ответа, Розамонда вдруг прижалась у груди мужа и со всей пылкостью своей импульсивной натуры, задыхаясь от страсти, покрыла его лицо поцелуями.

– Тише, тише, – говорил Леонард улыбаясь. – Ты меня задушишь.

Молодая женщина отступила на шаг и, положив руки на плечи мужа, в молчании смотрела на него несколько минут.

– О, мой ангел, – прошептала она с нежностью, я отдала бы все на свете, чтоб только узнать, насколько ты любишь меня.

– Конечно, ты это узнаешь, – ответил Леонард смеясь.

– Да, скоро узнаю, – ответила она так тихо, что почти нельзя было расслышать этих слов.

Приняв изменение в ее голосе за верный признак усталости, Леонард протянул руку и попросил вывести его из комнаты. Розамонда безмолвно повиновалась, и они направились к двери.

Глава VI

Открытие тайны

Пока они шли к жилой части дома, Розамонда не упоминала письмо, которое она вложила в руки мужа.

Все ее внимание, казалось, было теперь устремлено на то, чтобы заботливо осматривать каждый клочок пола, по которому шел Леонард, убедиться, что тот ровный и безопасный. Всегда осторожная и заботливая во время прогулок с мужем, теперь она почти абсурдно стремилась оградить его от малейшей возможности несчастного случая. Когда они вышли на лестницу из Миртовой комнаты, она настояла, чтобы Леонард шел ближе к стене. Когда они спустились до середины, она остановилась, чтобы спросить, не болит ли у него колено, которым он ударился о стул. На последней ступеньке она снова заставила его остановиться и подождать, пока она уберет остатки старого коврика, опасаясь, что он споткнется. Идя через северный холл, она попросила его взять ее за руку и опереться на нее, потому что была уверена, что его колено еще не совсем оправилось. Даже на короткой лестнице, соединявшей вход в холл с коридорами, ведущими в западную часть дома, она дважды останавливалась, указывая более прочные ступени, поскольку, по ее мнению, лестница была опасно изношена в нескольких местах. Он добродушно посмеялся над ее чрезмерным стремлением избавить его от опасности споткнуться и спросил, какова вероятность, что со столь многочисленными остановками они успеют вернуться на западную сторону дома к обеду. Но его шутка не заставила ее рассмеяться. Она лишь ответила, что не бывает слишком много заботы. И дальше они шли молча, пока не добрались до комнаты экономки.

Оставив мужа у двери, Розамонда отдала ключи миссис Пентрит.

– Боже мой! – воскликнула экономка, – Вы выглядите совершенно измученной дневной жарой и спертым воздухом старых комнат. Могу ли я принести стакан воды или дать бутылочку с нюхательной солью? – Выслушав отказ Розамонды, она спросила, вешая связку ключей: – Позвольте узнать, госпожа, нашли ли вы что-нибудь в северных комнатах?

– Несколько старых бумаг и больше ничего.

– Позвольте мне еще спросить. Что отвечать, если приедет кто-то из знатных соседей сегодня?

– Мы заняты, – коротко ответила Розамонда. – Кто бы там ни был, мы оба заняты. – С этими словами она вышла из комнаты.

С тем же вниманием и заботой, которые Розамонда проявила по дороге в комнату экономки, она повела мужа по западной лестнице. Дверь в библиотеку оказалась открытой, и они прошли через нее в гостиную, которая была просторнее и прохладнее остальных комнат. Проводив Леонарда к креслу, Розамонда вернулась в библиотеку и взяла со стола поднос с графином воды и стаканом.

– Я могу не только испугаться, но и упасть в обморок, – пробормотала она себе под нос, направляясь в гостиную.

Поставив воду на столик в углу, она бесшумно заперла дверь, ведущую в библиотеку, затем дверь, ведущую в коридор. Леонард, услышав ее шаги, позвал ее присесть рядом. Она нежно погладила его по щеке и уже собиралась что-то ответить, как вдруг случайно увидела свое отражение в висящем на стене зеркале. Вид бледных щек и испуганных глаз заставил ее замолчать. Она поспешила к окну, чтобы поймать хоть глоток воздуха, который мог доноситься с моря.

Знойный туман все еще скрывал горизонт. Но уже можно было рассмотреть бесцветную поверхность воды, медленно вздымающуюся время от времени одной огромной монотонной волной, которая плавно и бесконечно накатывала, пока не терялась в неясности тумана, затихая ближе к берегу. С пляжа не доносилось ни звука, кроме быстрых ударов и тихих всплесков. Нигде на берегу не было видно ни одной человеческой фигуры, ни один парус не вырисовывался тенью в морской жаре, ни одно дуновение воздуха не шевелило листья вьюнков, обвивавших стену дома, и не освежало поникшие цветы на окнах. Лишь летние насекомые жужжали на террасе перед домом. Розамонда с минуту посмотрела на этот утомительный, однообразный вид и отошла от окна. Леонард снова заговорил с ней:

– Скажи же мне, что за важность заключается в этой бумаге? – спросил он, вынимая письмо и с улыбкой разворачивая его. – Тут, вероятно, кроме чернил, есть еще какая-то ценность или банкнота баснословной суммы?

Сердце Розамонды заныло, когда Леонард раскрыл письмо и провел пальцем по строкам, с притворным выражением беспокойства и шуткой, что претендует на часть сокровищ, найденных в Портдженне его женой.

– Я прочту это письмо вслух прямо сейчас, Ленни, – сказала она, падая в кресло и убирая волосы с лица. – Но отложи его на минуту, и поговорим о чем-нибудь, не касающемся Миртовой комнаты. Не правда ли, я должна тебе казаться очень капризной, что внезапно устала от темы, только о которой и стремилась говорить на протяжении многих недель? Скажи мне, любимый, становлюсь ли я хуже со своими прихотями, капризами и недостатками, или я стала лучше с тех пор, как мы поженились?

Леонард небрежно положил письмо на стол, стоявший у его кресла, и погрозил ей пальцем, нахмурившись в комическом упреке:

– Черт возьми, Розамонда, неужто ты пытаешься заманить меня в ловушку и заставляешь говорить тебе комплименты?

Веселый тон его, казалось, напугал Розамонду, и она отпрянула, откинувшись на спинку кресла.

– Я помню, что часто обижала тебя, – продолжала она быстро и сбивчиво. – Нет, нет, не обижала, но немного досаждала тем, что слишком фамильярно разговаривала со слугами. Если бы ты не знал меня так хорошо, то мог подумать, будто это от того, что я сама когда-то была служанкой. Предположим, я и правда была служанкой – служанкой, помогавшей ухаживать за тобой во время болезней, служанкой, которая вела тебя в слепоте более заботливо, чем кто-либо другой, – тогда стал бы ты задумываться о разнице между нами? Стал бы ты…

Она замолчала. Улыбка исчезла с лица Леонарда, и он слегка отвернулся от жены.

– Что толку, дорогая, предполагать события, которые никогда не могли произойти?

Розамонда подошла к столику, налила воды, которую принесла из библиотеки, и жадно выпила ее; затем подошла к окну и оборвала несколько цветов из стоявшей там вазы. Некоторые из них она тут же выбросила, а остальные задумчиво перекладывала так, чтобы лучше контрастировали цвета. Закончив, она приколола букетик на корсет, посмотрела на него, потом снова сняла и, вернувшись к мужу, вставила букетик в петлицу его пиджака.

– Небольшое украшение, чтобы ты выглядел веселым и ярким, каким я всегда желала бы тебя видеть, – сказала Розамонда, устраиваясь в своем любимом положении у ног мужа и грустно глядя на него.

– О чем ты теперь думаешь, Розамонда? – спросил он после некоторого молчания.

– Я спрашивала себя, Ленни, может ли хоть одна женщина в мире любить тебя так, как я. Я почти боюсь, что есть другие, готовые, как и я, жить и умереть за тебя. Есть что-то в твоем лице, голосе, в манерах – что-то, помимо интереса к твоему несчастью, – что, я думаю, привлекло бы сердце любой женщины. Если бы я умерла…

– Если бы ты умерла! – повторил Леонард и, наклонившись вперед, с беспокойством положил руку на лоб жены. – У тебя сегодня утром странные слова и мысли, Розамонда. Здорова ли ты?

Она встала на колени и пристально посмотрела на мужа. Лицо его слегла разрумянилось, а на губах появилась улыбка.

– Интересно, ты всегда будешь так же беспокоиться обо мне и любить меня, как сейчас? – прошептала она, целуя его руку.

Леонард откинулся в кресле и в шутку посоветовал ей не заглядывать слишком далеко в будущее. Эти слова, сказанные так непринужденно, глубоко врезались в сердце Розамонды.

– Бывают времена, Ленни, когда все счастье человека в настоящем зависит от его уверенности в будущем.

Она посмотрела на письмо, которое ее муж оставил на столе, и, после минутной борьбы с собой, взяла его в руки, чтобы прочитать. На первом же слове голос ее сорвался, смертельная бледность снова покрыла ее лицо. Она бросила письмо обратно на стол и отошла в другой конец комнаты.

– Будущее? – спросил Леонард. – О каком будущем ты думаешь, Розамонда?

– Положим, я думаю о нашей будущей жизни в Портдженне. Останемся ли мы здесь так надолго, как планировали, и будем ли так счастливы, как были до сих пор? Когда мы ехали сюда, ты говорил мне, что я найду это место мрачным и скучным и буду выдумывать всевозможные необычные занятия, чтобы развлечься. Ты даже предположил, что я начну заниматься садом или сяду за написание романа. Романа! Почему бы и нет? Сейчас больше женщин чем мужчин пишут романы. Что мешает и мне попробовать? Первое необходимое условие, я полагаю, это иметь представление о сюжете, а это у меня есть. – Она сделала несколько шагов вперед, подошла к столу, на котором лежало письмо, и положила на него руку, не сводя глаз с лица Леонарда.

– А какой же это сюжет, Розамонда?

– История будет о двух молодых супругах. Они будут очень любить друг друга – так же, как мы, Ленни. После того как они счастливо проживут в браке некоторое время и у них появится ребенок, который заставит их любить друг друга еще сильнее. Но потом, как удар грома, на них обрушится ужасное открытие. Муж выберет себе в жены девушку, носящую такую же древнюю фамилию, как…

– Как, например, твоя… – предположил Леонард.

– Как Тревертоны, – продолжала Розамонда, между тем как рука ее беспокойно теребила письмо на столе. – Муж этот будет из такого же благородного рода, как, например, твой, Леонард. А ужасное открытие будет в том, что жена его не имеет никакого права на древнее имя, которое она носит.

– Ну, – сказал Леонард, – не могу сказать, что одобряю твою идею. Твоя история обманет читателя, заставив его почувствовать интерес к женщине, которая окажется самозванкой.

– Нет, – горячо воскликнула Розамонда, – нет! Это женщина честная! Она никогда не опускалась до обмана. Она полна ошибок и недостатков, но готова на все жертвы ради истины. Выслушай меня до конца, Ленни, и тогда уж произноси приговор. – Глаза ее наполнились горячими слезами, но она быстро отерла их и продолжала: – Героиня будет в полном неведении о своей реальной истории. Внезапная истина страшно поразит ее. Она будет ошеломлена открытием. Оно обрушится на нее, когда ей не на кого будет положиться, кроме себя. Хотя у нее будет возможность сохранить это втайне от мужа совершенно безнаказанно, но она победит это страшное искушение и по собственной воле расскажет мужу все, что знает сама. Итак, Ленни, как ты называешь эту женщину?

Самозванкой?

– Нет, жертвой.

– Что бы ты сделал с ней, если б писал этот роман? Точнее, как бы ты описал поведение ее мужа? Это вопрос касается мужской природы, и женщина не компетентна его решать. Я в недоумении, как закончить эту историю. Как бы ты закончил ее, любимый? – Голос Розамонды звучал грустнее и грустнее и при последних словах принял самое жалобное выражение. Она подошла к мужу и с нежностью запустила пальцы в его волосы. – Что бы ты сделал, милый, – повторила она и коснулась дрожащими губами лба мужа.

Он неуверенно поерзал в кресле и ответил:

– Я не пишу роман, Розамонда.

– Но как бы ты поступил, если бы сам оказался тем мужем?

– Мне трудно сказать. У меня не такое живое воображение, как у тебя, моя дорогая. У меня нет способности в одно мгновение поставить себя в положение другого человека и решить, как себя вести.

– Но представь, что жена сидела бы к нему так же близко, как сейчас сижу я. Представь, что она только что рассказала страшную тайну и стояла, как я стою сейчас, и счастье всей ее будущей жизни зависело от одного доброго слова из твоих уст. О, Ленни, ведь ты бы не позволил ей упасть с разбитым сердцем к твоим ногам? Ведь ты бы знал, что это все то же верное создание, которое любило, служило, доверяло и боготворило тебя со дня замужества, и которое ничего не просило взамен, кроме как положить голову на твою грудь и услышать слова любви? Ты бы знал, что она заставила себя открыть роковую тайну, потому что в своей верности и любви к мужу она предпочла бы умереть покинутой и презираемой, чем жить, обманывая его? Ты бы знал все это, и ты бы раскрыл свои объятия матери твоего ребенка, хотя она оказалась самой ничтожной из всех низкорожденных женщин мира? О, Ленни, ведь так, да?!

– Розамонда, твои руки дрожат, а голос срывается. Ты так взволнована этим вымышленным романом, как будто говоришь о реальных событиях.

– Ты бы пустил ее в свое сердце, Ленни? Ты бы раскрыл ей свои объятия без единого мгновения недостойного сомнения?

– Тише, тише! Наверное, так бы все и было.

– Наверное? Только «наверное»? О, милый, подумай еще и скажи, что ты уверен, что поступил бы так.

– Если ты этого хочешь, так изволь: да, я поступил бы именно так.

При этих словах Розамонда отошла от него и взяла со стола письмо.

– Ты не просил меня прочитать тебе письмо, найденное в Миртовой комнате, я делаю это по собственной воле.

Произнося эти слова, молодая женщина дрожала, но голос ее был тверд. Она осознала, что никуда не деться от разоблачения, и собиралась положить конец всякому ожиданию.

Леонард повернулся на звук ее голоса, и на его лице появилось смешанное выражение недоумения и удивления.

– Ты так быстро переходишь от одной темы к другой, что я едва могу следовать за тобой. В одно мгновение от романтической книги ты перескочила к чтению старого письма.

– Возможно, между ними существует более тесная связь, чем ты подозреваешь.

– Более тесная связь? Какая связь? Я не понимаю.

– Письмо все объяснит.

– Отчего же письмо? Отчего не ты сама?

Розамонда бросила тревожный взгляд на лицо мужа и увидела, что предчувствие чего-то серьезного впервые омрачило его разум.

– Розамонда, – воскликнул Леонард, – здесь есть какая-то тайна!..

– Между нами нет тайн, – быстро ответила она. – Их никогда не было и никогда не будет. Рассказала ли я тебе, где именно в Миртовой комнате нашла это письмо?

– Нет, не говорила.

– Я нашла ее за рамкой портрета – портрета женщины-привидения. Я сразу же развернула листы и поняла, что это письмо. Первые две строчки и одна из двух подписей в конце, были написаны хорошо знакомым мне почерком.

– Чьим же?

– Почерком покойной миссис Тревертон.

– Твоей матери?

– Последней миссис Тревертон.

– Бог с тобой, Розамонда! Отчего ты так называешь ее?

– Сейчас я прочту письмо, и ты все узнаешь. Ты видел моими глазами, что представляет собой Миртовая комната. Ты видел моими глазами каждый предмет, который в результате поисков был обнаружен. Теперь ты должен увидеть моими глазами текст этого письма Это тайна Миртовой комнаты.

Она наклонилась над тусклым, выцветшим листом и прочла эти слова:

Моему мужу.

Мы расстаемся навсегда, Артур, и у меня недостало духу отравить наше прощание признанием, что я обманула тебя – обманула подло и жестоко. Еще несколько минут назад ты плакал у моей постели и говорил о нашем ребенке. Мой дорогой любимый муж, маленькая дочь наша – не твоя и не моя дочь. Она – незаконнорожденное дитя, которого я выдала за своего. Отец ее – Портдженнский шахтер, мать – моя служанка, Сара Лисон.

Розамонда замолчала, но не подняла головы от письма. Она слышала, как муж стукнул рукой по столу, слышала, что он вскочил с места, слышала, как тяжелый вздох вырвался из его груди, слышала, как он прошептал: «Незаконнорожденное дитя!» Со страшной, болезненной отчетливостью она услышала эти два слова. Тон, которым Леонард их прошептал, заставил ее похолодеть. Но она не двинулась с места, потому что еще не закончила читать.

Через мгновение она прочла следующие строки:

Мне предстоит ответить за многие тяжкие грехи, но один грех должен простить мне ты, Артур, ибо я совершила его из любви к тебе. Это любовь подсказала мне, что бесплодная жена никогда не овладеет твоим сердце, пока не родит тебе ребенка. Твои первые слова, когда ты вернулся с моря и когда младенец был положен тебе на руки, были: «Я никогда не любил тебя, Розамонда, так, как люблю сейчас». Если бы ты этого не сказал, я бы не хранила эту тайну так долго.

Больше я ничего не могу сказать, потому что смерть близка. Как совершен этот обман и какие были у меня причины к тому, ты можешь узнать от матери этого ребенка, которая передаст тебе мое письмо. Ты, конечно, будешь милосерден к бедному маленькому существу, носящему мое имя. Будь милосерден и к ее несчастной матери: она виновна лишь в том, что слепо повиновалась мне. Если что и смягчает горечь моего раскаяния, так это воспоминание о том, что мой обман спас самую верную и самую любящую женщину от позора, которого она не заслужила. Вспомни меня с прощением, Артур – слова могут рассказать, как я согрешила против тебя; никакие слова не смогут передать, как я любила тебя!

Розамонда дошла до последней строчки на второй странице письма, потом снова остановилась и сделала усилие, чтобы прочесть первую из двух подписей – Розамонда Тревертон. Слабым голосом она повторила это имя. Имя, которое ее муж произносил ежечасно. Безжалостное письмо, казалось, навсегда осквернило все дорогие воспоминания. Со стоном Розамонда уронила руки на стол, положила на них голову и спрятала лицо.

Она ничего не слышала, ничего не сознавала, пока не почувствовала прикосновение к своему плечу – легкое прикосновение дрожащей руки. Она вздрогнула и подняла голову.

Муж стоял рядом с ней. В его тусклых, невидящих глазах блестели слезы. Когда она поднялась, его руки раскрылись и сомкнулись вокруг нее.

– Милая моя Розамонда, иди ко мне и успокойся!

Книга VI

Глава I

Дядя Джозеф

Прошел целый день, ночь, и наступило новое утро, прежде чем Леонард и Розамонда смогли спокойно говорить о тайне и обсудить, как обернется это открытие.

Первый вопрос Леонарда был о тех строках, которые, как сказала Розамонда, были написаны знакомым ей почерком. Она объяснила, что после смерти капитана Тревертона в ее руки попало множество писем, написанных миссис Тревертон мужу. Они касались обычных домашних дел, и все равно Розамонда читала их достаточно часто, чтобы хорошо изучить особенности почерка миссис Тревертон. Почерк этот был удивительно крупным и четким, больше похожим на мужской. Первые строки письма, найденного в Миртовой комнате, и первая из двух подписей, были написаны ее рукой.

Следующий вопрос Леонарда касался остальной части письма. Розамонда рассказала, что все оно написано одним человеком – Сарой Лисон. Еще она призналась мужу, что силы и мужество покинули ее прежде, чем она дочитала ему послание до конца, хотя постскриптум очень важен, поскольку в нем говорится об обстоятельствах, при которых тайна была сокрыта. И теперь она хотела бы дочитать.

Сидя так близко к мужу, как в первые дни медового месяца, Розамонда прочла окончание письма – строки, которые ее мать писала шестнадцать лет назад, в то утро, когда сбежала из Портдженнской Башни.

Ежели эта бумага когда-либо будет найдена (молюсь всем сердцем, чтобы этого никогда не случилось), да будет известно, что я решилась скрыть ее, потому что не осмеливаюсь показать ее содержания моему господину, которому она адресована. Поступая так, я действую против последней воли моей госпожи, но не нарушаю клятвы, данной ей на смертном одре. Эта клятва запрещает мне уничтожить письмо или унести его с собой, если я оставлю дом. Я не делаю ни того ни другого. Моя цель – спрятать его в таком месте, где, как мне кажется, меньше всего шансов, что его снова найдут. Все трудности или несчастья, которые могут последовать в результате этого обманного поступка, лягут только на меня. Другие, я искреннее верю, будут счастливее оттого, что я скрыла страшную тайну, которую содержит это письмо.

– Сомнений быть не может, – сказал Леонард, когда жена дочитала письмо до конца, – миссис Джазеф, Сара Лисон и служанка, исчезнувшая из Портдженнской башни, – одно и то же лицо.

– Бедное создание! – вздохнула Розамонда, отложив письмо. – Теперь понятно, почему она так настоятельно советовала мне не входить в Миртовую комнату. Как, должно быть, она страдала, когда, как чужая, пришла к моей постели. О, дорого бы я дала, чтобы загладить мое обращение с ней! Страшно подумать, что я говорила с ней, как со служанкой, от которой требовала повиновения, еще ужаснее чувствовать, что даже сейчас я не могу думать о ней так, как ребенок должен думать о матери. Как я могу сказать ей, что знаю тайну? Как…

Она замолчала, болезненно осознавая, какая тень брошена на факт ее рождения, и вздрогнула при мысли о фамилии, которую дал ей муж, и о своем происхождении, которое общество не примет.

– Отчего ты молчишь? – спросил Леонард.

– Я боялась… – начала Розамонда и снова остановилась.

– Боялась, – закончил ее мысль Леонард, – что слова жалости к этой несчастной женщине могут ранить мою гордость, напомнив мне о твоем происхождении? Розамонда, я был бы недостоин твоей несравненной правдивости по отношению ко мне, если бы, со своей стороны, не признал, что это открытие ранило меня так, как может быть ранен только гордый человек. Я родился гордым и всю жизнь воспитывал в себе это чувство. Гордость, даже когда я сейчас говорю с тобой, иногда побеждает над моим самообладанием и сейчас заставляет сомневаться, правдивы ли слова, что ты мне прочла. Но как бы ни было сильно это врожденное и укоренившееся чувство, как бы ни было мне трудно справиться с ним, – в моем сердце есть другое чувство, которое еще сильнее. – Он нащупал руку жены и добавил: – С того часа, когда ты впервые посвятила свою жизнь слепому мужу, с того часа, когда ты завоевала всю его признательность, как уже завоевала всю его любовь, – ты заняла в его сердце место, Розамонда, с которого ничто, даже такое потрясение, как сейчас, не сможет тебя сдвинуть! Как ни высоко я всегда ценил титулы, я научился ценить свою жену, каковым бы ни было ее происхождение.

– О, Ленни, Ленни, я не могу слышать твоих похвал, когда ты в то же время говоришь, что я принесла себя в жертву, выйдя замуж. Когда я впервые прочла это страшное письмо, то на мгновение неблагодарно засомневалась, что твоя любовь ко мне устоит перед этой тайной. Ужасное искушение овладело мной на миг. Но ты стоял рядом и ждал, когда я снова заговорю, и твой невинный вид привел меня в чувство и подсказал, что я должна сделать. Именно мой слепой муж заставил меня побороть искушение и не уничтожить письмо. О, будь я самой жестокосердной из женщин, могла бы я когда-нибудь снова взять твою руку, могла бы поцеловать тебя, могла бы лежать рядом с тобой и слышать, как ты засыпаешь, ночь за ночью, чувствуя, что я воспользовалась твоей слепотой и зависимостью от меня в своих корыстных интересах? Ведь я бы знала, что преуспела в своем обмане только потому, что твое несчастье сделало тебя неспособным заподозрить обман. Нет, нет, мне трудно поверить, что самая наглая из женщин могла бы дойти до такой подлости. И я прошу тебя доверять мне. Вчера, в Миртовой комнате, ты говорил мне, милый, что единственный верный друг, который никогда не подводил тебя – это твоя жена. И теперь, когда тайна раскрыта и худшее позади, для меня достаточная награда и утешение знать, что твое мнение не изменилось.

– Да, Розамонда, худшее позади, но мы не должны забывать, что нам еще предстоят тяжелые испытания.

– Тяжелые испытания? О каких испытаниях ты говоришь?

– Возможно, Розамонда, я переоцениваю мужество, которое потребуется, но мне, по крайней мере, будет нелегко открыть эту тайну посторонним.

– Зачем же нам рассказывать ее другим? – спросила молодая женщина, посмотрев с изумлением на мужа.

– Если мы сможем подтвердить подлинность этого письма, то у нас не останется выбора, кроме как рассказать о нем. Ты, конечно, не забыла при каких обстоятельствах твой отец… капитан Тревертон, хотел я сказать…

– Называй его моим отцом, – грустно попросила Розамонда. – Вспомни, как он любил меня, и как я любила его…

– Боюсь, теперь я должен говорить «капитан Тревертон», иначе вряд ли смогу объяснить свою мысль. Капитан Тревертон умер, не оставив завещания. Его единственной собственностью были деньги, вырученные за продажу этого дома и поместья, и ты унаследовали их, как ближайшая родственница…

Розамонда в ужасе всплеснула руками.

– Ох, я так много думала о тебе, с тех пор как нашла письмо, что даже не вспомнила про наследство.

– Теперь время подумать о нем, моя милая. Если ты не дочь капитана Тревертона, то не имеешь никакого права пользоваться его деньгами, которые должны быть переданы ближайшему родственнику, то есть брату.

– Ах, ему! – воскликнула Розамонда. – Человеку, который чужой для нас, который презирает саму нашу фамилию? И неужели мы должны обеднеть для того, чтоб он стал богат?

– Мы должны делать то, что почетно и справедливо, даже если придется пожертвовать собой или своими интересами, – ответил Леонард с твердостью в голосе. – Я полагаю, Розамонда, что согласие мое, как твоего мужа, необходимо по закону для передачи наследства. Если бы мистер Эндрю Тревертон был моим злейшим врагом и если бы возвращение этих денег полностью разорило нашу семью, то и тогда я готов отдать все до последней монетки. Я бы отдал все, не задумавшись ни на минуту. И ты поступишь точно так же!

Щеки Леонарда покрылись ярким румянцем. Розамонда смотрела на него с нежным изумлением и повторяла про себя: «Разве можно желать, чтобы он был менее гордым, когда эта гордость рождает такие слова».

– Теперь ты понимаешь, – продолжал Леонард, – что у нас есть обязанности, которые делают невозможным сокрытие тайны. Нужно найти Сару Лисон, и пусть для этого придется обыскать всю Англию. Наши дальнейшие действия зависят от ее ответов на наши вопросы, от ее свидетельства о подлинности этого письма. И придется немедленно обратиться за юридическим советом. Адвокат, управлявший делами капитана Тревертона и теперь управляющий нашими, подскажет, как нам поступить, и поможет, если потребуется, с возмещением ущерба.

– Как спокойно и твердо ты рассуждаешь об этом, Ленни! Разве отказ от моего состояния не будет для нас ужасной потерей?

– Мы должны думать об этом как о выигрыше для нашей совести, Розамонда. Придется покорно изменить образ жизни в соответствии с изменившимися средствами. Но нечего говорить об этом, пока не убедимся в необходимости вернуть деньги. Теперь главная забота – это поиски Сары Лисон. Точнее, твоей матери. Я должен привыкнуть так называть ее, иначе не смогу пожалеть и простить ее.

Розамонда обняла мужа и прошептала:

– Каждое слово твое, любимый, наполняет радостью мое сердце. Ты поможешь мне, ты ободришь меня, когда придет время встретить мать так, как я должна? О, как она была бледна, измучена и устала, стоя у моей постели и глядя на меня и на моего ребенка! Как быстро мы сможем ее отыскать? Далеко ли она от нас, интересно? Или близко, гораздо ближе, чем мы думаем?

Прежде чем Леонард успел ответить, послышался стук в двери, и горничная Бетси вбежала в комнату запыхавшаяся и раскрасневшаяся. Наконец ей удалось внятно передать просьбу мистера Мондера переговорить с мистером Фрэнклендом или миссис Фрэнкленд по важному делу.

– В чем дело? Что ему нужно? – спросила Розамонда.

– Мне кажется, госпожа, что он желает спросить вас, стоит ли ему послать за констеблем.

– Послать за констеблем?! – повторила Розамонда. – Неужели в дом средь бела дня забрались воры?

– Мистер Мондер говорит, что это хуже воров, – ответила Бетси. – С вашего позволения, госпожа, это тот самый иностранец. Он приехал, дерзко постучался в двери и желает видеть миссис Фрэнкленд.

– Иностранец?! – воскликнула Розамонда, быстро хватая за руку мужа.

– Точно так, госпожа.

Розамонда вскочила с места.

– Я сейчас же иду к нему!

– Подожди, – остановил ее Леонард, удерживая за руку. – Нет ни малейшей необходимости идти вниз. Проводите иностранца сюда, – продолжал он, обращаясь к Бетси, – и скажите мистеру Мондеру, что мы сами займемся этим делом.

Розамонда села рядом с мужем.

– Странное происшествие, – прошептала она серьезным тоном. – Должно быть, это нечто большее, чем простое совпадение! Ключ к разгадке оказывается у нас в тот момент, когда мы меньше всего ожидали его найти.

Дверь открылась, и на пороге остановился маленький старичок с румяными щеками и длинными седыми волосами. На боку у него висел небольшой кожаный чемоданчик, а из нагрудного кармана пальто выглядывала трубка. Он сделал несколько шагов вперед, остановился, прижал обе руки со скомканной фетровой шляпой к сердцу и сделал пять фантастических поклонов: два миссис Фрэнкленд, два ее мужу и еще один миссис Фрэнкленд, как знак отдельного и особого почтения к леди. Никогда еще Розамонда не видела такого сочетания добродушия и наивности в одном человеке, которого экономка почему-то описывала как дерзкого бродягу, а мистер Мондер боялся больше, чем вора.

– Мадам и мой добрый сэр, – сказал старичок, подойдя ближе по приглашению Розамонды, – прошу извинить меня за вторжение. Меня зовут Джозеф Бухман. Я живу в городе Труро, где занимаюсь мебельным мастерством. И я тот самый маленький иностранец, которого так сурово принял ваш строгий мажордом, когда я приезжал осмотреть дом. Сейчас я прошу выслушать несколько слов обо мне и еще об одной особе, которая очень дорога мне. Я отниму у вас всего несколько минут и потом снова удалюсь с наилучшими пожеланиями и благодарностью.

– Прошу вас, мистер Бухман, наше время в полном вашем распоряжении, – ответил Леонард. – У нас нет никаких дел, которые заставили бы торопить вас. Но прежде всего, во избежание всяких недоразумений, я должен предупредить вас, что я слеп. Зато я обещаю быть самым внимательным слушателем. Розамонда, предложила ли ты сесть мистеру Бухману?

Старик все еще стоял недалеко от двери и выражал свою признательность поклонами.

– Проходите и садитесь, – пригласила Розамонда. – И, пожалуйста, не думайте, что мнение дворецкого имеет на нас хоть какое-то влияние, или что мы ждем извинений за то, что произошло, когда вы в последний раз приходили в этот дом. Нам интересно, – призналась она с обыкновенной откровенностью, – нам очень интересно выслушать все, что вы скажете. Вы именно тот человек, которого мы в данный момент…

Она замолчала, почувствовав, что Леонард коснулся ее ноги, и справедливо истолковав это действие как предупреждение не говорить с гостем слишком откровенно до того, как он объяснит цель своего визита.

Дядя Джозеф выглядел очень довольным и немного удивленным, услышав последние слова Розамонды. Он придвинул стул к столу, за которым сидели мистер и миссис Фрэнкленд, скомкал фетровую шляпу и засунул ее в один из карманов, достал из другого кармана маленькую связку писем, положил ее на колени, нежно похлопал по ней обеими руками и начал свое объяснение:

– Мадам и мой добрый сэр, прежде всего я должен, с вашего позволения, вернуться к тому дню, когда пришел в этот дом в компании племянницы.

– Племянница! – воскликнули одновременно Леонард и Розамонда.

– Моя племянница Сара, – продолжал дядя Джозеф, – единственная дочь моей сестры Агаты. Из любви к Саре я опять здесь. Она последняя частичка моей плоти и крови, оставшаяся у меня в этом мире. Остальные исчезли. Моя жена, мой маленький Джозеф, мой брат Макс, моя сестра Агата, ее муж, добрый и благородный англичанин Лисон, – все, все они умерли!

– Лисон, – сказала Розамонда, значительно сжав руку мужа. – Имя вашей племянницы Сара Лисон?

Дядя Джозеф вздохнул и покачал головой.

– В один день, самый злополучный день в жизни Сары, она переменила это имя. О человеке, за которого она вышла замуж – он уже умер, госпожа, – я почти ничего не знаю, кроме того, что он носил фамилию Джазеф и плохо обращался с женой. Так что я считаю его негодяем! – воскликнул дядя Джозеф со всем гневом и горечью, на которую была способна его натура, и с осознанием, что он использует одно из самых грубых слов, известных ему в английском языке. – И если бы он ожил в этот самый момент, я бы сказал ему в лицо: «Англичанин Джазеф, ты негодяй!»

Розамонда снова сжала руку мужа. Сара Лисон и миссис Джазеф – один и тот же человек.

– Итак, – продолжал дядя Джозеф, – я вернусь к тому дню, когда я был тут с племянницей, с Сарой. Сэр и добрая госпожа, простите нас, поскольку я вынужден сознаться, что мы пришли сюда не для того, чтобы осмотреть дом. Мы позвонили в колокольчик и доставили много хлопот, а ваш дворецкий потратил много сил на ругань. Мы явились сюда по делу, касающемуся тайны Сары, которая до сих пор для меня так же непонятна и темна, как середина самой черной и темной ночи. Но в ее планах не было никакого зла ни для кого и ни для чего. Сара твердо решила навестить этот дом, и я не мог отпустить ее одну. Кроме того, она сказала мне, что имеет полное право перепрятать письмо, чтобы его не нашли в той комнате, где она оставила его много лет назад. Но случилось так, что я – нет, что она – нет, нет, что я… Ach Gott![6] – воскликнул дядя Джозеф, ударив себя по лбу. – Я запутался и теперь решительно не знаю, как опять вернуться к рассказу.

– Нет никакой нужды продолжать рассказ, – сказала Розамонда, забывая всякую осторожность. – Мы уже знаем…

– Мы полагаем, – перебил ее Леонард, – что мы уже знаем все, что вы можете рассказать нам о тайне вашей племянницы Сары и о мотивах вашего посещения дома.

– Правда?! О, тысячу раз благодарю вас, сэр, и вас, добрая госпожа, что вы помогли мне разобраться с этой путаницей и знаете обо всем произошедшем в доме. Я весь в смятении от макушки до пят, но теперь могу продолжать рассказ. Итак! Я и Сара, моя племянница, были в этом доме – это первое, что вы знаете. Я и Сара, моя племянница, вышли из дома – это второе. Продолжим. Когда мы возвращались в Труро, я очень волновался за Сару: сперва она упала в обморок на вашей лестнице, и потом всю дорогу у меня болело сердце, при взгляде на выражение на ее лице. Кроме того, она не смогла сделать то, ради чего мы пришли в этот дом. Но я утешал себя мыслью, что Сара останется со мной в Труро, и что я сделаю ее счастливой и здоровой. Представьте же себе, сэр, какой удар обрушился на меня, когда я узнал, что она не будет жить со мной… Представьте себе, госпожа, каково было мое удивление, когда я спросил ее, почему она решила оставить дядю Джозефа, и услышал, что она боится, что вы отыщите ее. – Старик замолчал и с беспокойством взглянул на Розамонду – она грустно опустила взгляд. – Вы сочувствуете моей племяннице Саре? Вам жаль ее? – спросил он нерешительным и дрожащим голосом.

– Да, я сочувствую всем сердцем, – горячо ответила Розамонда.

– А я всем сердцем благодарю вас за эти чувства. Ах, госпожа, ваша доброта дает мне смелость продолжать и рассказать вам, что мы расстались с Сарой в день нашего возвращения в Труро. До этого мы не виделись много лет, много долгих и одиноких лет. Я боялся, что теперь разлука продлится еще больше, и потому всеми силами старался удержать ее. Но ее гнал все тот же страх – страх, что вы найдете ее и станете расспрашивать. И вот, со слезами на глазах – и на моих, и с горем на сердце – и на моем – она уехала, чтобы спрятаться в бездушном громадном и великом Лондоне, который поглощает всех людей и все вещи, которые в него вливаются, и который теперь поглотил Сару, мою племянницу, вместе с остальными. «Дитя мое, ты будешь иногда писать дяде Джозефу», – просил я. Она ответила: «Да, как можно чаще». Прошло уже три недели с того дня, и вот здесь, у меня на коленях, лежат четыре письма, которые она мне написала. С вашего позволения, я попрошу вас прочесть их. Они помогут нам продвинуться в рассказе. И я вижу по вашим глазам, что вы действительно сочувствуете Саре.

Он развязал бечевку на связке писем, развернул одно за другим и выложил их в ряд. Одного взгляда хватило Розамонде, чтобы узнать почерк – этой же рукой было написано письмо из Миртовой комнаты.

– В них не так много интересного, – сказал дядя Джозеф. – Но я попрошу вас, госпожа, сначала прочесть их, а потом я объясню для чего все это.

Старик был прав. В письмах не было ничего интересного, и каждое следующее было короче предыдущего. Все четыре были написаны правильным слогом человека, который берется за перо с боязнью сделать грамматическую или орфографическую ошибку. И все четыре были одинаково лишены каких-либо личных подробностей, касающихся пишущего. И в каждом из четырех с тревогой интересовались здоровьем дяди Джозефа, выражали благодарность и любовь к нему настолько тепло, насколько позволяли робкие ограничения стиля. Во всех четырех повторялись два вопроса: во-первых, приехала ли уже миссис Фрэнкленд в Портдженнскую Башню, во-вторых, если она приехала, то что дядя Джозеф слышал о ней? И в каждом из четырех была одинаковая инструкция по отправке ответа: «Адресуйте письма так: С. Дж., почтовое отделение на Смит-Стрит, Лондон». И затем следовало извинение: «Прости, что не указываю свой адрес во избежание непредвиденных обстоятельств. Даже в Лондоне я все еще боюсь, что меня выследят или узнают. Я каждое утро получаю почту, поэтому уверена, что не пропущу ваш ответ».

– Я говорил вам, госпожа, – продолжил старик, когда Розамонда закончила читать, – что переживал за Сару, когда она уехала от меня. Прочитав письма, вы можете судить сами, почему я волнуюсь за нее все больше. Видите, письма становятся все короче и короче. Посмотрите, какое подробное первое письмо и как аккуратно написано. А вот во втором уже больше клякс, и последние строки кривоваты. В третьем еще больше клякс, и видно, что рука ее дрожала. А в четвертом, которое при этом самое короткое из всех, клякс больше, чем в трех предыдущих вместе взятых. Уезжая от меня, она уже была больна и устала. Но не признавалась в этом. Что ж, теперь почерк выдал ее.

Розамонда внимательно следила за пальцем дяди Джозефа, указывающим на то, как портился почерк от письма к письму,

– Сердце шепчет мне: дядя Джозеф, поезжай в Лондон и, пока еще есть время, привези ее обратно, чтобы она вылечилась, успокоилась и сделалась счастливой в твоем доме. И тогда я задумался, что бы я мог сделать, чтобы вернуть ее. Я прочел письма еще раз и понял, что не смогу вернуть Сару, пока не отвечу на ее вопросы по поводу миссис Фрэнкленд. Она боится встречи с ней, словно смерти. Поняв это, я погасил трубку, поднялся с кресла, надел шляпу и приехал сюда, в этот дом, в который однажды уже вторгся, и в который, я знаю, не должен был приезжать снова. Но я молю вас – из сострадания к моей племяннице и из снисхождения ко мне – помочь мне вернуть Сару. Если только я смогу сказать ей, что видел госпожу Фрэнкленд и она собственными устами уверила меня, что не будет задавать никаких вопросов, то Сара вернется ко мне. И я буду благодарить вас каждый день моей жизни за то, что вы сделали меня счастливым человеком!

Простое красноречие старика, его наивная тоска тронули Розамонду до глубины души.

– Я все сделаю все, что угодно, обещаю, все, что угодно, – горячо ответила она, – лишь бы помочь вам вернуть ее! Если только она согласится со мной встретиться, я обещаю не сказать ни слова, которое ей не понравится. Я обещаю не задавать ни одного вопроса – ни одного, на который ей будет больно отвечать. О, какое утешительное послание я могу передать? Что я могу сказать?.. – Она растерянно замолчала, почувствовав, как нога мужа снова коснулась ее ноги.

– Ах, не говорите ничего больше! – воскликнул дядя Джозеф, собирая письма. Глаза его блестели, а щеки разрумянились. – Вы довольно сказали для того, чтоб Сара вернулась. Вы довольно сказали для того, чтоб заставить меня всю жизнь благодарить вас. О, я так счастлив, так счастлив, что душа моя едва держится в теле…

И он подбросил пачку писем на воздух, поймал ее, поцеловал и спрятал в карман.

– Вы же не уедете прямо сейчас? – спросила Розамонда.

– Как ни прискорбно, но я вынужден удалиться, – ответил старик. – Но я должен как можно скорее добраться до Сары. Только по этой причине я попрошу позволения оставить вас, с сердцем, преисполненным благодарности.

– Когда вы намерены отправиться в Лондон, мистер Бухман? – спросил Леонард.

– Завтра рано утром, сэр. Я окончу работу, которую должен доделать, сегодня ночью, а остальные дела поручу Самуэлю – моему другу и подмастерью – и уеду первым дилижансом.

– Могу я спросить адрес вашей племянницы на случай, если мы захотим написать вам?

– Она не оставила мне никакого адреса, сэр, только сообщила почтовое отделение, ведь даже в большом Лондоне страх все не оставляет ее. Но вот место, где я сам остановлюсь, – прибавил он, вынимая из кармана карточку с адресом. – Это дом одного моего земляка, отличного булочника, сэр, и вместе с тем прекрасного человека.

– Вы уже придумали, как узнать, где живет ваша племянница? – спросила Розамонда.

– Конечно, – ответил дядя Джозеф. – Я всегда очень быстро придумываю планы. Я явлюсь к почтмейстеру и скажу ему просто: «Мое почтение, сэр, я тот самый человек, который пишет письма к “С.Дж.”. Она моя племянница. С вашего позволения, я хотел бы узнать, где она живет.» Кажется, это неплохой план. Как вам?! – Он вопросительно развел руки в сторону и посмотрел на миссис Фрэнкленд с самодовольной улыбкой.

– Боюсь, – сказала Розамонда, отчасти позабавленная, отчасти тронутая его простодушием, – что на почте вам вряд ли скажут адрес. Мне кажется, лучше, если бы вы взяли с собой письмо для «С.Дж.», отдали его утром на почту, подождали бы у двери и потом проследили за человеком, которого ваша племянница посылает за письмами, адресованными на ее имя.

– Думаете, так будет лучше? – спросил дядя Джозеф, втайне убежденный, что его идея была, несомненно, гениальной. – Хорошо! Малейшее слово ваше, госпожа, это приказание, которому я от всей души повинуюсь.

Он вынул из кармана смятую фетровую шляпу и уже собрался откланяться, когда к нему обратился мистер Фрэнкленд:

– Если вы найдете племянницу здоровой и готовой к путешествию, то сразу же привезете ее в Труро? Дадите нам знать, когда вы оба будете дома?

– В тот же миг, сэр. На оба эти вопроса отвечаю: в тот же миг.

– Если пройдет неделя, – продолжал Леонард, – и мы не получим о вас никакого известия, надо ли будет заключить, что либо какое-то непредвиденное препятствие стоит на пути вашего возвращения, либо что ваши опасения на счет племянницы были обоснованными и она не в состоянии ехать?

– Да, сэр. Но я надеюсь, что вы получите от меня весточку до конца недели.

– О, и я надеюсь на это! – сказала Розамонда. – Вы запомнили мое послание?

– Я запечатлел каждое его слово здесь, – сказал дядя Джозеф, указывая на сердце. – Розамонда протянула ему руку, он поцеловал ее и добавил: – Я постараюсь отблагодарить вас за доброту ко мне и к моей племяннице, да благословит вас обоих Бог и да сохранит вас счастливыми. – С этими словами он поспешил к двери, приветливо помахал рукой, в которой была зажата старая мятая шляпа, и вышел.

– Какой милый, простой и сердечный человек! – сказала Розамонда, когда дверь затворилась за стариком. – Мне хотелось все рассказать ему. Отчего ты остановил меня, Ленни?

– Любовь моя, именно эта простота, которой ты восхищаешься, и которая мне также нравится, заставила меня быть осторожным. При первых звуках его голоса я почувствовал такую же симпатию к нему, как и ты, но чем больше он говорил, тем более я убеждался, что неблагоразумно сейчас же довериться ему – он мог сразу же рассказать твоей матери, что мы знаем ее секрет. Наш шанс завоевать ее доверие и поговорить с ней зависит от нашего собственного такта в борьбе с ее преувеличенными подозрениями и нервными страхами. Этот добрый старик, с самыми лучшими и добрыми намерениями в мире, может все испортить. Но давай надеяться, что ему удастся вернуть ее в Труро.

– А если не удастся? Если что-нибудь случится? Если она действительно больна?

– Давай подождем до конца недели, Розамонда. Потом будет достаточно времени, чтобы решить, что делать дальше.

Глава II

Ожидание и надежда

Неделя ожидания прошла, а никаких вестей от дяди Джозефа в Портдженнскую Башню не поступило.

На восьмой день мистер Фрэнкленд отправил слугу в Труро с приказанием отыскать мебельную лавку мистера Бухмана и расспросить у человека, оставленного в ней, не получал ли он какого-нибудь известия от хозяина. Слуга вернулся после обеда и сообщил, что мистер Бухман прислал лишь одну короткую записку, в которой говорилось, что он благополучно прибыл в Лондон, где его радушно встретил его земляк, немецкий пекарь, и что он узнал адрес племянницы, но увидеть ее ему помешало некое препятствие, которое, как он надеется, будет устранено ко время его следующего визита. Больше никаких сообщений не было и потому срок его возвращения неизвестен.

Такой ответ не мог облегчить подавленное состояние духа, в котором последнюю неделю прибывала миссис Фрэнкленд из-за сомнений и ожиданий. Муж старался успокоить ее, напоминая, что упорное молчание дяди Джозефа могло быть вызвано не только ее нежеланием, но еще и ее неспособностью вернуться с ним в Труро. Помня о препятствии, на которое намекало послание старика, и принимая во внимание чрезмерную чувствительность и необоснованную робость миссис Джазеф, Леонард предположил, что послание миссис Фрэнкленд вместо того, чтобы успокоить ее, может лишь внушить ей новые опасения и, следовательно, укрепить решимость держаться подальше от Портдженнской Башни.

Розамонда терпеливо выслушала его объяснения и признала, что разумность их не подлежит сомнению, но настроение ее от этого нисколько не улучшилось. Предположение старика, что изменившийся почерк свидетельствовал об ухудшении самочувствия миссис Джазеф, произвело на Розамонду яркое впечатление, усилившееся благодаря воспоминаниям о бледном, измученном лице женщины, каким оно было, когда они встретились в Вест-Винстоне. Мистер Фрэнкленд не смог поколебать убежденность жены в том, что препятствие, упомянутое в письме дяди Джозефа, и молчание, которое он хранил после этого, в равной степени связаны с болезнью его племянницы.

Но теперь появился вопрос, гораздо более важный любого другого. Что следовало предпринять в отсутствие какой-либо информации из Лондона или Труро, когда уже прошла неделя и один день от оговоренного срока?

Первой мыслью Леонарда было немедленно написать дяде Джозефу по адресу, который он оставил во время последнего визита. Розамонда, услыхав о его намерении, воспротивилась этому плану на том основании, что ожидание ответа повлечет за собой серьезную потерю времени, а для них крайне важно не рисковать ни одним днем. Если болезнь помешала миссис Джазеф отправиться в путь, необходимо было немедленно встретиться с ней, ведь состояние ее могло ухудшиться. Если же дело было в том, что она им не доверяла, то надо было увидеться с ней как можно скорее, пока она не успела вновь скрыться в таком месте, где даже дядя Джозеф не сможет ее отыскать.

Правильность слов Розамонды была очевидна, но Леонард не решался вслух согласиться с ними, не желая отправляться в Лондон. Если ему придется ехать туда без жены, то из-за слепоты придется довериться посторонним и слугам при проведении расследования столь деликатного и частного характера. Если же жена поедет с ним, то их ждет множество задержек и неудобств, связанных с долгим путешествием с младенцем.

Розамонда отреагировала на оба этих замечания со свойственной ей прямотой и решительностью. Мысль о том, что муж может поехать один и оказаться в беспомощном и зависимом состоянии без ее присмотра, она сразу же отвергла как абсурдную. Второе возражение – опасения подвергнуть ребенка опасностям и тяжести долгого путешествия – она приняла, предложив отправиться до Эксетера в собственном экипаже, а там пересесть на поезд. Найдя решение всем трудностям, Розамонда вновь заговорила об абсолютной необходимости поездки в Лондон. Она напомнила Леонарду о том, что оба они заинтересованы в немедленном получении свидетельства миссис Джазеф о подлинности письма, найденного в Миртовой комнате, а также в выяснении всех деталей необычайного обмана, совершенного миссис Тревертон в отношении мужа. Она также упоминала о своем желание искупить вину за ту боль, которую она бессознательно причинила бедной женщине в Вест-Винстоне. Изложив мотивы, побуждавшие не терять времени и как можно скорее встретиться с миссис Джазеф, она снова пришла к выводу, что нет другого выхода, кроме как немедленно отправиться в Лондон.

Немного поразмыслив, Леонард согласился, что чрезвычайная ситуация была такого характера, что все попытки решить ее полумерами были невозможны. Он чувствовал, что вполне разделяет мнение жены, и поэтому решился действовать без замедления. Слуги были поражены, получив указания собрать чемоданы в дорогу и заказать лошадей на ранний час следующего утра.

В первый день путешественники отправились в путь, как только карета была готова, отдохнули в дороге ближе к полудню и остановились на ночь в Лискерде. На второй день они прибыли в Эксетер и заночевали там. На третий день они на поезде прибыли в Лондон между шестью и семью часами вечера.

Когда они устроились на ночь, и час отдыха и тишины позволил им немного прийти в себя после утомительного путешествия, Розамонда написала две записки под диктовку мужа. Первая была адресована мистеру Бухману: ему сообщали об их прибытии и об искреннем желании увидеться с ним в гостинице как можно раньше утром, а в конце записки содержалась просьба не говорить племяннице об их приезде в Лондоне.

Вторая записка предназначалась семейному поверенному, мистеру Никсону – тому самому джентльмену, который более года назад написал по просьбе миссис Фрэнкленд письмо, извещавшее Эндрю Тревертона о смерти его брата и об обстоятельствах, при которых умер капитан. Теперь Розамонда просила мистера Никсона заехать утром к ним в гостиницу и высказать свое мнение по частному делу большой важности, которое заставило их предпринять путешествие из Портдженны в Лондон.

Обе записки были в тот же вечер доставлены адресатам.

Первым посетителем, прибывшим на следующее утро, был поверенный – лысый, разговорчивый и крайне вежливый пожилой джентльмен, который знал капитана Тревертона, а до этого его отца. Он приехал в гостиницу, ожидая, что с ним хотят проконсультироваться по некоторым трудностям, связанным с поместьем Портдженна. Когда же он услышал, в чем, собственно, заключалась чрезвычайная ситуация, и когда у него в руках оказалось письмо, найденное в Миртовой комнате, искреннее изумление полностью парализовало мистера Никсона и на несколько мгновений лишило его способности произнести хоть слово – такое случилось с ним впервые за долгую жизнь и разнообразную практику.

Когда же мистер Фрэнкленд объявил ему о намерении отказаться от наследства, если подлинность письма подтвердится, старый адвокат немедленно вернул себе дар речи и запротестовал против такой идеи с горячностью человека, хорошо понимавшего преимущество богатства и знавшего, что значит получить и потерять состояние в сорок тысяч фунтов.

Леонард с терпеливым вниманием слушал, как мистер Никсон со своей профессиональной точки зрения возражал против того, чтобы рассматривать письмо, как подлинный документ, и не принимал свидетельства миссис Джазеф как решающие в вопросе о настоящем происхождении миссис Фрэнкленд. Он доказывал, что невозможно было миссис Тревертон с помощью одной только горничной, без вмешательства посторонних, устроить подобный подлог младенца. Говорил, что если в этом участвовал кто-то еще, то тайна эта уже была бы всем известна – в человеческой природе было выдать ее: либо из злого умысла, либо из-за неосторожности. И уже двадцать два года как она была бы известна всем на Западе Англии, а также некоторым людям в Лондоне, которые знали семью Тревертон лично или по слухам.

Потом он перешел к следующему возражению. Возможно, письмо было подлинным, вот только написала его миссис Тревертон в состоянии какого-то психического заблуждения, а ее горничная могла быть в этом замешана, хотя после смерти хозяйки она решила не рисковать и не стала извлекать выгоды из самозванства. Эта теория объясняла не только появление письма, но и его исчезновение.

Кроме того, мистер Никсон заметил, что показания миссис Джазеф не имеют практически никакой ценности с юридической точки зрения, поскольку трудно – или, можно сказать, невозможно – удовлетворительно идентифицировать младенца, упомянутого в письме, с дамой, к которой он теперь имеет честь обращаться как к миссис Фрэнкленд. И ни один сомнительный документ не заставит его поверить, что она не дочь его старого друга и клиента, капитана Тревертона.

Выслушав до конца речь адвоката, Леонард признал разумность доводов, но в то же время заявил, что мнение его они не изменили. Он решил дождаться рассказа миссис Джазеф, прежде чем переходить к решительным действиям, но, если слова ее убедят его в том, что Розамонда не имеет морального права на состояние, которым она владеет, он немедленно вернет его законному хозяину – мистеру Эндрю Тревертону.

Осознав, что никакие аргументы или предложения не могут поколебать решимость мистера Фрэнкленда, а обращение к его жене не имело ни малейшего эффекта, мистер Никсон согласился, несмотря на внутренний протест, оказать своему клиенту необходимую помощь. Он понимал, что иначе мистер Фрэнкленд наймет другого консультанта или может совершить фатальную юридическую ошибку, возвращая деньги.

Адвокат с вежливой покорностью выслушал краткое изложение вопросов, которые Леонард намеревался задать миссис Джазеф, заметив, с некоторым сарказмом, что это прекрасные вопросы с моральной точки зрения, и, без сомнения, ответы на них будут полны информации самого романтического рода.

– Но, – добавил он, – поскольку у вас есть ребенок, мистер Фрэнкленд, и возможно, вы планируете еще детей, они, вероятно, захотят рано или поздно узнать, почему состояние их матери было потеряно, я рекомендую вам получить от миссис Джазеф письменное заявление, которое останется после вашей смерти и сможет оправдать вас в глазах детей.

Совет был слишком важен и разумен, чтобы им пренебречь. По просьбе Леонарда мистер Никсон сразу же составил форму заявления, подтверждающего подлинность письма, адресованного покойной миссис Тревертон мужу, который также скончался. В нем подтверждалось, что все утверждения в письме истинные: как в отношении капитана Тревертона, так и в отношении происхождения ребенка. Адвокат посоветовал им заверить подпись миссис Джазеф подписями двух компетентных свидетелей. Розамонда прочитала документ вслух, и у Леонарда не возникло никаких возражений или вопросов. Тогда мистер Никсон решил откланяться, повторив свой протест и заявив, что за всю свою практику он никогда не встречался с таким необычным случаем и таким своевольным клиентом.

После ухода адвоката прошел почти час, прежде чем объявился второй посетитель: в комнату вошел дядя Джозеф.

С первого взгляда Розамонда увидела перемену в его облике и манерах. Лицо его было измученным и усталым, а походка утратила живость. Он начал было извиняться за опоздание, но Розамонда перебила его:

– Мы знаем, что вы нашли ее адрес, но больше никаких подробностей. Что с ней? Ваши опасения оправдались? Действительно ли она больна?

Старик грустно покачал головой.

– Да, госпожа, она так больна, что даже послание, которое вы поручили мне передать ей, не принесли облегчения.

Его слова наполнили сердце Розамонды странным страхом, который заставил ее замолчать.

Дядя Джозеф устроился в кресле и начал рассказ.

Он последовал совету, который дала ему Розамонда: утром после прибытия в Лондон он отнес на почту письмо, адресованное «С.Дж.». Как и предполагалось за письмом пришла служанка. Он последовал за ней до меблированных комнат на соседней улице, и, после того как она вошла в дверь, постучал и спросил миссис Джазеф. Дверь открыла пожилая женщина, похожая на хозяйку дома, и ответила, что никто с таким именем здесь комнату не снимает. Тогда он объяснил, что хочет увидеть человека, для которого в соседнее почтовое отделение посылают письма на имя «С. Дж.», но старуха самым грубым тоном ответила, что в этом доме не имеют ничего общего с анонимными людьми или их друзьями, и захлопнула дверь перед его носом.

Вернувшись в дом своего друга, немецкого булочника, он получил совет через некоторое время отыскать служанку, забиравшую письмо, дать ей монетку и описать внешность племянницы. Дядя Джозеф последовал этим указаниям и выяснил, что его племянница лежит больная под вымышленным именем «миссис Джеймс». Немного уговоров – и еще монетка – убедили девушку подняться в комнату гостьи и назвать его имя. После этого старика сразу же провели в комнату Сары.

Дядя Джозеф был несказанно потрясен сильным нервным возбуждением, которое проявила племянница, когда он подошел к ее постели. Он передал послание миссис Фрэнкленд, но оно не произвело на нее успокаивающего действия, на которое он рассчитывал. Она лишь больше разволновалась. Среди множества мелких расспросов о внешности миссис Фрэнкленд, о ее манере поведения, о том, какие именно слова она произнесла, на которые он смог ответить более или менее удовлетворительно, Сара задала ему два вопроса, на которые дать ответа он был совершенно не в состоянии. Первый из этих вопросов звучал так: «Говорила ли миссис Фрэнкленд что-нибудь о тайне?» Второй: «Не произнесла ли она какого-нибудь случайного слова, чтобы возникло подозрение, что она узнала о Миртовой комнате?»

В то время как дядя Джозеф сидел у постели племянницы и тщетно старался убедить ее принять дружеские и успокоительные слова миссис Фрэнкленд, пришел доктор. Расспросив больную, он отвел старика в сторону и объяснил ему, что боль в области сердца и затрудненное дыхание, на которые жаловалась его племянница, были более серьезными по своей природе, чем могли бы подумать люди, несведущие в медицине. И он умолял его не передавать ей никаких сообщений от кого бы то ни было, не будучи полностью уверенными, что они навсегда избавят ее разум от тайных тревог – тревог, которые день ото дня усугубляли ее болезнь и делали всю возможную медицинскую помощь малоэффективной или вообще бесполезной.

Посидев еще немного с племянницей и посоветовавшись с самим собой, дядя Джозеф решил вечером написать миссис Фрэнкленд частное письмо. Составление письма отняло у него очень много времени. Наконец, написав множества черновиков, он закончил письмо, в котором рассказал, что произошло с момента его прибытия в Лондон. Письмо, видимо, разминулось с мистером и миссис Фрэнкленд в пути. Но все его содержание он им уже пересказал.

Выслушав рассказ старика, Розамонда, наклонилась к мужу и шепнула ему на ухо:

– Теперь я могу рассказать все, что хотела рассказать еще в Портдженне?

– Если ты уверена в себе, то пусть он узнает тайну от тебя.

Поборов перовое естественное изумление, дядя Джозеф высказался совершенно противоположно мистеру Никсону. Ни тени сомнения не омрачило лицо старика, ни слова возражения не сорвалось с его губ. Единственной эмоцией его был простой, безотчетный и непритворный восторг. Он вскочил на ноги, глаза его снова засияли. В одно мгновение он захлопал в ладоши, как ребенок, в другое – подхватил шляпу и стал упрашивать Розамонду позволить ему немедленно отвести ее к постели племянницы.

– Если вы только скажете Саре то, что только что сказали мне, – кричал он, торопливо пересекая комнату, чтобы открыть дверь, – вы вернете ей силы, вы поднимете ее с постели, вы вылечите ее!

– Подумайте немного, – остановил его Леонард, – о том, что вам сказал доктор. Внезапное открытие, которое сделало вас таким счастливым, может быть гибельно для вашей племянницы. Прежде чем говорить на тему, которая наверняка сильно ее взволнует, как бы осторожно мы ее ни преподнесли, мы должны сначала обратиться к доктору за советом.

Розамонда горячо поддержала мнение мужа и, со свойственным ей нетерпением к промедлению, предложила сейчас же разыскать врача. В ответ на ее расспросы дядя Джозеф, кажется, несколько неохотно, сообщил, что знает, где живет доктор. Розамонда, с одобрения мужа, сразу же позвонила в колокольчик, чтобы вызвать экипаж. Отдав распоряжения, она уже собиралась выйти из комнаты, как дядя Джозеф остановил ее, поинтересовавшись, нужно ли и ему ехать к доктору. Не дожидаясь ответа, он сообщил, что предпочел бы подождать в гостинице. Леонард не высказал никаких возражений и не стал спрашивать о причинах такого решения, но любопытство заставило Розамонду выяснить, почему же старик не хотел ехать к доктору.

– Он мне не нравится. Он говорит о Саре так, словно она никогда уже не встанет с постели. – Дядя Джозеф с досадой отошел к окну, будто не желая говорить ни слова больше.

Вскоре мистер и миссис Фрэнкленд добрались до дома доктора. Это был молодой человек с кротким и серьезным лицом и сдержанными манерами. Ежедневное соприкосновение со страданиями и горем преждевременно укрепило и опечалило его характер. Розамонда сообщила, что они с мужем интересуются судьбой его пациентки, и предоставила Леонарду задавать вопросы, касающиеся состояния здоровья ее матери.

Доктор ответил вежливо и первые слова его, очевидно, должны были подготовить слушателей к менее обнадеживающим новостям, чем им хотелось бы слышать. Отбросив все медицинские термины, он сообщил, что пациентка, несомненно, страдает серьезным заболеванием сердца, и откровенно признался, что трудно определить точную природу этой болезни, поскольку доктора здесь расходятся во мнениях. Сам он полагал, что болезнь связана с артерией, по которой кровь поступает непосредственно из сердца по всей системе. Поскольку пациентка крайне неохотно отвечала на вопросы, касающиеся характера ее прошлой жизни, он мог только предполагать, что болезнь давняя и первоначально была вызвана каким-то сильным душевным потрясением, за которым последовало длительное беспокойство. Позднее болезнь серьезно усугубилась изнурительной поездкой в Лондон на фоне сильного нервного истощения. Таким образом, любое бурное проявление эмоций, несомненно, подвергнет жизнь пациентки опасности. В то же время, если душевное беспокойство, от которого она сейчас страдает, удастся устранить, и если ее можно будет поместить в тихий, уютный загородный дом, среди людей, которые будут неустанно заботится о том, чтобы она сохраняла спокойствие и ни в чем не нуждалась, то можно надеяться, что прогрессирование болезни будет остановлено, и еще несколько лет ее жизни ничего не будет угрожать.

Сердце Розамонды сжалось от картины будущего, которую ее воображение нарисовало на основе слов доктора.

– У нее будет все, что вы сказали, и даже больше! – горячо воскликнула она. – О, сэр, если для ее больного, бедного сердца нужна только жизнь в кругу добрых друзей, то, слава богу, в этом мы можем помочь!

– Да, это так, – поддержал Леонард жену. – Если вы, доктор, позволите нам сообщить пациентке известие, которое должно избавить ее от всех тревог, но которое, надо признать, она в настоящее время совершенно не готова услышать.

– Позвольте узнать, кто сообщит ей это известие?

– Есть два человека, которым это можно поручить. Один из них – старик, которого вы видели у ее постели, другой – моя жена.

– В таком случае, – сказал доктор, глядя на Розамонду, – нет никаких сомнений, что эта леди – самый подходящий человек для выполнения этой обязанности. – Он сделал паузу и на мгновение задумался, а затем добавил: – Могу я спросить, однако, знакома ли госпожа с моей пациенткой и находится ли в таких же близких отношениях, как и старик?

– Боюсь, я должен ответить «нет» на оба эти вопроса, – ответил Леонард. – Ваша пациентка считает, что моя жена сейчас в Корнуолле. Ее первое появление в больничной палате, боюсь, сильно удивит больную и даже, может быть, испугает ее.

– В таком случае давайте поручим это делу старику. По крайней мере его присутствие не может вызвать у нее никакого удивления. Даже если он сообщит новость крайне неумело, у него есть большое преимущество: его появление не будет неожиданностью. Придется вам довериться старику, снабдив его, само собой, надлежащими предостережениями и инструкциями.

После этих слов говорить было нечего. Розамонда с мужем поспешили в гостиницу к дяде Джозефу.

Подходя к своей комнате, они были удивлены, заслышав звуки музыки. Войдя, они увидели старика, сидящего на табурете и слушающего маленькую потертую музыкальную шкатулку, которая стояла на столике рядом с ним и играла Моцарта. Розамонда сразу же узнала мелодию.

– Вы, конечно, извините меня, что я развлекал себя музыкой в ваше отсутствие. Эта шкатулка, госпожа, единственный старый друг, оставшийся у меня. Божественный Моцарт, король всех композиторов, какие только жили на свете, собственноручно подарил его моему брату еще в то время, когда Макс учился в музыкальной школе в Вене. С тех пор как моя племянница оставила меня в Корнуолле, у меня недоставало духу послушать Моцарта. Теперь, когда вы делаете меня счастливым человеком, я опять жажду слышать эти тоненькие звуки, отрадные моему сердцу. Но довольно толковать о нем, – заключил старик, пряча ящик в кожаный футляр, который Розамонда заметила еще в Портдженнской Башне. – Позвольте мне скорее узнать, встретились ли вы с доктором?

Розамонда пересказала ему разговор Леонарда с доктором. Затем, после предварительных предостережений, она начала инструктировать старика, как лучше раскрыть тайну племяннице. Она сказала ему, что сначала нужно изложить обстоятельства, связанные с этим, не как события, которые действительно произошли, а как события, которые можно предположить. Она вложила в его уста слова самые простые и немногочисленные. Внушила ему, что важно, чтобы Сара не забывала, что открытие тайны не пробудило ни одного горького чувства, ни одной плохой мысли по отношению к ней ни в самой Розамонде, ни в ее муже.

Дядя Джозеф слушал с невозмутимым вниманием, потом встал с места, пристально посмотрел на Розамонду, и уловил на ее лице выражение тревоги и сомнения, которые он справедливо отнес на свой счет.

– Прежде чем уйти, я хотел бы удостовериться, что ничего не забуду, – сказал он очень серьезно. – Послушайте, пожалуйста, послушайте. Я повторю все, что вы мне говорили.

Стоя перед Розамондой в странной и трогательной позе, напоминавшей давно прошедшие дни его детства, когда он отвечал первые уроки на коленях у матери, дядя Джозеф повторял от начала до конца данные ему наставления с точностью до слова. Поразительная память для человека его возраста.

– Все ли я упомянул, как следовало? – спросил он, когда подошел к концу. – И могу ли я теперь передать новости Саре?

Но ему пришлось еще немного задержаться, пока Розамонда и ее муж совещались, как лучше и безопаснее всего объявить Саре об их присутствии в Лондоне.

После некоторого раздумья Леонард попросил жену предъявить документ, который утром составил адвокат, и написать под его диктовку несколько строк на чистом листе бумаги. Он хотел, чтобы миссис Джазеф прочитала документ и поставила подпись, если признает все написанное в нем верным. Леонард попросил отдать бумаги старику и объяснил, что он должен с ней сделать:

– Когда вы сообщите племяннице, что тайна раскрыта, дадите ей время прийти в себя и ответите на ее вопросы обо мне и моей жене, передайте ей эту бумагу и попросите прочесть. Независимо от того, согласится она подписать ее или нет, она обязательно поинтересуется, как вы ее получили. Скажите, что получили ее от миссис Фрэнкленд – и именно «получили», чтобы она подумала, что ее прислали вам из Портдженны по почте. Если она подпишет заявление и будет не слишком взволнована после этого, тогда скажите ей, что моя жена дала вам бумагу своими руками, и что она сейчас в Лондоне…

– И с большим нетерпением ожидает встречи с ней, – прибавила Розамонда. – У вас же прекрасная память, и, уверена, этих слов вы тоже не забудете.

Маленький комплимент его способностям заставил дядю Джозефа раскраснеться от удовольствия. Пообещав оправдать оказанное ему доверие и пообещав вернуться и избавить миссис Фрэнкленд от всех тревог до конца дня, он отправился выполнять судьбоносное поручение.

Розамонда наблюдала из окна, как проворно легкая фигурка старика пробирается среди толпы на тротуаре, пока не скрылась из виду. Как весело лился ясный, солнечный свет на веселую суету улицы! Великий город грелся в летней славе дня, пульс его бился живо и сильно, и мириады его голосов шептали о надежде!

Глава III

Рассказ о прошлом

День прошел, наступил вечер, а дядя Джозеф все не возвращался.

Около семи часов няня позвала хозяйку, сообщив ей, что ребенок проснулся и капризничает. Успокоив сына, Розамонда забрала его в гостиную, предоставив няне свободный час после выполнения дневных обязанностей.

– Мне не нравится быть вдали от тебя, Ленни, в это тревожное время, – сказала она, когда вернулась к мужу. – Поэтому я принесла ребенка сюда. Вряд ли он доставит нам хлопот. Да и заботясь о нем, я отвлекаюсь от беспокойства.

Часы на каминной полке пробили половину восьмого. Розамонда, глядя в окно, все глубже погружалась в свои тревожные мысли. Экипажи за окном следовали один за другим – горожане спешили кто в оперу, кто на ужин. Торговцы выкрикивали заголовки новостей, держа под мышкой выпуски вечерних газет. Люди, весь день простоявшие за прилавками, вышли на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Рабочие, кто по одиночке, а кто шумными группками, устало шли домой. Бездельники, закончившие ужин, прикуривали сигары и осматривались по сторонам, не зная, куда бы теперь отправиться. Это был как раз тот переходный час, когда дневная уличная жизнь почти закончилась, а ночная еще не началась. И как раз в этот час открылась дверь комнаты. Розамонда тут же подняла глаза от спящего на ее коленях ребенка и увидела, что дядя Джозеф наконец-то вернулся.

Он вошел молча. В руках у него было заявление, которое он брал с собой по просьбе мистера Фрэнкленда. Розамонда заметила, что лицо старика будто постарело за несколько часов его отсутствия. Он подошел к ней и, все также не говоря ни слова, положил дрожащий палец на лист бумаги и держал ее так, что Розамонда могла посмотреть на нужную строку, не вставая с кресла.

Молчание старика и перемена в лице поразили Розамонду. Наконец, собравшись с силами и не обращая внимания на бумагу, она прошептала:

– Вы все ей рассказали?

– Вот ответ на ваш вопрос, – сказал он, не отрывая палец от листа. – Смотрите! Здесь ее имя, написанное ее собственной рукой.

Розамонда взглянула на лист. Действительно, на нем стояла подпись: С. Джазеф, а под ней пояснение в скобках: Ранее Сара Лисон.

– Отчего же вы молчите?! – воскликнула Розамонда, глядя на старика с нарастающей тревогой. – Отчего вы не говорите нам, как она приняла это известие?

– Ох, не спрашивайте, не спрашивайте меня, – ответил он, отпрянув от протянутой к нему руки Розамонды. – Я ничего не забыл. Я сказал все, что вы поручили. И слова мои шли к истине долгой дорогой, но вот лицо мое избрало кратчайший путь. Умоляю вас, из сострадания ко мне, не спрашивайте меня об этом! Довольно вам знать, что ей теперь лучше, что она спокойнее и счастливее. Все плохое уже позади, а хорошее еще впереди. Если я расскажу вам, как она выглядела, если я расскажу вам, что она говорила, если я расскажу вам все, что произошло, когда она впервые узнала правду, испуг снова захватит мое сердце, и все слезы, и стоны, которые я проглотил, снова поднимутся и задушат меня. Я должен сохранять ясную голову и сухие глаза, иначе не смогу вам передать слова Сары. – Он замолчал, достал маленький платок с белым узором на тускло-голубом фоне и вытер несколько слезинок, выступивших на глазах. – В моей жизни было столько счастья, – сказал он, глядя на Розамонду, – что мне сложно найти мужество, когда оно требуется в трудную минуту. И все же, я немец! Вся моя нация философы! Почему же один я такой мягкосердечный, словно этот милый малыш, что спит у вас на коленях?

– Погодите немного, – попросила Розамонда, – не рассказывайте нам ничего, пока не успокоитесь. Теперь, когда мы знаем, что Сара чувствует себя спокойнее и лучше, нам самим стало легче. Я не буду больше задавать вопросов. Точнее, я задам только один. – Она остановилась, и ее взгляд пытливо устремился на Леонарда.

До сих пор Леонард с молчаливым интересом слушал все, что происходило, но тут он мягко вмешался и посоветовал жене повременить со своим вопросом.

– Но на него так легко ответить! – умоляла Розамонда. – Я только хотела узнать, поняла ли она, что я с большим нетерпением ожидаю встречи, если только она позволит ее навестить?

– Да, да, – сказал старик, кивнув с облегчением. – Этот вопрос очень кстати, с ответа на него я и начну свой рассказ.

До сих пор дядя Джозеф беспокойно расхаживал по комнате, то садился на минуту, то снова вскакивал. Теперь он поставил стул между Розамондой, сидевшей у окна с ребенком на руках, и Леонардом, расположившимся на диване – так он мог без труда обращаться поочередно к мистеру и миссис Фрэнкленд.

– Когда худшее было позади, после того, как она узнала, что тайна раскрыта, – сказал он, обращаясь к Розамонде, – когда она смогла слушать и когда я смог говорить, первыми словами утешения, которые я сказал ей, было ваше послание. Она посмотрела на меня с сомнением и страхом в глазах и спросила: «Слышал ли ее муж эти слова? Не огорчили ли они его? Не разгневался ли он? Не изменился ли он в лице в ту минуту, как жена его давала вам это поручение?» А я ответил ей: «Нет, нет, не было никакого огорчения, никакого гнева, никакой перемены, ничего подобного». Тут она опять спросила: «И они не начали спорить между собой? Неужели не стало между ними меньше любви и счастья?» И я опять ответил: «Нет, нет, никаких споров! Погоди, я сейчас же пойду к этой доброй женщине, приведу ее сюда, и она лично поручится тебе за своего доброго мужа». И когда я говорил эти слова, по лицу ее словно пробежал луч света, но он так быстро исчез, и лицо ее снова потемнело. «Итак, я пойду и приведу сюда эту добрую женщину», – повторил я. «Нет, еще не время, – возразила она. – Я не должна видеть ее, я не смею видеть, пока она не узнает…» Здесь Сара замолчала, судорожно комкая в руках одеяло. Тогда я тихо спросил: «Не узнает чего?» «Того, – ответила она, – что я, ее мать, стыжусь сказать, глядя ей в глаза». Тут я сказал ей: «Хорошо, дитя мое, ты можешь вообще ничего не говорить». А она покачала головой и ответила: «Я должна обо всем рассказать. Я должна освободить свое сердце от всего, что так долго мучило и терзало его, а иначе, как я почувствую радость при виде дочери, если совесть моя не будет чиста?» Тут она опять подняла обе руки и воскликнула: «О, неужели милосердный Бог не укажет мне способа, как обо всем рассказать, и не пощадит меня перед моим ребенком?» Тогда я сказал: «Тише! Есть способ. Расскажи об этом дяде Джозефу, который для тебя как отец! Расскажи дяде Джозефу, чей маленький сын умер у тебя на руках, чьи слезы утирала твоя рука, в то горестное время, давным-давно. Расскажи, дитя, мне обо всем, и я возьму на себя риск и позор, если таковой будет, рассказать об этом госпоже. Я пойду к этой доброй и прекрасной женщине, и поделюсь горем ее матери, и, клянусь душой, она не отвернется от нас».

Старик замолчал и посмотрел на Розамонду. Она сидела, наклонив голову к ребенку, и слезы, одна за одной, медленно падали на его маленькое белое платье. Подождав мгновение, чтобы собраться с мыслями, прежде чем заговорить, она уверенно и благодарно встретила взгляд, который он устремил на нее.

– О, продолжайте, прошу. Позвольте мне доказать вам, что ваше великодушное доверие ко мне не напрасно.

– Я и прежде знал это, как знаю и сейчас, – ответил дядя Джозеф. – И Сара также это поняла. Она немного помолчала, немного поплакала, откинулась на подушку и поцеловала меня в щеку. А потом вернулась мыслями в давние времена, и очень тихо, очень медленно, глядя в глаза, рассказала мне то, что сейчас я должен передать вам, пока вы сидите здесь как судья, прежде, чем завтра вы пойдете к ней как дочь.

– Нет, не как судья! – воскликнула Розамонда. – Не могу даже слышать таких слов.

– Это не мои, а ее слова, – ответил старик. – И не просите меня говорить иначе, пока не выслушаете историю до конца.

Дядя Джозеф придвинул стул ближе к Розамонде, помолчал минуту, будто приводя в порядок воспоминания, и продолжил рассказ:

– Вам известно, что храбрый и добрый капитан Тревертон женился на актрисе. Это была гордая и очень красивая женщина, с необычайным умом и силой воли. Одна их тех женщин, которые, если что-то обещают, то непременно делают, несмотря ни на какие стеснения и препятствия. К этой госпоже и была приставлена в качестве горничной Сара, моя племянница, – в то время молодая, хорошенькая и добрая девушка, и к тому же очень, очень робкая. Из многих более смелых и расторопных девушек, желавших получить это место, миссис Тревертон выбрала Сару. Это само по себе странно, но еще удивительнее, что Сара, как только преодолела свои первые страхи и сомнения, и собственную застенчивость, всем сердцем полюбила свою замечательную госпожу с необычайным умом и силой воли.

– Я вполне верю этому, – заметил Леонард. – Самые сильные привязанности формируются между людьми, которые не похожи друг на друга.

– Так что жизнь в старинном доме в Портдженне началась счастливо, – продолжал старик. – Любовь, которую хозяйка питала к своему мужу, переполняла ее сердце и ее хватало на всех, кто был рядом, и особенно госпожа выделяла Сару. Никто, кроме Сары, не читал ей, не помогал ей, не одевал ее утром и к ужину и не помогал готовиться ко сну. Когда долгими дождливыми днями они оставались вдвоем, она общалась с Сарой словно с сестрой. А как госпожа любила удивлять бедную деревенскую служанку, которая никогда не бывала в театре! Она надевала изысканные костюмы, красила лицо, говорила и вела себя словно на театральной сцене. Чем больше удивлялась Сара ее проделкам и маскараду, тем больше радовалась хозяйка. Целый год продолжалась эта легкая, счастливая жизнь в старинном доме: счастливая для всех слуг, еще более счастливая для хозяина и хозяйки. Но кое-чего не хватало для полноты картины, одного маленького благословения, на которое всегда надеялись, но которое так и не пришло – такого благословения в белом платье, с пухлым, нежным лицом и маленькими ручками, которое я вижу сейчас перед собой.

Дядя Джозеф сделал паузу, улыбнулся ребенку на коленях Розамонды и затем продолжил:

– По прошествии года Сара заметила в своей госпоже перемену. Добрый капитан любил детей, в доме постоянно гостили дети их друзей. Он играл с ними и дарил им подарки. Он был их лучшим другом! Жена его, глядя на все это, то краснела, то бледнела, а потом уходила, не говоря ни слова. Однажды она ходила взад и вперед по комнате, между тем как Сара сидела за работой, и позволила гневу сорваться с языка: «Почему у меня нет ребенка, которого мог бы любить мой муж? Почему он всегда должен играть с детьми других женщин? Я тоже ненавижу этих детей и их матерей!» Тогда говорили в ней эмоции, но была в ее словах и правда. Среди ее подруг не было ни одной женщины с ребенком, а только дамы бездетные или с детьми давно повзрослевшими. Как вы думаете, следует винить ее за это?

– Я думаю, что миссис Тревертон можно только посочувствовать, – сказала Розамонда, поглаживая ручку ребенка.

– Я тоже думаю, – согласился дядя Джозеф. – Только посочувствовать. И вы начнете жалеть ее еще больше, когда узнаете, что однажды морской капитан сказал: «Я ржавею здесь, старею от безделья. Я снова хочу в море и попрошу выделить мне корабль». И он отправился в плавание. Много было слез и поцелуев при расставании. Когда за капитаном закрылась дверь, хозяйка ворвалась в комнату, где Сара как раз шила новое прекрасное платье, выхватила его и бросила на пол. И швырнула вслед за ним все прекрасные драгоценности, которые лежали на столике, и стала топать и плакать от страдания и страсти, которые захлестнули ее. «Я бы отдала все драгоценности и ходила бы в лохмотьях до конца жизни, лишь бы был у меня ребенок! – кричала она. – Я потеряла любовь мужа. Он никогда бы не ушел от меня, если бы я родила ему ребенка! – Она посмотрела на свое отражение в зеркале и процедила сквозь зубы: – Да, да! Я прекрасная женщина с красивым телом, и я бы поменялась с самым уродливым, самым кривым созданием во всем мире, если бы только у меня мог быть ребенок». А потом она рассказала Саре, что брат капитана говорил о ней самые гнусные из всех гнусных слов, поскольку она была актрисой. «Если у меня не будет ребенка, то этот негодяй, этот монстр, которого я хотела бы убить, завладеет всем, что есть у капитана! – закричала она, а потом заплакала: – Я теряю его любовь. Ах, я знаю это, я знаю это! Я теряю его любовь!» И никакие слова Сары не могли ее переубедить. Через несколько месяцев капитан вернулся из плавания. А в сердце госпожи все больше было тайной печали: пошел третий год со дня свадьбы, и не было никакой надежды на ребенка. Капитан снова ушел в море и на этот раз далеко-далеко, на другой конец света.

Тут дядя Джозеф опять замолчал, будто не решаясь продолжать рассказ. Вскоре он избавился от сомнений, но лицо его опечалилось, а голос стал тише.

– Теперь, с вашего позволения, я должен оставить на время Тревертонов, вернуться к моей племяннице Саре и сказать несколько слов о шахтере с корнуоллской фамилией Полвел. Этот молодой человек хорошо работал, получал хорошую зарплату и всегда был в хорошем настроении. Он жил с матерью в маленькой деревушке недалеко от имения, и, время от времени встречаясь с Сарой, влюбился в нее, а она в него. Наконец, они дали друг другу обещание соединиться браком; это случилось как раз после того, как капитан вернулся из первого плавания и планировал уже второе. Ни он, ни жена его не возражали против свадьбы, потому что Полвел, как я уже говорил, был очень хороший малый и зарабатывал хорошие деньги. Только госпожа сказала, что разлука с Сарой сильно огорчит ее, но на это моя племянница ответила, что не спешит с расставанием. Так прошло несколько недель, капитан снова отправился в море. В это же время госпожа заметила, что Сара на себя не похожа от беспокойства, а Полвел то и дело оказывается около дома. Тогда она спросила сама себя: «Не слишком ли я препятствую этому браку? Ради Сары не должна я этого делать!» И тем же вечером она пригласила к себе Сару с женихом, ласково поговорила с ними и сказала, чтобы утром Полвел объявил о свадьбе. В ту ночь была его смена в шахте. Он спускался во тьму с легким сердцем, наполненным радостью, но подняли обратно в наш мир только его мертвое тело. В одно мгновение он лишился жизни, придавленный обвалом. Новость эта тут же разлетелась по округе и достигла моей племянницы. Когда накануне вечером она прощалась с возлюбленным, она была молодой, красивой девушкой; когда же, шесть недель спустя, она поднялась с постели, в которую уложил ее страшный удар, то вся молодость ее пропала, волосы поседели, а в глазах застыл испуганный взгляд, который не покидал их с тех пор.

Этот незамысловатый рассказ о смерти шахтера и о ее последствиях оказался поразительно достоверным и пугающе реальным. Розамонда вздрогнула и посмотрела на мужа.

– Ох, Ленни, – прошептала она, – первая весть о твоей слепоте была для меня тяжелым испытанием, но разве она сравнится с тем, что мы только что слышали?

– Да, ей можно только посочувствовать, – добавил дядя Джозеф. – Посочувствовать ее страданиям в те дни. Посочувствовать, что потом все стало только хуже. Прошло пять, шесть, семь недель после смерти шахтера, и Сара выздоравливала телом, но душа ее болела все больше. Госпожа, любившая Сару, как сестру, мало-помалу заметила в ее лице нечто такое, что не похоже было на страдание, на испуг или горе, нечто такое, что глаз видит, но язык не может выразить. Какое-то время наблюдала она за ней и размышляла, а потом озарила ее идея, заставившая тут же пойти в комнату Сары. Она схватила Сару за обе руки, прежде, чем та успела отвернуться, осмотрела ее с ног до головы и произнесла: «Сара, у тебя на уме есть что-то, кроме печали об умершем. Сара! Я для тебя скорее друг, чем госпожа. Как друг, я прошу тебя – скажи мне всю правду». Ни одного слова не сказала моя племянница в ответ. Сара попыталась вырваться, но хозяйка еще крепче сжала ее руки и продолжила: «Я знаю, что ты была обручена с Полвелом. Я знаю, что он был хорошим и честным человеком. Я знаю, что в последний раз он ушел отсюда, чтоб огласить ваш брак в церкви… У тебя могут быть секреты от всех, Сара, но не от меня. Скажи мне сейчас же всю правду. Неужели ты…» Прежде чем она успела договорить, Сара упала на колени и стала умолять, чтобы ее отпустили, кричать, что она спрячется и умрет, сделает так, чтобы о ней больше ничего не слышали. Это был весь ответ. И тогда его было достаточно, и сейчас.

Дядя Джозеф тяжело вздохнул и на некоторое время замолчал. Молодые не решались нарушить тишину, наступившую после его последних слов. Слышно было только легкое дыхание ребенка, спавшего на руках у матери.

– Это был весь ответ, – повторил старик, – и хозяйка, выслушав его, некоторое время не говорила ни слова, но пристально глядела в лицо Сары и становилась бледнее и бледнее, пока внезапно яркий румянец не залил ее щеки. «Нет, – прошептала она, – я всегда буду твоим другом. Оставайся в этом доме, поступай, как хочешь или как я тебе посоветую, а остальное предоставь мне». После этих слов она стала ходить кругами по комнате, все быстрее и быстрее, пока не стала задыхаться. Тогда она сердито позвонила в колокольчик и громко крикнула, приоткрыв дверь: «Лошадей! – Затем повернулась к Саре: – Подай мне платье для верховой езды. И не грусти! Клянусь жизнью и честью, я спасу тебя. А теперь – платье! Мне нужно на свежий воздух». Она вышла на улицу, вскочила на лошадь и пустила ее в галоп, пока та не начала задыхаться, а сопровождавший ее конюх не стал задаваться вопросом, не сошла ли госпожа с ума. Вернувшись домой, она не чувствовала усталости. Целый вечер она все ходила по комнате и время от времени играла на фортепиано что-то громкое и нестройное. И ночью она не могла успокоиться. Дважды или трижды за ночь она напугала Сару, заходя проверить, как у нее дела, и постоянно повторяя одни и те же слова: «Поступай, как хочешь или же как я тебе посоветую, и тогда остальное предоставь мне». Проснулась госпожа поздно, бледная и очень тихая, и сказала Саре: «Ни слова больше, ни слова до тех пор, пока не настанет время, когда ты будешь бояться любого чужого взгляда. Тогда я снова об этом заговорю. А до того пусть все идет между нами так, как шло до вчерашнего дня, когда я задала вопрос, и когда ты сказала правду».

Прошло два или три месяца и однажды утром хозяйка попросила подать экипаж и в одиночку уехала в Труро. Вечером она вернулась с двумя большими плоскими корзинами. На крышке одной из них карточка с буквами «С.Л.», на другой: «Р.Т.». Корзины отнесли в комнату госпожи, и она позвала Сару и сказала ей: «Открой корзину с надписью “С.Л.”, ведь это начальные буквы твоего имени, и то, что в ней, принадлежит тебе». Внутри оказалась коробка с великолепной шляпкой из черного кружева, тонкая темная шаль, отрез черного шелка на платье и исподнее самого лучшего качества. «Сшей платье по своему вкусу, – сказала хозяйка. – Ты настолько ниже и стройнее меня, что сшить новое проще, чем перешивать мои платья под тебя». «Но к чему все это?» – спросила Сара в удивлении. «Ты не должна меня спрашивать, – ответила госпожа. – Помни, что я говорила: предоставь мне все устроить». На следующий день госпожа послала за доктором, сообщив, что чувствует себя странно и думает, что все дело в сыром воздухе Корнуолла. Доктор приходил несколько раз, но жалоба всегда была одинаковая. Все это время Сара занималась своим гардеробом. Когда она закончила, хозяйка сказала ей открыть вторую корзинку. Внутри оказалась коробка с простой черной соломенной шляпкой, грубая темная шаль, платье из плотной черной материи, и качественное, но простое исподнее. «Подгони все это на меня, – сказала ей хозяйка. – И не задавай вопросов! Ты всегда слушала мои указания, слушай и сейчас, иначе все пропало!» Когда Сара закончила с шитьем, миссис Тревертон примерила наряд и рассмеялась, глядя в зеркало: «А ведь из меня вышла симпатичная пышногрудая служанка! Да и то сказать: я так часто играла эту роль на сцене!» Она переоделась в свою одежду и попросила упаковать все новые вещи в два чемодана. «Доктор велел мне уехать из влажного климата Корнуолла туда, где воздух свежий, сухой и бодрящий», – сказала она и снова громко рассмеялась. В это время Сара начала укладывать вещи и, убирая со стола разные безделушки, нашла брошку с портретом капитана. Заметив это, госпожа страшно побледнела, задрожала, схватила брошку и поспешно заперла ее в стол. «Это я оставлю здесь», – сказала она и быстро вышла из комнаты. Теперь, конечно, вы догадываетесь, что задумала сделать миссис Тревертон?

С этим вопросом дядя Джозеф обратился сначала к Розамонде, потом к Леонарду. Оба они ответили утвердительно и попросили его продолжить рассказ.

– Вы догадываетесь? – повторил он. – Ну а Сара в то время ничего не понимала. Из-за страданий, выпавших на ее долю, из-за странного поведения и странных слов хозяйки, все мысли в ее голове запутались. Хотя она и сделала все, что ей приказали. И в один день женщины вдвоем уехали из Портдженнской Башни. Ни одного слова не произнесла госпожа, пока в конце первого дня они не добрались до гостиницы. Тогда, наконец, она заговорила. «Завтра, Сара, ты наденешь хорошее белье и хорошее платье, но останешься в простой шляпке и простой шали до тех пор, пока мы опять не сядем в карету. Я же надену простое белье и простое платье, но останусь в хорошей шляпке и хорошей шали. Таким образом, перемена наших костюмов не удивит служителей гостиницы. В карете мы обменяемся шляпками и шалями – и готово: ты – замужняя женщина, миссис Тревертон, я – твоя горничная, Сара Лисон». Тут наконец Сара обо всем догадалась. Страшно испуганная, она могла только проговорить: «Госпожа, ради всего святого, что вы хотите сделать?» «Я хочу, – ответила хозяйка, – спасти от позора тебя, мою верную служанку. А еще не позволить ни единой монетке моего мужа оказаться в руках его негодяя брата, который оклеветал меня. Наконец, я хочу удержать мужа на берегу и заставить его полюбить меня так, как он еще никогда не любил. Нужно ли еще что-то объяснять тебе, бедное, огорченное создание, или ты уже все поняла?» В ответ на это Сара могла только залиться горькими слезами и проговорить слабым голосом: «Нет!» «Как ты думаешь, – продолжала хозяйка, хватая Сару за руку и пристально глядя ей в глаза, – как ты думаешь, что лучше: оказаться опозоренной и разоренной, или спастись от позора и стать мне другом до конца жизни? Слабое, робкое дитя, если ты сама не можешь решить, то я сделаю это за тебя. Как я хочу, так и будет! Мы поедем дальше на север, где, по словам глупого доктора, воздух свежий и бодрящий. На север, где никто не знает меня и не слышал моего имени. Там я, в роли горничной, распущу слух, что ты, госпожа, слаба здоровьем. Никто из посторонних не будет видеть тебя, кроме доктора и няни, когда придет время позвать ее. Кто они будут, я не знаю, но знаю, что они нам помогут без малейшего сомнения. Когда мы вернемся в Корнуолл, тайна будет только нашей, неизвестная ни одному третьему лицу!» В темноте ночи, в чужом доме, со всем жаром и страстью, госпожа говорила эти слова самой испуганной, самой печальной, самой беспомощной, самой пристыженной из всех женщин… Что еще сказать в заключение? С этой ночи на плечи Сары легло бремя, которое она несет всю свою жизнь, и которое становится тяжелее с каждым днем.

– Сколько дней они ехали на север? – нетерпеливо спросила Розамонда. – Где закончилось их путешествие? В Англии или в Шотландии?

– В Англии, – ответил дядя Джозеф. – Но название самого места не поддается моему иностранному языку. Это маленький городок на берегу моря – великого моря, омывающего мою страну и вашу. Там они остановились и стали ждать, когда придет время посылать за доктором и няней. И как сказала миссис Тревертон, так все и сделали. И доктор, и няня, и все обитатели дома были чужаками; и по сей день, если они еще живы, то верят, что Сара была женой морского капитана, а госпожа Тревертон – ее горничной. Только приближаясь обратно к дому, они снова обменялись платьями и вернулись каждая на свое место. По возвращении в Портдженну хозяйка послала за местным доктором. «Думали ли вы, – сказала она ему, смеясь и показывая ребенка, – что на самом деле было со мной, когда вы советовали мне переменить климат?» Доктор тоже засмеялся и ответил: «Конечно, думал, но не решался сказать на таком раннем сроке, слишком большой риск ошибиться. Значит, климат вам подошел, раз вы провели там столько времени? Что ж, это было правильно! Правильно для вас и правильно для ребенка». И доктор снова засмеялся, и миссис Тревертон вместе с ним. А Сара, которая стояла рядом и слушала их, почувствовала, как сердце ее разрывается от ужаса, страдания и стыда за этот обман. Когда доктор ушел, она упала на колени и стала молить госпожу переменить свое решение и отослать ее с ребенком навсегда из Портдженны. Но госпожа, с той непоколебимой волей, которая отличала ее, ответила одним словом: «Поздно!» Через пять недель вернулся капитан, и вот тут уже точно стало слишком поздно. Хитрая госпожа довела свой план до конца, и капитан, из любви к ней и ребенку, больше не ходил в море. Она хранила свой секрет, пока не пришел ее последний час, и она не сложила все бремя тайны и всю вину признания на Сару – Сару, которая, подчиняясь непреклонной воли хозяйки, пять лет жила в одном доме со своей дочерью и была для нее чужой!

– Пять лет, – прошептала Розамонда, нежно целуя ребенка. – Боже мой! Пять долгих лет!

– И все последующие годы! – сказал старик. – Долгие и тоскливые годы среди чужих людей, не видя ребенка. И никому она не могла излить горе, даже мне! «Лучше бы, – сказал я ей сегодня, когда она перестала говорить и отвернулась от меня, – в тысячу раз лучше, дитя мое, если б ты давно открыла тайну!» «Смогла бы я, – ответила она, – открыть ее дочери, рождение которой я считала позором? Смогла бы она выслушать историю своей матери? И сможет ли она выслушать тебя дядя Джозеф? Захочет ли? Вспомните, какую жизнь она вела, какое высокое место занимала в обществе. Как ей простить мне? Разве сможет она снова взглянуть на меня с добротой во взгляде?»

– Но вы же не позволили ей так думать?! – воскликнула Розамонда. – Вы, конечно, переубедили ее?

Дядя Джозеф опустил голову на грудь.

– Да разве мои слова могут ее переубедить? – грустно спросил он.

– Ленни, Ленни, слышишь ли ты это? Я должна на время оставить тебя и нашего ребенка. Я должна отправиться к ней, или ее последние слова обо мне разобьют мое сердце.

Горячие слезы брызнули из глаз молодой женщины, и она быстро встала с места, держа на руках младенца.

– Только не сегодня, – попросил дядя Джозеф. – Она сказала мне при прощании: «Сегодня мне большего не вынести; дай мне время до утра, чтобы набраться сил».

– О, тогда вы возвращайтесь к ней! Ради бога, идите, не медля ни минуты, и перемените ее мысли обо мне. Расскажите ей, как я слушала вас, держа на руках собственного ребенка, расскажите ей… Хотя все слова слишком холодны! Подойдите сюда поближе, дядя Джозеф – теперь я всегда буду называть вас так, – подойдите поближе и поцелуйте моего ребенка! Ее внука! А теперь, ступайте, добрый и дорогой дядюшка, ступайте к ее постели и не говорите ничего, кроме того, что я послала ей этот поцелуй.

Глава IV

Конец дня

Наконец беспокойная ночь прошла, и забрезжил утренний свет, принося Розамонде надежду и суля конец ожиданиям.

Первым событиям дня было появление мистера Никсона, получившего накануне вечером записку, в которой, от имени Леонарда, Розамонда приглашала его к завтраку. Адвокат договорился с мистером и миссис Фрэнкленд обо всех предварительных мерах, необходимых для возвращения денег, полученных за Портдженнскую Башню. Еще он написал письмо в Бейсуотер, извещая Эндрю Тревертона, что навестит его во второй половине дня по важному делу, связанному с личным имуществом его покойного брата.

Ближе к полудню пришел дядя Джозеф, чтобы вместе с Розамондой отправиться в дом, где лежала ее больная мать.

Он рассказал о чудесных переменах к лучшему, которые произошли с его племянницей благодаря ласковым словам, которые он передал ей накануне вечером: в одно мгновение стала она выглядеть счастливее, сильнее, моложе; и впервые за долгие годы спала спокойно и сладко. И даже доктор отметил положительные изменения.

Розамонда слушала с благодарностью, но вид у нее был рассеянный, а на душе неспокойно. Она простилась с мужем, и они с дядей Джозефом вместе вышли на улицу. Хотя предстоящий разговор с матерью почти пугал ее. Если бы они могли просто встретиться, поговорить и узнать друг друга, не задумываясь о том, что следует сказать или сделать в первую очередь, встреча стала бы не более чем естественным результатом раскрытия тайны. Но поиски, сомнения, скорбный рассказ о прошлом и пустота последнего дня ожидания оказали угнетающее воздействие на импульсивный характер Розамонды. Мысли ее по отношению к матери были полны нежности и сострадания, но еще она испытывала смутное смущение, которое переросло в явное беспокойство по мере того, как они со стариком приближались к концу короткого путешествия. Когда они, наконец, остановились у дверей дома, Розамонда с удивлением заметила, что заранее обдумывает, какие первые слова лучше сказать и что лучше сделать, будто ей предстояло посетить совершенно незнакомого человека, чьим благоприятным мнением ей хотелось бы заручиться, и в чьем радушии были сомнения.

Первым, кого они увидели, как только открылась дверь, был доктор. Он вышел навстречу им из маленькой комнаты в конце коридора и попросил разрешения поговорить с миссис Фрэнкленд несколько минут. Оставив Розамонду беседовать с доктором, дядя Джозеф с проворством, которому вполне могли бы позавидовать многие мужчины вдвое моложе, весело поднялся по лестнице, чтобы сообщить племяннице о приезде дочери.

– Ей хуже? Ей может стать хуже из-за нашей встречи? – спросила Розамонда.

– Напротив, – ответил доктор, – сегодня утром ей намного лучше, и это улучшение, как я полагаю, в основном связано с успокаивающим и ободряющим влиянием на ее разум послания, которое она получила от вас вчера вечером. Именно поэтому я хочу поговорить с вами об одном симптоме ее психического состояния, который сильно озадачил меня и встревожил меня, когда я впервые обнаружил его. Чтобы не задерживать вас и сразу же изложить суть дела в самых простых терминах, сразу скажу, что Сара страдает от психической галлюцинации очень необычного рода. Она, насколько я заметил, обычно поражает ее ближе к концу дня, когда в комнате начинает темнеть. В это время в ее глазах появляется такое выражение, будто ей почудилось, что в комнату неожиданно вошел какой-то человек. Сара смотрит на него и говорит с ним совершенно свободно, как вы или я могли бы смотреть или говорить с кем-то, кто действительно стоял и слушал нас. Старик, ее дядя, сказал мне, что впервые заметил это, когда она приехала к нему в Корнуолл некоторое время назад. Она говорила с ним о личных делах, но вдруг остановилась, как раз когда вечер уже подходил к концу, напугала его вопросом о возвращении мертвых, а затем, посмотрев в сторону затененного угла комнаты, начала говорить с кем-то. И я тоже видел такой ее взгляд и слышал разговор. Воображает ли она, что ее преследует привидение, или что какой-то живой человек входит в ее комнату в определенное время, я не могу сказать; и старик не помогает мне добраться до правды. Можете ли вы пролить какой-нибудь свет на этот вопрос?

– Я впервые слышу об этом, – ответила Розамонда, глядя на доктора с изумлением и тревогой.

– Возможно, она будет более общительной с вами, чем со мной. Если вам удастся оказаться у ее постели в сумерках и если вас это не испугает, я бы очень хотел, чтобы вы увидели и услышали ее, когда она будет находиться под влиянием своего заблуждения. Я тщетно пытался отвлечь ее внимание в такой момент или заставить ее говорить об этом после. Вы, очевидно, имеете на нее значительное влияние, и поэтому можете преуспеть там, где я потерпел неудачу. В ее состоянии здоровья я придаю большое значение очищению разума от всего, что его затуманивает и угнетает, и особенно от серьезных галлюцинаций. Если вы сможете что-нибудь сделать, то окажете ей величайшую услугу и поможете моим усилиям по улучшению ее здоровья. Вы не против участия в подобном эксперименте?

Розамонда пообещала полностью посвятить себя любому делу, которое будет на благо пациентки. Доктор от души поблагодарил ее. Как раз в это время подошел дядя Джозеф и шепнул на ухо Розамонде:

– Она готова и ждет вас.

– Уверен, мне не нужно еще раз убеждать вас в серьезной необходимости оберегать ее спокойствие, – заметил доктор уходя. – Уверяю вас, не будет преувеличением сказать, что от этого зависит ее жизнь.

Розамонда молча поклонилась ему и последовала за стариком вверх по лестнице. Дядя Джозеф остановился у двери в комнату на втором этаже.

– Она здесь, – нетерпеливо прошептал он. – Я останусь за дверью – лучше вам сначала побыть наедине. Я прогуляюсь по улице под теплым солнцем и буду думать о вас обеих, а через некоторое время вернусь. Входите, и да пребудут с вами благословение и милость божья! – Он поднес руку Розамонды к губам и после тихо и быстро спустился по лестнице.

Розамонда осталась стоять перед дверью. Мгновенная дрожь пробежала по всему телу, когда она подняла руку, чтобы постучать. Нежный, слабый голос, который она слышала в Вест-Винстоне, ответил ей. Звуки его почему-то напомнили ей о ее собственном ребенке и успокоили быстрое биение сердца. Розамонда быстро открыла дверь и вошла.

Ни пейзаж за окном, ни убранство комнаты, ее декор или мебель, ничто не обратило на себя ее внимания. С того момента, как Розамонда открыла дверь, она не видела ничего, кроме подушек и головы, лежащей на них, и лица, обращенного к ней. Когда она переступила порог, лицо изменилось: глаза закрылись, а бледные щеки вдруг окрасились ярким румянцем.

Неужели ее матери было стыдно смотреть на нее?

От этой мысли Розамонда вмиг перестала сомневаться, смущаться и колебаться, выбирая слова. Она подбежала к кровати, обняла измученную, исхудавшую фигуру и прижала бедную изможденную голову к груди.

– Наконец-то я пришла, мама, чтобы ухаживать за тобой, – сказала она, и сердце ее разрывалось от этих простых слов, а глаза переполнились слезами, так что она не смогла сказать больше ни слова.

– Не плачь, – произнесла Сара тихим голосом. – Я не имею права быть причиной твоих слез. Не надо, не плачь!

– Я никогда не перестану плакать, если ты будешь говорить такие слова! Давай забудем, что мы когда-либо расставались! Называй меня по имени, говори со мной так, как я буду говорить со своим ребенком, если Бог даст мне возможность увидеть, как он вырастет. Называй меня «Розамонда», и – я молю, молю тебя – скажи, что я могу сделать для тебя! – Она сняла шляпку и бросила ее на стул. – Вот твой стакан лимонада на столе. Скажи: «Розамонда, подай мне лимонад». Скажи это, словно говорила много раз, мама! Скажи так, будто знаешь, что я обязана тебя слушаться!

Больная повторила слова дочери с печальной улыбкой, понижая голос на имени дочери, как бы не смея произнести его.

– Вчера ты так обрадовала меня своим сообщением и поцелуем, который послала мне от ребенка, – сказала Сара, когда дочь принесла ей лимонад и села у кровати. – Это был такой замечательный способ сказать, что ты не злишься! Это придало мне мужества, чтобы говорить с тобой так, как говорю сейчас. Возможно, моя болезнь изменила меня, но рядом с тобой мне не страшно, и я не чувствую себя чужой. Хотя я думала, что в первую встречу после того, как ты узнала тайну, все будет именно так. Думаю, скоро я поправлюсь настолько, что смогу навестить внука. Интересно, он похож на тебя в его возрасте? Если да, то он должен быть очень, очень… – Она остановилась. – Ох, лучше мне не говорить об этом, – добавила она после паузы, – иначе я тоже буду плакать, а я хочу, чтобы не было больше печали.

Она смотрела на дочь с задумчивым нетерпением, а слабые руки ее по привычке наводили порядок: Розамонда бросила на кровать перчатки, а ее мать взяла их, тщательно разгладила и аккуратно сложила вместе. Розамонда медленно забрала из ее рук перчатки и поблагодарила поцелуем за то, что она их сложила.

– Назови меня снова мамой, – попросила Сара. – Я с самого твоего рождения не слышала, чтобы ты называла меня мамой!

Розамонда сдержала слезы, которые снова поднялись в ее глазах, и повторила это слово.

– Не надо мне большего счастья. Я хочу только лежать здесь, смотреть на тебя и слышать, как ты называешь меня мамой! Есть ли на свете другая женщина, любовь моя, с таким красивым и добрым лицом, как у тебя? – Она слабо улыбнулась.

Розамонда придвинулась ближе к матери и взяла ее за руку.

– Если бы ты только рассказала обо всем при первой встрече, когда ты пришла ухаживать за мной! Как печально мне об этом думать! О, мама, я сильно огорчила тебя своим неведением? Ты плакала, когда думала обо мне после этого?

– Все мои беды, Розамонда, были по моей вине, а не по твоей. Моя добрая, заботливая девочка! Ты сказала: «Не будь к ней строг» – помнишь? Когда меня прогоняли, заслуженно прогоняли, дорогая, за то, что я напугала тебя. Ты сказала своему мужу: «Не будь к ней строг». Всего пять слов, но каким утешением для меня было потом вспоминать их! Мне так хотелось поцеловать тебя, Розамонда, когда я расчесывала твои волосы. Я с таким трудом удержалась, чтобы не разрыдаться, когда услышала, как ты желаешь своему маленькому ребенку спокойной ночи. Потом, когда я вернулась к хозяйке, я защищала тебя – я не хотела, чтобы она сказала о тебе хоть одно грубое слово. Будь там хоть сто хозяек, я была готова поспорить с каждой. О, нет, нет, нет! Ты никогда не огорчала меня. Сильнее всего я расстроилась за много лет до того, как приехала ухаживать за тобой в Вест-Винстоне. Это было, когда я покинула Портдженнскую Башню, когда в тот утро я прокралась в твою детскую и увидела, как твои маленькие ручки обнимают капитана. Я слышал слова, которые он говорил тебе – слова, которые ты, конечно, не помнишь, ведь ты была совсем малышкой: «Тише, милая Рози, тише, любимая! Перестань плакать по бедной маме. Подумай о бедном папе, постарайся утешить его!» Вот, любовь моя, вот тогда меня постигло самое сильное горькое горе и самое тяжелое испытание! Я, твоя родная мать, стояла, как шпионка, и не смела сказать ни слова! «Подумай о бедном папе!» Розамонда! Теперь ты знаешь, о каком отце я думала, когда он произносил эти слова! Как я могла открыть ему тайну? Как я могла отдать ему письмо, когда его жена умерла в то утро, и некому, кроме тебя, было утешить его. А ужасная правда обрушилась на мое сердце, как когда-то обрушивалась скала на твоего отца, которого ты никогда не видела!

– Не будем говорить теперь об этом, – попросила Розамонда. – Оставим прошлое. Все, что мне нужно было знать, я знаю. Будем лучше говорить о будущем, мама, о будущих счастливых временах. Я тебе расскажу о моем муже. Позвольте мне рассказать, что он сказал и что сделал, когда я прочитала ему письмо, которое нашла в Миртовой комнате.

Помня наставления доктора, чувствуя под рукой неравномерные удары сердца матери и видя, как быстро меняется цвет ее лица от белого к красному и от красного к белому, Розамонда решила, что не произнесет больше ни слова, которое напоминало бы о горестях и страданиях прошедших лет. И описав беседу с мужем, закончившуюся раскрытием тайны, заставила мать говорить о будущем, о времени, когда она снова сможет путешествовать, о счастье совместного возвращения в Корнуолл, о маленьком празднике, который они могут устроить по прибытии в дом дяди Джозефа в Труро, и как потом она уедут в Портдженну, или, возможно, в какое-нибудь другое место, где смогут забыть обо всех печалях.

Розамонда продолжала говорить, а мать слушала ее с растущим интересом, когда вернулся дядя Джозеф. Он принес с собой корзину цветов и корзину фруктов, которые с триумфом поставил в изножье кровати племянницы.

– Я гулял, дитя мое, под прекрасным ярким солнцем, – сказал он, – и ждал, чтобы твое лицо стало счастливым, каким я хочу его видеть до конца моих дней. Похоже, Сара, я привел правильного доктора! Рядом с ней тебе уже лучше. Подожди еще немного, и она поднимет тебя с постели, и твои щеки будут такими же румяными, сердце таким же легким, а язык таким же быстрым, как у меня. Посмотри, какие прекрасные цветы и фрукты я купил: они приятны глазам, приятны носу, а приятнее всего положить их в рот! Сегодня у нас праздник, и мы должны сделать комнату яркой и праздничной. Скоро тебе подадут обед. А после ты будешь крепко спать, но перед этим Моцарт сыграет тебе колыбельную. А когда ты проснешься, я принесу тебе чашку чая. Ах, дитя мое, дитя мое, как хорошо, что наконец-то наступил этот радостный день!

Бросив сияющий взгляд на Розамонду, старик занялся украшением комнаты. Сара же не могла отвести глаз от лица дочери и, быстро поблагодарив дядю, она обратилась к ней:

– Я счастлива рядом с тобой, дорогая, но я отрываю тебя от твоего ребенка. Не стоит мне разлучать вас надолго. Возвращайся, любовь моя, к мужу и ребенку, а меня оставь наедине с благодарными мыслями и мечтами о лучших временах.

– Будь добра, последуй просьбе матери, – вмешался дядя Джозеф, прежде чем Розамонда успела ответить. – Доктор говорит, что она должна отдыхать днем, так же, как и ночью. И как мне заставить ее закрыть глаза, когда она не может насмотреться на тебя?

Розамонда согласилась вернуться на несколько часов в гостиницу, при условии, что вечером она снова займет место у постели матери. Но все равно она дождалась, пока подадут обед, уговорила Сару его съесть, после помогла ей устроиться в постели и только после этого заставила себя уйти.

На прощание руки матери обвились вокруг ее шеи, щека ласково прижалась к ее щеке.

– Ступай, моя дорогая, ступай сейчас же, или я стану слишком эгоистичной, чтобы расстаться с тобой даже на несколько часов, – прошептал нежный голос. – Моя дорогая Розамонда! У меня нет достаточно прекрасных слов, чтобы благословить тебя; нет правильных слов, чтобы поблагодарить тебя, как следовало бы! Счастье долго не приходило ко мне – но наконец-то вот оно!

Прежде чем выйти за дверь, Розамонда остановилась и оглядела комнату. Стол, камин, маленькие гравюры в рамках на стене украшены цветами. Музыкальная шкатулка заиграла первые сладкие ноты Моцарта. Дядя Джозеф сидел на своем привычном месте у кровати с корзиной фруктов на коленях. Бледное, измученное лицо на подушке было освещено нежной улыбкой. Мир, уют и покой – все это счастливо сочеталось в комнате больной, и все это вселяло в Розамонду надежду на спокойное и счастливое будущее.

Прошло три часа. Ясный летний день начинал клониться к вечеру, когда Розамонда вернулась к постели матери. Она тихонько вошла в комнату. Единственное окно выходило на запад, и с той стороны кровати стояло кресло, которое занимал дядя Джозеф. Он поднес пальцы к губам. Мать спала, положив руку на руку старика.

Розамонда заметила, что дядя Джозеф устал. Невозможность пошевелиться, не разбудив племянницу, казалось, начинала утомлять его. Девушка сняла шляпку и шаль и жестом предложила ему уступить ей место.

– Давайте же! – прошептала она, когда старик покачал головой. – Позвольте мне посидеть с ней, а сами можете насладиться прохладным вечерним воздухом. Не бойтесь разбудить ее. Ее рука не сжимает вашу, а только покоится сверху. Давайте осторожно поменяемся: это ее не потревожит.

Она просунула свою руку под руку матери, пока говорила. Дядя Джозеф улыбнулся, поднимаясь со стула.

– А ты всегда добиваешься своего. Уж слишком ты быстра и сообразительна для такого старика, как я.

– Давно она заснула? – спросила Розамонда.

– Пару часов назад. Но сон ее очень беспокоен: говорила во сне и вертелась, такой безмятежной стала только минут десять как.

– Может, ей мешает свет? – предположила Розамонда, оглядывая ярко освещенную последними лучами солнца комнату.

– Нет, нет, – поспешно ответил старик, – спит она или бодрствует, ей всегда нужен свет. Если я не вернусь до наступления сумерек, зажгите обе свечи, что стоят на каминной полке. Я постараюсь успеть, но, если время пролетит слишком быстро, и случится так, что она проснется и странно заговорит, и будет смотреть в дальний угол комнаты, помни, что спички и свечи лежат вместе, и чем скорее ты их зажжешь после наступления сумерек, тем будет лучше. – С этими словами он на цыпочках прокрался к двери и вышел.

Предостережение дяди Джозефа напомнило Розамонде разговор с доктором. Она с тревогой посмотрела в окно. Солнце только что опустилось за крыши дальних домов. Конец дня был все ближе.

Когда Розамонда снова повернула голову к кровати, ее на мгновение пробрал озноб. Она слегка вздрогнула, отчасти от нового ощущения, отчасти от воспоминания о том другом холодке, который поразил ее в уединении Миртовой комнаты.

В то же мгновение пальцы матери шевельнулись, и на печальном спокойном лице промелькнула тень тревоги. Бледные, приоткрытые губы открылись, закрылись, задрожали, снова открылись; тяжелое дыхание становилось все быстрее и быстрее; голова беспокойно двигалась на подушке; веки сами собой приоткрылись; низкие, слабые, стонущие звуки срывались с губ и вскоре сменились полу-членораздельными предложениями:

– Клянись, что не уничтожишь это письмо после моей смерти. Клянись, что не заберешь это письмо с собой, если покинешь дом после моей смерти. – Дальнейшие слова были произнесены шепотом так быстро и так тихо, что ухо Розамонды не расслышало их. За ними последовало короткое молчание. Затем голос из сна внезапно заговорил снова, и заговорил громче: – Куда? Куда?! В книжный шкаф? В ящик? Нет, нет, за картиной привидения.

Последние слова холодом пронзили сердце Розамонды. Она отстранилась резким движением, но тут же одернула себя и снова склонилась над подушкой. Но было уже поздно. Вздрогнув и слабо вскрикнув, мать проснулась – с пустыми, полными ужаса глазами и с испариной, выступившей на лбу.

– Мама! – воскликнула Розамонда, приподнимая женщину с подушки. – Я вернулась. Ты узнаешь меня? Мама? – повторила она скорбным, вопросительным тоном. – Мама?

На лице Сары вспыхнул яркий румянец восторга и удивления, и она внезапно обняла дочь обеими руками.

– О, моя дорогая Розамонда! Я просто не привыкла просыпаться и видеть твое дорогое лицо, смотрящее на меня, не то я бы узнала тебя раньше, несмотря на мой сон! Ты разбудила меня, любовь моя? Или я сама проснулась?

– Боюсь, что я разбудила тебя, мама.

– Тут нет ничего страшного. Я бы хотела очнуться от самого сладкого сна, чтобы увидеть твое лицо и услышать, как ты говоришь мне «мама». Ты же избавила меня, любовь моя, от одного из моих кошмаров. О, Розамонда! Я думаю, что была бы совершенно счастлива, если б забыла Портдженнскую Башню, если б никогда не вспоминала ту комнату, где умерла госпожа Тревертон, и Миртовую комнату, где я спрятала письмо.

– Забудем о Портдженне. Может, поговорим о других местах, где я жила, но которых ты никогда не видела? Или мне почитать тебе, мама? У тебя есть здесь какая-нибудь книга, которую ты любишь?

Розамонда посмотрела на столик у кровати, на нем стояло лишь несколько пузырьков с лекарствами, несколько цветов от дяди Джозефа в стакане с водой и небольшая продолговатая шкатулка. Она оглядела комод – никаких книг. И тут взгляд ее упал на окно: солнце совсем скрылось за крышами домов, близился конец дня.

– Ох, если б я могла забыть! Если б могла забыть! – повторяла Сара, тяжело вздыхая.

– Ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы заниматься рукоделием? – спросила Розамонда, указывая на шкатулку на столе и пытаясь перевести разговор на безобидную повседневную тему. – Могу я посмотреть?

– Я не занимаюсь рукоделием, – ответила Сара улыбнувшись. – В этой шкатулке спрятаны все сокровища, что были у меня до твоего появления. Открой ее, любовь моя, и загляни внутрь.

Розамонда принесла шкатулку на кровать, чтобы Сара тоже могла ее видеть. Первым делом она достала маленькую книжку в темном потертом переплете. То были Гимны Уэсли. Между страниц лежало несколько увядших травинок, а на одном из чистых листов была надпись: «Книга принадлежит Саре Лисон. Дар Хью Полвила».

– Посмотри на эту книгу, дитя мое. Когда придет мое время покинуть тебя, Розамонда, вложи в книгу прядь своих волос, и положи ее мне на грудь, и похорони меня на церковном кладбище в Портдженне, где он ждет меня столько томительных лет. Остальные вещи в шкатулке, Розамонда, достанутся тебе: это маленькие сувениры, которые напоминали мне о моем ребенке, когда я была одна на свете. Возможно, через много лет, когда твои каштановые волосы станут седыми, как у меня, ты захочешь показать их своим детям, рассказывая им обо мне. Не бойся признаться им, Розамонда, что твоя мать грешила и страдала, но пусть они знают, что она всегда любила тебя и до конца хранила память о дочери. – Сара достала из шкатулки аккуратно сложенный белый лист, развернула его и показала дочери несколько увядших листьев лабурнума, которые лежали внутри. – Я взяла их с твоей кровати, Розамонда, когда пришла, как чужая, ухаживать за тобой в Вест-Винстоне. Я пыталась достать ленту из твоего сундука, милая, – ленту, которая, как я знала, была на твоей шее. Но в это время подошел доктор и напугал меня.

Она снова сложила листок и достала из шкатулки маленький рисунок, вырезанный из карманной книги. На нем была изображена маленькая девочка в шляпке, сидящая у воды и плетущая венок из маргариток. Гравюра не обладала никаким достоинство, но под ним тусклым карандашом была сделана надпись: «Розамонда, когда я видела ее в последний раз».

– Она недостаточно красива для тебя. Но все же чем-то напоминает мою маленькую девочку.

Картинка тоже была отложена, а из шкатулки появился сложенный вдвое тетрадный лист, из которого выпала маленькая полоска бумаги, испещренная мелкими печатными буквами.

– Это объявление о твоей свадьбе. Я читала и перечитывала его много раз, когда оставалась одна, представляла себе, как ты прекрасна и какое у тебя было платье. Если б я заранее знала, когда состоится свадьба, я непременно пришла бы в церковь посмотреть на тебя и на твоего мужа. Но этому не суждено было случиться – и, возможно, к лучшему. Может, увидев тебя, я страдала бы только сильнее. – Сара посмотрела на тетрадный лист. – У меня не было твоих вещей, Розамонда, кроме этого листка из твоей первой тетради. Однажды твоя нянька в Портдженнской Башне разорвала ее, чтобы разжечь камин, и я забрала один листок. Тогда ты еще не умела писать, только рисовала палочки. О, сколько раз я сидела, глядя на этот лист бумаги, и пыталась представить, что вижу, как по нему движется твоя маленькая детская ручка. Мне кажется, моя дорогая, именно глядя на эти твои упражнения, я плакала чаще всего.

Розамонда отвернулась к окну, чтоб скрыть слезы, давно уже катившиеся по ее щекам. Тусклое зарево догорало на западе, близился конец дня.

– Твоя няня, – продолжала Сара, рассматривая тетрадь, – была очень добра ко мне. Она иногда позволяла мне укладывать тебя спать, Розамонда, и никогда не задавала вопросов и не дразнила меня, как это делали остальные. Она могла потерять свое место, будучи так добра ко мне. Моя госпожа боялась, что я выдам себя, если буду часто бывать в детской, и приказала мне не ходить туда, хотя другим служанкам разрешалось и целовать тебя, и играть с тобой. Но няня – да благословит ее господь! – оставалась моим другом. Я часто укладывала тебя в маленькую кроватку, любовь моя, и желала тебе спокойной ночи, покуда хозяйка думала, что я занята шитьем. Ты, конечно, говорила, что любишь свою няню больше, чем меня, но ты всегда прижимал свои смеющиеся губы к моей щеке, когда я просила тебя о поцелуе.

Розамонда осторожно положила голову на подушку рядом с головой матери.

– Постарайся меньше думать о прошлом, дорогая, и больше о будущем, – умоляюще прошептала она. – Постарайся думать о том времени, когда мой ребенок поможет тебе вспоминать те давние дни без их печали, когда ты научишь его прижимать губы к твоей щеке, как я прижимала свои.

– Я постараюсь, Розамонда, но на протяжении многих лет моими единственными мыслями о будущем были мысли о встрече с тобой на небесах. Как мы встретимся там? Будешь ли ты для меня пятилетней девочкой, какой я видела тебя в последний раз? Интересно, возместит ли мне милость Божья нашу долгую разлуку на земле? Интересно, явишься ли ты мне в счастливом мире со своим детским лицом и станешь ли ты для меня тем, кем должна была быть на земле – моим маленьким ангелом, которого я могу носить на руках? Научу ли я тебя молитвам на небесах, как утешение за то, что никогда не учила тебя им на земле?

Сара замолчала, грустно улыбнулась и, закрыв глаза, придалась мыслям, которые все еще витали в ее сознании. Подумав, что, если не тревожить мать, она снова погрузится в покой, Розамонда не двигалась и не говорила. Она еще раз оглянулась на окно. Западные облака уже окрасились в спокойные сумеречные тона. Близился конец дня.

Розамонда хотела было подняться с места, но почувствовала на плече руку матери. Глаза ее были открыты и пристально смотрели в лицо Розамонды.

– Почему я говорю о небесах? Откуда мне знать, что я смогу попасть туда? И все же, Розамонда, я не виновна в том, что нарушила клятву, данную моей госпоже. Ты же теперь знаешь, что я не уничтожала письмо и не забирала его с собой, когда уходила из дома. Я пыталась вынести его из Миртовой комнаты, но я только хотела перепрятать его в другое место. У меня и в мыслях не было уносить его из дома. Я никогда не думала нарушить клятву.

– Уже темно, я зажгу свечу, – сказала Розамонда.

Рука матери остановила ее.

– Я не клялась отдать письмо ему, – продолжала Сара. – Разве это преступление, что я его спрятала? Ты нашла его за картиной? Говорили, что на ней привидение Башни. Никто не знал, откуда взялась эта картина. И моя госпожа терпеть ее не могла, потому что нарисованное лицо имело странное сходство с ее лицом. Она велела мне снять ее со стены и уничтожить. Я побоялась это сделать и спрятала ее в Миртовой комнате еще до твоего рождения. Ты нашла письмо за картиной, Розамонда? Все же это было самое подходящее место, чтобы спрятать его. За все время никто не обнаружил картину, с чего бы им было найти письмо.

– Я зажгу свечу, мама. Так тебе будет лучше.

– Нет, подожди. Как стемнеет, она явится. Я придвинусь к тебе ближе.

Цепкая рука крепко обхватила Розамонду за шею, так что ей пришлось помочь матери сесть повыше. Угасающий свет из окна падал на лицо Сары и тускло отражался в ее глазах.

– Она приходит перед тем, как зажигают свечи. Моя госпожа! Вон там! – И она указала в самый дальний угол комнаты возле двери.

– Мама! Что с тобой? Скажи, ради бога, что с тобой.

– Да именно так! Ты называешь меня мамой. Если она придет, то услышит, как ты называешь меня, увидит, что мы наконец-то вместе и любим друг друга, несмотря ни на что. О, мое доброе, нежное дитя! Если ты только сможешь избавить меня от нее, то жизнь моя будет долгой! И мы обе сможем быть счастливы!

– Успокойся, успокойся, матушка, скажи мне…

– Тише! Тише! Я буду говорить с ней. Она грозила мне, умирая, что, если я изменю ей, она придет с того света. Розамонда! Всю мою жизнь, она держала свое обещание! Смотри! Вон там! – Она указала правой рукой в дальний угол комнаты. – Вот она, как всегда в черном платье, которое сшили для нее мои виноватые руки, и с улыбкой, которая была на ее лице, когда она спросила меня, похожа ли она на служанку. Госпожа! Госпожа! О, упокойтесь наконец! Тайна больше не принадлежит нам! Упокойтесь наконец! Мое дитя снова принадлежит мне! Упокойтесь, наконец, и больше не вставайте между нами! – Она замерла, задыхаясь, и прижалась горячей, пылающей щекой к щеке дочери. – Назови меня снова мамой! – прошептала она. – Скажи это громко и прогони ее от меня навсегда!

Розамонда справилась с ужасом, сотрясавшим все ее тело, и произнесла:

– Моя мама.

Сара наклонилась вперед и, все еще тяжело дыша, напряжено вгляделась в тихий полумрак комнаты.

– Ушла! – вдруг воскликнула она. – О, милосердный, милосердный бог! Наконец-то ушла! – На один ужасный миг ее глаза засияли в серых сумерках лучезарной, неземной красотой, когда она в последний раз с нежностью взглянула в лицо дочери. – О, любовь моя! Мой ангел! – прошептала она, – как счастливы мы теперь будем вместе! – Произнеся эти слова, она обвила руками шею Розамонды и восторженно прижалась губами к щеке своего ребенка.

Поцелуй длился до тех пор, пока ее голова не опустилась на грудь Розамонды, пока не пришло время Божьей милости, и усталое сердце наконец-то не успокоилось навеки.

Глава V

Сорок тысяч фунтов стерлингов

Мало какое народное изречение более популярно, чем максима, утверждающая, что «время лечит». И, вероятно, мало какое народное изречение выражает истину более несовершенно. Работа, которую мы должны выполнять, обязанности, которые мы должны взять на себя, пример, который мы должны подавать другим, – вот что лечит. Любой хоть раз замечал, что быстрее всего оправляются от потрясения, вызванного сильной скорбью по умершим, те из нас, у кого больше всего обязанностей по отношению к живым. Когда тень беды ложится на наши дома, вопрос не в том, сколько времени нужно, чтобы вернуть солнечный свет, а в том, сколько есть дел, заставляющих нас двигаться вперед – туда, где ждет солнечный свет. Время может одержать много побед, но не победу над горем. Великое утешение после потери мертвых, которые ушли, можно найти в великой необходимости думать о живых, которые остались.

История Розамонды, когда на нее опустился мрак несчастья, сама по себе достаточная иллюстрация этой истины. Не медленное течение времени помогло Розамонде прийти в себя, а необходимость, не терпящая отлагательств, – необходимость, заставившая ее вспомнить о том, что причитается мужу, скорбящему вместе с ней, ребенку, чья жизнь была связана с ее жизнью, и старику, чье беспомощное горе не находило поддержки, кроме как в утешении, которое она могла дать.

Забота о дяде Джозефе легла на плечи Розамонды. Еще до того, как конец дня перешел в первый час ночи, она встала с постели матери, чтобы встретить его у двери и подготовить к тому, что он входит в мертвую комнату. Постепенно и мягко донести до него страшную правду, пока она не предстала перед ним лицом к лицу. Поддержать его, помочь его разуму прийти в себя после неизбежного удара, – таковы были священные обязанности, требовавшие всей преданности, на которую была способна Розамонда, и запрещавшие ее сердцу эгоистично зацикливаться на собственном горе.

Дядя Джозеф несколько часов просидел около музыкальной шкатулки, время от времени рассеянно похлопывая ее и шепча что-то про себя, но не заводя ее. Только шкатулка напоминала ему обо всех радостях и горестях, простых семейных делах и привязанностях его прошлой жизни. Когда Розамонда села рядом с ним и взяла его за руку, чтобы утешить, он с тоской перевел взгляд с лица девушки на музыкальную шкатулку и начал бормотать про себя одни и те же слова снова и снова: «Их всех больше нет. Моего брата Макса, моей жены, моего маленького Джозефа, моей сестры Агаты и теперь Сары, моей племянницы! Я и моя маленькая шкатулка остались одни на всем белом свете. Моцарт больше не может петь. Он уже спел для последней из них!»

На второй день он все так же сидел рядом со шкатулкой. На третий день Розамонда с благоговением положила книгу гимнов на грудь матери, уложила вокруг нее прядь своих волос и в последний раз поцеловала печальное, спокойное лицо.

Во время молчаливого прощания старик был рядом с Тревертонами и последовал за ними, когда все закончилось. Он все еще был погружен в апатию скорби, которая охватила его с самого начала. Но когда на следующий день Розамонда с мужем заговорили о переносе останков в церковный двор Портдженны, они заметили, как его тусклые глаза внезапно прояснились и он начал прислушиваться к каждому их слову. Через некоторое время он поднялся со стула, подошел к Розамонде и с тревогой сказал:

– Думаю, мне пойдет на пользу, если я смогу проводить ее. Мы собирались вместе вернуться в Корнуолл, когда она была жива. Ты позволишь нам вернуться вместе теперь, когда она умерла?

Розамонда попыталась мягко убедить его, что лучше перевозкой займется слуга ее мужа, на чью верность можно возложить заботы и ответственность, которые близкие родственники неспособны взять на себя с достаточным самообладанием. Она сказала ему, что они с мужем намерены остановиться на день в Лондоне, чтобы отдохнуть, а затем они собираются вернуться в Корнуолл и пробудут в Портдженне до похорон. И она искренне умоляла не оставлять их в часы скорби и испытаний, когда они, соединенные общим горем, должны быть вместе, чтоб отдать последний долг драгоценной для них особе.

Дядя Джозеф молча и покорно слушал, пока Розамонда говорила, и только когда она закончила, повторил свое простое прошение. В голове у него была одна мысль: вернуться в Корнуолл со всем, что осталось на земле от ребенка его сестры. И Леонард, и Розамонда видели, что противиться этому бесполезно, оба чувствовали, что было бы жестокостью пытаться удержать старика. В частном порядке они поручили слуге избавлять дядю Джозефа от всех проблем и трудностей путешествия, потакать ему, соглашаясь с любыми пожеланиями, и оказывать ему всевозможную защиту и помощь, не навязывая при этом назойливого внимания.

– Я скоро отблагодарю вас, – сказал дядя Джозеф при расставании, – за то, что вы позволили мне уехать от лондонского шума вместе со всем, что осталось от Сары, моей племянницы. К тому моменту, когда мы встретимся снова, я вытру слезы.

На следующий день Розамонда и ее муж попытались укрыться от гнета настоящего, чтобы вместе поговорить о будущем. Постепенно разговор перешел на тему друзей и о необходимости сообщить некоторым из них о событиях, последовавших за открытием тайны Миртовой комнаты.

Первым они вспомнили доктора Ченнери. Розамонда вызвалась немедленно написать викарию, кратко рассказав о том, что произошло с тех пор, как они в последний раз общались с ним, и попросив его выполнить давнее обязательство: провести осенний отпуск с ними в Портдженнской Башне. Розамонда страстно желала встретиться со старым другом, и она знала его достаточно хорошо и была уверена, что намека на постигшее ее несчастье и тяжелое испытание будет более чем достаточно, и доктор Ченнери приедет к ним при первом удобном случае.

Вспомнила Розамонда и про еще одного друга, и, хотя знакомы они с ним были не так давно, его участие в раскрытии тайны сблизило их. Этим другом был мистер Орридж, врач из Вест-Винстона, благодаря которому мать Розамонды случайно оказалась у ее постели. Ему она тоже написала письмо, исполнив обещание сообщить о результатах поисков Миртовой комнаты. Она написала, что они узнали о некоторых очень печальных семейных событиях из прошлого. Более этого не стоило сообщать другу, который занимал по отношению к ним такое положение, какое занимал мистер Орридж.

Когда она писала адрес на конверте второго письма, в коридоре послышались гневные голоса. Не успела она задуматься, что означает этот шум, как дверь резко распахнулась, и в комнату вошел высокий пожилой мужчина с изможденным лицом и растрепанной седой бородой, за ним следовал возмущенный служащий гостиницы.

– Я три раза говорил этому человеку, – сказал слуга, размахивая руками, – что мистера и миссис Фрэнкленд…

– … Нет на месте, – перебил странный гость. – Да, ты мне три раза говорил и три раза солгал. Кто же это? – спросил он, указывая на мистера и миссис Фрэнкленд. – Вот же мистер и миссис Фрэнкленд. Я пришел по делу и собираюсь поговорить с ними всего пять минут. Мое имя Эндрю Тревертон. – С этими словами он невозмутимо сел на ближайший стул.

Щеки Леонарда раскраснелись от гнева, но Розамонда вмешалась прежде, чем ее муж успел произнести хоть слово.

– Не сердись, – прошептала она. – С подобными людьми всего лучше оставаться совершенно хладнокровным.

Она сделала знак слуге, чтобы тот вышел, и обратилась к мистеру Тревертону:

– Вы навязываете нам свое присутствие, сэр, в то время, когда семейное несчастие делает нас совершенно неприспособленными к спорам любого рода. Мы готовы проявить большее уважение к вашему возрасту, чем вы проявили к нашему горю. Если вы хотите что-то сказать моему мужу, он готов взять себя в руки и спокойно выслушать вас ради меня.

– Да я буду краток и с ним, и с вами, и ради себя самого, – ответил мистер Тревертон. – Ни у одной женщины еще не было возможности заболтать меня, и никогда не будет. Я пришел сюда, чтобы сказать три вещи. Во-первых, ваш адвокат рассказал мне о находке в Миртовой комнате и о том, как вы ее совершили. Во-вторых, я получил ваши деньги. В-третьих, я намерен оставить их себе. Что вы об этом думаете?

– Думаю, вам не стоит больше оставаться в этой комнате, если ваша единственная цель прихода сюда – рассказать нам то, что мы уже знаем, – заметил Леонард. – Мы знаем, что вы получили деньги, и мы никогда не сомневались, что вы намерены оставить их себе.

– Вы совершенно уверены в этом? Совершенно уверены, что у вас нет тайной надежды на то, что какие-нибудь превратности закона снова вытащат деньги из моего кармана и положат их обратно в ваш? Знайте же, нет ни малейшего шанса на то, что я когда-нибудь стану щедрым и вознагражу вас по собственному желанию за жертву, которую вы принесли. Я получил деньги законным путем, я положил их в надежный банк. И с тех пор, как я родился, в моем сердце не было ни одного доброго чувства. Добрым был мой брат, и он, конечно, знал о моем нраве больше, чем кто-либо другой. Еще раз говорю вам обоим: ни одна монетка из всего огромного состояния никогда не вернется ни к одному из вас.

– А я еще раз говорю вам, что у нас нет желания слушать то, что мы уже знаем. Это успокоение для моей совести и для совести моей жены – отказаться от состояния, которым мы не имели права обладать. И я говорю от ее имени и от своего, что ваша попытка приплести заинтересованный мотив к нашему отказу от этих денег является оскорблением для нас обоих, и вам должно быть стыдно за него.

– И вы такого же мнения? – спросил мистер Тревертон, обращаясь к Розамонде. – Вы, лишившаяся денег, говорите со мной, получившим их, в таком тоне? Вы одобряете такое обращение вашего мужа с богатым человеком?

– Совершенно одобряю. В этом, кажется, вы не имеете причины сомневаться.

– О, – произнес мистер Тревертон с выражением крайнего удивления. – Вы, похоже, переживаете за потерю денег не больше, чем он.

– Мой муж уже сказал вам, что для нас было успокоением отказаться от них.

Мистер Тревертон аккуратно поставил толстую палку, которую он носил с собой, прямо между колен, скрестил на ней руки, положил на них подбородок и в таком положении пристально посмотрел в лицо Розамонде.

– Жаль, что я не взял с собой Шроула, – пробормотал он себе под нос. – Хотел бы я, чтобы он все это услышал. Это ошеломляет меня, и я думаю, что ошеломило бы и его. Оба они, – продолжал мистер Тревертон, недоуменно переводя взгляд с Розамонды на Леонарда и с Леонарда на Розамонду, – внешне похожи на людей. Они ходят на задних ногах, они легко выражают свои мысли, произнося членораздельные звуки, у них обычные черты лица, и в отношении веса, роста и размера они кажутся мне обычными человеческими существами обычного цивилизованного вида. И все же они сидят здесь и переживают потерю состояния в сорок тысяч фунтов так же легко, как Крез, царь Лидии, мог бы принять потерю монетки!

Он встал, надел шляпу, сунул толстую палку под мышку и сделал несколько шагов к Розамонде.

– Я ухожу. Вы позволите пожать вам руку?

Розамонда презрительно отвернулась. Мистер Тревертон усмехнулся с чувством глубокого удовлетворения.

Тем временем Леонард, сидевший у камина, нащупал колокольчик и только успел взять его в руку, как мистер Тревертон подошел к двери.

– Не звони, Ленни, – сказала Розамонда. – Он уходит по собственной воле.

Мистер Тревертон вышел в коридор, а затем заглянул обратно в комнату с выражением озадаченного любопытства на лице, будто заглядывал в клетку, где содержались два животных, о которых он никогда раньше не слышал.

– В свое время я повидал немало странных зрелищ, – пробормотал он, – и всяких странных существ, которые населяют эту планету. Но ни один человек или явление не поразили меня так, как эти двое.

Он закрыл дверь, не сказав больше ни слова, и Розамонда услышала, как он захихикал, удаляясь по коридору.

Через десять минут после этого слуга принес запечатанное письмо, адресованное миссис Фрэнкленд. По его словам, оно было написано в общем зале гостиницы тем же человеком, что до этого вломился в их комнату. Отдав письмо слуге, он поспешно удалился, самодовольно размахивая толстой палкой и посмеиваясь.

Розамонда открыла конверт. Из него выпал чек на сорок тысяч фунтов стерлингов, выписанный на ее имя. На другой стороне были следующие строки объяснения:

Заберите обратно свои деньги. Во-первых, вы и ваш муж – единственные два человека, из тех, кого я когда-либо встречал, которые, разбогатев, не превратились в негодяев. Во-вторых, вы сказали правду, хотя открыть ее означало потерять деньги, а скрыть – сохранить целое состояние. В-третьих, потому что вы не ребенок актрисы. В-четвертых, вы все равно ничего не можете поделать: если не заберете их сейчас, я оставлю их вам в наследство. Прощайте. Не навещайте меня, не пишите мне благодарственных писем, не приглашайте меня в деревню, не хвалите мою щедрость, и, прежде всего, не имейте больше никаких дел со Шроулом.

Эндрю Тревертон.

Первое, что сделала Розамонда, когда они с мужем немного оправились от изумления, нарушила запрет на благодарственные письма мистеру Тревертону. Посыльный, отправленный с запиской в Бейсуотер, вернулся без ответа и сообщил, что получил указания от невидимого человека с хриплым голосом бросить письмо через стену сада и сразу же после этого уходить, если он не хочет, чтобы ему разбили голову.

Мистер Никсон, которому Леонард немедленно сообщил о случившемся, вызвался поехать в Бейсуотер в тот же вечер и попытаться увидеться с мистером Тревертоном от имени мистера и миссис Фрэнкленд. Он нашел Тимона Лондонского в лучшем настроении, чем ожидал. Эта необычайная перемена в нем произошла от чувства удовлетворения, которое он испытал, только что выгнав Шроула, считавшего, что хозяин больше не годится ему в компанию, совершив такую глупость, как возвращение миссис Фрэнкленд ее сорока тысяч фунтов.

«Я сказал ему, – рассказывал мистер Тревертон, со смехом вспоминая сцену расставания со слугой, – я сказал ему, что не могу рассчитывать на его одобрение после такого поступка, и не буду удерживать его на своем месте при данных обстоятельствах. Я умолял его отнестись к моему поступку как можно снисходительнее. В конце концов, все началось с того, что он скопировал план Портдженнской Башни, который привел миссис Фрэнкленд в Миртовую комнату. Я поздравил его с получением награды в пять фунтов за то, что он помог вернуть состояние в сорок тысяч, и раскланялся с ним с вежливой покорностью, что чуть не свело его с ума. У нас с Шроулом было немало стычек; до сегодняшнего дня он всегда был со мной на равных, а теперь я, наконец, повалил его на спину!»

Хотя мистер Тревертон был готов говорить об увольнении Шроула до тех пор, пока адвокат слушал его, красноречие его мгновенно иссякло, когда мистер Никсон заговорил о деле Фрэнклендов. Он не желал ничего слышать и не желал давать никаких обещаний на будущее. Удалось только узнать, что он собирался отказаться от дома в Бейсуотере и отправиться в путешествие с целью изучения человеческой природы в разных странах. При этом он намеревался искать в людях хорошее, чтобы выяснить, являются ли мистер и миссис Фрэнкленд исключением или нет. В целом, он склонялся, что других таких среди людей не найдется, и что путешествия его вряд ли приведут к какому-либо примечательному результату. Мистер Никсон просил его написать небольшое дружеское сообщение, чтобы передать его Фрэнклендам вместе с известием о его отъезде. Эта просьба не вызвала ничего, кроме сардонической усмешки, за которой последовала эта прощальная речь, сказанная адвокату у ворот сада.

«Передайте этим двум сверхлюдям, – сказал Тимон Лондонский, – что я могу с отвращением прервать свое путешествие, когда они меньше всего будут этого ожидать. И что я, возможно, вернусь, чтобы посмотреть на них еще раз. Мне нет дела ни до одного из них лично, но я хотел бы, умирая, сохранить лучшее понятие о людях, чем то, что я всегда имел».

Глава VI

Рассвет новой жизни

Спустя четыре дня Розамонда, Леонард и дядя Джозеф встретились на кладбище при Портдженнской церкви.

Земля, в которую мы все возвращаемся, сомкнулась над ней: усталое паломничество Сары Лисон наконец-то подошло к своему тихому концу. Могила шахтера, с которой она дважды тайно срывала несколько травинок на память, дала ей после смерти дом, которого при жизни она никогда не знала. Шум прибоя стихал до тихого рокота, прежде чем достигал места ее упокоения, а ветер, радостно проносившийся над пустошью, стихал, встречаясь со старыми деревьями, сторожившими могилы, и мягко проникал сквозь миртовую изгородь.

Прошло несколько часов с тех пор, как были прочитаны последние слова заупокойной службы. Свежий дерн уже был насыпан поверх холмика, а старый камень с именем шахтера снова возвышался в изголовье могилы. Розамонда тихонько прочитала мужу истертую надпись. Дядя Джозеф опустился на колени у свежей могилы. Он с нежностью гладил и похлопывал по траве – так же, как часто гладил волосы Сары в давно минувшие дни ее юности, так же, как часто похлопывал ее по руке, когда сердце ее устало, а волосы поседели.

– Не добавить ли нам новую надпись к старым, изношенным буквам? – спросила Розамонда. – Там есть еще место, и мне кажется, что мы должны написать на нем имя моей матери и день ее смерти.

– Пусть так и будет, Розамонда, – согласился муж. – Эта короткая и простая надпись подойдет лучше всего.

Розамонда подошла к старику.

– Возьмите меня за руку, дядя Джозеф, – сказала она и нежно коснулась его плеча. – Возьмите меня за руку, и давай вместе вернемся в дом.

Он поднялся с колен и с сомнением посмотрел на нее. Музыкальная шкатулка, спрятанная в потертый кожаный футляр, осталась лежать на могиле. Розамонда подняла ее с травы и повесила на плечо старика. С тяжелым вздохом он поблагодарил ее.

– Моцарту теперь не для кого играть.

– Не говорите так, дядя Джозеф. Может, Моцарт сыграет для меня ради моей матери?

Улыбка – первая, которую она увидела со времен их горя, – слабо дрогнула на его губах.

– Эти слова утешают меня, Розамонда, – проговорил он.

– Возьмите меня за руку, и идем домой.

Старик с тоской посмотрел на могилу.

– Я догоню вас. Идите вперед.

Розамонда взяла мужа за руку и повела его по тропинке, ведущей с церковного двора. Когда они скрылись из виду, дядя Джозеф снова опустился на колени у могилы.

– Прощай, дитя мое, – прошептал он и на мгновение прижался щекой к траве, прежде чем снова подняться.

У ворот его ждала Розамонда. Ее правая рука лежала на руке мужа, а левая была протянута дяде Джозефу.

– Какой свежий ветерок! – сказал Леонард. – Как приятно шумит море! Прекрасный летний день.

– Самый спокойный и прекрасный в этом году, – ответила Розамонда. – Облака на небе сияющей белизны, а тени над болотом легкие, как пух на вереске. О, Ленни, этот день так отличается от того дня с туманной жарой, когда мы нашли письмо в Миртовой комнате! Даже темная башня нашего старого дома выглядит яркой, будто она ждала, чтобы приветствовать нас в начале новой жизни. Я сделаю ее счастливой для тебя и для дяди Джозефа, если смогу. Счастливой, как солнечный свет, под которым мы сейчас идем. Ты никогда не пожалеешь, любимый мой, что женился на женщине недостойной твоей фамилии.

– Я никогда не пожалею о нашем браке, Розамонда, потому что никогда не забуду урок, который преподала мне моя жена.

– Какой урок, Ленни?

– Старый как мир, дорогая моя, но некоторые из нас все никак не могут его выучить. Самые высокие почести, Розамонда, это те, что не может отнять никакая случайность – почести, которые даруются Любовью и Истиной.

Примечания

1

Курносый (фр.).

2

Герой одноименной пьесы Шекспира об афинском мизантропе Тимоне, о котором упоминает Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях». Испытывая нужду, Тимон обратился к друзьям за помощью, получил отказ и возненавидел не только их, но и весь род людской.

3

Боже мой! Это ее голос! (нем.)

4

Так ты замужем? (нем.)

5

Ниобея – в древнегреческой мифологии супруга фиванского царя Амфиона. Имела 7 сыновей и 7 дочерей, очень гордилась этим, чем оскорбила богиню Лето, мать Аполлона и Артемиды, которые умертвили детей Ниобеи, а сама она окаменела от горя.

6

Ach Gott! (нем.) – О боже!

Content

Уилки Коллинз
Мертвая комната

Книга I

Глава I 23 августа 1829 года

Глава II Дитя

Глава III Сокрытие тайны

Книга II

Глава I Пятнадцать лет спустя

Глава II Продажа Портдженнской башни

Глава III Невеста и жених

Книга III

Глава I Тимон Лондонский

Глава II Приедут ли они?

Глава III Миссис Джазеф

Глава IV Новая сиделка

Глава V Совет трех

Глава VI Еще одна странная весть

Книга IV

Глава I Заговор против тайны

Глава II Снаружи дома

Глава III Внутри дома

Глава IV Мистер Мондер в судейском кресле

Глава V Моцарт играет прощальную арию

Книга V

Глава I Старый друг и новый план

Глава II Начало конца

Глава III Приближаясь к пропасти

Глава IV На краю пропасти

Глава V Миртовая комната

Глава VI Открытие тайны

Книга VI

Глава I Дядя Джозеф

Глава II Ожидание и надежда

Глава III Рассказ о прошлом

Глава IV Конец дня

Глава V Сорок тысяч фунтов стерлингов

Глава VI Рассвет новой жизни

Примечания