Юлия Врубель

Прощённые

Глава 1. Две дамы

«Время настало пролить благородную кровь. Так не надо

медлить. Как хочешь, рази!…»

( Овидий. Метаморфозы, II, 56-62.)

Санкт-Петербург, 1834 год.

Надворный советник Иосиф Иванович Шарлемань-Боде, архитектор и почётный вольный общник Академии художеств, в тот день проснулся, против своего обыкновения, не рано. Он потянулся, с неохотой вылез из постели и, запахнув удобный архалук, позёвывая, подошёл к окну.

Сегодня Город пробудился раньше Шарлеманя. Заместо деловитых петербургских дворников, усердно убирающих лопатами остатки мартовского снега, позвякивая об обледенелые булыжники столичных мостовых (которых архитектор имел привычку наблюдать с утра), сновали экипажи, теснясь по узкому проезду улицы. По тротуару противоположной стороны шёл разночинный торопливый люд. Архитектор бросил взгляд на круглые настенные часы, да тут с досады и скривился.

Впрочем, его позднее сегодняшнее пробуждение извинялось запоздалым уходом ко сну. Вчера он вместе с ассистентом вернулся из Александрии сильно затемно, ложились за полночь, и Шарлемань распорядился не будить себя, благо срочной работы его ожидало не много.

Надворному советнику было слегка за пятьдесят, он чувствовал себя решительно не старым. То был моложавый, подвижный и бодрый мужчина, не броской, но вполне приятной, располагающей к себе наружности. Натурой Шарлемань был незлобив, в меру покладист, однако твёрд по части взятых обязательств и важных принятых решений. Последняя особенность характера внушала повод к самоуважению, а наш герой старался уважать себя.

Да, в возраст зрелости Иосиф Шарлемань шагнул с достоинством. За прожитые годы он многого достиг. Сам, без влиятельных протекций, с упорной европейской педантичностью упрямо двигался вперед… Не раз обуздывал порок тщеславия, берясь за мелкие, «негромкие» заказы; доделывая за маститыми, работал над проектами, подписанными не его рукой… Однако, упрекать судьбу Иосифу Ивановичу не стоило. Сегодня он работал над заказами, полученными с высочайшего доверия.

Заказы были переданы Шарлеманю как эстафета, а если говорить точней – наследство от прежнего строителя Александрии, Адама Менеласа.

Это прелестное поместье-парк задумывалось государем в качестве подарка Александре Фёдоровне, возлюбленной супруге. Хотя, как поговаривали во дворце, Николай Павлович теперь заглядывал в покои государыни всё реже. Но Николай, как уважающий себя мужчина, заглаживал вину перед женой подарками…

Архитектор и садовый мастер Менелас отстраивал Александрию с пустыря. Всё здесь – чудесный парк в английском стиле, Коттедж (любимый летний дом императрицы), уютный фермерский дворец – было устроено его талантом и многолетними трудами. Адам как будто вкладывал в строительство александрийского поместья свою душу.

И потому, когда проект Капеллы (церкви Александра Невского) – главного сооружения поместья, доверили исполнить не ему, а модному в Европе архитектору, старик с трудом сдержал обиду. Проект прислал в Россию Карл Фридрих Шинкель, который был в фаворе при дворе на родине императрицы, в Пруссии. У нас проект понравился и был одобрен. А воплощать этот "готический" шедевр на русской почве отправили того же преданного Менеласа. Он, скрепив сердце, взялся было за работу, да не успел – один фундамент с ним и заложили…

Легко позавтракав, дабы не утяжелять мозгов и не чинить препятствия к раздумью, Иосиф Иванович направился в рабочий кабинет. Там развернул рулон рабочих чертежей, исписанных расчётами…

Постройка церкви Александра Невского, Капеллы, вплотную приближалась к завершению. Капелла создавалась в модном при дворе рыцарском стиле: окна-колёса в ажурной оправе, изящно-заглубленный вход-портал под колпачком изогнутого вимперга, и вырезанные, как игрушечные, башенки в остроконечных шляпках, расставленные по углам…

Когда-то, помнится, несколько лет назад, в беседе за графином русской водки, старик Менелас говорил Шарлеманю:

– Люблю ли я императрицу? Да разве можно её не любить? Ведь она, видит Бог, настрадалась…

Тогда, опустошив очередную стопку и покачав плешивой головой, старик сказал, как будто говоря с самим собой:

– Ведь Лоттхен никогда не прочила себя в императрицы. Она не с цесаревичем венчалась – с третьим братом. Тогда на троне император Александр был – во здравии, во цвете лет. За ним по старшинству – Константин Павлович – мужчина из себя румяный, да здоровый. Ни при каком раскладе русский трон под Николая не готовили!

А после Менелас склонился прямо к уху Шарлеманя и зашептал:

– Ты знаешь, почему императрица все эти годы после мятежа страдает нервным тиком? Я думаю, что пережитый страх до сей поры так и не отпустил её.

При этом старый архитектор громко всхлипнул…

– Эх, друг мой разлюбезный Шарлемань, – порядком захмелевший Менелас прикладывал к слезящимся глазам салфетку, и востренький его шотландский нос краснел и вздрагивал, – я долго думал, как построить котичь (коттедж в Александрии – прим.) и время с проектом нарочно тянул. А после был сон мне, мой друг, – как видение…

Представь: будто зала большая, просторная, да золочёная – только пустая. И холодно там. И вокруг никого. Только слышу вдруг тоненький смех… Смотрю, да и вижу в углу – что ты думаешь? Кукольный домик. Хотел я заглянуть в окошко, да и слышу: «Не подходи, большой, не подходи! Ты там, мы здесь! Поди от нас, поди!» Тут все окошки и закрылись…

Вот и задумал я тогда, – тут глаза Менеласа блеснули, – отстроить для Лоттхен «игрушечный домик». Да чтоб непременно был маленький садик – и с белыми розами. Да чтоб окошки плотно-плотно закрывались. Ты там, мы – здесь…»

Кукольный домик фарфоровых кукол. Игрушка, несомненно, удалась. Теперь, после кончины старика, Иосиф Иванович всё чаще вспоминал о той беседе… Всегда, когда встречал кортеж императрицы, что неизменно прибывал в александрийскую обитель по весне; потом, с отъездом Белой Дамы, среди осенней слякоти и холода, когда углы вздёрнутых крыш насквозь промокшего Коттеджа, почти скрывались под охапками жёлтых, жухлых, навзничь распластанных листьев.

Захлопнув тяжёлую папку работ по Капелле, он развязал другую – тоньше, с короткою подписью «Toys»…

Эскиз двухъярусной изящной башенки на берегу залива. С высокой смотровой площадкой, где можно, укрываясь зонтиком, обозревать прибрежие и парк. С окном-колесом и гербом Белой Дамы. Где Белая Дама ждёт рыцаря… Или плясунья преданного оловянного солдата.

Ещё: скамеечки, колодец и беседки… Он наполнял придуманными им «готическими» безделушками Александрийский парк, как будто создавая сказку в духе мистика Перро на этой, непривычной к оным, русской почве. Игра увлекала. И обрусевший сын француза из Руана стал погружаться в собственные грёзы, творя придуманное – больше для себя. Так создаваемая им Александрия, всё явственнее превращалась в мир иллюзий…

Однако тишину его раздумий нарушил деликатный, но настойчивый стук в дверь. Вошёл Петруша – секретарь, он же и ассистент, дворецкий (а вся обслуга у надворного советника и состояла из него, кухарки-немки, служившей некогда в кондитерской у господина Нольде, да кучера Степана, он же – истопник). Петруша кивнул головой с аккуратным проборцем и со значеньем произнёс:

– До вас заказчица.

А после положил поднос с визиткой перед Шарлеманем, прямо поверх разложенных бумаг.

Архитектор, приподняв от возмущения брови, взял в руки маленький, с тиснёной золотою надписью, прямоугольник… Он произнёс про себя имя, медленно, беззвучно шевеля губами, как будто обращаясь за поддержкой к памяти… Потом резко отставил стул и подскочил.

– Сюртук! Сюртук подай – да чёрный, и голубой жилет! – И тут же скинул на руки секретарю домашний полосатый архалук, пригладил волосы. Уже застёгивая пуговицы на жилете и придирчиво осматривая кабинет, велел:

– Проси! Да прикажи Матильде: чтоб кофей подавала на сервизе, ну ты сам знаешь…

– Не беспокойтесь, Иосиф Иванович, сам и подам.

Через порог предупредительно распахнутого кабинета вошла невысокая, стройная дама в летах в чёрном платье.

– Екатерина Владимировна, рад приветствовать, – произнёс архитектор с учтивым поклоном и указал на гостевое кресло, – Несказанно, несказанно рад…

Госпожа Новосильцева, урожденная графиня Орлова, не спеша, с достоинством, присела и, слегка улыбнувшись одними губами, взглянула внимательным и даже явно любопытствующим взглядом Иосифу Ивановичу прямо в глаза.

– Так вот вы какой господин Шарлемань. Я, впрочем, не разочарована. Да ведь и вы, я вижу, обо мне наслышаны…

Глава 2. Пришелец и Надменная

Наслышаны!… Когда-то, десять лет назад, имя Новосильцевых в Санкт-Петербурге было на слуху. Равно, как и их противников – Черновых. Та страшная, шекспировская драма двух семей рождала разговоры с кривотолками – в салунах и английских клубах, в ресторациях первой статьи и дешёвых харчевнях, а особливо – в кругу офицеров, да среди разночинной, полубогемной публики. Весь город будто разделился на сочувствующих и осуждающих, принявших сторону тех или других… Не только осуждающих – злорадствующих, чуть не ликующих в своём злорадстве – всё это явственно носилось среди сентябрьского тумана, в болезненном, нервозном петербургском воздухе.

В ту осень Шарлемань заканчивал строительство Скотопригонного двора, что на Обводном. Чопорно-строгие, тяжеловесные фасады его детища смотрели в город полукруглыми глухими арками – безмолвной данью питерскому классицизму. Кто-то язвительный, из щелкоперов-литераторов вскоре прозвал Скотопригонный «во весь рот зевающим от скуки» …

Увы, век классицизма близился к закату. Он отходил неповоротливо, слоновьей неуклюжей поступью, грубо теснимый новыми веяниями, ругаемый пресыщенной эстетской публикой. Его внушительные жёлто-белые фасады опостылели, колонны оказались неуместны и скучны, а пуще всех набил оскомину их строгий, когда-то выверенный по Палладию порядок.

Повсюду чувствовалось сладкое, дразнящее, томительное ожидание перемены.

Архитектор запомнил тот пасмурный день, 14 сентября 1825 года. Он следовал мимо Обводного на Царскосельский, осматривая почти отстроенное здание, когда увидел движущуюся ему наперерез процессию…

Вначале – небольшая группа офицеров с траурными перевезями, (в том числе – в генеральских мундирах), за ними двигалась четвёрка лошадей в торжественных попонах, украшенных старинным родовым гербом, – она везла закрытую карету с гробом. В окне кареты Шарлемань увидел женское лицо – худое, бледное, почти бесплотное, пугающее и притягательное – одновременно.

За ними следовала вереница экипажей – с вензелями, гербами достойнейших русских родов: под топот копыт, да бренчанье колес, всё продвигалось к городской окраине. Там большинство сопровождающих отстанут, и только близкие поедут далее, в Москву, где под стенами Новоспасского монастыря закончит свой короткий путь Владимир Новосильцев – красавец, флигель-адьютант, потомок знатнейшего рода Орловых.

Тем временем, в Семёновских казармах, влачил свои последние мучительные дни его противник, со страшной рваной раной в голове – подпоручик Константин Чернов.

Прощание с подпоручиком Черновым произошло в последнюю неделю сентября.

Путь от казарм до Смоленского кладбища тесно наполнился молодыми людьми. На дрогах под малиновым тяжёлым балдахином везли заваленный венками и цветами, помпезный гроб. До звона в ушах надрывался военный оркестр, путь освещали вереницы факелов – и то и дело, там и тут, взмывались стиснутые кулаки и раздавались надрывные возгласы. Здесь были и родные, и чужие, знавшие близко и почти не знавшие его, осведомленные лишь понаслышке и вовсе уж случайный любопытствующий люд. Но все, ведомые особой силой, охваченные нарастающим порывом, почувствовали здесь себя едиными. И чувство это взбудоражило неискушённые умы.

Припомнил Шарлемань и строки, звучавшие после черновских похорон в трактирах от подвыпивших студентов и молодых разгорячённых офицеров:

«Клянемся честью и Черновым,

Вражда и брань временщикам…»

– Увы, господа, – размышлял он тогда, – вражда и брань лишает разума, без разума не будет чести, без разума не станет ничего. И далее:

«Нет, не Отечества сыны,

Питомцы пришлецов презренных,

Мы чужды их семей надменных..»

И вот, десятилетие спустя, он, что из этих, «пришлецов презренных», сидел напротив той, «надменной», и всматривался в постаревшее, но все ещё на редкость милое, с особой мягкостью неярких черт, лицо её.

Тогда, мелькнувшее в окне кареты, это лицо было почти безумным; сейчас, напротив, – выражало совершенное спокойствие и твёрдость. И со спокойной твёрдостью она произнесла:

– Считала и считаю, ныне, как и ранее, себя сыноубийцей. Не скрою – много лет ждала от Господа расплаты и приняла бы с благодарностью, для искупления хоть толики вины моей. – Она печально развела руками. – Вместо меня наказаны другие – да карой, которой я им не желала…

«О, да, – подумал Шарлемань, вспомнив об участи Рылеева (по слухам, Кондратий Рылеев был главным зачинщиком свары), такого конца никому б не желать…»

– Но я не удостоилась господнего возмездия, и по сей день несу свой тяжкий крест.

«Да так ли она виновата?» – спросил сам себя Шарлемань.

– Однако, чувствуя, что век мой на исходе, искала я господне указание… И, верите ли, я его нашла.

Глава 3. Вечерний гость

– Теперь о том, что привело меня сюда…

Как архитектор, Шарлемань премного раз выслушивал заказчиков. Бывали разные: новоиспечённые аристократы – те, кто стремился влиться в высший свет при ограниченности средств и вкуса (толком не зная, что желать, они пытались скрыть своё незнание в намёках, да важных минах), бывали господа в чинах – а этим подавай, чтобы «без глупостей», да чтоб по смете строго без излишек… Заказчики являлись к Шарлеманю всякие. Но, иногда, пусть и не часто, – встречались те, кто понимали, что хотят. Екатерина Владимировна Новосильцева была как раз из этого числа.

Весь замысел был ей изложен обстоятельно, понятно и немногословно, а в завершение, она добавила:

– Притом, я обещаю вам в искусстве полную свободу, и от себя – доверие и помощь – по мере сил.

На это Шарлемань с учтивостью кивнул, но не ответил и продолжил терпеливо слушать свою заказчицу.

– Третьего дня, я выкупила постоялый двор в Лесном, за Выборгской заставой, – вместе с землёй вокруг него и со строениями. Вчера закончила оставшиеся хлопоты, сегодня, не откладывая, – к вам… Вас я прошу быстрей съездить на место и тотчас же уведомить меня о принятом решении.

Меж тем Петруша внёс изящный «тет-а-тет» отличнейшего севрского фарфора на гравированном серебряном подносе. Поставив всё на столик возле кресел, он сразу мягко и бесшумно вышел…

Иосиф Иванович наполнил чашки, предложил молочник – она, отказываясь, подняла ладонь; не стала брать и сахара. Затем, сделав пару неспешных глотков, отметила, что кофей недурён.

– Теперь, – произнесла госпожа Новосильцева, отставив чашечку, – я жду вас за ответным угощением у себя. В столице я предполагаю быть до мая, а проживаю в номерах (она назвала одну из лучших питерских гостиниц).

После того дала понять, что хочет встать… Шарлемань поспешно подошёл помочь, – дама опёрлась на протянутую руку, скользнула по его ладони тонкой кистью, слегка шершавой, от натянутого кружева перчатки, и чуть заметно сжала его пальцы.

Того же дня, уже после обеда, Шарлемань велел закладывать коляску и, взяв с собою верного Петра, отправился к Лесному.

Весна в тот год была достаточно прохладной, и снег ещё лежал -набухший, тёмный, впитавший пыль столичных мостовых. Колёса вязли в нем, а ноги лошадей скользили по мокрому льду, покрытому тонким предательским слоем из талой воды. Подъехав, он оставил за воротами двуколку и обошёл пешком всю территории двора, придерживая длинные полы шинели, готовые увязнуть в рыхлой снежной мешанине последних недель петербургской зимы. Постройки сильно обветшали, оставленные прежними хозяевами, они тоскливо ждали закономерного конца.

Когда-то здесь закончил свои дни Владимир Новосильцев – надежда матери, гордость семьи. Его доставили сюда после дуэли – с пулей, застрявшей в животе, полуживого. Здесь, проведя два дня в жестоких муках, он умер на руках у тётки, Анны Алексеевны. Не помогли горячие молитвы и тысяча крестьянских душ, обещанные лекарю – тот был уже бессилен.

– Хоть место и унылое на вид, но для строительства подходит, – отметил Шарлемань, не обернувшись к ассистенту, сам для себя. И тихо повторил слова Екатерины Новосильцевой: «В искусстве вашем предоставлю полную свободу…»

Он помолчал, затем поправил съехавший цилиндр и хлопнул ожидавшего Петрушу по плечу:

– Ну что, голубчик, с Богом? Значит, с Богом.

До дома ехали не торопясь, в объезд, дорогой ровной и спокойной, дабы по свежей памяти обдумать всё увиденное, что-то представить, обсудить… Обоих ожидала очень плотная работа.

В прихожей их ждала обеспокоенная кухарка. Матильда, принимая у хозяина шинель, доложила нарочито громко:

– К вам посетитель-с. Давно дожидаются!

И, наклонившись к уху, еле слышно прошептала: «И не уходят. Строгие-то, жуть!»

В прихожую сквозь двери кабинета струился терпкий запах дорогих сигар.

Иосиф Иванович зашёл в кабинет, где увидел сидящего в кресле бледного господина, лет этак сорока пяти. Подёрнутые первой сединой тёмные волосы, с залысинами на покатом лбу, ухоженные бакенбарды, резкий взгляд. Одет незнакомец был в строгий английский сюртук, однако стоило ему привстать, приветствуя хозяина, как обозначилась явно военная выправка.

– Кого имею честь приветствовать? – с улыбкой обратился к гостю Шарлемань, усаживаясь за рабочий стол, напротив. Однако, гость в ответ не улыбнулся.

– Прошу вас, откажитесь.

– Comment? (фр.) Что?

– Речь идёт о заказе госпожи Екатерины Новосильцевой. Сегодня эта дама посещала вас. Токмо для вашего спокойствия и блага – откажитесь. Поверьте – вы не regrettez (фр.– пожалеете).

Шарлемань, протестующе, встал. Однако, странный гость и не пошелохнулся.

– Mon Dieu! Mon Dieu! (фр. – «Боже мой!») – пробормотал несчастный архитектор, бессильно опускаясь в кресло.

Глава 4. Инкогнито

Тут бы и правильней – в сердцах, с размаху, – ударить кулаками по столу, призвать Петрушку, да и вывести нахала восвояси, поскольку нет такого дозволения, чтобы к нему, в его же доме, да с угрозами…

В сердцах-то может и честней, и правильней, однако годы крепко приучили Шарлеманя держать свой гнев в узде и полагаться более на ум, да опыт, нежели на сердце. Воистину – в сердцах в России дров немало наломаешь. Куда полезнее расчёт, да сдержанность, да деловая трезвость.

Иосиф Иванович взял себя в руки и снова выпрямился в кресле.

– Сначала, милостивый государь, извольте представиться и объясниться. Признаюсь – решение по интересующему вас вопросу мной окончательно не принято. И если вы хотите посвятить меня в серьёзные, касательные дела обстоятельства, – я выслушаю вас. Но никаких угроз не потерплю, тем паче от личности, мне незнакомой.

Гость терпеливо выслушал и понимающе кивнул.

– Бог с вами, любезный Иосиф Иванович, какие могут быть угрозы. Не злые помыслы, но уважение к вам, подвигли меня к этому визиту. Визит сюда небезопасен для меня. А оттого своего имени не открываю, за что прошу простить. Однако, доверяясь вам, скажу, что к посетительнице вашей я имею отношение… – он сдвинул брови и придал лицу подобие то ли печали, то ли скорби, а после паузы, спросил: – Насколько я могу быть с вами откровенен?

– Всё, что не противоречит чести…

– Об этом не тревожьтесь. Совесть и честь, единственно, и привели меня сюда. – На этом странный визитёр вздохнул. – Скажу, что к упомянутой особе, имею отношение… недальнего родства. После нелепой гибели Владимира мы долго жили с горечью утраты… Но боль его несчастной матери была во много раз сильнее. Года не принесли ей никакого облегчения. Напротив, состояние страдалицы всё более усугублялось. – Гость тяжело вздохнул, вынул платок, и промокнул намокший от волнения, покатый лоб. – И перешло-таки в тяжёлую душевную болезнь.

А Шарлемань немного помолчал, подумал и, подняв глаза на собеседника, осведомился осторожно:

– В чём выражается сия тяжёлая болезнь?

– Болезнь сия имеет выражение в одержимости. Один из первых приступов болезни случился, почитай, как год назад. Тогда, не упредив ни лекаря, ни близких, несчастная пустилась странствовать. – Гость сделал паузу, взглянул на архитектора с грустной улыбкой. – Видать, лишь нашими молитвами о божьей милости всё дело до юродства не дошло…

Он замолчал и снова выразительно взглянул на Шарлеманя.

– Но позже недуг снова проявил себя – уже иначе. По совершении паломничества по святым местам, она подверглась страстному желанию… – Гость словно нехотя закончил фразу: – творить святыни.

Иосиф Шарлемань ещё тесней сжал пальцы, но смолчал. Его посетитель привычно обрезал сигару и, заручившись разрешением, спокойно закурил.

– Так отчего не предоставить ей свободу? – нарушил наконец молчание архитектор. – Благое дело успокаивает сердце. Я полагаю, что распоряжаться средствами она вольна? Или же?…

Его собеседник угрюмо кивнул головой:

– Вольна. Вольна покуда совершенно. Поймите – честь достойнейшей семьи… Такое выносить на суд, на кривотолки… Конечно, при усугублении болезни мы будем хлопотать об опекунстве. Пока что мы ведём за ней негласный, со всею деликатностью… родственный надзор.

Архитектор в недоумении пожал плечами.

– Тогда и не о чем тревожиться. Чините ваш надзор и проявляйте снисхождение, тем паче, что в её желании нет ничего дурного. Ежели вы сомневаетесь во мне, поскольку я в Москве малоизвестен…

– Нет, в вашей репутации никто не думал бы и сомневаться! Причина беспокойствия в другом.

Гость раздавил сигару в пальцах и ткнул её в подставленную пепельницу.

– А начиналось это вот с чего. В своём имении, Отраде, она затеяла вместо часовенки с фамильным склепом, устроить грандиозный Мавзолей! Причем, на греческий манер – ротондой! Увещевания ни к чему не привели, и дело шло к публичному скандалу.

Графиня Орлова-Чесменская, её кузина, Анна Алексеевна, отправилась с прошением к митрополиту, желая вывезти семейные останки в святое место – в Юрьев монастырь, дабы спасти от поругания. Однако! Известная особа воспротивилась. Пришлось писать прошение государю… Так, с высочайшим одобрением, перевезли три гроба. Другие всё-таки пришлось оставить. Тем временем, фамильную часовню уже снесли под новое строение. Мы, ради соблюдения приличий, нашли ей архитектора из видных, тот взялся было за работу, но… С тех пор в строительстве сплошные переделки. Нет благости ей, видите ли. Отчего? То давит сфера, то пространство узко, то широко. То привезённый камень нехорош! (Камни закуплены в святых местах, да дочиста разобрана старая кладка.) Опять не так – и снова всё по новой. Нет благости! Почтенный архитектор уже отказывался от заказа… Но с нею истерия, с ней припадок. Шлём к архитектору – едва не на коленях – смилуйтесь! Да воз и ныне там. Долготерпение наше на исходе, а пуще всех боимся слухов по Москве. Ведь имя громкое, а злые языки… – Он шумно выдохнул. – А тут уже и новая затея. Теперь она пожаловала в Петербург.

Он горько улыбнулся и продолжил, быстро сменив свой тон на деловой:

– Но я прекрасно понимаю вас. Заказ сей представляется вам выгодным.

(Шарлемань только пожал плечами.)

– Ведь в вашей деятельности в Александрии близится финал.

(Тут Шарлемань поморщился – он-то рассчитывал на новые задумки. Да видимо, «игрушки» надоели, хозяйка выросла. Вот оно как.)

Гость продолжал:

– Ведь я вас не в корысти упрекаю, но лишь выказываю понимание. Я реалист, дражайший Шарлемань. Прошу лишь – обождите пару дней. Не пожалеете. Вас, верьте, не забудут.

Он прикоснулся пальцами к ладони Шарлеманя. И встал.

– Постойте, – спохватился Шарлемань.– Да ведь она тот час наймёт другого архитектора! И что тогда?

Гость перегнулся через стол, и произнёс, понизив голос: – Вас, Шарлемань, только вас, de rigueur (обязательно – фр.). Другого в этом деле ей не надобно. Иль отречётся от намерения вовсе.

Он выпрямился, вновь продемонстрировав военную осанку.

– Теперь, с вашего позволения, откланяюсь.  Прошу великодушно извинить – и за вторжение, и за моё инкогнито. Надеюсь с тем на ваше здравомыслие. Прощайте.

Надворный советник Шарлемань тем вечером ко сну не торопился… Сидел вместе с ассистентом за початым графином можжевеловой, с миской моченых яблок и в изрядном смятении мыслей и чувств.

– Ох, друг Петруша, ноет мое сердце…

– Да-с, дельце это претуманное. Конечно, за психиатрию я вам всяко не скажу…

– А не похоже, ой как не похоже! – простонал Шарлемань, замотав головой.

– Но это не по нашей с вами части. А вот касательно постройки – тут я справлюсь. В Отраде строит кто-то «из маститых»? Тогда немудрено и разузнать. Но вы с утра наведайтесь в Александрию – и не без пользы, да и отвлечетесь. А я между строительным, да инженерным людом поразведаю. Вот после и решим – без нервов, да сует.

Глава 5. И не навет, да и не правда

Александрийская капелла отвлекла. Изящный «готический» храм, красующийся на открытом месте, стоял как декорация, как бутафория, или изысканный, сродни затейливой шкатулке, сувенир.

Из мастерской скульптора Демут-Малиновского уже доставили фигуры для фасадов, теперь их монтировали на гранёных столбцах… Конечно, эти статуи святых, созданные записным академистом, не походили на средневековых старцев, чьи вытянутые изваяния и выразительные лица он видел в порталах собора в Шартре. Шарлемань бывал во Франции в года пенсионерства – давно, нереально давно.

Париж, Амьен, Шартр и Руан. И он, потомок рода Шарлемань-Боде, сын руанского скульптора Жана-Батиста. И не француз уже, да не русак. Как, впрочем, все Брюлловы или семейство Бенуа и братья Жилярди… И чьи они нынче, какой стороны?

Он не заметил, сколько времени провёл на стройке: беседовал с подрядчиком и мастерами, выслушивал художников, сверялся сроками отделочных работ… По дороге домой архитектор вздремнул в экипаже, убаюканный тряской, да стуком копыт. Приехав к позднему обеду, застал в столовой проголодавшегося верного Петра. Впрочем, последний вид имел вполне весёлый.

Матильда подала куриного бульону с пирожками, что проскочили как и не было, тушёные свиные ножки с кислою капустой… И, наконец, лениво разломав картофельный пирог, порядком разморённый Шарлемань, спросил Петрушу:

– Так что о нашем деле разузнал? Поди навет? – и промокнул салфеткой лоснящиеся губы.

Петруша крякнул:

– И не навет, да и не правда. А скроено уж больно всё хитро!

Услышав это, Шарлемань мгновенно подобрался, отставил блюдо, снял салфетку с шеи, скомкал и швырнул на стол.

– Рассказывай. Без шуток. С кем виделся, с кем говорил. Выкладывай, что разузнал. А я уж, братец, буду сам судить.

Пётр отодвинул от себя тарелку и бодро начал:

– Сегодня в трактире у пана Ловчинского я видел знакомых Петра Мартемьянова.

– Какого это Мартемьянова?

– Того, что трудится в Отраде главным помощником у Доменико Жилярди.

– У Жилярди Дементия Ивановича? Так это он – «маститый архитектор»? Совсем неплохо! – Шарлемань даже прихлопнул по столу. И сразу призадумался.

– Но я слыхал, что у Дементия Ивановича слабое здоровье. Он собирался уезжать в Швейцарию…

– Всё так и есть. Как только завершит работу, тут же готовится отбыть. Теперь, по слабости здоровья, привлёк помощников – и Мартемьянова, и Осипа – двоюродного брата своего. Работу хочет завершить в ближайших сроках, под собственным надзором – единственно из уважения к заказчице, и не уедет, покамест новую Успенскую не освятят.

– И как идёт работа?

– Идёт, как следует. Подрядчик не подводит, к мастерам больших претензий нет. Строение вчерне закончено, недавно положили кровлю. Осталось штукатурка, да начинать отделывать лепниной.

– Неплохо. – Шарлемань на миг задумался и щёлкнул пальцами: – А что само строение – ротондой? Но, впрочем, ежели ротонда Жилярди…

– Известно – ротондой, а как же иначе! – Петруша кивнул головой. – Классической ротондой, какая и при батюшке её, Владимире Григорьевиче, была. Семейная ротонда-мавзолей. Однако из-за тесноты, да ветхости решили строить новую. Ну, попомпезней, попросторней, побогаче, но, в целом, прежний облик соблюли.

– Отлично! – Шарлемань совсем повеселел. – Но как же переделки, перестройки?

Пётр и на этот раз с готовностью кивнул:

– И это тоже было. – А через паузу, добавил: – Но не здесь. То есть в Отраде, но только в старом храме пресвятого Николая. Там из-за тесноты были разобраны приделы. Вот их и перестраивал наш Мартемьянов. Да по неопытности оплошал – старая кладка там мудрёная была, а камень, точно, привезли не тот.

– Да, легче новое поднять, нежели старое-то переделывать, – заметил Шарлемань.

– А то! Но дело, говорят, пошло на лад, притом отстроена и богаделенка и школа. Заказчица исправно платит. – Пётр лукаво улыбнулся.

Шарлемань чуть призадумался и щёлкнул пальцами:

– А эта странная история с графиней Анной Алексеевной?

– А вот об этом, – Пётр развел руками, – строителям неведомо.

– Да, впрочем, нам это уже неважно.

Шарлемань допил остатки чая, доел пирог и встал из-за стола.

– Итак, сегодня отдыхаем. Утром подашь мне выходной сюртук – да непременно, новый, чёрный. Вели Степану вычистить коляску, скажи – у хозяина важный визит. И отдыхать, сегодня отдыхать!

Лёг Шарлемань в тот вечер рано, дабы иметь наутро свежий вид и бодрость духа. Уснул легко, и спал довольно крепко – спокойным и вполне здоровым сном.

Глава 6. Авантюрист, однако же, горжусь

На утро следующего дня, старательно намытая, да умащённая до блеска колясочка надворного советника мягко пружинила на смазанных рессорах, свернув с Большой Морской на Невский, в сторону Дворцовой.

Против парадного входа гостиницы «Лондон» Шарлемань велел остановить. Встречающий гостей седой швейцар в длиннополой зелёной шинели с поклоном распахнул внушительную дверь. Шарлемань, прижав к себе бювар, со снятым при входе цилиндром в руке, вошёл в просторный вестибюль.

– Госпожа Новосильцева? Екатерина Владимировна? – переспросил портье. – Так точно, пребывает у себя.

– Попрошу доложить. – Шарлемань представился и протянул визитку.

Не более пяти минут спустя, он шёл по красному ковру гостиничного коридора к апартаментам Новосильцевой.

Екатерина Владимировна ждала в гостиной, в домашнем чёрном платье кружевном чепце на серебристых волосах. После приветствия она присела на диван, указав архитектору место напротив себя.

– Не скрою – рада вашему визиту. Скажу даже больше – ждала.

Она улыбнулась тепло, с особым умиротворением.

Шарлемань слегка смешался:

– Признаюсь, опасался не застать, либо отвлечь, застав вас не одну.

– Да ведь в столице я живу уединённо. А если и выезжаю – то по делам. Но дел, сказать по правде, у меня немного. – Она, улыбаясь, пожала плечами. – Вчера наведывалась к моему издателю…

Шарлемань наклонил вопросительно голову.

– А вы не читали моих повестей? – Она рассмеялась. – И верно. Есть перья лучше, да острей.

Смущённый Шарлемань подумал, что книжных лавок не навещал уже давно. Выписывал парижские архитектурные журналы, да младший брат слал из Италии отчёты о местных веяниях и новшествах архитектурных. А так, чтобы до чтения иного… Вот ведь конфуз.

– Но, впрочем, я вам всё же подарю…

И Новосильцева, легко поднявшись, вынесла из спальни небольшую, в скромном переплёте книгу: – Здесь я писала о войне с французом. Москва, пожар – всё то, пережитое.

Он встал и с учтивым поклоном принял подарок. Присели.

– Прочтёте – не судите слишком строго. Признаться, сочинительствую больше для себя. – (На это архитектор понимающе кивнул.) – В обществе я уже много лет не появляюсь, с визитами не езжу, салонных пустословий не терплю.

– А что родные ваши? Должно быть, часто навещают?

Она печально развела руками:

– Так нынче в Петербурге из Орловых никого и нет. Граф Алексей Фёдорович – в Константинополе послом, там, говорят, сейчас тревожно. Ещё есть племянник, Владимир Петрович…

Старая дама улыбнулась с нежностью.

– Володенька Давыдов, сын покойной сестры, – тот романтик! Три года, знаете ли, жил в Италии и свёл знакомство с братьями Брюлловыми. Ведь вы о них, поди, наслышаны.

– О, безусловно. Мой брат теперь в Италии для совершенствования мастерства. Он мне писал, что Карл Брюллов наделал шуму, выставив в Милане незауряднейшее полотно. Масштабный холст на сюжет помпеянской трагедии.

Она кивнула:

– Я даже знаю, что к началу лета этот шедевр доставят в Петербург. Володенька и в том похлопотал немало.

– Не сомневаюсь, что художника Брюллова в столице встретят по заслугам. А ваш племянник, господин Давыдов, прибудет с ним?

Екатерина Владимировна покачала головой:

– Увы, но ни Владимир, ни Брюлловы в Россию не спешат. На родине теперь им скучно. – Она печально усмехнулась. – Да ведь и правда – спят у нас Везувии. Граф Бенкендорф, по слухам, преотменный усыпитель.

– Но разве плохо, ежели в отечестве спокойно?

– Когда б не скука, всё бы ничего… Но скука разум не питает. – Она вздохнула. – Одна лишь плесень ей и кормится. Да оттого растёт, как на дрожжах.

Шарлемань, не поняв аллегории, решил вернуться к прежней теме:

– Так значит, Владимир Петрович решил задержаться в Италии?

– Владимир вместе с братьями Брюлловыми обследовали все помпейские руины. Он думал, как их заново отстроить…

При этом архитектор вздрогнул.

– Помилуйте, отстроить заново – есть не вернуть, не сохранить. Задача реставрации не в том, чтобы…

– Вы правы, – Новосильцева кивнула. – Брат Карла, Александр Брюллов (акварелист, но больше архитектор), в том проявил большую осторожность. Его проекты реставрации Помпеев с успехом публикуется в Париже и удостоены больших похвал – за глубину труда и за научность. Владимир, в силу возраста, горяч, а о Брюллове пишет с уважением. Но, честно говоря, авантюризма им всем троим не занимать. Вы спрашивали об Италии? Италию Владимир с братьями Брюлловыми покинул.

– Но для чего? – не удержался от вопроса Шарлемань.

Она ответила охотно:

– Владимир и Брюлловы, да с ними некий итальянец из учёных, отправились искать гомеровскую Трою… Авантюрист! Однако же горжусь.

Сказала – и заметно погрустнела:

– Да и покойный дед мог бы гордиться внуком. Вы знаете, Володя, сын моей сестры, осиротел и был воспитан дедом, тот с ним подолгу жил в Отраде… Теперь племянник для меня почти как сын.

Она умолкла, и, оцепенев, будто ушла в себя.

Шарлемань тактично подождал и не осмелился нарушить её молчания.

Вскоре она сама будто очнулась, даже смущённо извинилась… И чтобы снять возникшую неловкость, позвала горничную и заказала кофе. («Да что же я, ведь помню – обещала!»)

– Однако, я совсем вас утомила. Ведь вы приехали потолковать о деле. Итак, что вы решили, Шарлемань?

А архитектор вдруг замялся и смутился…

Она заметила:

– Вас очевидно что-то беспокоит. Пожалуйста, если могу помочь…

– Я вам безмерно благодарен за доверие, – начал предельно осторожно Шарлемань, – хотя, по правде, вынужден признаться, что мне покоя не даёт один вопрос…

– Да? Что такое?

– Скажите, почему вы выбрали меня?

Глава 7. Паломницы

– Подобного вопроса я ждала. Пожалуй, расскажу. Однако, – Екатерина Владимировна взглянула испытующе, – вам придётся запастись терпением…

Архитектор кивнул, выражая готовность. Меж тем внесли поднос с кофейным «тет-а-тет» и тарталетками. Она взяла наполненную чашку, как будто согревая зябнущие пальцы о горячие края.

– Вы знаете, моя кузина, Анна Алексеевна…

Шарлемань тут же напрягся, стараясь внешне сохранять невозмутимость…

– Графиня Анна Алексеевна, будучи бездетной, была привязана к покойному Володе. Тогда она жила подолгу в Петербурге, и он старался навещать её. Графиня полюбила его с материнской нежностью. Она была с Володей и в его последние часы, он в муках умер на её руках. Я не успела. Мне, в подмосковное имение, известие послали слишком поздно.

На это Шарлемань сочувственно кивнул. Рассказчица продолжила:

– Графиня после гибели Володи всё больше отгораживалась от людей. Анна общалась со своим духовником и преподобный Фотий заменял ей всех.

Рассказчица, вздохнув, поставила на столик чашку.

– Все знают, сколько лет они дружны. Анна является его духовной дочерью. А если и до вас дошли все эти россказни, – она поморщилась, –  грязные сплетни… Поверьте – в этом нет и слова правды. Всё глупая пустая болтовня. – госпожа Новосильцева грустно махнула рукой.

Однако Шарлемань пожал плечами, выказывая недопонимание…

– Хотя о чём я! – спохватилась пожилая дама. – Вы, вероятно, лютеранин! Сии перипетии вам не близки.

Шарлемань осторожно кивнул:

– Я лютеранин. Но слухов не приемлю вовсе не от этого. Притом, считаю, что христиане друг друга понимать должны. Язык для чтения молитвы никак не умаляет смысла. Но смысл молитвы на понятном языке доходчивее для ума. Вы, православные, молитесь сердцем. А мы, лютеране – с умом. То и другое уважаемо.

На это Новосильцева заметила:

– У лютеран и к телу уважения поболее… Вериг, да власяниц у вас не носят.

– Да разве тело уважения не достойно? Бог даровал нам плоть и силу, благословил труды. Телу потребен труд, а не мучения. Евангелия самоистязаниям не учит.

Здесь собеседница с печальной улыбкой кивнула.

– Что спорить. Ведь и в нашей православной патриархии склоняются к подобным рассуждениям. Особенно, в столичной Митрополии. Да, да. Немудрено, что преподобный Фотий с его аскезой и веригами стал не в чести в столице. Здесь укрощения плоти не приемлют.

(Шарлемань, внимательно и с интересом слушал.)

– Потом вышел скандал с кадетским корпусом…

(Лицо архитектора выразило удивление.)

– Да, на духовную стезю Его высокопреподобие подался со стези военной. А, будучи уже в высоком сане, стал законоучителем в Кадетском, и там преподавал немало лет. Покуда генерал-инспектор из масонов не усомнился в здравомыслии его. У нас, вы знаете, известно как, – кто неугоден, тот уж и безумен.

Она взяла чашечку с кофе, неспешно допила. Шарлемань тоже сделал глоточек.

– К счастью, у Фотия защитники нашлись. Да только с той поры пути в столицу для него закрыты.

(Иосиф Иванович внимал рассказчице с непреходящим интересом.)

– А вскорости, по предписанию митрополита, Фотий направился в бессрочное служение архимандритом в Новгородский монастырь. Туда же, в Юрьев, вслед за ним, скоро последовала и кузина.

– Так Анна Алексеевна теперь в монастыре?

– Душой и телом. Да и капиталами. Последние, конечно, принесли монастырю немало пользы. Что, несомненно, я приветствую. Но горестное несогласие между нами возникло о другом.

Она вздохнула.

– Как мать я, без сомнения, преступна. Однако, выполнить дочерний долг имею право. Прах моего отца нашел успокоение в Отраде; рядом, в семейном мавзолее, легли братья его. И получив Отраду по наследству, я приняла обязанность по сохранению покоя дорогих останков. Настойчивость графини Анны Алексеевны в их перепогребении при Юрьевом монастыре мне показалась непонятной. И неприемлемой. Так вот как раз тогда… Тогда архимандрит и посетил меня.

И Екатерина Владимировна рассказала, как преподобный Фотий, посетив её в Отраде, имел с ней долгую беседу, в которой выказал сердечность, мудрость и великое терпение. Одобрил отче и богоугодное строительство в имении. А после этого наставил и благословил её для совершения послушания.

– Святой отец призвал меня на путь паломничества по святым обителям. Подобный путь прошла до этого и Анна Алексеевна. Он сам составил для меня подробнейший маршрут.

«Надеюсь, ты получишь знак господень, – сказал он мне тогда. – А вместе с тем прощение – в раскаянии и через истовую веру.»

В ту же неделю, проводив его, я, с самым небольшим сопровождением, отправилась.

Примерно следуя пути, предписанному Фотием, она объехала старинные обители – и все они оставили отметины в её душе.

В конце пути, по настоянию архимандрита, паломница последовала на пароме по Селигеру на остров Столбный, в Нилову Пустынь – прославленный, богатый монастырь. Сопровождающий её имел с собой письмо от Фотия, для пустынского настоятеля, отца-игумена Герасима…

– Ещё с парома, что переправлял нас через озеро, я засмотрелась на колокола заглавного собора. Но привлекла меня не красота, не мощь, ни даже благолепость храма, а ощущение давно знакомого, навроде земляка.

Она задумалась:

– Как будто встреченный в Париже русский, с которым был когда-то коротко знаком.

Ещё на судне я узнала, что новый храм Богоявления Господня всего около месяца назад был освящён. И вот, ведомая предчувствием и верой, сойдя на берег, я направилась туда. Передо мной, подобно наваждению, возник Столичный петербургский храм…

Рассказчица на миг задумалась, прикрыв глаза. Потом резко встряхнула головой.

– То был знакомый безымянный образ… столицы от которой я скрывалась. Где после гибели Володи не бывала, которую я избегала и кляла.

Я заходила в храм, как входят в омут. Всё будто поплыло перед глазами… И упоительная благостная слабость вдруг обняла меня, и я лишилась чувства. Пришла в себя уже у настоятеля, уложенная на скамью. Отец Герасим посылал за лекарем… Но разве лекарь мне тогда был нужен!

(Лицо рассказчицы порозовело, и в увлажнившихся глазах внезапно появился странный блеск).

– Нужда моя была в другом! И я, едва придя в себя, спросила:«Кто архитектор? Назовите имя!»

Она, взглянув на Шарлеманя, улыбнулась.

– На тот момент я поняла, что буду делать. И мне назвали. Мне назвали вас.

Да только Шарлемань Богоявленского не строил.

Глава 8. Не славы, но тщеславия плоды

«Его Высокопреподобию архимандриту Фотию пребывания в добром здравии, укрепления в духовных силах и Божьей помощи во всех делах.

С тем на твоё послание отвечу, что особа, доверенная тобой заботе и попечениям моим, особенной нужды в них не имела – ну, разве что, за исключением малости.

Едва сойдя на остров, она вошла в собор Богоявления Господня. Да там с ней приключился обморок – как видно от дорожного изнеможения. Оттуда её принесли ко мне. От рушника, намоченного уксусной водой, твоя паломница вернулась в чувство, и от дальнейшей лекарской подмоги отказалась. Заместо этого, она изволила задать вопрос касательно собора. Я разъяснил, что новый храм, коим гордится монастырь и паства, построен по проекту Шарлеманя. Проект был прислан из столичной Митрополии по моему запросу и принят с благодарностью. Однако средств на возведение собора мне было вовсе не дано. Единственно радениями паствы и превеликими трудами братии собор был поднят и недавно освящен (в ущерб иным строениям в обители – ветхим и тесным, включая гостевые и больницу). Однако речь моя, как и старанья, эффекта не произвели, и, отклонив дальнейшую беседу по слабости и в силу нездоровья, она отправилась в гостиницу, где провела весь вечер и всю ночь. А поутру, на первом же пароме отчалила, не осмотрев Обитель.

Тебе, как прежде, выражаю заверение, что всем твоим посланцам буду рад, и встречу их с отеческой любовью. Дела монастыря идут неплохо, паломники всегда большим числом, пожертвования оставляют щедро. Так и тебе желаю процветания,  с чем и прощаюсь.

Архимандрит, игумен-настоятель Нило-Столобенского монастыря, Герасим.»

Когда-то, много лет назад, Иосифа Ивановича Шарлеманя обуревал гнусный порок тщеславия. Да так, что стал пускать тлетворные побеги из жесткосердия и неблагодарности. Нынче и вспоминать об этом совестно, тем более рассказывать…

Случилась эта неприятная история после войны с Наполеоном – когда Россия-матушка вернулась к старому, привычному порядку жизни. Москва уже вовсю отстраивалась заново, и новые нарядные дома росли вдоль улиц, как грибы после дождя. Любуясь на помолодевшую Москву, обновок захотела и столица.

Надо сказать, что главный храм Санкт-Петербурга, тем временем, заметно обветшал и вообще отстал от европейской моды. И старый Исаакиевский собор, в конце концов, приговорили к сносу.

Дальше события продолжились обычным образом. Среди столичных зодчих объявили конкурс на проект собора. Конкурс подобного масштаба давал отличный шанс, чтобы легко продвинуться в карьере, а, что ещё важней – прославиться. И потому участвовать в борьбе хотели многие. Иосиф Шарлемань был в их числе.

И вдруг в столице появился иностранец – француз, малоизвестный архитектор, но ловкий и напористый субъект.

Субъект – как быстро выяснилось из столичных слухов, ещё на своей родине, в Париже, свёл личное знакомство с Александром. А там, добившись личного приёма, шустрый француз вручил царю подарок – альбом, с подборкой собственных проектов. Наш государь, эстет и меценат, подарок принял очень благосклонно, а самого дарителя запомнил. И вот, в разгаре конкурсных баталий, распорядился пригласить того в Россию.

Француз немедля явился при дворе, где и представил свой проект собора… Проект понравился и был одобрен. А его автор – зодчий Монферран, без проволочек получил контракт и был пожалован придворным архитектором. Карьера господина Монферрана взметнулась ввысь, едва успев начаться…

Потом, в детальном обсуждении проекта, вскрылись серьёзные недоработки. И, в целом, – весь проект был «сыроват». Чтобы не затевать публичного скандала, назначили архитектурный «комитет», «для оказания помощи» мсье Монферрану… В тот комитет вошёл и наш Иосиф Шарлемань.

Работа под началом Монферрана у Шарлеманя не сложилась сразу.

«Мэтр» оказался мнительным и гордым, новых товарищей не уважал, и потому работа комитета шла крайне медленно и очень плохо. И вскоре архитектор Шарлемань в сердцах из комитета вышел.

…Уйти – ушёл, но от мечты не отступился. И очень скоро, вопреки всему, надеясь на изменчивость фортуны, доделал таки собственный проект.

То был величественный, не громоздкий, в гармонии классических пропорций,  при портиках тосканского порядка, пяти величественных куполах, в непогрешимости академического вкуса, прекрасный петербургский храм.

Куда там мармеладно-пряничному мсье, не уважавшему классических традиций, с его безвкусным и аляповатым, политым сладкой патокой, тортом! Куда ему до школы Росси! До петербургской школы!  Подлинного вкуса, мастерства…

Проект, отправленный на рассмотрение, вернули – без объяснений и без резолюций… Вот после этого, впервые в жизни, не слушая увещевания жены, непьющий Шарлемань по-русски запил.

Но вот один приятель-однокашник, узнав о состоянии Шарлеманя, решил немного ободрить того. И рассказал про неприятный казус – с его, наставником Карлом Ивановичем Росси…

Так вот, Карл Росси выполнил заказ, с доверием Святейшего Синода – на храм в Столобенской обители.

Предложенный проект был нов и смел, он подрывал устои классицизма, сплетая древнерусские мотивы с готической Европой. В нём было всё – размах, масштаб, нарядные шатры на колокольне, причудливая смесь декора… Ещё б с ценителями повезло… Вот тут-то и произошла осечка. Сей дерзостный проект был недопонят и возвращён для полной переделки… Подобной оплеухи Карлу Росси не доводилось получать давно. Притом, об этом начали судачить…

Вот, собственно, о чём и рассказал Иосифу заботливый приятель…  Но Шарлемань, не то, чтоб был утешен, – скорей, задумался…

А вскорости, наведался в Синод – с большим бюваром из телячьей кожи.

Расчёт был в том, чтобы строительством собора с лихвой вернуть потерю гонорара за переданный в безвозмездный дар проект… Проект святым отцам понравился. Однако, далее случился форс-мажор. Зело рачительный столобенский игумен столичного специалиста звать не стал, и ограничился стараниями местных. А Шарлемань за презентованный проект был поощрён его благословеньем… Помимо этого, он получил нешуточный разлад от Росси и перемену многих из коллег. Урок был горек, но усвоен прочно.

Так Исаакий стал Богоявленским, рождённым, неким образом, бастардом. Ан вон оно как вышло-то. Чудно…*

– Вот почему я обратилась к вам, – закончила заказчица. – Надеюсь, мой ответ вас успокоил.

И Шарлемань, обескураженно, кивнул.

– Тогда давайте перейдем к делам. Итак, что вы решили?

Он деловито поднял папку и вынул несколько листов.

– Я подготовил образцовые эскизы… Извольте посмотреть и отобрать, дабы я мог начать работать над проектом.

Внимательно пересмотрев эскизы и обсудив исходный вариант, они пришли к взаимопониманию… Он обещал с работой не тянуть, и предъявить проект как можно скоро.

– Да-с… И теперь к вопросу общей сметы. С которой суммы исходить в расчетах?

– Рассчитывайте на миллион.

–?

Заказчица неторопливо встала и, так же тихо и спокойно, повторила:

– На миллион, в расчёте золотом. Да не тяните же, как обещали.

С тем, протянув для поцелуя руку, она дала понять, что разговор окончен.

Вернулся Шарлемань домой в смятенных чувствах. Да только дома его ждал сюрприз…

(*Достоверных сведений о том, почему конкурсный проект на Исаакий Шарлеманя попал на остров Столбный, нет. А посему автор позволил себе некоторую фантазию.)

Глава 9. Вас, верьте, не забудут

В прихожей, архитектора ждал секретарь с посланием, доставленным в отсутствие хозяина… Отдав Петруше верхнюю одежду, он тут же, не откладывая, вскрыл конверт и вынул лист отменной дорогой бумаги, как выяснилось, содержащий приглашение.

Послание гласило, что Алексей Сапожников, купец первой гильдии и почётный гражданин, имеет честь составить господину Шарлеманю партию в бильярде. С тем будет ожидать его в стенах Купеческого клуба ближайшей пятницей, после полудня, к пяти часам. Под этим – заверенье в уважении и подпись.

Пётр, заглядывая Шарлеманю за плечо, слегка присвистнул. Алексей Семёнович Сапожников, сравнимый капиталами с пятёркой самых выдающихся купеческих семей, владелец золотых приисков, рыбных промыслов, мыльных, кожевенных мануфактур на праздность времени не тратил, а свой досуг нередко сочетал с делами…

– Заказчик нынче стал жирён, а, Иосиф Иванович? Фортуна снова улыбнулась, или как?

Но Шарлемань, не торопясь с ответом, молча направился в рабочий кабинет. С Сапожниковым он в знакомстве не был, как и с купечеством подобного масштаба.  В стенах Купеческого клуба иметь влиятельного покровителя не мог…  Однако… Хотя… Если вспомнить…

Он встал и подошел к стенному стеллажу, плотно заполненному папками проектов… Здесь, где-то в дальней папке был заказ, что в 1822 году исполнен для купца, домовладельца…  Как бишь его? Купца, того, что на Гороховой… Да вот и эта папка! Для Устинова. Михаил Андрианович Устинов… Гороховая 59.

Архитектор с явным облегчением вздохнул, выудил папочку и развернул бумаги. А вот он и доходный дом… Матрёшка.

Устинов, хоть и миллионщик, да по деньгам заказ был невелик. Но и непрост. Так Шарлемань и брался не для денег, а большей частью интереса ради.

Расчётливый саратовский купчина задумал приумножить свой доход от сдачи в найм квартир – задействовав внутренний двор-колодец. Двор за его доходным домом был обширным, да прибыли совсем не приносил. Устинов сокрушался, но не долго – пока не обратился к Шарлеманю. Тот должен был поставить новый дом – внутри двора, да чтоб квартир поболе, – но так, чтоб двор не стал чрезмерно тёмным. А главным образом, чтобы углы не закрывали свет жильцам напротив.

Иосиф не без удовольствия взглянул на общий план и на эскиз… И цокнул языком. Заказчик поначалу подивился, но новый круглый трёхэтажный корпус принял. А архитектора премировал кольцом. Увы, колечко, к огорчению супруги, затерялось. Но дом-кольцо стоял и по сей день. Неброский, замкнутый кольцеобразный корпус, обвитый строгими оконцами квартир, укрытый во дворе от шума и от лиха. Судьба готовила его для долгой жизни.

Переживёт он всех домовладельцев и все лихие годы перемен.

И через многие десятки лет, когда в Швейцарии закончит свои дни последний представитель рода – сэр Питер Устинов (тот самый, снискавший всемирную славу), невзрачный дом-кольцо будет стоять – почти что в первозданном виде.

«Должно быть, рекомендовал меня купец Устинов… Спасибо вам, Михайло Андрианович за то, что не забыли Шарлеманя», – сказал он про себя. Потом захлопнул папку и бережно поставил на стеллаж.

«Ну что ж, домовладельческое дело нынче в моде. Сапожников, известно, проявляет интерес. И если предложение выгодное, то…

Прервав на этом рассуждения, он встал и подошел к окну.  Сжал за спиной вспотевшие ладони…

Одно, одно досадливо саднило, беспокоя… Та фраза, сказанная странным незнакомцем. «Вас верьте, не забудут.» Звучавшее, определенно, обещанием.

Это вселяло холодок тревоги. Пусть не пугало, но серьёзно беспокоило его.

Однако, чтобы знать наверняка, надобно, ехать. Там, за беседой всё и прояснится. На том и порешим, ну а пока…

До пятницы были ещё три дня и ночи, что чуть не целиком ушли в работу. Он обещал Ей не откладывать проект.

Глава 10. А заодно и отыграетесь

В пятницу вечером, в пятом часу, коляска господина Шарлеманя подъехала к парадному Купеческого клуба.

Архитектор зашёл в вестибюль с высоким зеркалом в затейливой витой оправе, диванами и неширокой лестницей, и протянул лакею приглашение. Один из служащих с поклоном, но в молчании принял одежду, а после жестом пригласил последовать за ним. Пройдя сквозь анфиладу небольших гостиных и буфетных, они вошли в уютную бильярдную. Там находились два солидных, затянутых в зелёное сукно, стола, и пара кресел возле инкрустированного столика с напитками, стоявшего рядом с лепным камином.

В бильярдной, разминаясь, ожидал игрок, который, с появлением Шарлеманя, выпрямил спину, и, отложив свой кий, шагнул тому на встречу, протягивая руку для пожатия.

– Господин Шарлемань, Иосиф Иванович? Премного рад.

И совершив рукопожатие, указал на столик:

– Ликёры, неплохой шотландский бренди? Мадера?

– Пожалуй, что немного бренди, благодарствую…

Признаться, Шарлемань в своём кругу склонялся больше к водке, да настойкам (как многие, кто был из «обрусевших»). Зато российское купечество, напротив, предпочитало отдыхать по-европейски… Сапожников кивнул и подал знак лакею. Тот, подойдя к столу, сноровисто разлил напитки и быстро вышел.

Иосиф Шарлемань и Алексей Семёнович Сапожников присели.

С виду Сапожников был невысоким, крепким, но не полным, на вид немногим старше средних лет. С лица непрост, хотя вполне приятен, одет по моде, но без показного щегольства (хотя с его английским сюртуком окладистая борода и волосы, остриженные «под горшок» смотрелись несколько некстати). Вскоре они подняли рюмки, пригубили…

– Мне описали вас, как человека с безупречной репутацией. Но в обществе вы появляетесь не часто. Что тоже, соглашусь, похвально. А что же опера, театр? Не любитель?

Шарлемань слегка повёл плечами:

– С тех пор, как овдовел, почти не выезжаю. Визиты делаю, но больше по делам. Много работаю. А жить предпочитаю скромно и уединенно.

Сапожников, чуть морщась, залпом опрокинул рюмку.

– В бильярд, надеюсь, вы не новичок?

– Ну отчего же? Было время – увлекался.

– Ну вот и славно-с. Стало быть, приступим…

Оба сошлись на «русской пирамиде», на 71очко. Здесь Алексей Семёнович – явно из побуждений такта – вначале предложил играть на интерес. Но архитектор от такого предложения отказался. Тогда договорились на бургунском, полдюжине бутылок. Скрепили уговор рукопожатием, и, выбрав кии, подошли к столу.

Сапожников сначала с удовольствием провёл ладонью о блестящий бортик.

– Столы английские, в 12 футов. Вот думаю наладить собственное производство. Почему бы и нет? Спрос растёт, из Европы выписывать хлопотно. А хитрости всего – сукно, да лес.

При розыгрыше первого удара шар архитектора ушёл вперед. Шарлемань быстро вошёл в азарт, приободрился, и, встав в позицию, легко послал биток.

– Мой интерес к вам в плане консультации и с перспективой, – Сапожников заговорил о деле просто и без перехода, как будто продолжая разговор.

И Шарлемань столь же легко переключился.

– К вашим услугам, Алексей Семёнович. Так, стало быть, интересует вас…

– Ну, наперво, имеющийся в собственности дом. Я проживаю с небольшим семейством на Галерной улице. Особнячок для нас удобен, хоть и скромен. Нам большего пока не надобно. Но вот обширный двор почти пустует – конюшня, банька, да сараи…

Архитектор, ловко опустив шар в лузу, на это понимающе кивнул:

– Желаете соорудить постройку, как во дворе Михайлы Андрианыча?

– Михайло Андрианович? – Сапожников, задумавшись, приподнял брови. – Который? Что-то сразу не припомню.

– Шутить изволите? Так господин Устинов!

– Устинов? – Алексей Семёнович огладил бороду. – С Устиновым я раньше был в знакомстве, пусть и не коротко. Но не встречались мы уже давно. Да и от дел Устинов из-за слабого здоровья, отошёл. Других подробностей я про него не знаю. Вы, вероятно, с ним знакомы ближе.

Тут Шарлемань почувствовал дрожание в руках, кий заскользил, биток пошёл неверно…

Тогда Сапожников спокойно встал к столу, прицелился, ударил точно, вкусно. Потом, не отвлекаясь от игры, спросил:

– Так что там у Михайлы Андриановича во дворе – занятное строение?

Несчастный архитектор объяснил – про давнишний заказ, доходный дом. Количество квартир для найма. И в целом – выгодность всего проекта.

Сапожников, едва кивнув, ответил – но без особенного интереса:

– Доходы у домовладельцев небольшие, зато надёжные. Возможно, я подумаю об этом. Участок прикуплю, коли позволит капитал… (Он поднял голову и посмотрел на Шарлеманя с хитрой миной.) Сейчас такое не ко времени – достаточно забот без этого. Моя-то просьба к вам иного свойства.

Он снова наклонился над столом и изготовился. Ударил – и три шара сели в лунки, тускло поблёскивая глянцем боковин. Сапожников с довольным видом провёл по волосам и снова обратился к Шарлеманю.

– Я, собственно, рассчитывал пристроить флигелёк – под гостевые нужды. Чтобы работники, прибыв из Нижнего, из Астрахани, и прочих весей, в гостиницы не заселялись, а были сразу по приезде под рукой. Да чтобы просто и с удобствами, но без излишек. Потом задумал перестроить баньку…

Иосиф Шарлемань пожал плечами.

– Задача тут совсем не сложная. Здесь вам полезнее толковый инженер, чем архитектор.

На это Алексей Семёнович, послав очередной биток, едва заметно усмехнулся в бороду.

– Да вы, гляжу, обидеться решили. Заказец не для вашего полёту! Так я ведь, неспроста оговорился – про «наперво», да «с перспективой». Запамятовали? А то и слушали без должного внимания, что человеку дела не пристало.

Он снова перешёл к игре, намеренно оставив архитектора в большом смущении. Купец Сапожников играл почти без страсти, но с успокоенностью мастерства.

– С началом лета я отбуду в Нижний Новгород. Бывали в Нижнем Новгороде? Нет? – он усмехнулся понимающе. –  Понятно. От Петербурга до него неблизко… Там моя главная контора и склады. Думаю строиться всерьёз и капитально. Сначала перестрою дом с подворьем, для представительности, на столичный лад – это в провинции немало значит. Затем нужны удобные дома для служащих, гостиница. Больница для рабочих, школа. По мере сил, построю церковь, богадельню… – он поднял голову и встретился глазами с Шарлеманем. – Мне нужен опытный, надёжный человек. А потому я должен присмотреться к вам, сработаться. Вот потому и предлагаю, так сказать, для первого ознакомления. Если управитесь до лета – сговоримся…

В душе Иосифа Ивановича Шарлеманя произошло смятение. «Заказец» оказался далеко не шуткой и сулил большие барыши. Заказчик-то, действительно, – жирён!

Так может бросить всё к чертям, уехать в Нижний, а там и будь что будет!

И тут же – будто хмель сошёл – подумалось: кому-то надо, чтобы он убрался из столицы – да года на три… Умно – и не поспоришь. А хитро! Так кто же ты, каналья – благодетель?!

У Шарлеманя закружилась голова, все мысли разом перепутались.

– Однако, любезный Иосиф Иванович, партия! – негромко, но весомо объявил его партнёр и отложил свой кий.

И архитектор всё-таки пришёл в себя.

– Примите мои поздравления. Выигрыш хотите сразу, или доставить позже – к вам домой?

Сапожников лукаво усмехнулся.

– Ко мне домой, да непременно, чтобы к утру и в воскресенье.

– Распоряжусь, как скажите, – ответил Шарлемань. – Хотелось бы ещё задать вопрос…

Сапожников, кивнув, пожал плечами.

– Пожалуйста. Коли смогу – отвечу.

– Кому обязан я рекомендацией?

Тот пристально взглянул на архитектора.

– Это так важно для вас?

– Признаюсь, да.

– Случайным людям я не доверяюсь. Вам этого достаточно?

– Я высоко ценю ваше доверие, и я польщён. Но всё-таки, хотелось бы узнать. Поверьте… – Шарлемань, тщетно пытаясь подобрать слова, совсем смутился…

А Алексей Семёнович спокойно развернулся, и, подойдя к столу, наполнил рюмочку. Неспешно, с наслаждением выпил. Потом взглянул на Шарлеманя без всякого укора.

– Вы щепетильны – что совсем неплохо. И вы, как человек, мне симпатичны. Да! И касательно того, что в воскресенье… Я приглашаю вас в мой дом на званый завтрак. Вместе с "бургонским". И к двенадцати часам. Теперь, из-за поста, обедов и многолюдных раутов мы не даем… А завтраки у нас еженедельно.

И, не давая вставить слово, он спросил:

– Вы, кстати, как относитесь к постам? Предполагаю, вы не православный?

– Вы правы. Матушка моя была из немцев, нас с братом окрестили в лютеранстве.

Сапожников в ответ на это поднял палец и погрозил шутливо:

– А лютеране-то постов не держат! – и глубоко вздохнул: – Вот хитрецы!

Иосиф Шарлемань привычно возразил:

– Пост мы блюдём, как подобает христианам.  Однако несколько по-своему, что верно. В Аугсбургском Исповедании сказано: «Отсутствие единообразия в постах единства в вере не нарушает.» Поэтому мы держим пост по усмотрению. Стол я не ограничиваю – это правда. Зато не потребляю табака, сам не курю весь пост и в доме не держу ни крошки. По мне – немаленькое усмиренье плоти. Хотя, конечно, каждому – своё.

(Потом опять припомнил – странный вечер, и струйка дыма дорогих сигар из-за прикрытой двери кабинета. Припомнил – и напрягся.)

– К традициям хозяев я подхожу с глубоким уважением. И если в доме соблюдают строгий пост, то я…

Сапожников, немного захмелев, почти развеселился:

– Вот говорил же я, что хитрецы! Да будет вам, любезный Шарлемань! Вы думаете, наши не балуют? Балуют ещё как – ещё с Петра. При нём, пока в столице не обжились, харчишки привозили издалёка… Везли яиц, да маслица, да поросей – а тут уж пост. Народец-то, известно, волновался. Вот послабления оттуда и пошли. А до сих пор в узде себя не держим.

Шарлемань почёл за лучшее смолчать. А Алексей Семёнович, немного посмеявшись, опять заговорил – уже серьёзно.

– Так я настаиваю. Будьте в воскресенье. К двенадцати часам, на званый завтрак. Да-с, – приглашение вам доставят.

А после встретился глазами с Шарлеманем.

– Возможно, познакомитесь с людьми… вам небезынтересными. Да заодно и отыграетесь.

«Однако, – думал Шарлемань, садясь в коляску, – ещё бы знать, в чём состоит игра…»

Глава11. Там дело несколько сложнее

В субботу Шарлемань, едва позавтракав, уединился в кабинете вдвоём с кофейником. Перед ним лежало приглашение, доставленное утром на его квартиру. Он размышлял, старательно пытаясь привести в порядок мысли.

«Заказа от Сапожникова я не принимал. Ответа не давал. Мы с ним не обговаривали никаких условий.

Шарлемань перечитал полученное приглашение. Затем достал из ящика стола другое – в клуб. Прочёл ещё раз и его.

«Позвал – а я пришёл. Теперь опять иду. Иду, как будто по приказу. Что для меня не характерно…»

Полез было в конторку за сигарой, да вспомнил о посте и чертыхнулся…

«Зачем иду? Ну, отыграюсь… Вряд ли. И люди «небезынтересные» … Mon Dieu! О, Боже мой! Какого черта от меня хотят?

А час спустя отправил верного Петрушу распорядиться о доставке ящика с бургонским – по адресу, указанному в приглашении.

Воскресным утром экипаж надворного советника подъехал к дому на Галерной улице.

Сапожников, и в самом деле, дом имел сравнительно простой, неброский, выдержанный с должным вкусом. Пусть далеко не Адамини, но…

Шарлемань предусмотрительно подъехал со двора, прошёлся, осмотрелся, сделал некий вывод. Затем направился к парадному.

Гостей к Сапожникову съехалось не много – всего, включая Шарлеманя, шестеро. Знакомых лиц среди собравшихся он не увидел. Все, поприветствовав друг друга, да пропустив по стопочке «для аппетиту», дружно направились в просторную столовую. Убранство дома было дорогим, достойным, без лишней вычурности. По-семейному уютным. В целом, пока всё шло даже весьма приятно.

Хозяин сел – как следовало – во главе стола; напротив, на другом конце, устроилась его супруга – полная женщина лет тридцати пяти, в изысканном домашнем туалете, с прелестно убранными волосами, почти без украшений. Её лицо на редкость красили глаза – того было вполне довольно. Глаза – продолговатые, с особенным разрезом, смотрели будто бы рассеянно…  Точнее говоря – с рассеянным покоем. Казалось, что хозяйка дома счастлива.

По левую руку хозяйки сидел молодой господин в  сюртучке ярко-синего цвета и горчичном атласном жилете. Он был представлен как книгоиздатель, владелец типографии Адольф Александрович Плюшар. С ним рядом усадили Шарлеманя.

Против Плюшара, справа от хозяйки, сидел холёный, в меру полноватый, весьма приятный господин лет сорока. Глаза его, подёрнутые меланхолией, ясно свидетельствовали о родстве с хозяйкой. Предположение довольно скоро подтвердилось – то был, в действительности, брат Сапожниковой – Яков Иванович Ростовцев, генерал.

Подле Ростовцева расположилась пожилая пара – князь и княгиня Лаховские. Супруг – дородный, крупный, с седыми бакенбардами, с обширной лысиной на голове, имел довольно добродушный вид – но с некоторой хитрецой, даже с лукавством. Его женой была худая маленькая дама, сильно напудренная, с явно крашеными волосами, одетая при этом строго, даже чопорно. Она любезно, но бесцветно улыбалась.

Чуть поодаль от Шарлеманя, по правую руку хозяина, сидел субтильный господин довольно благостной наружности, в изысканном, хоть и не броском платье, с глазами, скрытыми за золотым пенсне… Он был представлен доктором Браженским, профессором психиатрии.

– Доктор намеревается лечить мою золовку, Ольгу Семёновну, она страдает истерией, – сказала госпожа Сапожникова. Доктор подтвердил её слова сдержанным вежливым поклоном.

– Однако я предполагаю, – прибавила она, понизив голос и чуть наклонившись в сторону Плюшара, – что все душевные недуги происходят от неверия. Больной душе нужен не доктор, но духовник. По-моему, пилюли для души – одна насмешка.

Её супруг на это замечание смолчал, хоть и поморщился. Зато князь Лаховской мгновенно оживился:

– Вы слишком верите попам, Пелагея Ивановна. Да только между ними попадаются такие лицедеи, что будут не в пример иным актёришкам. Вот я знавал, к примеру, одного…

Но, немедленно сжатый за локоть супругой, князь тут же оборвал себя на полуслове.

– Нет, это ваши лицедеи, князь, давно погрязли во грехе, а оттого и вас смущают, – ответила ему хозяйка с деланным укором. – Театр – ещё хуже, чем душевная болезнь!

Княгиня Лаховская кивнула с виноватым видом. А господин Плюшар нагнулся к Шарлеманю и пояснил:

– Князь Пётр Александрович – известный драматург. Комедии, прелестнейшие водевили. «Встречу незваных» помните?

– Да я не театрал…

– Ах это! –  снова оживился Лаховской. – «Встреча незваных» – моя очень давнишняя вещь. Пьеска когда-то шла с успехом, хотя была довольно незатейливой. Весёлый партизанский музыкальный опус…

– Зато какой накал патриотизма! Представьте – музыкальный водевиль про русских партизан против французов!

– Князь воевал с французом в ополчении, – с гордостью вставила слово княгиня.

– Его сиятельство у меня в доме завсегда в почёте, – сказал весомо Алексей Семёнович. И добавил, обращаясь к жене:

– Пелагеюшка, вы потчуйте гостей.

Стол у Сапожниковых был замечательно хорош. Гостям на первой перемене блюд было предложено разнообразие закусок: соления и овощные маринады, суфле, поджаристые расстегаи, нежнейшая налимья печень. Помимо этого, для господина Шарлеманя подали блюдо с гусиным паштетом. К закускам прилагался разнообразный выбор лёгких вин…

Затем хозяйка вновь взялась за колокольчик, и два лакея вынесли кокотницу с дымящимся грибным жюльеном и entrements.

Пока всех гостей обносили горячим, книгоиздатель Плюшар оживил разговор:

– А не желаете ли анекдотец? Передаю с рассказа Александра Смирдина.

Он обратился к Шарлеманю:

– Вы с Александром Филипповичем Смирдиным в знакомстве?

– Это не тот ли, что владелец книжной лавки?

– Он самый.

– К сожалению, лично не знаком.

– Если хотите, познакомлю – он мой товарищ. Смирдин, по большей части, торгует моими изданиями.

– Что ж, буду рад. Премного благодарен.

Плюшар быстро кивнул и обратился к остальным:

– Так значит, давеча явился к Смирдину купец Петрищев. Этот Петрищев выстроил особнячок, да и решил заняться обстановкой кабинета. С тем приобрёл стеллаж красного дерева – ради устройства собственной библиотеки. А книг, помимо Библии, да Псалтыря, в его дому не обнаружилось.

( Хозяин усмехнулся, а гости негромко, деликатно засмеялись)

Плюшар продолжил:

– И вот с такой своей бедой пришёл он к нашему книготорговцу за советом. Смирдин ему порекомендовал Словарь – 10 томов, в обложках из хорошей чёрной кожи, с золотым тиснением на корешках… Солидно и эффектно. Петрищев его тут же и купил.

– Ну так и я похожий приобрёл – давным-давно. Теперь стоит в моей библиотеке в кабинете – и не без пользы, – почти обиженно сказал хозяин.

– Вы подождите, я договорю. Так вот. Петрищев был покупкой до того доволен, что через день прислал приказчика… купить ещё таких же пять комплектов. Тем и заполнил всю библиотеку.

– Всё это потому, что человек запасливый, – с серьёзным видом заключил князь Лаховской.

Все от души захохотали, а доктор снял с себя пенсне, чтоб утереть салфеткой слёзы. Хозяин, окончательно развеселевший, предложил гостям выпить вина. Все выпили и с аппетитом занялись жюльеном, источающим немыслимые ароматы.

– Но я вас понял, дорогой Плюшар. Вы это всё с намёками по части «Лексикона». Я всё обдумаю и дам ответ попозже. – Сапожников немного раскраснелся и стал казаться добродушным и ленивым.

– Вы, Алексей Семёнович, напрасно сомневаетесь! Ну потолкуйте с тем же Смирдиным! Мы всё продумали и просчитали наперёд, успех издания грядёт ошеломительный, подписчики готовятся. – Он поднял руку, требуя внимания, и, оглядев присутствующих, продолжил восторженно: – Да!  Господа! Проект «Энциклопедического Лексикона», который выйдет в сорока томах, задуман в целях истинного просвещения, для всех, кто грамотен, для любых возрастов. Он непременно будет в каждом просвещённом доме!

– Пока, конечно надобны вложения, – Плюшар вернулся на спокойный тон. – Ну да ведь прибыль мигом всё окупит. Решайтесь смело, Алексей Семёнович!

– Да вы не слишком беспокойтесь, – ответил тот. – Всё обязательно обсудим. Вот, после трапезы – прошу в мой кабинет.

( Средств на издание Сапожников так и не дал. Плюшар был вынужден брать ссуду в банке, Смирдин являлся поручителем. Идея оказалась неудачной, обещанные сроки сорвались, и вскоре вся подписка прекратилась. Плюшар был совершенно разорён, Смирдин расстался с типографией и потерял библиотеку. Но это – забегая наперёд.)

– А что ещё готовится у вас к изданию? Будут какие-нибудь любопытные новинки? – поинтересовался Лаховской.

Адольф Плюшар в ответ едва пожал плечами:

– Новинки будут, но в сравнении с «Лексиконом»…

– Да знаем мы уже про «Лексикон». Всё-то вы любите с размахом, да масштабом! А если что-нибудь попроще – для души?

– Ну, разве что… – Плюшар задумался. – Вот, госпожа Екатерина Новосильцева меня недавно посетила – с новой рукописью. Скоро отдам в печать.

– Что-с? Новосильцева? –  всплеснула Пелагея Ивановна руками. – А я ведь многое слыхала про неё. Она страдалица. – Хозяйка тяжело вздохнула безо всякого притворства. – Несчастная. Так глупо потерять единственного сына…

Державшийся особняком доктор Браженский тут же повернулся в сторону хозяйки и, с живым любопытством, прислушался. Яков Ростовцев, встретив взгляд доктора, довольно сухо пояснил:

– История давнишняя. Стрелялся на дуэли с неким подпоручиком. Погибли оба.

– Предполагаю, из-за женщины, «ля фам»? – спросил Браженский.

Ростовцев утвердительно кивнул.

– Ах, Яша! – Пелагея Ивановна мгновенно оживилась. – Там дело было несколько сложнее. Хотя… Могу и рассказать – конечно, вкратце. Так вот…

Глава 12. Тот был уж обречённым

Пелагея Ивановна сложила перед собой округлые ухоженные руки и, с лёгким вздохом, продолжала.

– Владимир Новосильцев, как говорят, был добрым юношей… Но, будучи потомком аристократического рода, порядком избалован. Однако, – она подняла со значением пальчик, – не заносчив. Да-с. – И, будто ненароком, бросила холодный взгляд на князя Лаховского.

– Хорош собой, богат. Конечно, в свете он казался всем завидным женихом.

– Дамским вниманием Владимир был уже пресыщен. Да-с… – добавил Лаховской ворчливо.

– Неужто, вы, Пётр Александрович, имели близкое знакомство с Новосильцевым? Не знала. – Пелагея Ивановна едва сдержала раздражение.

– Ну, чтобы очень близкое – пожалуй, не скажу. В Английском клубе многие из нас встречались. В том, старом, что ещё на Мойке, в доме Таля. Играли… В покер, реже в фараон. Туда в те времена кто только не захаживал – из родовитых молодых людей.

Хозяин выразительно взглянул на шурина. Ростовцев только равнодушно пожал плечами.

Пелагея Ивановна воспользовалась паузой и продолжала:

– Так вот, Владимира направили по службе, – а он, как  помнится мне, был…

– Флигель-адьютантом, – подсказал Ростовцев, – командующего 1-й армией генерала графа Сакена.

– Да. Так значит, он по службе был направлен в Могилёв. Там, видимо с провинциальной скуки, затеял флирт. С хорошенькою дочкою генерала…

– Генерал-майора, аудитора Чернова, – Яков Ростовцев помогал сестре, но сдержанно и, очевидно, нехотя.

– Спасибо, Яшенька. Значит, с девицею Черновой. Как её звали, я запамятовала…

– А звали-то её Екатериной Пахомовной, – ответил Лаховской. – В свете об этом скандале судачили долго.

Пелагея Ивановна сухо кивнула и продолжила.

– Девица оказалась впечатлительной и сильно увлеклась Владимиром. А он, по легкомыслию, её и обнадёжил. Не то, чтоб напрямую делал предложение, однако…

– Однако сделал, говорят, её "непраздной", – закончил князь и, несколько неделикатно, хохотнул.

– Вы, Пётр Александрович, посовестились бы! – Она легонько хлопнула об стол ладонью. – Эти слухи – не больше, чем грубые сплетни.

Княгиня, мигом покрасневшая сквозь пудру, опять с несчастным видом закивала. Зато книгоиздатель, уже порядком захмелевший, склонился к уху Шарлеманя и зашептал:

– Князюшка-то наш по этой части раньше и сам слыл превеликим мастером. Очень был падок до хорошеньких актрисок. А особливо – до красотки Мышкиной, к несчастью, плодовитой. Неужто не слыхали известной эпиграммки?

(Архитектор счёл за лучшее смолчать.)

– Ну как же? – ещё жарче зашептал Плюшар: – «Он стал родителем мышат, а те ему мешат, шуршат…» – и еле сдерживая смех, спрятал рот за салфеткой.

Между тем, князю на выручку пришёл Сапожников:

– Да полноте, вам, душенька! Можно подумать, что у вас на дамских чаепитиях обходятся без сплетен. Как бы не так! Поди без сплетен не об чем и говорить. (Пелагея Ивановна с неудовольствием поджала губы.) А потому, что все живые люди по натуре грешны, и таково несовершенствие людское. Да только жизнь при совершенстве-то, скучна.

– Неужто вы, любезный Алексей Семёнович, оправдываете грехи? Вот уж на вас такое не похоже. Пугаете! – с притворным ужасом включился в разговор Адольф Плюшар.

– Да будет вам, Плюшар. Вовсе не за грехи я ратую, но за разумность, да меру допустимого.

– Софистика, право, софистика! – издатель прихлопнул в ладоши. – Ибо мерила этой мере нет.

– Ну отчего же нет? А совесть, страх? Ответственность и осторожность?  Все мы на этом испокон веков стоим.

Иосиф Шарлемань внимал хозяину с живейшим интересом, и Алексей Семёнович всё больше располагал его к себе.

Пелагея Ивановна, быстро сменив гнев на милость,  продолжила:

– Так вот. В семье генерала Чернова Владимир уже был объявлен женихом. Тогда он счёл необходимым поехать за советом к матери. Да только там его затею не одобрили, а вместо этого примерно отчитали – за ветреность и легкомыслие…

– А главным образом – за выбор. Сия «Пахомовна» – совсем не ровня для наследника Орловых. Владимиру была нужна избранница породовитей. – Князь Лаховской пожал плечами.  – Понять неудовольствие Екатерины Новосильцевой не сложно.

– Замшелый аристократический снобизм, – заключила госпожа Сапожникова холодно.

– Значит жениться на Черновой мать сыну не позволила? – спросил доктор Браженский с наивным любопытством (совсем не подходящим к его наружности).

– Не думаю, – ответил Лаховской. – Я знал Екатерину Новосильцеву, как особу язвительную на язык. Предполагаю, что она, скорее всего, посмеялась. А то, что после этого Владимир передумал, – так это больше сам. Екатерина только попыталась уладить дело, без лишнего скандала.

– Я этих подробностей не знаю, – призналась госпожа Сапожникова. – Тогда рассказывайте сами, что и как.

– Известно как – списалась с графом Сакеном, а тот имел серьёзный разговор с отцом Черновой. Потом Владимира оповестили об отказе от руки, со стороны Черновых. Всё с соблюдением установленных приличий. (Позже девица, – и вполне себе благополучно – вышла замуж, – нашёлся благородный офицер. Теперь, по слухам, уже полковничиха.) На том бы и закончилось. Почти по правилам посредственного водевиля… Когда бы юный Константин Чернов, как брат обиженной девицы, не счёл себя её единственным защитником. Младший Чернов тогда служил у нас в столице в Семёновском полку. Дождавшись, когда Владимир Новосильцев вернётся в Петербург, Чернов стал не давать тому покоя и требовал дуэли. Скандал имел широкую огласку, а самого Чернова объявили грозой заносчивых аристократов. Закончилась дуэль весьма плачевно. Да в общем, вся эта история вполне проста.

– Увы, Пётр Александрович. Вот тут вы далеко не правы! – воскликнула Пелагея Ивановна в явно весёлом возбуждении. – А я ведь говорила, что всё было куда сложнее. Позвольте, я вам расскажу. Так вот…

Она немного подержала паузу, чтоб насладиться всеобщим ожиданием.

– В своём рассказе, князь, вы упустили… одно звено всей этой дьявольской цепи! И – главное, какое!

– О, говорите, дорогая Полли! Я в совершенном нетерпении! – воскликнула княгиня.

– У младшего Чернова был кузен… Страшная личность – бунтовщик Рылеев.

– Рылеев? Это тот поэт, который в крепости повешен? – полюбопытствовал Браженский.

– Да-с.  Обождите. Этот Рылеев, как говорят, был очень странным.

– В том мало удивительного. Все сочинители имеют странности, а многие и вовсе страдают нервными болезнями. Среди моих пациентов, к примеру…

– Вы бы, доктор, сначала послушали. Я вам рассказываю не про то.

Присутствующие дружно замолчали, отложив приборы.

– Рылеев начал службу офицером, но вскоре – и без оглашения причин – с военной службы был уволен. Причину этого конечно скрыли, чтобы не обеспокоить общество скандалом.  А дело было в некоторой его… особенности (пока что скажем так). После отставки Рылеев прибыл на жительство в столицу. А здесь устроился на должность заседателя в уголовный суд. И вскоре сделался ярым сторонником смертельных приговоров…

– И, верно, после казней сочинял стихи!

"Его ужасные злодейства

Пересказав в кругу родном,

Твердил детям отец семейства:

" Ужасно быть рабом страстей!" (стихи Рылеева – прим.)

– Князь, ваше шутовство только сбивает меня с мысли. Я, собственно, могу не продолжать.

Все возмущённо зашумели, требуя продолжения рассказа. Пелагея Ивановна быстро сдалась и, с явным удовольствием, опять заговорила:

– Вполне возможно, и писал стихи… Ведь его вдохновляло предчувствие крови. А, договаривая до конца, и кровь.

Послышались наигранные вздохи, скрытые смешки. Но Пелагея Ивановна не обижалась, а только входила всё в больший задор.

– Должно быть, вы не видели Кондратия Рылеева в лицо!

Хозяин с Яковом Ивановичем многозначительно (не без комичности) переглянулись. Она заметив это, быстро нашлась:

– А ежели видали, то не вглядывались. А после и вовсе забыли.

– И что же необычного было в его лице? – включился в разговор Плюшар, с преувеличенной тревожностью. – По-моему, так он имел вполне приятную наружность, с лица был чист и недурён собой.

– Совсем не в том беда. Лицом-то он был чист. Да только сильно бледен, а рот с кроваво-красными губами. Ну, в общем, по наружности типичный…

– Вурдалак, – добавила княгиня шёпотом.

– Он самый. – Сапожникова многозначительно кивнула. – Куда бы ни пришёл Рылеев – повсюду начиналась свара. Ведь он был мастер стравливать людей. – Рассказчица остановилась, выпила воды, затем продолжила, понизив голос. – Так вот однажды, со своей бедой к Рылееву пришёл кузен Чернов…. С этого дня тот был уж обречённым. Рылеев не давал ему и думать о возможном примирении. Он сам и навязал жестокие условия дуэли – такие, чтобы без кровопролития не обошлось.

Рассказчица закашлялась, ей снова подали воды…

– После дуэли раненого Константина доставили в казармы, на его квартиру. Несчастный почти не приходил в сознание. Заботливый кузен не отлучался от его постели. И говорят, что в первые часы после дуэли Рылеев не пускал к Чернову лекаря. Он уверял, что остановит кровь – и кровь, действительно, остановилась. А поначалу, крови было много.

Повисла пауза.

– Вот после этого упырь и возбудился. Вскоре он стал настолько ненасытен, что дьявольский талант его дошёл до апогея. Тогда он заморочил тьму народа и заварил всем кашам кашу…

– Однако, на Сенатскую он не пришёл, – заметил Лаховской.

Хозяйка обвела гостей зловеще-мрачным взглядом.

– Там, на Сенатской площади, Рылеев появился тайно. Он так и рыскал меж рядами – как пёс голодный, дожидался первой крови. А после показал себя во всей красе…

Княгиня тихо охнула. Князь, явно сдерживаясь, пожевал губами. Зато доктор Браженский, судя по всему, внимал рассказчице с живейшим интересом. Сапожников посмотривал на доктора как-то уже… не очень хорошо.

– Потом, как принялись Рылеева казнить, на виселице лопнула верёвка. Тогда повесили на упряжи из кожи. А ночью сняли с виселицы тело, проткнули грудь осиновым колом, а после этого уже и схоронили.

Сапожникова с шумом выдохнула и замолчала.  За столом повисло напряжённое молчание… Вдруг, полусонно отозвался Лаховской:

– Надеюсь, что хоть к раненому Новосильцеву Рылеева не допустили.

Хозяйка ответила на это с явным возмущением:

– Как вам  такое только в голову взбрело?!

Князь вытер лысину и перекрестился с облегчением:

– И хорошо. Кабы отведал кровь аристократа, полез бы ночью во Дворец: фрейлинам глотки грызть. Ещё бы и окно разбил бы. Переполох, да и казне урон.

Последние его слова были почти не слышны за дружным общим хохотом.

Княгиня даже не успела схватить салфетку…

Хозяин благодарно посмотрел на Лаховского. Пелагея Ивановна надула было губки… Потом отходчиво вздохнула, улыбнулась, и, оглядевши стол, решительно взялась за колокольчик.

Глава 13. Отыгрался

Гостям предложили второе горячее блюдо – стерлядь в густом фламандском соусе, а к ней – воздушный рисовый тимболло. Всё быстро водрузилось на круги своя, и трапеза продолжилась почти что с прежней безмятежностью. Однако, при общем молчании. Затем княгиня промокнула губы и, отложив салфетку, обратилась к Плюшару:

– Все знают, что Екатерина Новосильцева в столичном свете не бывает. Когда Аннет, её кузина, отправилась искать спасение в монастыре, все поговаривали, что и она… И вдруг она внезапно объявилась в Петербурге. Это немного любопытно.

Пелагея Ивановна подёрнула плечами:

– Княгиня, все мы слышали, что Новосильцева приехала к мсье Плюшару. Должно быть, вы забыли про слова Адольфа Александровича. Она посетила его с какой-то своей… новой книжкой.

Плюшар только рассеянно кивнул, не отрываясь от еды. Все снова замолчали. Но тут вдруг подал голос до того тишайший Шарлемань. Он чуть откашлялся и, повернувшись в сторону хозяина, спокойно произнёс:

– Позвольте возразить.

Все посмотрели в его сторону с почти весёлым изумлением. Архитектор, тем не менее, не стушевался и решительно продолжил:

– Недавно я удостоился чести принять у себя госпожу Новосильцеву. Она изволила со мной беседовать – о некотором важном деле. И у меня есть основание полагать, что ради этого она и прибыла в столицу.

Послышались смешки, Пелагея Ивановна поджала губы, а княгиня Лаховская рассматривала Шарлеманя с откровенным любопытством и в упор.

– Пожалуй, стоит пояснить, в чём суть этого дела… – и архитектор вкратце рассказал о встрече с Новосильцевой и о заказе.

– Я уже приступил к работе над проектом, и не позднее, чем к началу лета, планирую закладывать фундамент.

Он посмотрел в лицо Сапожникову.

– Вам, Алексей Семёнович, я много благодарен за доверие, но ехать вместе с вами в Нижний Новгород по нынешним причинам не могу. Обязательства пред госпожою Новосильцевой мной были взяты ранее и я намереваюсь их исполнить.

Лицо Сапожникова ничего не выражало.

– Я был обязан вас предупредить. Простите – не успел, да вы и не спросили. – Иосиф Иванович приложил ладонь к груди. – Да, я конечно виноват.

Сапожников едва поморщился. Кивнул:

– Не извиняйтесь.

Хозяйка дома посмотрела на супруга с некоторым удивлением…

Иосиф Шарлемань продолжил:

– Устройство вашего двора я осмотрел. В ближайший срок готов осуществить работы. Произведу расчёты и подберу хороших мастеров. А архитектора, если желаете, я вам с ответственностью рекомендую…

Хозяин выслушал его вполне спокойно и даже благодушно.

– Да вы так не волнуйтесь, Шарлемань. Попозже всё это обсудим… Не стоит за едой, да о делах.  Вы кушайте.

Архитектор не стал настаивать и подчинился. Тем более, что завтрак незаметно перешёл к десерту… Десерт задался мирно, даже вяло.

После трапезы хозяин пригласил Плюшара в рабочий кабинет. Дамы уединились в комнатах хозяйки, а мужчин проводили в гостиную, где обнаружился бильярдный стол (согласно увлечению хозяина) и, разумеется, в углу – ломберный (для гостей).

Ростовцев обратился к Шарлеманю по поводу повторной партии в бильярд (от имени хозяина – как представитель), а князь с профессором уселись в «фараон».

Играл Яков Иванович неплохо, однако  безо всякого азарта.  Затем стал несколько рассеян и вскоре партию отдал.

Тем временем, в гостиную вернулась Лаховская, в сопровождении хозяйки. Князь завершил игру, после чего супруги распрощались. Тогда и архитектор, выразив хозяйке благодарность за приём, откланялся. Он вышел, следуя за княжеской четой.  Уже на воздухе, перед экипажем, князь обернулся к Шарлеманю… С задумчивостью, и как будто ни к кому не обращаясь, почтенный драматург изрёк:

– А рыбку под тяжёлым соусом в порядочных домах с утра не подают!

Тот час отозвалась княгиня, которая, на удивление, уверенно и бодро, произнесла:

– «Однако ж деньги  выпрямляют  кривизну его суждений, а здравый смысл его находится в мошне…» (Мольер «Мещанин во дворянстве» – прим.)

Архитектор молча поклонился и двинулся к своей коляске, запахивая на ветру шинель.

Мужчина прибыл к себе на квартиру поздним вечером… Нарочно  не спешил – как, впрочем, делал всю последнюю неделю. Заехал в Клуб – играл (но не сказать, чтобы успешно). Приехал к ужину. Коротко переговорив с прислугой, направился в свой «дальний» кабинет (служивший для «особых визитёров», и с дверью на чёрную лестницу). Негромко постучав, вошёл, но встал, будто нарочно, недалеко от двери. В сумраке неосвещённой комнаты едва разглядел Михаила, сидящего в кресле. Тот, сдержанно ответив на приветствие, спросил:

– Ну что, ты видел ли его?

– Да, архитектор был.

– Так что?

– Он рассказал о новосильцевском заказе. Решительно настроен исполнять. Сапожникову отказал. Что тут ещё поделаешь? – Мужчина помолчал, потом продолжил, очень осторожно: – И, думаю, на этом – хватит. Я уже сделал для тебя, что мог.

Гость ничего не отвечал, и в комнате повисла пауза. Хозяин подождал… Потом заговорил, уже повысив голос:

– Мишель, послушай, я прошу! Оставь эту нелепую затею. Ведь если что – совсем себя погубишь. На этот раз, поди-ка, не простят…

Гость резко встал. Его холодное, застывшее лицо при тусклом лунном свете показалось страшным. Хозяин замолчал. Явно играя безразличие, пожал плечами, а затем зевнул.

– Ну, так тебе решать. А я устал. Пожалуй, что пойду, прилягу.

Кивнул, с наигранной небрежностью, – и быстро, уже не оборачиваясь, вышел.

Глава 14. Вы не волнуйтесь, Шарлемань

Шарлемань, велев Степану не торопиться, ехал себе в коляске, обдуваемый ветром, – вальяжным, ленивым, пропитанным влагой весеннего города. Город, по воскресному, казался весёлым и шумным. Стуча колёсами, разбрасывали брызги экипажи, и барышни, спешившие по тротуару, с визгом хватались за подол. Всё подвигало к праздности, рассеянной беспечности. И Шарлемань, поглядывая из коляски в совершенном благодушии, неспешно рассуждал…

Князь и княгиня Лаховские… Милейшая чета. (Подумав, усмехнулся.) Ну, всяко, – безобидная, хотя и гордецы. Князь, судя по всему, порядком издержался, хотя и хорохорится… С хозяйкой дома Пётр Александрович не слишком ладит. Зато хозяин князя привечает, да и у князя есть к Сапожникову определённый интерес. Хотя, возможно, дело попросту в деньгах. Однако, князь водил знакомство с Новосильцевой, и, более того, – знаком с подробностями прошлого семьи… Но это для людей из света объяснимо.

Адольф Плюшар.  Весьма занятный малый. Книгоиздатель. Теперь нуждается в деньгах, а потому пытается расположить Сапожникова. Недавно виделся с Екатериной Новосильцевой. И что? Всё это может, ровным счётом, ничего не значить. Даже, наверняка. (Он поплотнее запахнул шинель, прикрыл глаза и поудобней развалился на сиденье.)

Яков Иванович Ростовцев. Свояк хозяина. Достойный господин, и из себя весьма приятный. Держался за столом как полноправный член семьи. Близок с хозяином. С сестрой предупредителен и, в целом, выглядит заботливым и терпеливым братом. (Тут Шарлемань воспроизвёл в уме момент беседы.) Да и в историю с дуэлью Яков Иванович неплохо посвящён. Что, впрочем, в кругу офицеров, неудивительно.

Потом жена хозяина. (Тут Шарлемань непроизвольно подавил смешок. Опять припомнил милую хозяйку и, всё-таки, себе под нос, тихонько, рассмеялся.) Особа, хоть и недалёкая, а всё же славная, да и собою недурна. Пожалуй, Алексей Семёнович супружеством доволен. И дай им Бог…

Сам Алексей Семёнович. Конечно, далеко непрост. По мне – разыгрывает простоватость, но сам хитёр и скрытен.

(Иосиф Иванович мелко затряс головой, как будто избавляясь от жужжащей мухи. Уж больно не хотелось подвергать сомнениям возникшую симпатию. Купец Сапожников его к себе весьма располагал).

…И скрытен и хитёр. Ну так известно, что сословие, поди, не простотой ума живёт. От простодушия большого капитала-то не сделать.

Сапожников умён, рассудочен и осторожен. Предположить, чтоб этот человек стал исполнять чужую волю? Конечно, слишком маловероятно. Скорее, здесь возможен некий сговор. А если сговор – с кем?  Но главное – ради чего? Загадка-то никак не разрешилась…

Он приподнял сползший на лоб цилиндр.

– А, впрочем, мне до этого нет никакого дела! – и с наслаждением вздохнул. Зевнул… И всё равно вернулся к прежним мыслям.

– Да вроде всех и перебрал, все господа вполне достойные…

Тут Шарлемань прикрыл глаза. Припомнил.

– Ах, да, ещё профессор. Милейший господин в пенсне. ( Сразу представил его облик, ухмыльнулся.)

– Но тут всё просто – доктор ищет новых пациентов. Не без предвзятости, конечно, а побогаче. Да ведь мы все так и живём. Все люди слабые – куда как прав хозяин.

И снова вспомнился Сапожников – как будто благодушное лицо, неспешный говорок, глаза не без лукавства… прищуренные.

«Ответственность и осторожность. Совесть и страх.»

Страх или совесть –  что кому важнее? Вот в чём вопрос.

И архитектор, под порывом ветра, поёжился, закутался в шинель.

«Да вы так не волнуйтесь, Шарлемань.»

Действительно, этак ещё немного и – к доктору Браженскому. А тот уж будет рад! Ах, доктор! Доктор… За завтраком Браженский был на почётном месте, рядом с хозяином. А это значит, что такого лекаря, как он, заполучить непросто. Но вёл себя профессор, как-то странно. Или хитро. Если подумать – он не говорил – играл… Зачем-то показал свой интерес к давней дуэли: «– Я полагаю из-за женщины, ля фам?» Ведь разговор тогда и завязался. Ещё… Он будто прятал под пенсне глаза.

Коляска резко, с брызгами и стуком, свернула в переулок. И Шарлемань как будто пришёл в себя.

– Возможно, что я попросту сгущаю краски. К тому же, думать скверно о малознакомых людях нехорошо. Ведь так и упырей ловить возьмёшься, не ровен час. Что не смешно – нелепо. Разумней просто делать своё дело – а там подскажет Бог.

Подумал к месту. Коляска следовала по Большой Конюшенной и, проезжая мимо Мариинской церкви, он выглянул, и, сняв цилиндр, осенил себя крестом. Несколько брызг попало на макушку, на щёки.

«Весна!» – подумал архитектор и повеселел.

Приободрившийся, даже почти спокойный, Иосиф Шарлемань прибыл домой. Переоделся в домашнее платье, затем уединился в кабинете. Там, как всегда, царил порядок, поддерживаемый с педантичностью: недавние проекты, в аккуратных папках, расставлены на верхних полках стеллажа, ниже – по давности, совсем внизу, за дверцами, – архив. В узком стенном шкафу теснились кофры; в конторке – стопки из журналов и газет, отдельно – папки с документами и переписка… На письменном столе – только чернильница и готовальня. Во всём – рациональность и простота, покой и основательность.

Сегодня он не захотел работать. Да, собственно, на то и воскресенье. Провёл остаток дня в спокойной праздности, лениво пролистал журналы, перечитал недавние послания. Потом, за ужином, посплетничал с Петром… А после принял сонных капель и лёг в постель.

Тем ранним утром, наступивший понедельник был, по обыкновению, будничным и тихим. Покуда, после кофея, Иосиф Шарлемань не потянул за ручку кабинета…

И вдруг – как будто бы наотмашь, внезапным сквозняком ударило в лицо. Дверь, распахнувшаяся с неожиданным порывом, ушибла лоб. Хозяин, потирая ноющее место, шагнул через порог и оказался в кабинете. Там, прямо перед ним, в стекле окна, большой прорехой с острыми краями бесстыдно красовалась свежая дыра. Он, в отупении, разглядывал её почти с минуту, пока не опустил глаза на стол. В центре стола лежала на боку чернильница; под ней неряшливо темнело впитавшееся в скатерть черное пятно… Рядом с чернильницей нахально восседал увесистый булыжник, обёрнутый в измятый лист бумаги. Выпячивая из-под листа щербатый край, булыжник с вызовом взирал на Шарлеманя.

Глава 15. Угроза, и не шуточная

«Вы не прислушались к совету касательно известного заказа. Я с вами не шутил и отступаться не намерен. Не понимая всю серьёзность дела, вы вынуждаете меня прибегнуть к крайним мерам. Однако, я даю вам шанс. Вы вправе изменить решение, но не поздней сегодняшнего дня, – с тем, чтобы избежать в дальнейшим тягостных последствий. Сигнал о соглашении – раздвинутые шторы и выставленная на окно горящая свеча. Окно – любое, выходящее из ваших помещений на проспект. Проделать это следует за два часа до полуночи. Советую явить благоразумие.»

Листок подпрыгивал от крупной дрожи в холодных и влажных от пота руках. Несчастный Шарлемань ловил глазами разбегавшиеся строки – неровные, с трудом построенные в шаткие ряды из неуклюжих, кособоких буквиц. Хотя смысл написанного был понятен, сознание противилось принять сам факт существования письма. Он перечёл ещё… Но голова отяжелела, и тут же накатила тошнота, ослабли ноги. И архитектор грузно рухнул на пол, с шумом заваливая кресло у стола.

Очнулся Шарлемань в своей кровати в спальне. Матильда, тихо охая, держала пузырёк нашатыря. Пётр, устроившись рядом на стуле, внимательно рассматривал листок… Он поднял голову и с явным облегчением улыбнулся:

– Да вы, никак, очнулись? Молодца! – и кивнул на злосчастный листок: – А я тут всё смотрю, что письмецо чудное…

– Куда уж как…

– Если судить по содержанию письма, то сочинитель оного неплохо образован и явно не простолюдин. А почерк начинающего школяра!  Или писалось левою рукой… Что более похоже.

Иосиф Иванович неловко приподнялся на подушках.

– И всё-то, Петенька, ты не о том. Ведь здесь угроза, и не шуточная. Кто знает, что за каверзу он выкинет и что нам теперь ожидать от него.

Пётр отложил листок. Взглянул внимательно:

– Стало быть, свечку выставлять не надо?

Хозяин подскочил в полнейшем возмущении…

На проспект в квартире выходили окнами гостиная и спальни(«Ну, спать сегодня, всяко, не придётся…»). На узкий переулочек – столовая и кабинет. Другие окошки смотрели напротив, на замкнутый внутренний двор.

К обеду пострадавшее стекло и перепачканную скатерть заменили, ковёр тщательно вычистили от осколков – так, что о происшествии как будто ничего не напоминало. Только на окнах, выведенных на проспект, были встык, наглухо, задвинуты портьеры.

Пётр и Шарлемань на улицу не выходили и коротали время за беседой.

– Разъясните, Иосиф Иванович, откуда эта напасть? Кто таков этот чёрт? Чем вы ему дорогу перешли? На что он рассчитывал с этой своей авантюрой?

Шарлемань, уже вполне пришедший в здравомыслие, ему ответил – и довольно убедительно:

– Предполагаю, что со второй задачкой совсем не сложно. Рассчитывал он, Петечка, на миллион рублей. На миллион, в расчёте золотом…

Помощник приоткрыл невольно рот. А Шарлемань, кивнув ему значительно, продолжил: -Такая сумма будет выделена под заказ. Кусок, уж как не маленький. И я склоняюсь к мысли, что наш приятель именно его имел в виду. В чём суть его претензий, мне неведомо. Но только интерес к орловским капиталам, по мне, здесь совершенно очевиден.

Петруша бережно, даже как будто с уважением, расправил письмецо и положил на стол. Теперь он слушал рассуждения Иосифа Ивановича с удвоенным вниманием.

– А кто он и откуда взялся – это другой вопрос… Но он, без всякого сомнения, имеет отношение к Орловым. Возможно, он – один из них, как давеча мне сам же и представился. Словам-то я его не слишком верю. И сверх того есть у меня одно предположение… Но очернять кого-либо из-за пустого подозрения не буду. Грех это, Петенька. Так что, покамест мы с тобой немного обождём. Выбор у нас сегодня не великий. А там, Бог даст, ответ найдётся.

День потихоньку шёл на убыль. Ближе к полуночи нервозность на квартире Шарлеманя возросла… Однако в полночь ничего не приключилось. И во втором часу, ещё раз выпив крепкосваренного кофея, хозяин отпустил Матильду спать… Степан подрёмывал перед дверьми к чёрному ходу. Пётр, стоически борясь со сном, устроился с книгой на диване в гостиной.

Зато Иосифа Ивановича, несмотря на кофей, всё настоятельней клонило в дрёму, тревога уступала место раздражению. И сидя в кресле, он уронил таки бессильно голову на грудь …

В одну секунду полусонное затишье  разрушил  грохот битого стекла. Звук повторился звонкой чередой ударов… Всё раздавалось в глубине квартиры.  И, тут же, сквозь проём двери гостиной пополз удушливый и едкий дым. Все разом пробудились от дремоты и выскочили в коридор. Дым расползался из-под двери кабинета… Рванули дверь. Картина впечатлила.

Недавно заменённое окно было расколото наполовину, под ним сгрудилось месиво из стёкол и камней. Две полыхающие головни прекрасно освещали мизансцену и проявляли редкостное рвение. Одна глотала на полу ковёр, метко швыряя искры в направлении шкафа, другая – жадно, будто пенку, слизывала скатерть. Стол со страдальческим потрескиванием разгорался. Жар нарастал…

Иосиф Шарлемань, решительно перехватив ведро у подоспевшего Степана,  мотнул вспотевшей мокрой головой, и задыхаясь в кашле, прохрипел:

– Беги же, Стёпушка! Лови! Авось достанешь!

Тот, с руганью, метнулся в чёрный ход…

Матильда – голося, в одном исподнем, примчалась из каморки. Все трое дружно налегли… Стол заливали вёдрами, опорожняя чан с водой из кухни. Ковёр затаптывали, обжигая ноги…

Шкаф с чертежами чудом удалось спасти – только внизу сгорели дверцы… Но общий вид у кабинета Шарлеманя напоминал пожар Москвы. Хозяева различия не ощущали…

Степан, коль скоро оказался в переулке, успел увидеть в свете фонарей стремительно бегущую фигуру. Некто, одетый в пальтецо или шинель, на миг затормозил в проёме подворотни, и тут же скрылся в проходных дворах. И  разглядел Степан – как криво, странно, взметнулся на ветру… пустой рукав.

Во вторник, мучимый дурным предчувствием, Яков Иванович Ростовцев решил проехать мимо дома архитектора. Свернув к означенному переулку, увидел битое окно и явные следы пожара. Ростовцев вжался корпусом в сиденье экипажа и дал знак кучеру прибавить ходу…

Глава 16. Однако же, духовное лицо

За лекарем для пострадавшего хозяина, конечно же, послали. А вот полицию пока решили не тревожить. Степан вместе с Матильдой  устранили, как могли, самые явные следы ночного злоключения.

Больше всего пришлось потратиться на новый стол. Тот, старый, безнадёжно обгоревший, был отменный – дубовый, с ящичками всех размеров, с хитрыми тайничками… А сколько дорогих для сердца архитектора воспоминаний с ним было связано!

Теперь, покуда не доставили заказанный для кабинета новый стол, Иосифу Ивановичу пришлось работать за большим обеденным, в столовой…

Сам Шарлемань, хоть был порядком и измучен, однако, всем на удивление, нисколько не подавлен. Напротив, разозлившись не на шутку, он так взбодрился, что даже ощутил азарт. Причём, азарт не только творческий, но и бойцовский. Хотя последним он не отличался и в прежние в молодые годы. Зато теперь… Откуда что взялось!

В борьбе с огнём Иосифу Ивановичу досталось больше всех. Немудрено – спасая свои чертежи, архивы, он лез в огонь с отвагой льва. И вот теперь, намазав обожжённые места лекарским снадобьем, несчастный Шарлемань отсиживался дома. Впрочем, с учётом обстоятельств, это имело даже некоторые плюсы. Пётр, как и прежде, был на поручениях, которые успешно выполнял, да и советчиком он тоже был не из последних.

– Эх, Петя, – выговаривал ему хозяин во вторник вечером, едва придя в себя после недавней эпопеи, – мы оба повелись, как простаки. Ведь наши окна на проспект ему для одной надобности были – чтобы сподручнее следить за нами. В безлюдном переулке все подозрительные личности заметны… А бить, каналья, всё одно, готовился опять по кабинету.

Пётр с Шарлеманем согласился, но рассудительно заметил:

– Но нам-то это не в просчёт, а в счастье. Ну, были бы мы с вами в кабинете? И что? Могло бы всё закончиться гораздо хуже. Так что, молите Бога, что никто всерьёз не пострадал.

– Да, Петенька. И в этом, тоже, правда.

Потом они вернулись к теме, которую Иосифу Ивановичу раньше было обсуждать неловко. Однако начал Пётр, и Шарлеманю всё-таки пришлось ответить…

– Так я касательно имеющихся подозрений… Вы давеча упоминали. Сейчас, по-моему, самое время. В здравых и трезвых рассуждениях нет ничего грешного. А хуже, если мы позволим негодяю взять на душу новый грех. Так вы считаете, что это кто-то из Орловых?

Шарлемань страдальчески наморщил лоб и тяжело вздохнул.

– Я, когда ездил к Новосильцевой с визитом, об этом тоже интересовался. Она уверена, что в Петербурге теперь Орловых нет. Все её родственники ныне пребывают за границей. Одна кузина здесь, и то – в монастыре. – Архитектор сделал небольшую паузу. – Так вот последнее меня и натолкнуло на следующие рассуждения.

Секретарь мгновенно превратился в слух.

– Я думаю, что супостат вовсе не родственник Орловых, хотя и хорошо знаком с семьёй. С самой Новосильцевой он не только знаком, но и близок. Ведь этот негодяй осведомлён – при чём в подробностях, о всех её делах. Прекрасно знает о строительстве в имении – Отраде, и о скандале при участии графини Анны Алексеевны, в который, быть может, сам вовлечён… И, наконец, вся эта странная история с паломничеством.

– Тогда, возможно, это управляющий имением (предполагаю, что растратчик), или какой-то ловкий проходимец, который втёрся в доверие к даме ради своих корыстных целей? – предположил Петруша.

– Сначала я перескажу тебе, всё, что запомнил из беседы с Новосильцевой, а ты послушай и попробуй сделать выводы.

И Шарлемань продолжил, стараясь не пропустить сколько-нибудь значимых деталей.

Пётр выслушал рассказ Иосифа Ивановича, не перебивая. Затем задумчиво потрогал гладко бритый подбородок…

– Да, всё как будто бы неплохо сходится. Однако же – духовное лицо…

– Известно, что Анна Орлова-Чесменская отправилась жить в монастырь как раз по совершению паломничества. Он сам её на это и благословил. Теперь паломница с ним и душой и капиталами. Конечно, жертвовать на монастырь похвально. Но лишних капиталов, как известно, не бывает. Я думаю, что от её кузины он ожидал того же… Но Новосильцева надежд не оправдала, и своего наставника, к его несчастью, недопоняла…

– Да, этот отче Фотий – тот ещё субъект! Но вы, признаться, тоже хороши, ежели знали и молчали.

– Я, Петенька, думал, что как-нибудь всё обойдётся. Что осознав тщету своих усилий, он успокоится… Но более всего боялся ошибиться…

Подозревал-то я его давно, пусть и с большой опаской… Подумал сразу,  как услышал про старую историю с кадетским корпусом. Что ныне преподобный в Петербурге нежеланный гость…

– Вот потому он вам и не представился, а объяснил причину своего инкогнито примерно в том же духе. И здесь, в столице отче обретается негласно.

– Сочувствующие у него, конечно, есть. Я думаю, что их не мало – и во влиятельных кругах, и в высшем свете. Ведь преподобный Фотий – «старец», принявший страдания за веру. Такие свою публику  всегда имеют.

Пётр утвердительно кивнул.

– Дело известное. Это в России ещё от протопопа Аввакума повелось. У нас страдальцев и великомучеников любят. Каждому сыщется толпа поклонниц, готовых ноги омывать – горючими слезами и елеем.

– Да, кстати, о поклонницах. Я голову себе ломал, не мог понять, что связывает отче Фотия с купцом. И кто мог надавить на самого Сапожникова по просьбе преподобного. А на поверку оказалось всё и вовсе просто.

Здесь Шарлемань немного помолчал, поморщился – с досады, и от ноющих ожогов.

– Возьмём ту же известную историю сестёр Орловых… Пожалуй, что и этого примера будет вполне достаточно.

Пётр усмехнулся понимающе, и тут же постарался усадить Иосифа Ивановича поудобнее. Тот, облокотившись на подушки, уверенно продолжил:

– Так что насчёт воздействия на дамскую натуру наш преподобный пребольшой специалист. Сапожникова Пелагея Ивановна, особа легковерная. Такую впечатлить не сложно, а уж умеючи… Муж, вероятно, всем её капризам потакает. Вот вам и ниточка!

– Да ниточка, поди, с морской канат. Теперь бы знать, что с этим делать…

– Я думаю, при нашем небогатом выборе, начнём мы вот с чего.

К концу того же дня было составлено и вручено означенному адресату (конечно, не без расторопного Петра) занятное письмо:

«Милостивая государыня Екатерина Владимировна!

Позволив себе дерзость обеспокоить Вас посланием, я вынужденно обращаюсь с просьбой. Прошу поверить в то, что обстоятельства, подвигшие меня писать, весьма серьёзны. По получении ответа, я обещаю дать подробнейшие объяснения. Теперь могу сказать одно – вопрос прямо касается нашего дела. Молю Вас срочно написать сестре, графине Анне Алексеевне, дабы узнать, не покидал ли преподобный Фотий святой обители за две последние недели. Ответа ожидаю с нетерпением.

Ваш преданный слуга Иосиф Шарлемань.»

Глава 17. В том было более самообмана

Отец Михаила, граф Фёдор Григорьевич, был по натуре человеком беззаботным и весёлым. Лёгкость характера графа послужила причиной тому, что Михаил уродился бастардом, а говоря по-русски – байстрюком, таким же, как и остальные дети в отцовском доме. Фёдор Григорьевич прижил своих отпрысков от двух матерей – и ни с одной из своих Дульсиней не венчался. Граф обожал вольную жизнь, не пропускал красивых женщин и был из тех, людей, которые живут одной минутой. Именно так Фёдор Григорьевич и жил, долгое время не имея собственного дома, и поочерёдно гостил у своих братьев – Алексея и Владимира. Однако, обзаведясь потомством, наш граф остепенился. Вскорости он обзавёлся-таки собственным гнездом, точнее – внушительным дворцом, который выстроил на берегу Москва-реки, а после обустроил подмосковное имение, чудесную усадьбу «Нерастанное», неподалёку от имения брата Владимира – «Отрады». Бывало, братья, собравшись вместе, да взяв с собой племянников устраивали, ради забавы, охоту на зайцев. В те времена все они чувствовали себя одной большой и дружной семьёй, достойными наследниками славных предков.

Надо сказать, что поначалу дети Фёдора Григорьевича, как незаконнорожденные, официально значились воспитанниками. Однако граф, незадолго перед кончиной, добился для своих детей наследного дворянства с правом носить его фамилию, хотя без титула. Титулы им предстояло заслужить самим, за свои собственные подвиги перед Отечеством, что было справедливо. При этом отец посчитал своим долгом ещё и подготовить будущее сыновей определённым способом. И потому, после положенного возраста, Михаил и два его брата – Алексей и Фёдор, были отправлены на обучение некий престижный дворянский пансион.

Пансионом управлял француз по имени Шарль Доминик Николь, аббат и представитель весьма известного в Европе ордена иезуитов… Аббат Николь был личностью неординарной, имел высоких покровителей в самых влиятельных кругах Европы, а его пансион принимал в свои стены только отпрысков высшей аристократии. Мало того – учёба в этом пансионе стоила настолько дорого, что лишь немногие, даже в среде аристократов, могли пристроить своё чадо под аббатское крыло. И тем не менее, от жаждущих учиться не было отбоя, а всех птенцов аббатова гнезда в будущем ждали соблазнительные перспективы.

Здесь, в пансионе Николя, вскоре стали проявляться задатки братьев. Больше других казался счастлив их новым положением Алёша.

Алёша был двумя годами старше Михаила, и братья сызмальства между собой дружили. Но внешне, а особенно натурой, они казались совершенно непохожи. Первый был явно недурён собой – светловолосый и голубоглазый, улыбчивый, с приятными манерами и мягким мелодичным голосом, он походил на ангела. Со старшими он вёл себя почтительно, науками овладевал легко, был аккуратен и прилежен, а потому наставники и даже сам Николь частенько ставили Алёшеньку в пример всем прочим. А прочие – ровесники Алёши, приятельствовали с ним – без раздражения, но и без пылкой дружбы. Другого он от них и не желал. И потому, единственным близким товарищем для Алексея оставался Михаил.

Миша был отроком иного склада: темноволосый, круглолицый, статный – таких в народе называли «кровь с молоком». Он, как и старший брат, был без сомнения, хорош собой. Но не по-ангельски. Хотя и демонического было в его внешности не много, пусть и не без чертовщинки, но… Он отличался мужественной красотой, и эта мужественность уже в отроческие годы легко угадывалась во всей натуре. Отрок казался не по возрасту серьёзным, и в устремлениях как будто правильным. Нет, не примерным, как Алёшенька, однако… Потасовок Михаил не затевал, однако их участником бывал нередко, отстаивая младшенького брата, Федю. А тот по части всяческой бузы был пребольшой охотник. Миша братишку защищал, зато потом давал свою науку, и тумаков по-родственному не жалел. Впрочем, и тех, как выяснилось после, было мало… В товарищах Миша был искренне любим. Было в нём нечто, вызывающее уважение. Да и наставники претензий к Михаилу не имели.

Аббат Николь, был педагогом, имеющим талант от Бога. Он часто, с удовольствием, вёл долгие беседы с подопечными.

– Благая цель оправдывает средства, – учил он отроков, поднявши палец, – однако и границ дозволенного забывать не стоит. Да помнить, что тропинку к сердцу противника возможно проложить добром. – Аббат расхаживал по классной комнате, время от времени ласково поглаживая по голове кого-то из учеников. – Однако, надо приложить старания, дабы заполучить внимание и благосклонность нужных людей. Не стоит говорить им прямо про дурное в их поступке, а лучше предложить приличествующее объяснение тому, что вынудило их к совершению его.

– Особое искусство, – поучал их аббат в другой раз, – есть ведение спора. Не всегда нужно выиграть в споре, даже если ты прав. Случается, что стоит затеять диспут с человеком, имея целью проиграть ему. Тем самым снискать доверие и расположение последнего, а значит – и подготовить себе более важную победу в будущем…

Как-то коротая вечер в опрятной комнатке Алёшеньки, Миша попытался обсудить с ним недавние слова наставника.

– Да разве этак делать хорошо? – спросил он брата. – И что это, если не лицемерие?

– Ну отчего же лицемерие? – пожал плечами Алексей. – Скорей – искусство дипломатии. Иезуиты, пользуясь такой наукой, покоряют сердца и умы самых высокопоставленных людей Европы. А далее, на подготовленной и благодатной почве, продолжают преданно служить своему делу.

Но здравые суждения Алёши всё-таки не убедили Михаила. И потому ответ на мучающие его вопросы он стал искать в библиотечных книгах. А книг в собрании пансиона хранилось великое множество. В читальном зале отрок сиживал часами. Однако, выбор чтения им совершался несколько… своеобразно. Заглядывая юноше через плечо, мы бы увидели в его руках прелюбопытные,  хотя и специальные издания:

«Книга уставов вольных каменщиков». Пылившийся до этого годами журнал «Свободнокаменщецкий магазин» с философическими рассуждениями и стихами…

«Не будь игрой презренной лести,

О ты, кто силен и велик!

Прольется сладкий мед устами,

Когда тебе предстанет льстец:

Престолы лестью сокрушались,

Погибли многие от ней;

Которы правдой украшались,

Не знали в жизни горьких дней.»

Звали поэта, как и его самого – Михаилом. Михаилом Херасковым. Вскоре Миша знал на память многие его стихи…

«Не будь породой здесь тщеславен,

Ни пышностью своих чинов,

У нас и царь со всеми равен,

И нет ласкающих рабов.

Сердец, масонских не прельщает

Ни самый блеск земных царей,

Нас добродетель украшает

Превыше гордых всех властей!

Не славь высокую породу,

Коль нет рассудка, ни наук;

Какая польза в том народу,

Что ты мужей великих внук?» ( стихи Хераскова – прим.)

Поэт, будучи Мише совершенно незнакомым, как будто понимал его… В том оказалось более самообмана.

Глава 18. Тесен, тесен Петербург

Екатерина Владимировна Новосильцева  за ограниченный отрезок времени успела дважды испытать немаленькое удивление…

Так, поначалу пожилая дама была серьёзно озадачена вручённым ей письмом от Шарлеманя. Она пыталась, в поисках ответа, припомнить всю последнюю беседу с ним – и внятного ответа не нашлось. Но, не единожды доверив Шарлеманю сокровенное, она решила доверяться до конца. И, не откладывая, Екатерина Владимировна составила послание графине, распорядившись о его незамедлительной отправке.

А следующим утром ей доложили о приходе двух нежданных визитёров. Нежданных, но не слишком неприятных… С этой весьма своеобразной парой она была знакома ранее – давным-давно.

– Просите.

Княгиня Серафима Фёдоровна за годы заметно сдала, хотя отчаянно старалась молодиться – и это придавало её облику какую-то печальную комичность. Сам князь ещё сильнее поседел, да располнел – но в целом был почти таким же – с неунывающей лукавой миной, всегда готовый на любую каверзу… Когда-то он, из-за своих дурных пристрастий имел сомнительную славу. Теперь, с годами, Лаховской остепенился, словно в награду за долготерпение жены.

– Екатерина Владимировна! Здравствуйте, душенька!

Княгиня быстрыми шагами приблизилась, чтобы прижаться напудренной щекой к её щеке. Князь церемонно наклонился к ручке. Затем гости присели, а хозяйка, дав наскоро распоряжение горничной, устроилась на маленькой софе напротив них. Не слишком утруждаясь на привычные для случая любезности, князь Пётр Александрович сказал:

– Не скрою, был изрядно удивлён вашим внезапным появлением в Петербурге. Давно вы нас не навещали.

– Да ведь нас с князюшкой так и не навестили. – Серафима Фёдоровна взмахнула с укоризной маленькой рукой. – А мы, отчаявшись дождаться, сами нагрянули, когда услышали о вашем появлении в столице.

Хозяйка, выслушав, кивнула с ласковой улыбкой. Потом заметила:

– Я, право, думала – меня уже не вспомнят… Неужто в Петербурге нет новостей важней визита старой дамы? Столица, стало быть, теперь не та… Да неужели здесь невесело?

– В столице нынче суетно. А что касательно веселья… – Князь призадумался. – Веселье вроде то же – балы и маскерады, однако прежнего размаха больше нет. А лёгкость, вкус, изысканность – всё то былое упоенье жизнью, будто совсем уходит.

– Вы рассуждаете, как судят старики! – княгиня Серафима Фёдоровна вскинула было с возмущеньем подбородок, блеснула влажными глазами… Ну а потом вздохнула с обречённостью и успокоилась.

– А, впрочем, наше общество теперь не то. В нём нет и следа от былой безмятежности… – Княгиня без намёка на кокетства слегка закусила губу. –  Признаюсь – временами меня тянет вспомнить прошлое. Перечитать старые письма, перелистать альбомы… Коснуться сломанного веера в укромном сундуке. Мы были безмятежны и легки… как бабочки.

– От безмятежности решили разыграть мятежность, – заметил князь, поморщившись. – Понтёр был шулером, каре – дурным раскладом. Вся безмятежность кончилась смятежностью – кого-то смяло, а иных смелО. Простите, неудачно скаламбурил. – Он виновато улыбнулся. – Я ведь, голубушка, давно не тот. Был весел и остёр, а стал брюзглив, да желчен.

Беседа  ушла из весёлого русла. Екатерина Владимировна, заглядывая старому приятелю в глаза, накрыла его пухлую ладонь своей рукой.

– Все мы немало настрадались.

И  встретила его ответный взгляд.

Тут, несколько некстати, подали кофейник, принесли пирожные и фрукты. Для князя подали ещё и запотевший маленький графин. За паузой все трое немного успокоились. Княгиня Лаховская отважилась продолжить светский разговор и обратилась к Новосильцевой с улыбкой.

– А что графиня Анна Алексеевна? Здорова ли? Я слышала, она вполне довольна жизнью при монастыре. Надеюсь, ей теперь не слишком одиноко.

– Аннет здорова и живёт спокойно. Затворничество ей совсем не в тягость, к тому же с ней рядом её духовник. Нет, думаю она не одинока.

Князь пригубил наливки и, недопив, отставил в сторону.

– Графиня, по своей натуре, сильный человек. А я, признаюсь, слаб. Ведь я так и не пережил потери друга.

На это Екатерина Владимировна понимающе кивнула.

– Все знают, что ваш друг погиб героем.

– О, да! Конечно, граф погиб героем! – воскликнула, с горячностью, княгиня. – Но смерть его была ужасна и нелепа: неуязвимый перед пулями французов пал от руки ничтожества и подлеца. Я представляла себе эту сцену: один, на белом взмыленном коне, граф перед обезумевшими бунтовщиками. Мне кажется, он тогда был прекрасен. И – выстрел. Кровь, холодный белый снег… – Понизив голос, Серафима Фёдоровна часто заморгала. – Я раньше много, много плакала.

– Жена моя сентиментальная натура. С воображением. Жаль, что не сочиняла, как мадам де Сталь. Возможно, и затмила бы меня. – Князь усмехнулся. – А я в этой трагедии красивости не вижу. Да ведь и героического здесь не много. Мой друг граф Милорадович играл с огнём. Его уверенность была уместна на войне, на поле боя, а здесь она сыграла с ним дурную шутку. А я ведь чувствовал… Я говорил, да и не раз…

– Когда-то Михаил Андреевич был завсегдатаем в нашем доме, – вмешалась Лаховская и добавила с печалью: – Тогда мы дружбой с ним были горды, ведь он был генералом-губернатором столицы…

– Да мне, княгиня, и теперь стыдиться не об чем! – Князь с чувством сжал кулак – так, что костяшки пальцев побелели. Намеревался стукнуть по столу, но удержался, вовремя опомнился. Княгиня нервно теребила виноград. Её супруг, меж тем, прикрыл краснеющие веки и тяжело вздохнул.

– Я знаю. Граф Милорадович, без всякого сомнения, был виноват. Когда бы не затеял эту авантюру с присягой Константину, возможно, всё бы обошлось. Но только граф во сне и наяву грезил о воцарении Константина… И этот сон застил ему глаза. Я говорил: «Послушайте! Что будет, если цесаревич Константин бесповоротно отречётся от престола? Тогда получится, что это вы принудили Николая Павловича против его желания к присяге. Это опасно, да и слишком смело.»

Да он меня не слушал. Он всё твердил о «шестидесяти тысячах штыках в своём кармане». Только карман его за годы прохудился. Войска бы против Николая не пошли. Простым служакам всякие дворцовые интриги непонятны. К тому же Николай – объявленный наследник, согласно завещанию Александра, и лично им составленного манифеста… Граф никого не слушал. Он верил в своё воинское счастье и штыки. – Князь вытер лысину платком… С трудом борясь с волнением, он сделал паузу и отдышался. – Конечно, Михаил Андреевич о заговоре среди офицеров знал. Знал – но бездействовал. Он просто ждал, чем выйдет дело. А дело вышло боком.

Княгиня ласково взяла мужа за локоть, но Лаховской раздражённо убрал её руку и продолжал, заметно помрачнев:

– Сейчас, когда с десяток лет прошло, мы тут до безобразия осмелели и взялись говорить, да вспоминать. Вполголоса, и за закрытой дверью, в будуарах. В пьяном беспамятстве и в кабаках! А токмо, чтобы совести  сыскать хоть бы какое облегченье!…

…После того, как Константин так и не прибыл, всё дело близилось к переприсяге. А Николай, заняв престол, той первой, унизительной присяги, графу, конечно, не простил бы. Меж ними стала образоваться пропасть.

…Так вот, в то роковое утро мятежа… Графу, как генералу-губернатору столицы, попросту некуда было деваться. И он использовал последний шанс – спасти царя, чтоб избежать опалы. Граф по натуре был игрок. Он ставил на свою счастливую звезду… Звезда зашла, фортуна отвернулась. – Князь всхлипнул и закончил, сдавленно и тихо: – А я не ничем не смог ему помочь.

Княгиня, обращаясь к мужу, осторожно возразила:

– Ведь после выяснилось, что убийцу графа, бесчестного мерзавца Каховского, готовили в цареубийцы. Выходит, граф пожертвовал собой за государя. Вы, князь, напрасно столько лет себя казните.

Хозяйка продолжала вести себя спокойно. Она кивнула ободряюще княгине, и обратилась к Лаховскому сдержанно, но твёрдо:

– Все мы вольны любить своих друзей, но не сильны менять чужих решений. Мы вправе предлагать свои советы, но не сильны заставить слушать их. Когда б мы сделались настолько всемогущи, давно бы изменился мир. Утешьтесь, князь. Вот, посмотрите хоть и на меня – что было проку мне от самобичеваний? Заслуживать прощение – пусть токмо и у совести своей, а всё же надлежит не так.

Князь помолчал, кивнул. Взяв кисть её руки в свою ладонь, поцеловал кончики тонких пальцев. Спросил:

– Я слышал вы закончили очередное сочинение? Спешу поздравить. Сам-то я давненько не пишу…

Новосильцева всплеснув руками, легко и мелодично  рассмеялась.

– Так вы говорили с Плюшаром! И как я прежде этого не поняла! Он вам и рассказал про мой приезд. А я всё думаю – с чего такая слава? Всё просто – тесен, тесен Петербург.

– С Адольфом Александровичем мы виделись совсем недавно – это правда. Но, впрочем, и не с ним одним, – уклончиво отозвалась княгиня Лаховская. – Но… Вы ведь ехали сюда не ради книги.

Ответом ей был быстрый взгляд и отстранённо вежливое удивление.

Глава 19. Не нам о том судить

Княгиня Серафима Фёдоровна выдержала взгляд, но не смутилась и спокойно продолжала:

– На днях, будучи в обществе, мы вспоминали Вольдемара. Всю ту ужасную трагедию, которую в столице так и не забыли. Ваш сын тогда стал жертвой чести из-за интриг лжеца и подлеца. Мы с князем, как и прежде, сердечно разделяем  ваше горе.

Екатерина Новосильцева отозвалась довольно сдержанно.

– Мой сын Владимир погиб как дворянин и офицер, он вовсе не был беззащитной жертвой. Не выжил и его убийца – Константин Чернов. А жертвы – это я и их семья.

Княгиня горестно вздохнула, но князь вдруг удивлённо поднял брови и протянул – будто с брезгливостью:

– Что? Их семья? Помилуйте! По мне, Черновы вам должны быть благодарны. – На этом он остановился и со значением поднял палец: – Когда бы Константин Чернов остался жив – он бы закончил, и без всякого сомнения, – на Сенатской. А дальше – казематы, каторга, позор. Глядишь, сам генерал Чернов от сына первым бы и отрёкся. Тот выслужил свои густые эполеты не за понюшку табаку.

Князь залпом выпил стопку, крякнул и пожал плечами:

– А так как будто всё и обошлось.

Новосильцева обескуражено заметила:

– Да обошлось-то кровью.

– Кровью. Да кровью иногда оно… честней.   Такое, – князь показал, сомкнув в кольцо два пальца, – скро-о-мное отверстие от пули, или оторванные с мясом эполеты. Что предпочтительнее? Выбор-то, поди-ка, невелик…

Повисло напряжённое молчание.  Затем княгиня всё-таки вернулась к предыдущей теме.

– Мы слышали о главной цели вашего приезда. Сие подвижничество достойно всяческого восхищения.

– Удивлена. Хочу полюбопытствовать, откуда вы…

Князь Пётр Александрович с готовностью договорил:

– Откуда мы прознали. Не беспокойтесь. Объяснение здесь самое простое.  Мы в это воскресение завтракали у Сапожниковых. Там же присутствовал и некий… мсье Шарлемань, ваш архитектор. Он, собственно, и рассказал – конечно вкратце, о ваших планах…

Екатерина Новосильцева ответила с досадой в голосе.

– Я принимала господина Шарлеманя за человека скромного и сдержанного на слова. Он не казался столь честолюбивым, чтобы бахвалиться моим доверием. Увы. Но, впрочем, я и раньше часто ошибалась в людях. Пора бы и привыкнуть.

Княгиня Лаховская возразила:

– Натура человеческая безусловно ненадёжна. Но архитектор вашего неудовольствия ничем не заслужил. Всё дело в том, что по вине Сапожникова он оказался в столь неловком положении, что у него не оставалось выбора. – Тут Серафима Фёдоровна покрутила головой. – Поверите ли, но купец хотел его переманить у вас. Я думаю, он предлагал ему заказ на выгодных условиях.

– Ангажемент на пару лет вперёд. – Князь, демонстрируя презрение, скривил губу. – Теперь мошна у многих заменяет совесть. К старым традициям нет никакого уважения. Купцы скупают титулы за капитал. Что будет дальше с обществом?! Попрут в князья Федулки да Антипки. Вчера был лавочник, а завтра – князь. Так, крошки с армяка встряхнул, да руки о порты и вытер. Торговец калачами – в высший свет.

(Сам Лаховской, насчитывавший в княжеском роду не менее семи коленей, имел вконец расстроенное состояние и полтора десятка крепостных, коих использовал, по большей части, для установки театральных декораций.)

Екатерина Владимировна промолчала… Зато княгиня Лаховская защебетала с очевидным удовольствием:

– Да только архитектор соблазну не поддался и заявил о взятых перед вами обязательствах. И дал Сапожникову полный отворот! Хозяев так с досады и скривило… Мало того, что получили оплеуху, да ведь ещё прилюдную. Надеюсь, это будет им уроком.

Однако, Новосильцева восприняла её рассказ по-своему, а выслушав, нахмурилась… Потом спросила:

– Это который же Сапожников?

Князь Пётр Александрович с готовностью ответил:

– Алексей Семёнович Сапожников, удачливый купец, промышленник и миллионщик. Надо сказать, что в прежние года, купец не ладил с управлением финансов, терпел серьёзные убытки и затруднения в деле. Зато теперь, когда карьера родственника так и лезет в гору… Он зять Ростовцева (последнее князь произнёс с особенным значением).

– Да это ли не Якова Ростовцева, того…

– Вот именно, – заверил её князь. – Ростовцева Якова Ивановича. Того самого.

– Что тут сказать? – вздохнула Новосильцева и зябко повела плечами, укутываясь в шаль. – Ведь и в моём семействе выискался… этакий. С ловким Ростовцевым, конечно, никому тягаться не по силам, но ведь и родственник отделался, по сути, за гроши. Однако, – чуть повысив голос, закончила она решительно, – поскольку оба высочайшей милостью прощённые, то, стало быть, не нам о том судить.

Чуть позже, проводив гостей, Екатерина Новосильцева тщетно пыталась увязать услышанное от Лаховских с посланием от Шарлеманя. Вконец запутавшись, она почувствовала слабость в теле. Вместо со слабостью пришло, уже знакомое ей, ощущение тревоги, к тому же разболелась голова. Вся обстановка до того уютной комнаты стала казаться пыльной, грязной. Потом сознание сдавило чувство собственной беспомощности. Старая дама поспешила вызвать горничную, и девушка дала ей капель, да уложила отдыхать.

Дама проснулась несколько часов спустя, в сравнительном душевном равновесии, и сразу приняла решение ближайшим временем проведать архитектора. Теперь она старалась нагрузить себя делами. На благо, хлопоты начавшейся недели смогли достаточно занять её, а цель оказывалась лучшим утешением.

Глава 20. У судьбы в фаворитах

Повзрослев и простившись с аббатским гнездом, братья отправились учиться в стезе дипломатии. Однако авантюрная порода предков, всё явственнее проявлявшаяся в них, потребовала приключений и героизма… Поэтому, оставив стены привилегированной Коллегии Иностранных дел, они избрали воинскую службу.

Семнадцатилетний Михаил, мечтающий о подвигах, попал на службу в славный полк кавалергардов. Там юноша быстро нашёл себя. И уже в первый год с начала службы, в бою с пруссаками под Аустерлицем, он проявил решительность и замечательную воинскую доблесть. За это Михаила, как героя, сразу перевели из юнкеров в корнеты. А дальше ждали славные сражения – при Гутштадте, Гейльсберге и Фридланде… И золотая шпага за отвагу, вручённая ему самим фельдмаршалом на праздничном параде. И осознание своего предназначения. И первое – нахлынувшее, острое переживанье счастья. Судьба как будто выбрала его из многих и словно подготавливала в фавориты…

В то лето первых дней французского нашествия, ему, уже поручику кавалергардского полка, доверили ответственнейшее поручение от самого начальника Генштаба, князя Волконского. Волконский лично, за закрытыми дверями, проинструктировал поручика. Так Михаил отправился сопровождать посла-парламентёра, генерала Балашова, в ставку противника. Сопровождать, а заодно и наблюдать, и при любой возможности – разведывать… Посол, с письмом от Александра I, следовал в стан Наполеона Бонапарта.

Вскоре, покинув лагерь русской армии, немногочисленная группа, скрытая тьмой короткой летней ночи, подъехала к аванпостам французской армии. Посланники везли письмо к Наполеону – последний шанс остановить грядущую войну…

Потом Михаил вспомнит, и не раз, в свихнувшемся от русского безудержья Париже, и про высокомерно вздёрнутую бровь, и про надменный голос маленького человека и про слова, произнесённые им деланно-небрежно:

– Больше одной войной – больше одним триумфом для меня…

И брошенное в спину уходящим с самоуверенной усмешкой:

– А не подскажете ли, генерал, кратчайшую дорогу на Москву?

Ответ язвительного Балашова, спустя секунды напряжённого молчания, был таков:

– Ваше величество, в том больше дело вкуса. Карл Шведский, помнится, через Полтаву шёл…

Именно в эту памятную ночь Война решилась окончательно, бесповоротно. Александр, выслушав посланцев, сразу отдал приказ по армии… А всё, что выведал внимательный поручик в расположении французов, пришлось донельзя кстати.

Бородино свело на поле боя всю троицу разбросанных по жизни братьев. Никто из них не посрамил фамильной доблести.

Старший, Алёшенька служил в то время ротмистром в составе конной гвардии. В бою, колотой раной, под ним убили лошадь, и он остался пешим среди конницы французов. Алёша, в окровавленном колете, израненный уланскими штыками, отчаянно сражался палашом. Спасли его от верной смерти сослуживцы, пришедшие на выручку товарищу.

Фёдор, младший брат, служил в гусарах. В бою он едва не погиб и лишился ноги, не увернувшись от французского ядра. Михаил успел увидеть издали, как увозили с поля боя раненого брата – тот из последних сил старался усидеть на лошади, поддерживаемый под руки казаками. Нога его, висевшая на сухожилии, уродливо болталась, на лошадиный бок хлестала кровь…

Сам Михаил, благодаря судьбе, не пострадал, зато был лично награждён главнокомандующим за доблесть и бесстрашие… А далее – через Верею, Вязьму, Малоярославец. Потом победный переход границы, и мощным натиском – вперёд, вперёд, вперёд! Сразу после падения Дрездена, он был произведён в полковники. А там река русского воинства, сметающая все преграды, бурным потоком хлынула в Париж.

…Как будто в качестве реванша за когда-то неудавшуюся миссию, полковник едет на переговоры неприятельскую ставку. Теперь ему поручено заверить своей подписью бумагу о капитуляции Парижа, тем самым завершив войну. В Париже, считанные дни спустя, он станет генерал-майором, в его неполные двадцать семь лет. Судьба, казалось, подарила ему всё.

Глава 21. Пока ещё не поздно

Март 1834 года, окрестности Санкт-Петербурга.

Он пробудился, сел на узкой, неудобной койке и протёр глаза. Потом, откинув одеяло, встал и подошёл к окну. Услышал гулкий звон колоколов, привычно созывающих приход Иоанновской на утреннюю службу. Вид из квадратного оконца второго этажа военной богадельни был очень недурён. Рощица из тонких молодых берёзок близ бывшего дворца, на удивление, прижилась – набухли почки, молодые ветки вытянулись к небу… А между веток, сказочным нарядным замком, виднелась розовая «псевдоготическая» церковь. Её изящный силуэт казался неправдоподобным – здесь, среди серого и пасмурного марта промозглой питерской весны.

– La Grenouillere ( «лягушачье болото»-фр.) – пробормотал задумчиво, и повторил, растягивая по слогам, по-фински,– Кикерикексинен.

Когда-то эта низменная местность за окраиной столицы была населена только лягушками, которые плодились здесь без всякой меры… Покуда посреди болотца не выросли строения, призванные увековечивать победу его прославленного предка. Одно из них и приютило Михаила – как видно, по иронии судьбы!..

– Ну что же, по нынешнему состоянию моих дел – приют закономерный и достойный. Тем паче, что болотце принимало и скитальцев породовитее меня… – Он тяжело вздохнул. – Мой бедный Александр… Ведь я, как будто, по твоим следам блуждаю…

Сооружение, в котором укрывался Михаил, прежде служило путевым дворцом. В нём, по дороге на Москву, любила отдыхать императрица Екатерина Алексеевна. После кончины самодержицы, дворец забросили – вплоть до весны 1826 года. В тот год дворец стал временным приютом почившему Благословенному. Скончался Александр в ноябре 1825 года в Таганроге – довольно странной смертью. Распоряжения по части похорон из Петербурга ждали долго…

И только после подавления мятежа, когда спокойствие в столице полностью восстановилось, Николай Павлович собственным указом велел перевезти останки брата сначала в Царское Село, а после – в Кикерикексинен, сюда, в пустующий Чесменский путевой дворец. В дворцовой церкви тело Александра переложили из свинцового, в другой, помпезный гроб из бронзы, поставили на траурную колесницу, покрыли мантией и сверху возложили царские регалии… Уже оттуда траурное шествие двинулось через Московский тракт к Санкт-Петербургу. В том же году скончалась и супруга Александра, императрица Елизавета Алексеевна. Тело покойной государыни было доставлено сюда же – в церковь Чесменского дворца. И несколькими днями позже, траурный катафалк с останками императрицы прибыл столицу вслед за мужем.

А непутёвый путевой Дворец после того пропустовал недолго. И в скором времени ему нашлось теперешнее применение.

Толкая маленькую дверь плечом, вошёл Василий, и внёс нехитрый завтрак на подносе… Проворно управляясь единственной рукой, поставил снедь на стол, нарезал хлеб и буженину. Бывший когда-то денщиком при младшем брате Михаила, Фёдоре (при одноногом – однорукий), Василий так и не расстался с тем до самого конца. А после Фединой кончины, с большой нужды, подался он сюда на жительство. Теперь служака доживал свой век среди других увечных – солдат, да безземельных офицеров. Дом инвалидов среди «лягушачьего болота» давал пристанище чуть ли не тысяче таких… Найти здесь бедного Василия было не трудно.

Михаил ел – жевал, почти не ощущая вкуса. Теперь, всё тягостней и чаще он вспоминал и думал…

После Парижского триумфа, Александр в полной мере доверял ему. И вскоре Михаил был послан в Скандинавию с особым поручением от государя. Норвегия, после наполеоновской войны, должна была стать частью Швеции, норвежцы этому отчаянно противились. Сопротивление их вызывало в Михаиле уважение, и потому он без труда нашёл общий язык со многими свободолюбцами. Тогда же заявила о себе и пройденная в юности дипломатическая школа. Переговоры принесли плоды, и разгоравшийся конфликт был сглажен. После норвежского вояжа, довольный Александр ещё плотней приблизил Михаила. И вот тогда, порядком избалованный удачей, тот переоценил себя…

Василий деликатно сел поодаль – сейчас всё выражало в нём умиротворение. Казалось, появление постояльца в тесной и без того каморке его нисколько не стесняло. Напротив, инвалид заметно ожил, приободрился, бросил пить, и с радостной готовностью хватался за любое поручение. А, помнится, при первом их свидании, ещё в хмельном дурмане, долго плакал… Тогда подумалось забрать его с собой.

Ютясь в каморке, в доме инвалидов, на попечении старого солдата, Михаил знал, чувствовал, что снова проиграл. Он понимал, что нужно возвращаться – пока ещё не поздно, пока его затея не привела к самым трагическим последствиям. Или… Или воспользоваться крайним средством?

И бросил на притихшего солдата полный отчаяния взгляд.

Глава 22. Жертва

С.-Петербургские ведомости", апрель, 1834г.

"Знаменитая картина г. Карла Брюллова «Последний день Помпеи» через несколько недель будет доставлена в С.П.бург и помещена в Эрмитаже, в той комнате, где покойный г. Дов живописал героев. Известно, что спустя непродолжительное время шедевр будет выставлен для публики."

"По воскресеньям на Крестовском Острову проводятся публичные гуляния. Факир и акробат г-н Вейнарт бесплатно выступает на канате и зажигает вечером плошки и шкалики. Купцы и небогатые чиновники с семейством прогуливаются по дорожкам, светские люди разъезжают по аллеям в экипажах, любуясь пестрою толпою".

«Вчера, около трёх часов после полудня, на улице Гороховой вблизи Филипповской кондитерской-пекарни повозка насмерть сбила женщину. Несчастная, упав под ноги лошади и получив сильный удар по голове копытом, тут же скончалась. Полиция установила, что погибшей была Матильда Шмидт, девица, служившая кухаркой в доме господина Шарлеманя. Извозчик, вероятно сильно пьяный, с места трагедии скрылся. Вызывают большую тревогу участившиеся случаи такого рода, ибо не в меру распоясавшиеся «ваньки» пользуются бездействием властей. Напоминаем, что извозчика, впервые сбившего прохожего, наказывают «кошками», за следующего – побьют кнутом, и лишь за третьего присудят в каторгу. Прелюбопытно знать, какой по счёту жертвой стала несчастная Матильда Шмидт.»

Шарлемань, отдав Петру последние распоряжения по части похорон, самолично отослал письмо и некоторую сумму денег (равную примерно годовому жалованию Матильды) в город Гамбург, для фрау Шмидт, престарелой матери кухарки…

Все эти дни хозяйством в доме архитектора распоряжался в одиночку секретарь Петруша. Степан, всегда старательный и работящий, теперь выл с горя и беспробудно пил. Петруша хлопотал сноровисто, но молчаливо. Да, впрочем, и его хозяин разговаривал немного, всё по делу, и отводил глаза…

Приехав с кладбища, они отведали доставленной из ближнего трактира снеди. Выпили много. Да только с выпитого ни забытья, ни даже просто облегчения не пришло. Заместо этого все погрузились в тягостное оцепенение…

Но уже несколько часов спустя, произошедшее в квартире Шарлеманя нелепое событие привело его сознание почти в подобие порядка.

Событие это ознаменовалось явлением субъекта, отрекомендовавшегося, как посыльный. Впрочем, и платье, и расчёсанные на прямой проборчик волосы, и все манеры выдавали в нём приказчика, да не из бедных. Зайдя в прихожую, пришедший, заявив Петру, что он «посыльный», спросил лично хозяина. Когда Иосиф Иванович вышел, тот повалился на колени и, мигом обратившись в слёзы, пополз к его руке…

– Помилуйте! Ваше высокобродие! Помилуйте, не выдавайте! Виноват, ах, виноват! – и тонким голосом завыл: – Не погуби-и-те!

– Да что ж такое? Пётр, вели ему подняться. – Обескураженный, не отошедший с выпитого бедный Шарлемань, судорожно тёр себе виски. – Не понимаю! Что вам надобно, голубчик?

– Запамятовал! Я! Запамятовал! Винова-ат! – бухнувшись в ноги, приказчик окончательно залился совершенно неподдельными слезами. Потом, поднявши голову, затараторил – жалостливо и подобострастно:

– Но ведь доставил же! Ведь всё-таки доставил! А? Доставил! Григорию Петровичу и Алексей Семёнычу не выдавайте! Доставил, доставил, соб-ствен-но-лично-стно! – и обратился к двери: – Ребятушки, заносите!

Вошли два молодца. Внесли, поставили в прихожей ящик с печатью знаменитого питейного подвала купца Григория Петровича Елисеева…

«Бургонское». Недавний (от переживаний нынешней недели и не верится – как в прошлой жизни), воскресный, у Сапожникова, выигрыш в бильярд.

Глава 23. Первый шаг к концу

Конечно он был далеко не первым, кто заговаривал с царём о европейском государственном устройстве и о конституции… Наивный и самоуверенный глупец!

…Благословенный – дружески и терпеливо – выслушал речи молодого генерала, а после ласково взглянул тому в глаза, накрыв его ладонь своей рукой:

– Друг мой, Мишель, я ранее и сам раздумывал об том… Но такова уж русская натура. Что тут поделать, ежели нам довелось родиться русскими, – сказал Благословенный (в отличие от своей матери и бабки – без акцента) и горестно вздохнул. – Suffisamment (достаточно –фр.), мой дорогой, довольно! Общество наше, без сомнения, malade (больное – фр.), да ваше снадобье его совсем убьёт. Когда б мы дали волю мужичкам… Mon Dieu! Да вы об этом первый же и rejrettez (пожалеете –фр.)! Народ российский надобно вначале просвещать, воспитывать. Дабы он стал готовым к вольному труду. А нынче только дай свободу – пропьют Россию! – с тем государь вздохнул, да промокнул широкий лоб с проплешиной. После приблизился и дружески приобнял Михаила, шепнул ему на ухо:

– Так значит – просвещение. Запомните. Вы – моя главная надежда.

Да после сказанного мягко отстранился.

…И Михаил решил заняться просвещением.

С этого времени стал он бывать в кругах людей искусства, то есть среди тогдашней питерской богемы. Потом попробовал немного сочинять. В конце концов вступил в литературное сообщество.

В пишущей братии   Михаила приняли за своего и, вскоре, по традиции сообщества, пожаловали звучным прозвищем. Он, не без удовольствия, стал называться Рейном. Потом, вполне на дружеской ноге, сошёлся и с другими членами.

Прежде всего его внимание привлёк маститый литератор Асмодей (Жуковский). Этот вальяжный господин с холёным и скучающим лицом, был далеко не прост – он смог добиться замечательных успехов не только на литературном поприще, но и в карьере. К тому же, Асмодей когда-то просветительствовал на высочайшем уровне и был наставником у Александра, тогда ещё подростка, цесаревича.  Впрочем, особо впечатляющих плодов его старания не дали. Рейн попытался говорить с «маститым» о выпуске особого издания   для «всеобъемлющего просвещения» широких масс. Потом придумал издавать (пусть и на собственные средства Михаила) смешные стихотворные памфлеты, в коих высмеивать общественное неустройство. Жуковский, не скрывая скепсиса, задумок Михаила не поддержал.

После того в сферу внимания Михаила попал ещё один «рыцарь пера» – Сверчок. На первый взгляд, тот был нисколько не похож на Асмодея, – всегда подвижный, шумный, суетливый… Но оба, к удивлению, между собой дружили. Однако дружба их была сродни союзу меж льдом и пламенем. Сверчка с его непредсказуемой натурой тянуло в крайности. Безудержные приступы весёлости и оптимизма сменялись у него периодами желчи и апатии. А жажда деятельности уступала место непреодолимой лени. И потому будучи личностью недюжинных талантов, Сверчок был совершенно непригоден к делу. Да, впрочем, как и все другие члены литературного сообщества.

Но Михаил не успокоился. И вскоре новая, внезапно посетившая его мечта, всецело завладела им. Мечта о создании нового, особого тайного братства из честных, отважных и благородных людей, о коих он читал когда-то в детстве, в библиотеке пансиона отца Николя.

Достойное название  союзу он, собственно, давно уже придумал:

ОРДЕН РУССКИХ РЫЦАРЕЙ…

К несчастью, даже самые прекрасные идеи, по большинству, приносят более вреда, чем пользы, а чистое и светлое начало – нередко первый шаг к концу.

Глава 24. Ротонда

Санкт-Петербург, весна 1834 года.

Несмотря на слёзные увещевания, Василия в тот вечер он с собой не взял, да строго наказал, чтобы упрямый инвалид не вздумал догонять его.

Следуя вдоль по Гороховой улице, он подъехал к Семёновской площади. Здесь, перед набережной реки Фонтанки, Михаил спешился и отпустил извозчика. Уже совсем стемнело. Он побродил по опустевшей набережной, бесцельно всматриваясь в тёмную воду… Затем, спустя около часа, зашёл во двор большого углового дома с колонным портиком, стоявшего прямо напротив доходного дома Устиновых.

Двор освещался только светом последних неуснувших окон, да тускловатым тлением фонаря… Сегодня  этого было вполне достаточно.

Попав во двор, он повернул налево, к  непримечательной на первый взгляд двери… Здесь Михаил остановился и  осторожно огляделся.

Двор был безлюден. В окнах напротив двигались фигуры, ведя привычный образ жизни.  Город готовился ко сну. Тут явно никому не было дела до припозднившегося гостя. Прохожего, просто чужого. Михаил поёжился от мартовской промозглости и от тоски, от тягостных воспоминаний… И окончательно решившись, потянул за ручку двери. Дверь распахнулась перед ним почти что без усилий. Она, как прежде, много лет назад, была не заперта.

Перешагнув порог, гость оказался в круглом помещении парадной лестницы с шестью колоннами на первом этаже. Вскоре его глаза привыкли к темноте, и Михаил смог оглядеться. Это была она, Ротонда.

Ротонда. Особенное место. Он ощущал себя внутри замкнутой башни, скрывающейся в чреве дома от лишних глаз. Стебли колонн тянулись вверх к изящному, венчающему башню куполу. Свод был невысоко, но посмотрев на купол, Михаил почувствовал заметное головокружение. Он опустился на холодные ступени старой лестницы. Сел, кутаясь в шинель, и вынул из-за пазухи верную флягу. Глотнул, поморщился, потом прикрыл глаза и вспомнил мягкий, почти уже забытый голос: «Я никогда не шёл туда, куда шли все, друг мой.  Но я хотел быть там, куда другим не было доступа. Мне было надобно отнюдь не многого. Всего-то – быть незаурядным человеком.»

Эти слова, возникшие из навсегда ушедшего далёка, вызвали только скорбь и горечь. Тяжело, невыносимо тяжело.

Он повторил – беззвучно, для самого себя, – то, что не представлялось ранее ничем особенным: "Всего-то – быть незаурядным человеком!"

И усмехнулся – зло и с горечью. Всего-то! Знать бы тебе, друг мой, сколь это много… Посильная ли ноша для тебя? А для меня?!…

Да тут же снова отхлебнул из фляжки. И произнёс – растягивая, будто пробуя слова: «Орден русских рыцарей». Теперь, пожалуй что, почти смешно.  Даже не верится, что с ним такое было.

Зато тогда, чуть ли не двадцать лет назад, всё выглядело просто замечательной идеей. Конечно – "Орден Русских Рыцарей"! Как же ещё?  Всё решено. В свою задумку он вначале посвятил лишь узкий круг старых приятелей.

Но очень скоро и без приглашения, к нему явился некий посетитель, представившийся графом Мамоновым.

Пришедший господин имел весьма своеобразную наружность. Высокий ростом, но субтильный, узкий в плечах, с почти болезненной худобой… Лицо его – нервическое, бледное, с часто меняющимся выражением, притягивало странным взглядом светлых глаз… На госте был тяжёлый, чёрный, чрезмерно длинный не по моде, плащ, руки обтягивали чёрные перчатки тонкого шёлка, поверх которых на безымянных пальцах поблескивали перстни, украшенные красными камнями.

В день их знакомства, после подобающих приличию приветствий, граф выдержал многозначительную паузу и, насладившись произведённым впечатлением, присел на стул напротив Михаила, не удосужившись снять плащ.

– Я слышал, милостивый государь, что вы интересуетесь идеей русского, так сказать, патриотического неомасонства…

Гость говорил будто лениво, но со значимостью – как важная персона, располагающая особым правом. Вполне возможно, никакого права в действительности он и не имел, но… Далее граф Мамонов, взяв с Михаила слово чести, касательно особой конфиденциальности беседы, поведал, что является магистром, руководившим некогда одним из многочисленных подразделений Ордена.

– Теперь, как вы и сами знаете, после кончины императора Павла Петровича, дело пришло в упадок, и многие из членов Ордена покинули Россию, другие выбрали себе участь забвения.

Михаил на это только сдержанно пожал плечами. Мамонов, странно улыбнувшись, продолжал:

– Вы, хоть и молоды летами, однако имя ваше в обществе известно. В среде столичной молодёжи вы влиятельны. – Он снова выждал паузу. Закончил не спеша, будто задумчиво: – Затея ваша может оказаться совсем не скучной.

– Я думал более о пользе для отечества, нежели о занимательности начинания моего.

Гость едко усмехнулся:

– Священный Орден создавался тоже не шутами и паяцами. Традиционный ритуал и соблюдаемые таинства организации – отнюдь не маскарад, но действа, имеющие целью привлечение только проверенных, достойных членов. И взращивание среди оных особенного чувства братства. Впрочем, я склонен верить в вас. И более того, я твёрдо вознамерился помочь вам, в меру сил, своим участием…

Так в жизни Михаила появился этот странный человек. Во всяком случае, он так и не дал себя и вполовину разгадать. Минуты откровения сменялись в нём игрой – с такой естественностью и быстротой, что различать их не было возможности. Он, будто, что-то тщательно скрывал, оберегал в самом себе с особой осторожностью и трепетом.

Однажды, летней петербургской ночью, граф вызвал Михаила прогуляться на свежем воздухе, а заодно для поучительного разговора. Впрочем, Мамонов, чувствуя себя наставником, нередко принимался поучать и просвещать…

Той белой ночью, он впервые привёл молодого товарища к этому памятному дому.

– Сия ротонда скрыта внутри здания с особым умыслом, – пояснил граф, открывая перед Михаилом дверь.

Оба приятеля попали в неожиданно просторный холл, с красивой круглой колоннадой в нижнем этаже и со спиралью лестницы, ведущей вверх, под купол. Мамонов быстро обошёл колонны и встал напротив Михаила у противоположной стороны. И произнёс как будто шёпотом: «На этот счёт имеются различные суждения…»

Михаил Фёдорович вздрогнул, услышав сказанное до того отчетливо, будто ему шепнули прямо в ухо. Граф рассмеялся…

– Не удивляйтесь. Здесь всё устроено определённым образом, – так, чтобы спрятаться, оставшись незамеченным было решительно нельзя. Каждый невидимый будет услышан.

Михаил слушал Мамонова с сомнением, однако был заинтригован.  Тот продолжал, не приближаясь, тем же негромким голосом:

– Сам дьявол сходит в Петербург по этой лестнице…  И, говорят, что в полночь с ним, якобы, можно беседовать. Он будто откликается на просьбы о сокровенном.

– Позвольте, граф, вы очень странно шутите…

– Отнюдь, мой друг, отнюдь. К счастью для всех, покинуть стены здания дьявол не может. Тому помехой – многие душевные старания людей, некогда здесь собиравшихся.

Граф подошёл к ступеням лестницы и медленно, с явным усилием, стал подниматься. Сказал, не поворачивая головы:

– Нынче дурные времена, Мишель… Ротонда большую часть времени пустует. Редкие же посетители её – людишки мелкие, негодные. Они приходят с мелкими страстями, с пороками, с нелепыми желаниями. Поверьте – человеческая слабость есть страшная и разрушительная вещь. Слабый куда опасней сильного. Это меня печалит и тревожит. – Он развернулся, произнёс, нагнувшись за перила пролёта лестницы второго этажа: – Поэтому, я очень верю в силу. В таких как вы, друг мой.

Всё сказанное графом показалось его спутнику наигранным и театральным, как эпатаж, обычный для натуры графа. Михаил только пожал плечами и отвёл глаза. Мамонов сделал длительную паузу, будто решаясь…

– Ещё, мой дорогой. Прошу, запомните. Не пробуйте подняться до конца по этой лестнице. Просто поверьте – это абсолютно невозможно. Эта лестница – путь в никуда.

Он опустился по ступеням вниз и подошёл к Михаилу вплотную. Положив тому на плечи руки, заглянул в глаза: – Прошу вас, Мишенька. Пообещайте мне.

Смущённый,  Михаил кивнул.

…Слух о создании «Ордена» быстро распространялся в столичном свете.

Скоро нашлось достаточно товарищей по предприятию. Кто-то – ведомый ностальгией по старому масонству, а кто-то – из совсем неискушённых, но соблазнённых авантюрною затеей.

Граф сочинил для тайного сообщества все правила и форму ритуалов, придумал катехизисы для всех предложенных им орденских   степеней. Теперь он с увлечением мечтал о том, как орден будет иметь по всей Империи особо обустроенные «дачи», с тайными подземельями и ложами со сводами для проведения масонских таинств…

Пока собрания Ордена шли на квартире Михаила, в большом овальном кабинете с камином и наглухо зашторенными окнами. Каждую пятницу, по вечерам, здесь собирались более десятка человек, при чём раз в месяц тут же проводилась и церемония новопосвящения.

Кандидат, допущенный для Таинства, входил сюда по поручительству двух «братьев». Его вводили с чёрною повязкой на глазах и связанными за спиной руками. Представ перед судом двоих магистров, сидящих в креслах по обеим сторонам камина в лиловых шёлковых плащах с накинутыми на голову капюшонами ( весь антураж для Михаила предложил Мамонов, эта же пара была и  первыми магистрами), тот наизусть читал текст «страшной клятвы».

Текст этот, переписанный вступающим заранее собственною кровью ( как же иначе), передавался поручителю, а тот сжигал его в камине со всей торжественностью. После чего новому «брату» снимали наконец повязку с глаз, дабы он видел все общественные беды и пороки. Затем развязывали и омывали руки – чтобы теперь  свободными и чистыми руками мог он искоренять в Отечестве мздоимство и казнокрадство …

Позже, много лет спустя, засев от скуки и тоски за мемуары, бывший магистр-неудачник написал: «Я возмечтал тогда создать тайное общество из честных и порядочных людей, ради искоренения мздоимства и прочим бедам, препятствующим процветанию России. С графом Мамоновым, товарищем моим, готовили мы план, надеясь, что государь возьмет нас под свое покровительство. Такая мысль, внушенная чистым желанием добра, недолго нас занимала, ибо другие обстоятельства возникли.»

Когда донос о тайном обществе новомасонских патриотов дошёл до государя, то он, действительно, не преминул взять их под покровительство. Правда, по-своему… Да с тем и позаботился по части возникновения «обстоятельств».

Зачинщик граф Мамонов был объявлен сумасшедшим, и заточён под надзор в подмосковном имении. Долгие годы граф не видел никого, кроме тюремщиков, запертый в собственном особняке и, под конец, действительно сошёл с ума.

Сначала он писал для Михаила письма, пытаясь тайно переслать их через дворню. Послания, конечно, не дошли до адресата. И вскоре граф забросил все попытки связаться с Михаилом. Потом он начал часто уходить в себя, и проводил недели в полном молчании, зато потом пугал всю дворню внезапными и громогласными речами и спорами с самим собой…

Высокий полицейский чин, бывающий в имении с целью надсмотра над умалишенным узником, проникся будто бы сочувствием к последнему. И с тем распорядился поселить в покоях графа немого слабоумного мальчишку из крепостных – для утешения души и всяческих иных утех… Граф же сердечно привязался к обделённому судьбой ребёнку. Не спрашивая имени того, он называл его то Мишенькой, то Минюшкой. Дурачку же было всё равно – убогий, обиженный жизнью мальчонка был по-собачьи счастлив обрести любовь хоть в ком-нибудь…

А Михаил, вчерашний друг и приближённый императора, отправился на Украину, в армию, дабы служить отечеству подальше от столицы. Печальные подробности об участи Мамонова дошли до него много позже…

"…Сам дьявол сходит в Петербург по этой лестнице… И, говорят, что в полночь с ним, якобы, можно беседовать. Он будто откликается на просьбы о сокровенном."

Фляга в руках опустела, едва не дождавшись приближения двенадцати, и он с досадой запихнул её за пазуху. Потом сидел, покачиваясь и закинув голову. Затем, как будто бы очнулся. Глубоко вздохнул. Встряхнулся, похлопал себя по коленям, с усилием поднялся. И посмотрел наверх…

В самом верху, среди тягучей темноты, окутавшей ротонду, мягко светился купол. «Пообещайте мне…»

От выпитого Михаила замутило. Он ухватился за перила лестницы. По всему телу пробежала дрожь. Он вдруг увидел, как кольцо ротонды сжимается и медленно плывёт вокруг него…

Ведомый ужасом, Михаил бросился наверх и быстро добежал до верхнего пролёта. Там, задыхаясь, пересёк площадку лестницы и под конец упёрся в подоконник. Окно. Пылающей, намокшей кожей лба приник к холодному стеклу окна в стене… Отчаянно хотелось воздуха. Легко и без усилий поднял щеколду. Жадно вдохнул, заполнив грудь желанной и упоительной прохладой. Зажмурился, восстановил дыхание. А после – не спеша, с опаской, раскрыл глаза.

Он видел звёзды. Много звёзд – более ничего. Они поблескивали в бархатной далёкой темноте, маня недосягаемостью и покоем. Пульсирующее, мягкое, чудесное сияние тянуло всё его измученное существо приблизиться к себе. И Михаил почувствовал со страхом и восторгом, что смотрит в глаза ангелов…

И он… заплакал, вытирая рукавом нахлынувшие слезы. Потом рыдал, рыдал отчаянно, впервые в жизни – не удерживаясь, не по-мужски, захлебываясь в собственных слезах, словно оплакивая теперешнее своё постыдное и безысходное несчастие.

Ну а потом упёрся в подоконник и с силой подтянулся, пытаясь взгромоздиться на него…

Через секунду резкий, оглушающий, невыносимый звук заставил Михаила оглянуться. Пустая старая серебряная фляжка, внезапно выпав из-за пазухи, с лязгом подпрыгивала по ступеням.

Оцепенев, он постоял ещё немного… После старательно закрыл окно. Спустился, подобрал и вытер фляжку, потом со всею бережностью положил в карман. Затем спокойно застегнул шинель и вышел вон, на улицу.

Окно на верхнем этаже ротонды в доме № 57 на Гороховой улице, негласно называлось петербуржцами «окном самоубийц» – за то, что с середины 19 века немало экзальтированных личностей на этом месте сводило счёты с жизнью. Потом, примерно полтора столетия спустя, окно будет надёжно заколочено, а после – и замуровано бесповоротно.

(На самом деле, время создания знаменитой «ротонды» внутри здания, построенного в конце 18 века, достоверно не установлено. По версии, она появилась при перестройке дома в середине 19 века – позже описанных в романе событий. А потому, автор позволил себе некоторую вольность.)

Глава 25. Мельник и ручей

Киев, 1818 год.

Михаил, если по совести, был даже рад известию о назначении в Киев. Он видел в этом только замечательный предлог уехать. Куда-нибудь – подальше от опустошающего разочарования, от светских сплетен, от позора. Он верил, что обязанности службы, знакомство с новыми людьми как-нибудь отвлекут его…

Прибыв на место, Михаил явился к командиру пехотного корпуса, прославленному генералу Раевскому…  Тот был настроен дружелюбно и встретил нового начальника штаба с радушием.

Семье Раевского Михаил Фёдорович был представлен несколько дней спустя после приезда в Киев, в их доме, на званом музыкальном вечере. А там, как оказалось, его ждал сюрприз.

Он прибыл точно к оговоренному часу. В прихожей у зеркала быстро одёрнул мундир и начал было подниматься вверх по лестнице. И тут же, с верхнего пролёта его окликнул радостный, знакомый голос.

– Ба! Братец Рейн! Дружище! Ты ли это!

Он поднял голову. Там, перегнувшись через перила балюстрады, его разглядывал Сверчок – собрат по бывшему литературному сообществу. Михаил мигом добежал наверх и крепко обнял своего недавнего приятеля. Тот вырвался, приглаживая вставшие ежом, густые бакенбарды. Глядя на тщетные усилия несчастного, Михаил насилу сдержался от смеха…

В ту же минуту за дверями объявили:

– Его благородие, Александр Сергеевич Пушкин!

Сверчок ещё раз тронул бакенбарды, и, вскинув голову, решительно вошёл в гостиную. Здесь, нежно облобызав ручки хозяйке, Софье Алексеевне, он с прытью перешёл на барышень. Поэт держал себя с такой непринуждённостью, что, судя по всему, был в этом доме завсегдатаем.

Михаила встретил у порога сам хозяин, Николай Раевский, он и повёл его для представления к дамам: супруге, Софье Алексеевне, и к дочерям – а их в семье Раевских было четверо…

Старшая дама – статная, высокая, с живыми чёрными глазами, сегодня выглядела, как само радушие. Все дочери по-своему оказались хороши. Екатерина, Мария, Елена, София… Он бормотал приветствия и церемонно наклонялся к ручкам, стараясь, чтобы девичьих рук не щекотали пышные усы…

Уж если говорить по совести, то Михаил дамского общества пугался, что часто свойственно военным людям прямой и мужественной натуры. При дамах его пламенное красноречие мгновенно уступало место паузам неловкости, а от кокетливых улыбок и жеманства он конфузился. К счастью, сегодня от него не требовалось много – всего лишь терпеливо слушать и внимать.

Гостей на званый вечер собралось сравнительно немного. Помимо Пушкина и Михаила, присутствовали три офицерские четы, да с ними несколько молодцеватых, неженатых сослуживцев… Последним прибыл уважаемый чиновник городского департамента со всем семейством…

Одна из дочерей хозяина, Мария, присела за рояль. Несколько пьес и полонез Шопена… Ноктюрн… После чего Мария Николаевна исполнила романс, продемонстрировав глубокое и чистое контральто.

Во время паузы всем предложили чай, пирожные и неизменное шампанское. И тут, затеяв светскую беседу, очаровательная Софья Алексеевна ловко направила внимание собравшихся на Михаила. А тем того было и надобно – казалось, что весь город только и ждал приезда молодого генерала.

И вот, уже в который раз, он рассказал про встречу с Бонапарте, об остроумии находчивого Балашова (ту реплику про путь через Полтаву кто-то пытался даже приписать ему). Потом спросили про недавний дипломатический вояж в Норвегию. Михаил, совсем забыл смущение, освоился и, с явным удовольствием, разговорился.

Младшая барышня Раевская, Елена, с виду – мечтательница, спросила о норвежской музыке. Дескать, читала, что простые пастухи играют своим девушкам на флейтах серенады, а их мелодии разносит горным эхом. И Михаил охотно разъяснил – флейтистов среди простолюдинов немного, у них куда распространённей буккехорн, пастушья дудка из козьего рога. Действительно, решившие жениться пастухи, играют на ней для возлюбленных. Их песни трогательны и печальны…

Присутствующие дамы завздыхали.

– Ну да по мне, потомки викингов народ весёлый. Крестьяне любят музыку и танцы. На праздниках у них в большом почёте скрипачи с норвежской скрипкой хардингфеле, – их приглашают и встречают всей деревней. Есть среди них большие знаменитости. Сам я слыхал про некоего Аугунсена, по прозвищу Мёлларгутен – мельник. Мельник! По большей части, музыканты из простых, как и певцы – те с редкостными голосами.

Все подивились сложным скандинавским именам.

– Мелодии у них весьма приятные для слуха. Совсем легки и незамысловаты. Я даже что-то напевал себе потом…

Сказал – и сразу пожалел. Но, оказалось, было слишком поздно. В тот же момент отозвалась прелестница Елена:

– Да вы, должно быть, сами хорошо поёте! Я думаю, у вас красивый баритон.  Пожалуйста! На нашем скромном вечере, что-нибудь этакое на ваш вкус! А Катенька теперь пойдёт к роялю, вот и сыграет аккомпанемент. Прошу вас, генерал!

Его обуял неподдельный ужас.

– Нет, что вы! Я совершенно не пою! Я только скромный слушатель, никак не более! Прошу простить…

– Михайла, ты лукавишь. Господа! Михаил Фёдорович поёт – и превосходно!

Михаил вздрогнул и обернулся, стиснув кулаки.  Каналья Пушкин!

А Пушкин, будучи весь вечер на вторых ролях, явно страдал. Он против собственной натуры, был вынужден держаться непривычно скромно… Зато теперь поэт будто расцвёл:

– Господа!  На наших поэтических собраньях Михаил Фёдорович неизменно пел – гимн и застольную. По части голоса никто даже не брался с ним тягаться. Алин, вы правы, – чудный, редкий баритон. – В прищуренных глазах Сверчка плясали черти…

Все гости чрезвычайно оживились и дружно взялись аплодировать. И Михаил, совсем убитый, поднялся. Екатерина, старшая из барышень, – темноволосая, с гордой осанкой, стояла у рояля. Подождала, пока он робко подошёл.

– Но, право, я не знаю…

Она взглянула на него с загадочной улыбкой, потом сказала ласково и очень тихо:

– А если нам исполнить что-нибудь дуэтом? Но что? А впрочем, вы сегодня что-то говорили про мельника и скрипку… Вы знаете ли «Мельник и ручей»? (романс Ф.Шуберта на стихи Мюллера/ Изюмова – прим.)

В ответ Михаил лишь кивнул с благодарностью.

Она грациозно присела к роялю и, поднимая крышку инструмента, опять взглянула на него. И всё лицо её – глаза за тёмными ресницами, слегка раскрытые в улыбке губы, всё говорило:

– Верь мне.

…Екатерина сыграла аккорды вступления. Потом, закинув голову и снова встретившись с ним взглядом, вступила голосом сама.

– « Где в страданьях сердце навеки замрёт,

Там лилии нежный цветок растёт…»

Юноша-мельник рассказывал лесному ручейку о своей горестной любви.

Возможно, голос Катерины и не был столь силён, как у сестры. Но тембр – невероятно чувственный, проникновенный, взял его за душу. Лесной ручей – красивым чистым баритоном – растроганно ответил…

Глава 26. Доброта есть слабость

Не только искра, но особенное чувство таинства в духовном единении с женщиной, неведомое раньше Михаилу, разбудоражило его воображение.

Теперь он начал часто и охотно показываться у Раевских – вначале вёл беседы с генералом, потом шёл выразить своё почтение барышням. У барышень нередко заставал и Пушкина. Ту каверзную выходку на вечере Михаил конечно же Сверчку простил. Однако часто замечал в себе по отношению к тому досадливое раздражение. Он подавлял его, как только мог, подчёркнуто выказывая дружелюбие…

Все барышни Раевские вели себя при Михаиле одинаково радушно – и в меру сдержанно, и в меру благосклонно. Екатерина тоже, как и все, держалась с ним приветливо – не более, чем остальные сёстры. И – ни намёка, ни малейшего посыла. Сам Михаил испытывал по отношению к Екатерине желание находиться рядом. То было сродни притяжению, противиться которому не было возможности, но более того – и не хотелось вовсе.

Тем временем, в семействе приближалось торжество. Ко дню рождения Софьи Алексеевны, в доме Раевских был назначен бал.

Конечно, Михаил готовился заранее. Заблаговременно распорядился о цветах, с особенным пристрастием выбрал подарок.

В тот вечер он уже собрался ехать в дом Раевских, когда из части, на его квартиру явился адъютант. Тот был хорошим офицером и честным малым, и не позволил бы себе тревожить командира без нужды. Прибывший доложил, слегка конфузясь: наперекор недавнему приказу Михаила о запрещении в дивизии любой физической расправы, и пользуясь его сегодняшним отсутствием, по личному распоряжению полковника Н-ского проводят палочное наказание пятерых солдат.

Взбешённый Михаил, в парадном, по случаю бала, мундире, отправился в расположение казарм. Там, во дворе, застал построенных в ряды с шпицрутенами. К ним уже выводили группу осуждённых…

Выходит, вовремя успел. Бесчинство отменил, потребовал к себе для объяснений полковника Н-ского. Полковник встал на вытяжку. Почти спокойно доложил:

– Солдатики пытались убежать. Иные не впервой, Егоров и Семёнов ранее дважды были пойманы и доставлялись в части. А нынче прихватили из казённого имущества – белья, одёжи, для обмена на базаре, там и попались. Был вынужден примерно наказать, для пресечения в дивизии подобных безобразий. Солдаты нынче сильно распоясались…

– Солдат бежит из армии с нужды, от офицерского битья и произвола. В побегах надобно винить не беглецов, но их начальников, с коих без снисхождения и спрашивать! Пусть бы испробовали какова солдатская-то должность. Поди-ка, морды бить солдатикам не сложно. А чтобы навести по-человечески порядок…

Полковник слушал его с апатичным выражением. Молчал. Казалось, – и зевнул бы. А Михаил, теряя самообладание, ударил по столу:

– Предупреждаю! Чтоб последний раз! Вы слышали – последний раз! Я запрещаю! У меня в дивизии –ни-ни!

Потом взял себя в руки, выровнял дыхание, и твёрдым голосом закончил:

– Узнаю – буду отдавать под суд, не ждите от меня потом помилования или состраданья.

Полковник Н-ской на это ответил, печально посмотрев ему в глаза:

– Я вижу в вас достойнейшего человека, генерал. Однако, доброта – есть ваша слабость, которая способна ввергнуть в пребольшие неприятности. Поверьте мне, как старому солдату. Я много пережил и старше вас…

Он не продолжил спор и просто отпустил полковника Н-ского без последствий. Потом присел было, смочил водой виски… И вмиг опомнившись чуть не опрометью бежал к коляске.

Опаздывал! Решительно опаздывал на бал!

Глава 27. Счастливым быть легко

Судя по плотному обилию нарядных экипажей перед крыльцом, все приглашённые на торжество к Раевским собрались.

В прихожей на ходу стряхнул с себя шинель прямо на руки подбежавшего дворецкого. Тут же услышал сказанное шёпотом, ворчливо:

– Что так замешкались, Михайла Фёдорыч? Негоже-с… Старшая барышня уже справлялися о вас.

Он даже вздрогнул, всё как будто поплыло перед глазами: «Боже мой! Катя! Так она ждала меня!»

Михаил бросился наверх по лестнице. Вернулся. Краснея(!), протянул дворецкому на чай. Тот, подивившись щедрости, присвистнул…

В знакомой зале, ставшей сегодня непривычно тесной, шумной, Михаил Фёдорович поздравил именинницу, и тут же был прощён за опоздание. Затем, немного успокоившись, начал осматриваться, выискивая среди барышень Её…

Дамы, под мягкое шуршанье нижних юбок, изящной грациозной поступью прогуливались в зале. С негромким хрустом раскрывались лёгкие резные веера. Присутствующие кавалеры – по большинству, как он, одетые в военные мундиры. Но есть и штатские…

Екатерина Николаевна в бледно-лиловом платье из муслина, с букетиком фиалок в волосах, и скромной ниткой жемчуга на шее, беседовала с некой пожилою дамой. Он деликатно подождал. Вот, наконец, кивнула, повернулась и отошла. Пора!

Он бросился к Екатерине, с трудом удерживая шаг, приблизился, галантно поклонился, выдавил скомканные извинения. Она кивнула мило убранной головкой, но молчала. Тогда спросил её по части приглашения танцевать. На приглашение Екатерина Николаевна ответила насмешливо и несколько холодновато:

– Вы слишком опоздали, генерал. Все танцы я сегодня обещала. Даже не знаю, чем могу помочь вам.

Встряхнула веером, сощурила глаза, слегка пожала обнажёнными плечами. И – пауза. Смотрела на его мучения с издёвкой и выжидала. А он, герой и офицер, стоял перед девицей наипоследнейшим болваном, позорно заливаясь краской…

Уже через мгновение Михаил взял себя в руки. С достоинством откланялся. Затем, решительно ударил об пол каблуком и развернулся по-военному.

И услыхал отчётливое, сказанное в спину:

– Мазурка. Мазурку я оставила для вас. Смотрите же, не подведите.

И сразу быстрым шагом отошла, бросив в конец обескураженного Михаила…

Мазурку заявили третьим танцем – после вступительного полонеза (Екатерина шла с полковником из штаба), и вальса (вальсировала с Пушкиным –  пронырой, низкорослою канальей! Впрочем, такие мысли недостойны. Отставить! Потому, как так нельзя. Но! Вездесущая вертлявая каналья!!!)

Мазурки уж насилу и дождался.

Она лукаво улыбнулась и кивнула, легко опёршись на руку…

Между фигурами пытался объяснить ей – про адъютанта, будь он так неладен, несвоевременное донесение, полк…

– Я думала, вы не приедете.

(…И что расправы допускать никак не можно, поскольку каждый прецедент…)

– Я думала, вы не приедете.

(…И что солдатики должны быть офицеру, словно…)

– Я думала, что вы…

И встретил её повлажневший взгляд…

– Я. Я люблю Вас.

Сказал – и сам не понял как. И задохнулся.

И вдруг она порывисто и страстно стиснула пальцами ладонь его руки.

Утром, вернувшись на квартиру после окончания бала, он сделал для себя два удивительных открытия. Первое состояло в том, что он был счастлив. Второе – в том, что подлинное счастье совсем простое, а быть счастливым удивительно приятно и легко. Будущее же представлялось для него теперь яснее, чем когда-либо, а всё, что виделось им в будущем, совсем естественно завязывалось с ней.

Сам Михаил готов был ехать свататься к Раевским хоть назавтра. Но, следуя совету Катерины, послушно дожидался следующего торжества. А там, на именинах бабушки, родоначальницы Раевских и Давыдовых, в имении Каменка, куда съезжалась вся обширная родня, он будет принят, как желанный член семейства.

«Михайла Орлов женится! Как? Почему?!» (из письма Пушкина старому приятелю.)

Глава 28. На всём скаку с повозки

Тем временем, в России последних лет правления Александра I тайные общества набирали всё большую популярность. Хотя бесславная история "Ордена Русских Рыцарей" канула в лету и была давно забыта, но… Этот почин нашёл развитие и продолжение в масштабах, о которых Михаил когда-то и не помышлял.

От всяких политических брожений он постепенно отдалился и погрузился в жизненные планы иного свойства. Однако, в кругу новоиспечённых «тайных обществ" о нём отнюдь не забывали. Да что там! Михаил Фёдорович был бы немало удивлён, узнав, как вырастает интерес к его персоне.

Он направлялся в Кишинёв, в Молдавию, чтобы согласно новому приказу, взять на себя командование 16-й дивизией. Сперва он должен был устроиться на новом месте, потом – женитьба, и тогда Екатерина переедет жить к нему. Пока он регулярно отсылал ей письма. Как оказалось, в письмах объясняться легче, и их неспешный эпистолярный диалог стал для него необходимой частью хода мыслей… Он будто постоянно вёл с ней разговоры. Любовь его, начавшаяся с радостного удивления, пережившая волнение и, свойственные всем влюблённым страх и жар, переросла в глубокую и нежную привязанность, а даже и в желание подчиняться женщине. Желание не столько обладать, но ещё более – принадлежать.

По пути следования к месту службы, Орлов заехал в Тульчин, откуда получил довольно неожиданное приглашение от бывших сослуживцев. Конечно оскорбить товарищей неуважительным отказом Михаил не мог. А в Тульчине по случаю его приезда был дан торжественный обед… Михаил никак не ожидал настолько радостного и горячего приёма.

Из письма полковника, командира Вятского пехотного полка московскому товарищу (Тульчин, 1820 г.):

«…Третьего дня же, на собрании нашем в частном доме, привечали мы новоназначенного командующим кишинёвскою дивизией, генерала… А, впрочем, этот господин тебе знаком. Не без усилий удалось уговорить его… Предполагаю, делу Общества это сулит немало пользы. При этом, репутация его в нашем кругу достойная. Ты понимаешь, друг мой, как важны теперь для Общества густые эполеты, ибо союзы сотен благоденствующих подпоручиков имеют меньше веса, чем круг из нескольких полковников и генералов.

Ещё, касательно новопринятого, замечу, что хоть дядья его и делали себе карьеру через цареубийство, сам он для этой должности решительно негоден, в силу мягкотелости. Ну, да и это не беда – отыщутся у нас охотники и к этой службе. Ты вскоре сможешь сделать собственные наблюдения, встретившись с ним на нынешнем московском съезде – туда он будет делегирован.»

Так, только заступив на службу в Кишинёве, Михаил оказался в эпицентре назревающих событий.

Будущий тесть, Николай Николаевич, узнав о связях Михаила с Обществом, мгновенно обратился в ужас. Он сразу же затребовал приезда Михаила для разговора. Тот вскоре посетил Раевского – сам будучи в смешанных и угнетённых чувствах.

Раевский вначале обнял будущего зятя… Потом, взяв его бережно под локоть, будто больного, усадил.

– Михаил Фёдорович, голубчик… Поверьте мне, что вся затея эта может кончиться прескверно. Пре-сквер-ней-ше! Вы, как неглупый человек и офицер, вольны решать за себя сами, но дочь мою Екатерину не губите. А Катя…  Катя любит вас. Какое будущее вы ей приготовляете? А вашим, ещё нерождённым, детям?

Дети. Конечно, дети, да…  Семья. А все эти его наивные мечты о братстве… Однако слово чести и доверие товарищей для офицера…

– Но моё нынешнее положение, генерал! Я уже связан данным словом. Поймите! Пренебрегать теперь оказанным доверием товарищей бесчестно…

Раевский резко встал, скривил лицо и рубанул в сердцах рукой.

–Думать о вашем положении надо было раньше. Теперь от поучений толку мало… Я, впрочем, и не предлагаю вам «пренебрегать». Так вы и не пренебрегайте! Учить вас! Вы же умный человек! Пусть они сами вами и пренебрегнут.

И наклонился к Михаилу:

– Да не тяните с этим долго. Как бы не вышло что-нибудь уже, не дай-то Бог…голубчик.

Вернулся от Раевского уже вконец расстроенным. Потом нахлынувшие радостные хлопоты с женитьбой как будто отвлекли его. Но оказалось – ненадолго.  Всё то, сомнительное, тягостное, так и нерешённое, вернулось, да и накрыло Михаила с головой. Зыбкость и неопределённость состояния внушало ему беспокойство и тревогу. Он был уже лишён возможности как прежде безмерно наслаждаться счастьем в новом своём семействе.

Участливые осторожные расспросы Кати раздражали, усиливая ощущение душевной неустроенности. Ночами, выждав, чтобы Катенька заснула, Орлов всё чаще уходил в свой кабинет, много курил. Обдумывал слова Раевского, сказанные старым генералом на прощание, уже в саду. В тот день отец невесты сам проводил его до экипажа. Как ни старался Михаил тогда не слушать старика – ан нет! Услышал, и запомнил, и запало!

«Подумайте, голубчик, с кем вы пытаетесь лезть на рожон. И кто они такие, окружающие вас? Ежели не негодяи, то глупцы. А то ведь и глупцы, и негодяи. Ну-ка, скажите, сколько между них таких, как вы – при эполетах, выслуженных доблестью и кровью? А? То-то же! Всё больше мелочь праздная, да неудачники, задумавшие невесть что. Наполеончики, алкающие власти! И не дай бог, пустить таких во власть – Европа этакие кренделя знавала. Как же! Дантоны, Робеспьеры, да Мараты! Вот вам пример! Чем завершилась катавасия сия? Молчите? Так я скажу! Кровь и собачья свара – загрызли самоё себя…

А что хотите возразить – всё знаю. Да, есть среди них и достойные честные люди. Не спорю, есть – такие же, как вы – прельщённые высокопарной болтовнёй. Бредом о будущем Отечества. О вынужденной жертве!»

Старик закашлялся сухо и хрипло. Остановился. Взял Михаила доверительно за локоть. Сказал, почти что на ухо, да так, что Михаил невольно вздрогнул: «Как только вы не понимаете, голубчик, что в жертву наперво приготовляют вас!»

К коляске оба подошли в молчании. Однако, уже перед самым экипажем, Раевский неожиданно закончил: «Сообщество людей тщеславных и лукавых есть не товарищество, поверьте мне, а заговор. А заговорщики дружбы не знают. Они самих себя уже подозревают и боятся.»

Сам Николай Николаевич к этой теме при встречах с зятем более не возвращался. Но сказанного им тогда было достаточно.

Михаил счёл разумным дождаться московского съезда. Там, выждав подходящего момента, он выразил желание обратиться с речью. Собравшиеся предвкушали его выступление с интересом. Но оказалось, что подобных заявлений в то время не ожидал никто.

Взмахнув рукой, оратор предложил готовиться к военному перевороту.  Причём – немедля! Для этого создать организацию огромного масштаба! Для полной дезориентации правительства открыть на собранные средства типографию, в целях печатания фальшивых ассигнаций. И прочее…

Среди собравшихся установилась гробовая тишина. Михаил Фёдорович кончил речь, залпом опустошил стакан воды. Немного подождал… Усмешки, ёрзания, демонстративные и сдержанные вздохи. Известные своим былым бесстрашием радикалы только смущённо прятали глаза.

Не встретивши в товарищах сочувствия и понимания, разочарованный, он объявил, что вынужденно порывает с Обществом…

Однако, выпрыгнув на всём скаку с повозки, так чтобы без единой ссадины, нельзя – бывает, что и руки поломаешь. Дальнейшее всё это полностью и подтвердило. Так, следствием его скандального ухода, стал чей-то неподписанный донос. Немедленно был учреждён надзор за экцентричным генералом, как за неблагонадёжным. Начавшиеся неприятности усилились, когда в его дивизии внезапно взбунтовался полк. Полковник тут же обвинил дивизионного командующего в ослаблении дисциплины, пришёлся к месту и его приказ о запрещении наказывать солдат… Михаила, без серьёзных разбирательств, сняли с должности.

Он, с молодой женой и первенцем – сыном Николенькой, отправился на жительство в Москву. В Москве застанет Михаила Фёдоровича и уходящий 1825 год.

…А в это время, в Петербурге, в лейб-гвардии Егерского полка, нёс службу некий честный подпоручик. А звали подпоручика Яков Иванович Ростовцев.

Глава 29. Визит был не напрасен

Наутро Иосифу Ивановичу Шарлеманю доставили послание от Новосильцевой. Та отвечала, что по свидетельству графини Анны Алексеевны, его высокопреподобие, Юрьевский отец-игумен Фотий, с начала Великого поста не покидал обители. Архимандрита ежедневно видели на службах в головном соборе, а по субботним и воскресным дням он самолично причащал и исповедовал. При этом Екатерина Владимировна сообщала о своём намерении ближайшим временем заехать к Шарлеманю…

Иосиф Иванович свернул в тугую трубочку только что прочитанную им бумагу, затем поднёс её к губам и с шумом дунул… Потом почувствовал желание выпить. Он встал из-за рабочего стола и, шаркая, побрёл в столовую. Проверил содержимое буфета. К большой досаде, ни графина с водкой, ни наливок в его когда-то полных закромах не обнаружилось. Тогда, стараясь не шуметь, он, чуть ли не тайком, пробрался в кухню. Там, встав среди осиротевшего хозяйства, угрюмо огляделся. Взгляд Шарлеманя, обойдя шкафы и стол, упёрся в дальний угол. В углу нашёлся цельный, так и не вскрытый ящик. И Шарлемань, едва стряхнув с поверхности скопившуюся пыль, уселся прямо на него.

…«Бургонское». Бильярд. Купец Сапожников.

Несчастный архитектор призадумался и постарался вспомнить – нечто важное… Что-то из слов Сапожникова за столом. Нечто занятное. Про «меру допустимого»? «Ответственность и осторожность». Про совесть… Или не совсем про совесть? Так как же, в точности, купец сказал?

И Шарлемань, закрыв глаза, услышал в голове приятный низкий голос:

«Совесть и страх».

И вновь припомнил, что насчёт рекомендателя Сапожников так ничего и не ответил. «Ответственность и осторожность». Совсем недурственно. И страх. А это даже обнадёживает… Так значит, партия в бильярд?

«А заодно и отыграетесь»…

И Шарлемань со странным выражением лица огладил ящик – запоздалый выигрыш.

– Ну, что же…

Не более, чем полчаса спустя, он, выпив кофея с вчерашними баранками и тщательно побрившись, дал указание нанять извозчика.

Уверенно войдя в прихожую особняка Сапожникова, вручил дворецкому визитку. Довольно скоро Шарлеманю сообщили, что Алексей Семёнович готов принять его в рабочем кабинете.

Сапожников с достоинством привстал из-за стола, кивнул и указал Иосифу Ивановичу на гостевое кресло.

– Я вам рад, господин архитектор. Но не скажу, что сильно удивлён визиту вашему. Ведь Алексей Сапожников абы кому не доверяет. Что вы надумали по моему заказу? Да не тушуйтесь, говорите запросто.

– Простите, Алексей Семёнович, но о работе я скажу немного позже… Теперь я к вам пришёл не за заказом, но за необходимым мне советом…

Лицо Сапожникова выразило удивление, но архитектор вёл себя спокойно:

– Тогда позвольте изложить историю с начала.

(Купец кивнул.)

– Итак… В эти последние недели я оказался вовлечён в необъяснимые и крайне неприятные события. (Он рассказал о первом разговоре с Новосильцевой.)

– Да, я запомнил, вы об этом говорили у нас за завтраком, – заметил Алексей Семёнович.

– Всё так. Но тем же вечером, после её приезда… (Он рассказал о встрече с неизвестным визитёром.)

– И уходя, он намекал на некое содействие по части получения мной новых выгодных заказов.

Сапожников безмолвствовал и терпеливо слушал.

– Узнав о вашем предложении, я был обрадован. Не скрою, это для меня довольно интересно. Но… Ведь я не зря спросил у вас по поводу рекомендателя. Вы не ответили…

Сапожников молчал.

– У вас на завтраке я в первый раз публично объявил о моей твёрдости по части обязательств пред госпожою Новосильцевой. Так вот. Уже на следующее утро после этого… (Он рассказал и о послании с угрозой.) – А ночью… (Стараясь сдерживаться, описал пожар.) – Дальше случилось вовсе непонятно. И вовсе худо.

(Сапожников, ни разу не прервав молчание, дослушал до конца.)

– В полицию мы до сих пор не заявляли… – При этом Шарлемань отвёл глаза и сделал паузу. – Я в вашей совершенной непричастности, любезный Алексей Семёнович, не сомневаюсь. Вы человек с прекрасной репутацией. Но… Может, я могу рассчитывать на… некоторые объяснения?

И тут повисла тягостная пауза. Затем Сапожников поднялся с кресла, достал из навесного шкапчика две стопки и небольшой, уже ополовиненный графин. Налил себе и гостю. Выпил всю водку залпом и снова сел. Потом-таки заговорил, немного наклонившись к Шарлеманю.

– А объяснений я вам никаких не дам.

Тот, взявши было стопку, тут же вернул её назад непочатой. Сапожников продолжил:

– И, тем не менее, ваш нынешний визит ко мне был не напрасен. Я дам вам обещание. – Он выпрямился в кресле, положил на стол ладони. – Езжайте-ка, любезнейший, к себе… Работайте, как сами знаете. Никто вас более не потревожит.

На этом Шарлемань поднялся, молча откланялся и вышел. Хозяин обождал немного, допил остатки водки… После чего швырнул пустой графин об пол. Сказал, вбежавшему на шум слуге:

– Бегом. Немедленно закладывать коляску!

Купец Сапожников подъехал к дому, в котором несколько последних лет квартировал Ростовцев. Заехал через двор к чёрному ходу. Поднялся вверх по лестнице, потом открыл дверь собственным ключом и, миновав короткий узкий коридорчик, вышел к «особому» ростовцевскому кабинету. Ударив со всей силы кулаком по двери (добротной, из цельного дуба), почти вломился…

Здесь обнаружил Якова Ивановича за столом, читающим служебные бумаги. Тот даже с неожиданности вздрогнул. Зять быстрым шагом подошёл к нему, вцепился, и поднял генерала за грудки, едва не опрокинув кресло.

– Ты! Ш-ш-ку-ра! И меня! Меня! Да как ты…

Сапожников был весь багровый и брызгался слюной. С силой швырнул Ростовцева – и тот упал бы, когда б не ухватился за столешницу. Успел.

В отличие от зятя, Яков Иванович стал совершенно бледен.

– Но, Алексей… Пойми.  Я отказать ему совсем – не мог. Орлов… Как мне теперь возможно. Им. Отказывать! Как обьясниться?… Пусть! Но ради сыновей…

Ростовцев сел. И вдруг, прикрыв лицо руками, стал горько и неприлично плакать. Сапожников присел поодаль и терпеливо ждал, пока Ростовцев несколько подуспокоился.

– Орлов с неделю появлялся у меня. Потом, когда вы с архитектором не сговорились… Я на дальнейшее содействие не согласился. Клянусь тебе! Ко мне он больше никогда не обращался. А значит, нам и волноваться не о чем.

Сапожников ударил по столу.

– Как это не об чем? Ты же меня втравил! Кто мне с настойчивостью сватал Шарлеманя? А?  Так знай – твой Шарлемань ко мне сегодня заявился. Ему грозили, а недавно на квартире и пожгли.

– Я знаю. Ездил мимо – видел.

– Знал! Видел! И молчал! А архитектор нас подозревает. Он же не глуп. Представь, потребовал каких-то объяснений.  При том, мерзавец, вспоминал полицию… – Сапожников вздохнул. Путаясь в пуговицах, расстегнул одёжу. – Ну, а меня связать с тобой совсем не сложно. Там – напрямую ниточка к Нему. Глядишь – все трое и завязаны. – Купец достал платок и промокнул лицо. – Орлов ведь будет продолжать, упорствовать. А после вздумает что-нибудь вовсе этакое… Вмешается Екатерина Новосильцева. Вмешается! А при её-то связях, Яша! Чуешь? Рухнем! Как рухнем, господи! Костей не соберём! – Он посмотрел прямо в глаза Ростовцеву: – И даже не надейся, Яшка. В былые времена и твой Орлов ходил в любимцах императора. Чем всё закончилось – сам знаешь. Дружба с властителем – вещь ненадёжная, ибо имеет склонность к перемене.

Ростовцев встал из-за стола, прошёл к окну. Открыл. Вдохнул весенний влажный воздух. Закашлялся. Заговорил с Сапожниковым, даже не обернувшись:

– Пусть, Алексей, ты прав. Я виноват. И как мне быть теперь? Может, велишь идти до Александра Христофоровича с доносом? Да после этого меня не станут принимать в порядочных домах! А там и прошлые грехи припомнят. Ведь не отмоюсь до седых волос!

Сапожников с досадою махнул рукой.

– Да я тебя не посылаю к Бенкендорфу. Яша! А только надобно поговорить с Орловым. Ну хочешь – я с ним сам поговорю. Ты, поди, знаешь, где он нынче обретается?

– Предполагаю.

– Предполагаешь?

– Ну… Думаю, почти наверняка. Он говорил мне, где его искать. Да я к нему не ездил.

– Вот нынче вечером и навестишь. Отправимся попозже. Поедем вместе – к десяти часам. Сейчас уйду, а к вечеру опять заеду. Ты будь готов. Не пей, смотри! Нам нынче требуется здравомыслие.

В тот вечер Алексея Семёновича непреднамеренно опередили. Так, незадолго до его повторного приезда, в квартиру Якова Ивановича Ростовцева нагрянул куда менее желанный визитёр.

Глава 30. Престранное событие

Холодным зимним утром 12 декабря 1825 года Яков Ростовцев, адъютант генерала Бистрома, подпоручик лейб-гвардии Егерского полка и член Северного общества, явился в дом Алексея Сапожникова. Ростовцев был в крайне взволнованных чувствах…

Он ехал из Аптекарского переулка, с квартиры Карла Ивановича Бистрома, где проживал тогда совместно с князем Оболенским, поручиком, старшим адъютантом генерала. Евгений Оболенский, с которым Яков часто проводил часы досуга, входил в число вождей готовившегося в эти дни военного переворота.

Ростовцев, скинув прямо в комнате чуть тронутую снежной крошкой, тяжёлую шинель, уселся на диван.

– Ну всё, теперь они не остановятся. Надеялся. А тут… Теперь уж точно нипочём не обойдётся. Сегодня все доверенные офицеры из полков съезжались совещаться у Евгения. Ждут только назначения переприсяги, да далее команду к заварухе. При сём заявлен план – идти с гвардейцами на штурм дворца, пленить с семейством цесаревича, а остальные силы подогнать к Сенату.

Брови Сапожникова резко поползли на лоб… А Яков продолжал, захлёбываясь:

– При этом по сей день нет ясности, да и доверия между собою мало. Однако отступаться не намерены, при том согласны допустить кровопролитие. Рылеев подготавливает некоего цареубийцу, из отставных. Поверь мне, Алексей, может начаться страшное. Мне уже всяко никуда деваться… А ты бери жену, детей и уезжай куда-нибудь подальше из столицы – пока ещё не полыхнуло! Да не тяни!

Сапожников огладил бороду и, помолчав с минуту, рассудительно ответствовал:

– Не страшен нищему пожар – котомку взял и побежал… Глупец ты, Яшка. Ежели сильно полыхнёт – везде накроет. Как говорят – в большой избе искра проказлива… А у меня в столице Дело. Только и ты, свояк, не торопись паниковать. Тебя идти с бунтовщиками силой не неволят. Есть время – откажись.

Ростовцев застонал.

– Да кабы это было просто, Алексей! Я состоял всё это время в Обществе. Что из того, что я в последнюю минуту не пошёл? После прознают и найдут, как заговорщика. А ежели… Ну, то есть, если при другом исходе… Тогда меня почтут за труса и предателя. Хотя другой исход… С теперешним раскладом маловероятен. Расклад уж больно ненадёжен.

Сапожников слегка наморщил лоб. Потом спросил – хотя и с осторожностью:

– Скажи, на чём сегодня сговорились?

Ростовцев положил вспотевшие ладони на колени.

– Сперва решили объявить солдатикам, что новая присяга, дескать, незаконна. Что Император Константин не отрекался, а вместо этого был отстранён насильственно – задержан на границе и захвачен, чуть ли не в кандалах. Авось, солдатики на это поведутся.

– А что сам Константин?

– Что Константин? Да Константин, по слухам из Варшавы нос не кажет. Боится до смерти, что тут его придушат, как раньше батюшку. Проклятие семьи. То бишь, теперь он всяко царствовать не будет.

– Забавно. Но ведь тогда после ареста Николая начнётся, не дай Бог, безвластие и произвол. Неуправляемость! Как этакую кашу заваривать не боязно? Безумцы! – Купец встряхнул тяжёлой головой и удрученно обратился к Якову: – Эх, Яшка, где была твоя башка! – Потом недобро усмехнулся:

– Ах, да ведь ты у нас поэт. Ты же у нас возвышенной натуры! Помнится, давеча принёс мне альманах… Как бишь его? «Полярная звезда»! С большим своим стихотворением. А сам-то весь от гордости так и светился.

– В этом уж точно нету ничего дурного.

– Ага. Напомни, что ты там насочинял? Поэму! «Минин»!

Яков обиженно поправил:

– Моя поэма называется «Пожарский».

– Ну ежели «Пожарский» – это дело! «Пожарский», видишь ли…

– Всё насмехаешься. Зачем ты этак? Поэма не настолько и дурна.

– Да баловство это. Все эти ваши романтические бредни. Прогресс, либерализм. Европа! Теперь любуйся, до чего вас довели… Безумцы! – Сапожников в сердцах ударил по столу.

Яков растерянно моргнул, потом подумал и всё же робко возразил:

– Пусть так, однако в Обществе ещё остались здравомыслящие люди. От этого и разногласия. Иные господа колеблются. Был план попробовать воззвать к правительству для возбуждения серьёзных опасений в государе. Дабы, узнав о многочисленности тайных обществ, он сам подвигнулся на дарование свобод, боясь возможности грядущих выступлений.

(Сапожников, не сдерживаясь, в голос рассмеялся.)

– Напрасно ты не веришь, Алексей. А я слыхал, что собирались выдвинуть некоего добровольца, способного на хладнокровное пожертвование собой. Дабы он сам пошёл к властям, раскрыть про заговор. Но так, чтоб после никого не выдать, хотя бы и под страхом смерти. – Яков вздохнул. – Впрочем другие – большинством – склонились к самым радикальным действиям. Чую, грядёт гражданская война…Что ожидает бедную Россию! Подумать страшно!

Тут он запнулся, с удивлением обнаружив, что Алексей уже не слушает его. Тот, судя по всем признакам, ушёл в себя…

Впрочем, купец довольно скоро поднял голову, и посмотрел на Якова внимательно, но как-то очень странно.

– Конечно, тюфяки вроде тебя, и в «русскую рулетку» не играют… Но это – шанс. И ежели его использовать немедля…

Последующие несколько часов никто из них не выходил из кабинета, там же обедали… Простились вечером – почти в слезах, обнявшись, при этом старший младшего благословил.

А в девять вечера, 12 декабря произошло престранное событие…

Часть 31. Я этого тебе не позабуду

Великий князь Николай Павлович в те дни практически не покидал дворца. Он, всё ещё с надеждой, ждал манифеста из Варшавы, от Константина. Тот в письмах выражал свою позицию с определённостью, однако манифеста с отречением не присылал. Дворец наполнило гнетущее оцепенение, зыбкость создавшегося положения пугала…

Тем вечером, примерно к девяти часам, Николаю Павловичу сообщили, что прибыл адъютант от генерала Бистрома, командующего гвардейскою пехотой, с пакетом для него – и непременно в собственные руки. Великий князь тут же затребовал пакет и приказал доставившему задержаться, на случай надобности срочного ответа. Однако, вскрыв послание и наскоро прочтя, великий князь затребовал к себе и самого «посланца»…

Того, а им был наш двадцатилетний большеглазый подпоручик, немедленно ввели в апартаменты. Ростовцева трясло как в лихорадке, он сделался весь бледен, лоб молодого человека сильно взмок. Николай Павлович подвёл его к дивану и усадил, а сам устроился чуть поодаль.

– Ваше Императорское Высочество, – с заметным заиканием проговорил Ростовцев, (слова давались ему с ощутимым трудом) – я умоляю вас не принимать меня за низкого доносчика, поскольку я движим токмо любовью к нашему Отечеству и моей преданностью вам.

Великий князь, которому тогда едва минуло тридцать лет, – худой, подтянутый, известный некоторой жёсткостью в обычном обращении, – взглянул на подпоручика почти отечески.

– Ты написал мне личное письмо. С письмом я ознакомился и вижу в нём твоё стремление предостеречь меня… Тогда скажи, насколько сведения, тобой изложенные, достоверны?

За этим пылкий юноша поведал будущему государю, что при общении с товарищем по службе, он часто слышал рассуждения о воспрепятствовании Николаю Павловичу к царствованию, однако же питая к сослуживцу дружеские чувства, пытался не воспринимать серьёзно слов его. Но этим днём, прибыв на место их совместного квартирования к обеду, он обнаружил там порядка двух десятков офицеров разных полков. При появлении его, все, осторожничая, замолчали, однако он успел услышать сказанные ранее обрывки фраз. Услышанное вызвало в нём ужас. Мгновенно осознав, что прежние суждения его товарища были не праздны, и вообразив себе размеры грядущих бедствий, промучившись необычайно, принял он решение своё…

– Я знаю о готовящемся возмущении, и знаю также, что сигналом к оному послужит новая присяга.

Тогда Великий князь спросил Ростовцева, сможет ли он назвать главных зачинщиков и перечислить имена и звания особенно опасных из смутьянов.

Тот отвечал, что дерзкое преступное брожение задело многих, но точно никого назвать не может, единственно из опасения ошибочно оклеветать.

На это Николай Павлович только вздохнул, однако  не настаивал. Сказал:

– Возможно, что тебе, в действительности, известно более. Однако ты считаешь для себя бесчестьем предавать огласке имена. Ну так не называй их. Тем сохраним между собой доверие, друг мой.

На это подпоручик, приложив к груди ладонь, со всей горячностью ответствовал:

– Я написал, что, если воцарение ваше произойдёт в спокойствии, прошу казнить меня, как недостойного за дерзость и обман мой. Но если страшные мои предположения – правда… Тогда прошу лишь одного – дозволить с честью умереть за вас.

– Ах, друг мой, коли будет суждено нам смерть принять, так и погибнем вместе!

При том Великий князь порывисто прижал к себе Ростовцева…

– И знай, что этого я никогда тебе не позабуду.

Он обнял подпоручика ещё раз.

– Отныне, я – твой друг. Да укрепит Господь наши терпение и силы.

Они расстались и, в ближайший час, Николай Павлович направился в апартаменты Александры Фёдоровны, жены своей.

Великая княгиня, в прошлом, – принцесса Фредерика-Луиза-Шарлота-Вильгельмина, она же – Лоттхен, пребывала в своём будуаре, одна, уже начав готовиться ко сну…  Она сидела против зеркала в простом капоте и ночном чепце, умащивая личико цветочной мазью. Муж подошёл к ней сзади, обхватил за плечи и тронул поцелуем лоб. Она с улыбкой запрокинула лицо своё. Супруг прижался к жениной щеке щекой и сильно, даже больно стиснул её плечи. Лоттхен, заметив в муже напряжение, вся сжалась…

– Не знаю, что сказать тебе, дружочек мой… Что ждёт нас в скором будущем? И будем ли мы живы… Пообещай же мне быть мужественной. И если будет скорбной участь наша, пообещай, что встретишь смерть с достоинством.

Она молчала, сдерживая слёзы, словно в оцепенении. Николай Павлович взял её маленькую руку, с чувством и нежностью поцеловал – и вышел.

Позднее Александра Фёдоровна запишет в личном дневнике:

«Той ночью Николай ушёл, оставив меня в опочивальне наедине с собою. Долго проплакав на постели, в полном бессилии уснула я. Во сне являлась матушка. Наутро я услышала от горничной, что в забытьи несколько раз кричала. На следующую ночь решилась спать с детьми. Sacha много капризничал, после спал плохо, беспокойно. Сама я, вместо сна, только молилась, в тревогах ожидая утра.»

Ростовцев, выйдя из дворца, сразу поехал на квартиру. Застав там Оболенского, сказал ему о нынешнем своём поступке, и что пытался лишь препятствовать кровопролитию и никого из Общества не выдал. С тем, в доказательство, отдал Евгению и черновик письма. Евгений Оболенский в серьёзном замешательстве тут же отправился к Рылееву. Рылеев, выслушав, только пожал плечами:

–Значит, теперь необходимо действовать и непременно… Менять наш план для Общества уже непозволительно!  Единственно возможное решение – выступать.

…Все следующие дни после разгрома на Сенатской в столице шли поспешные аресты. Власть скрупулёзно забирала всех, кто был, по подозрениям, причастен к Тайным обществам. Как оказалось, первые отправленные в крепость, довольно скоро начали сдавать оставшихся. Уже немного значило и местонахождение во время бунта, и нынешнее пребывание тех, кого назвали бывшие товарищи.

Нередко на допросах, в показаниях арестованных, упоминалась и фамилия Ростовцева. Но всякий раз допрашиваемого решительно и с явным раздражением прерывали…

Глава 32. Особенно опасный

А с Михаилом вышло непристойно, стыдно. За ним пришли через неделю после выступления на Сенатской – пришли в Москве, прямо на рауте в доме кузины, графини Анны Алексеевны…

Екатерине едва хватило мужества и силы, чтобы держаться, сохранив достоинство. Жена шла мимо расступившихся гостей следом за мужем, с высоко поднятою головой. И только выйдя из особняка, уже перед казённым экипажем, она позволила слезу себе. Катя стояла в наскоро наброшенном салопе, и долго вглядывалась вслед ему… Шёл снег, густая темнота зимнего вечера слегка рассеивалась светом фонарей, а задник отъезжающего экипажа терялся в сумерках и быстро исчезал из виду…

Екатерина больше никогда не посещала этот роскошный, некогда гостеприимный дом.

…Вскоре особняку графини Анны Алексеевны окажет честь приехавший на коронацию Николай Павлович, прозванный «Успокоителем Отечества». В честь императора устроят фейерверк, по грандиозности букета не знавший равных.

А Михаила привезли в столицу, где заключили в Петропавловскую крепость, в одну из камер Алексеевского равелина. Вначале комендант – уже старик, меланхоличный одноногий генерал, привычно изучив бумаги, назначил конвоиром некого полковника и поручил тому дальнейшее сопровождение арестанта.

Полковник, столь же апатичный, и, судя по наружности, – серьёзно пьющий, неспешно завязал глаза прибывшего чёрным платком и проводил того до Алексеевского. Там, молча, безо всяких объяснений, снял с него платок и, обыскав, оставил Михаила на попечение дряхлого майора-шведа, начальника равелина. Последний, шаркая, отвёл его до камеры, со скрежетом закрыл замок ключом и удалился.

Михаил Фёдорович огляделся в крошечном пространстве под выбеленным низким потолком. Шершавые пупырчатые стены были покрыты свежей краской. В углу стояла узкая кровать с матрацем, двумя подушками и тёплым одеялом. Стол, стул. Выступ кладки кирпичной печи, топившейся из коридора. В углу, сироткой, – деревянная параша.

Он подошёл к прямоугольному зарешечённому окну. В окне увидел крепостную стену… Сел на кровать.

Ну что ж… Могло сложиться и намного хуже. К счастью, покамест обошлись без кандалов. Что обнадёжило. А так, условия были вполне терпимы, особенно для боевого офицера. Чисто. А главное, что здесь и сухо и тепло.

Когда-то Михаилу приходилось слышать о страшных казематах крепости, прорубленных прямо под невскою водой… Где стены были сплошь покрыты плесенью, а свечи гасли в затхлом воздухе. А здесь сравнительно неплохо. Теперь осталось подождать первых допросов…

Прошло несколько дней. За ним не приходили. Ефрейтор, приносивший пищу, на обращения Михаила не отвечал. Мало-помалу множилась тревога. И, как он ни бранил себя за малодушие, – тревога, всё одно, росла.

В один из дней, когда его вели с прогулки (из внутреннего дворика с крошечным садом и выложенной из булыжников дорожкой в несколько шагов), увидел выводимого Рылеева – тот содержался так же в Алексеевском. Тогда, впервые, от неуправляемого страха перехватило дух. Всё просто. Он находится в тюрьме с особенно опасными преступниками. А значит, он и сам считается особенно опасным. Таким, каких могут вполне и без допросов… Без проволочек… По специальному распоряжению, и сразу же…

Стал по ночам бояться спать. Чтоб не свихнуться раньше времени, он будто разговаривал с женой, своею Катей. Делился страхами, и тут же утешал её, опять выдумывая объяснения происходящему. Затем учил жену, как надобно воспитывать Николеньку. Потом, под утро, всё же засыпал, по-прежнему никем не потревоженный.

Дни в одиночной камере тянулись невозможно долго. Прошла всего неделя заключения, а Михаил стал путаться в прошедших днях. От неизвестности совсем сдавали нервы.

Так он дождался и кануна декабря. И наконец, 29-го числа, – в час, неурочный для тюремной трапезы, ключ вставили в замок и энергично повернули.

Глава 33. Любые средства хороши

Он вскочил на ноги и спрятал руки за спину, дабы не обнаруживать внезапную неуправляемую дрожь. Почувствовал, как липким потом покрывает спину. Ждал всякого – хорошего меньше всего. Однако…

Дверь отворилась, и вошёл Алексей Фёдорович – в мундире генерала лейб-гвардии Конного полка. Он резко скинул головной убор и простёр руки, готовые к объятию.

– Михайла! Братушка!

Михаил упал в объятия брата и… заплакал. Алёша гладил Михаила по спине, и тихо бормотал себе под нос: «О, господи…»

Алексей Орлов примерно отличился во время подавления восстания – он вывел против заговорщиков свой полк в защиту новообъявленного государя. Николай Павлович его заслугу оценил и Алексей Фёдорович сразу вышел в фавориты. Теперь ему, единственному, в виде исключения, позволили свидания с младшим братом в крепости.

Братья, обнявшись, сели на кровати. Алёша подождал, пока Михайла малость успокоится.

– Щадить тебя пустыми утешениями я не стану. Не до того теперь. Скажу, как оно есть: пока всё очень скверно.

Взглянул в опухшее лицо. Отвёл глаза…

– Николай Павлович – насколько был напуган, ровно настолько нынче и разгневан.

– Но я-то здесь при чём? Алёша! Я совершенно отошёл от …этого всего. Причём, когда ещё! Я тихо и спокойно жил себе в Москве с семейством. Ведь ты сам это знаешь. Да я уже почти забыл про давнишние связи с обществом.

– Ты-то забыл, а Николай припомнил – сразу после мятежа. Назвал тебя одним из первых. А всё твои забавы, «тайные общества», масонство, рыцарство. Вот! Наигрался!

– Пустое! Это всё пустое!

– Раньше бы так говорил. Впрочем, и это не всё. Есть сведения намного хуже. Так вот.

Алёша помолчал, потом взглянул в глаза растерянного Михаила.

– Такая штука, Мишенька. Показывают на тебя…

Тот мигом вскочил на ноги и взвыл осипшим голосом:

– Что?!

Алексей Фёдорович многозначительно кивнул:

– Важней, не что, а кто. Против тебя свидетельствует князь Трубецкой. Князь Трубецкой… Как выяснилось, заговорщики избрали его на время мятежа диктатором. Да он же написал в Москву тебе.

Михаил, опустив голову, мрачно молчал. Брат его, не спеша и обстоятельно, продолжил:

– В письме тебе было поручено возглавить власть в Москве после восстания. – Алёша сделал небольшую паузу и горько усмехнулся: – Ну не иначе, как Дантон с Маратом! Письмо отвёз из Петербурга доверенный посланник, некий Свистунов, корнет. Ты знаешь ли его?

Михаил Фёдорович застонал.

– Корнет у меня был. Только письма я от него не принимал. Поверь мне! Только взглянул и тут же передал обратно. Да посоветовал немедля сжечь бумагу. Более я никого от них не видел.

– Я верю. Корнет послание сжёг, и заявил, что содержания не знает. Мальчишка на допросах держится достойно. Таких, как он, уже немного между арестованных, это сейчас. А что там будет дальше…

– Но князь Сергей? Как мог? Зачем это ему?

Тогда вскочил Алексей Фёдорович и нервно заходил по камере.

– Зачем? Затем, что бывшие твои друзья теперь друг в дружку пальцами едва не тычут! Сами себя торопятся перекричать! Герои! А потому как не под маменькиной юбкой и не за спинами бесстыдно замороченных солдатиков. Да и кому охота отвечать за общие грехи поодиночке? Обидно-с! Вот так и тянут за собой компанию побольше… Ха! Притом, отчаянно завидуют какому-то хитрюге-подпоручику… – Он сел, передохнул, потом продолжил, со значением понизив голос: – Об этом никому не велено распространяться, но…

Он рассказал историю Ростовцева, сдобрив рассказ едким сарказмом комментариев. Затем придвинулся поближе к Михаилу и перешёл на деловитый тон:

– Покамест буду приходить к тебе. Надо решать, как выбраться из этой каши. Для нас теперь любые средства хороши. Будем придумывать письмо для государя. Открещиваться! Отпираться от всего! Как выйдет, безо всякого разбору!

– Я русский офицер…

Алексей Фёдорович истерично засмеялся и резко перебил:

– Ещё не наигрался в благородство, братушка? Могу прямо сейчас уйти! Ну? Что?

Брат Михаил молчал. Алёша продолжал с горячностью:

– Ты хочешь выбраться к жене живым? А может лучше сделать маленького сына отродьем висельника? Да под тебя готовится верёвка!

Тот только сгорбился и безнадёжно опустил лицо…

– Я попросил прислать тебе бумагу, чернил, перо. Получишь нынче же. Обдумай. Завтра опять сюда приду.

С тем Алексей поднялся и направился к двери. Вернулся, быстро поцеловал в затылок Михаила. Затем, уже не оборачиваясь вышел…

В ближайшие несколько дней они составили и изложили на бумаге объяснительную исповедь. О том, как некий офицер – в силу незрелости годов и начитавшись вздора из французских книжек, увлёкся безрассудными мечтами. О том, как он придумывал нелепые затеи, даже не представляя себе их последствий. Но позже, осознав всю гибельность и несомненную опасность для Отечества забав сиих, раскаялся. Тогда он захотел предостеречь от безрассудности своих заблудших сослуживцев. К несчастью, многие из них упорствовали. Он с состраданием смотрел на молодых людей, что одурманили себя неисполнимыми мечтами. И после, горько осознав тщету своих усилий, оставил их, всецело погрузясь в дела семейства.

Послание передали в следствие. Вскоре, для проведения допроса в крепость приехал лично Бенкендорф. Граф Бенкендорф, выслушав те же объяснения, задал вопрос – что помешало Михаилу заранее донести на заговорщиков, будучи осведомлённому в их планах?

Вопрос, хотя и был довольно предсказуемым, его смутил. И Михаил непозволительно доверчиво ответил:

– Теперь легко сказать, что должно было донести. Теперь, когда уж все известно и преступление совершилось. Но ранее, когда была, пусть слабая надежда, как мог я не оставить шанса и с тем не отложить на некоторое время донесение. К несчастию для всех, тяжкие обстоятельства созрели прежде их замыслов. Вот отчего они теперь пропали.

Николай I, чуть не прорвал пером бумагу, подчёркивая, из записанного Бенкендорфом, про «обстоятельства», да «слабую надежду»… А над «несчастием» пририсовал забором восклицательные знаки. Потом, в сердцах, потряс бумагой, показывая Алексею Фёдоровичу запись допроса. Старший Орлов, без слов, пал на колени и пополз, пополз за государем…

Николай Павлович был злопамятен. Но и наоборот – он обладал редкостным свойством помнить дружбу…

Спустя немногим больше полугода, за потерявшим всякую надежду арестантом отправили тюремный экипаж с сопровождающим фельдъегерем.

Везли его в Калужскую губернию, в село Милятино, в почти заброшенное им поместье…

Глава 34. В тяжёлых обстоятельствах

В это имение, полученное им в наследство от отца, Фёдора Григорьевича, Михаил наведывался редко, всецело положась на ежегодные отчёты старосты. Село при этом тихо приходило в запустение…

С долей опаски он присматривался из окна к месту назначенного проживания. Подпрыгивая на дорожных кочках и камнях, экипаж приближался к господскому дому. Дом – деревянный, двухэтажный, с покрытыми облупленною краской громоздкими колоннами, внушал уныние. Затем, уже при близком рассмотрении, он с удивлением узнал в окне знакомые по прежней жизни занавеси…

Перед воротами он выбрался из экипажа, в сопровождении фельдъегеря прошёл к крыльцу, и там, уже один, поднялся по щербатой лестнице. В тщательно прибранной, заботливо обставленной прихожей, были слышны – из дальних комнат – звуки фортепиано. Взглянув на выбежавшую к нему навстречу горничную, прижал палец к губам и, передав ей плащ, вошёл в гостиную…

Посреди комнаты, за инструментом, спиной к нему сидела Катя. Сын находился рядом с ней – он бы усажен на коленях матери. Она, склонившись головой к уху ребёнка, негромко пела, а мальчик, покачивая в такт мелодии головкой, подпевал.

– «Где в страданиях сердце навеки замрёт…»

Он не ошибся. «Мельник и Ручей». Конечно! Михаил закрыл лицо руками. «Для вас. Для вас одних. Вся жизнь моя. Всё, что смогу…»

Прервав игру, Екатерина резко обернулась. Сын, с любопытством повернулся вслед за матерью. И Михаил всем телом вздрогнул…

– Папенька!!!

Потом втроём сидели на полу – обнявшись, обмениваясь лихорадочными поцелуями. И снова плача… Он даже и не представлял жену такой – заплаканной, дрожащей девочкой, целующей руки ему. Потом уж долго не могли наговориться…

Их сельский быт как будто стал налаживаться. Годом спустя, Екатерина родила дочь, Аннушку. За несколько месяцев до этого, будучи на сносях, она наведалась в Москву на проводы младшей сестры, Марии. Мария Николаевна, не посчитавшись с волей их отца, отправилась в Сибирь к супругу, князю Волконскому. На проводах Екатерина видела и Александра Пушкина… Сам Михаил сопровождать жену не мог – он жил в имении с условием безвыездного проживания.

Помещик вышел из него неважный, а все его затеи прогрессивного хозяйствования проваливались из-за упрямства плутоватых старост да саботажа местных мужиков.

Он попытался было обустроить школу для крестьянских деток. Опять беда – наставники, выписанные из Москвы за неплохое жалование, все на поверку оказались пьяницы, и Михаил, уставший их менять, махнул рукой, отдавши всё на откуп местному батюшке…

Так что, по правде говоря, Милятино при нём не процветало.

Однажды в гости к ним приехал тесть – заметно одряхлевший Николай Раевский. Пока гостил, старался быть подольше с внуками, на коих не нарадовался. Перед отъездом он уединился с Михаилом, похлопал зятя по плечу:

– Вижу, что Катя счастлива в семействе. Да ведь и ты нам как родной… И дети, дети-то уж до того премилые! Но положение ваших дел неважно, а в деревеньке бедно и пустынно. А впрочем – главное, что вы здоровы…

Несколько месяцев спустя, отца Екатерины Николаевны не стало.

Вдове достались в качестве наследства лишь долги, и Софья Алексеевна осталась вместе с младшей незамужней дочерью практически без средств к существованию. Не видя около себя себя друзей, когда-то многочисленных, она попробовала обратиться к Пушкину. И тот, откликнувшись на зов, проникся неподдельным состраданием.

Поэт решил походатайствовать за Софью Алексеевну перед графом Бенкендорфом. С тем написал ему проникновенное письмо – о том, что госпожа Раевская, вдова почтенного сенатора, прославившего своё имя на войне с Наполеоном, находится в столь несчастливом состоянии, что попросить за неё некому, помимо только Александра Пушкина. Что все члены семьи её либо отправлены в изгнании, либо почти разорены. Что госпожа Раевская просит престол о назначении ей пенсии, дабы спасти от нищеты себя. И что надеется увидеть в графе Бенкендорфе отзывчивого человека и воина – скорее, чем государственного мужа.

Голос поэта был услышан. А вскоре Софье Алексеевне назначили пожизненную пенсию, равную жалованию покойного супруга. Вдова сначала продала имение и выплатила все долги, а после вместе с дочерью Еленой навсегда покинула Россию, найдя приют в Италии…

Кате доставили прощальное письмо сестры перед отъездом за границу. Прочтя его, она закрылась в спальне и долго, горько плакала. Родительское тёплое гнездо, внушавшее ей издалёка чувство покойной защищённости, было теперь разрушено. Разорено… И осознание необратимости произошедшего, вдруг сделало её, сильную женщину, почти беспомощной.

Потом, взяв себя в руки, Екатерина принялась за воспитание детей – причём с удвоенной энергией. В этом уже была насущная  необходимость.

Николенька подрос  достаточно для получения надлежащего образования. Но здесь, в Милятино, кроме уроков матери, иных возможностей для обучения подростка не было. Беда скрывалась далеко не только в этом. Екатерина всё отчётливей осознавала, что будущность её детей туманна, а положение в обществе будет для них утрачено и навсегда…

Михаил не без тревоги наблюдал, как явственно меняется характер обожаемой супруги. Екатерина стала скрытной, даже жёсткой. Не утруждаясь объяснениями с мужем, она кому-то посылала письма. А получив (и не всегда) ответы, жена лишь сильней замыкалась в себе. На все неловкие попытки его участия, тревожные расспросы, она, по большей части, реагировала холодно. И Михаил, промучившись предположениями, решился на тяжёлый разговор.

Беседа, как и следовало ожидать, сложилась далеко непросто.  Он, никогда не слышавший от Кати упрёков за их нынешнего положение, был сражён. Всё, что так долго сдерживалось в глубине душе её и подавлялось эти годы, – в миг хлынуло потоком. Конечно, он и сам осознавал, догадывался, что жена страдает. Но слышать это – сразу, и вот так…

Он обещал ей предпринять шаги. Какие – представлял себе довольно плохо. Впрочем, серьёзно поразмыслил и потом… Потом решился – но в последний раз, –  и снова обратился к брату.

Алексей Фёдорович, приближенный к государю, уже произведённый в графское достоинство, был на заре своей дипломатической карьеры. Он, получив письмо от сосланного брата, воспринял его просьбу со всей серьёзностью. И, незадолго до отъезда за границу, почти чудесным образом, успел помочь.

…Михаилу – для воспитания и обучения сына – было позволено переселение в Москву. И даже с некоторой вольностью в передвижениях, конечно с предварительным уведомлением полиции…

Месяц спустя семья перебралась в Москву, наняв приличную, но скромную квартиру в доходном доме. Как будто всё образовалось, и жизнь опять вполне наладилась. Так минуло ещё немного лет. Затем пришло печальное известие.

Брат – Фёдор Фёдорович, несчастный младший брат. Славный герой Бородина и одноногий инвалид…

По окончании войны Фёдора Фёдоровича произвели в полковники, хотя, конечно, он уже был не в строю. Последующие, отпущенные ему годы брат занимался прожиганием жизни. Став страстным игроком, любителем попоек и кутилой, Фёдор довольно скоро влез в долги. Те множились и стали непосильными. Фёдор пытался пару раз стреляться – отделался увечьями. И в том не повезло. В конце концов, от неуёмного существования своего он всё-таки преставился…

Сделавшись, согласно воли брата, основным наследником, Михаил получил  кредитные бумаги Феди и впал в отчаяние…

Нет, если бы он мог – он заплатил бы, и тем бы сохранил единственное братнино имение. Но в нынешних тяжёлых обстоятельствах…

Крепко подумав и поговорив с Екатериной, решился Михаил отправиться к двоюродной сестре своей, дочери дядюшки, Владимира Григорьевича. А та, после трагической потери сына, жила совсем одна в своём имении.

Михаил Фёдорович, взяв с собой Николеньку, последовал в Отраду.

Спустя неделю после этого визита, в «Московских ведомостях» появилось извещение:

«С прискорбием оповещая о кончине родного брата моего полковника Федора Федоровича Орлова, я, нижеподписавшийся, объявляю, что отказываюсь совершенно от оставшегося после него имения и, не будучи намерен вступить во владение им, предоставляю оный на уплату долгов его…

Отставной генерал-майор Михаил Федоров сын Орлов».

Глава 35. Тот, кто оказался рядом

Апрель 1834 года. Санкт-Петербург.

В этот же день, по возвращении Иосифа Ивановича от Сапожникова, уже после обеда, в дом архитектора приехала Екатерина Новосильцева. Заказчица желала оценить плоды его трудов, а также получить некоторые объяснения по поводу письма.

Шарлемань разложил перед ней чертежи и эскизы – она их рассмотрела и одобрила, почти без замечаний. Затем спокойно повторила свой вопрос касательно письма. И архитектор, осторожно выбирая нужные слова, начал рассказывать.

Пересказал в подробностях, насколько помнил, давнишнюю беседу со странным посетителем. Всё, что услышал об Отраде, о разногласиях между кузинами… Упомянул услышанное о паломничестве.

– Он знал, зачем и почему вы ездили ко мне. Он знал, что, вы, скорей всего, откажетесь от своего намерения, чем предпочтёте мне другого архитектора… И этот господин пообещал содействие для получения мной выгодных заказов, конечно при условии…

Она спросила – и не без лукавства:

– Так что же вы?

Шарлемань даже немного растерялся:

– А я… Я счёл разумным не давать ответа и сразу же, как смог, поехал к вам.

Она кивнула понимающе и улыбнулась.

– Так вот в чём дело. Вот чем объясняются ваши расспросы… И про родных… И, – она, совсем в его манере, повторила: – «Почему вы выбрали меня?» Вам стоило тогда со мною объясниться прямо. Всё разрешилось бы быстрей и проще.

– Прошу меня простить. Теперь я понимаю, что был неправ… Токмо из-за своей обидной нерешительности. Когда бы я предвидел все несчастия, коих, возможно, удалось бы избежать…

– Несчастия? Помилуйте! Да что же с вами приключилось, любезный Шарлемань?

Она с волнением вгляделась в его лицо.

– Теперь уж непременно, непременно говорите! Да не утаивайте. Не вздумайте усугублять свои ошибки.

Он вкратце рассказал про завтрак у Сапожникова. Потом поведал про угрозы, про пожар, про инвалида, которого успел заметить в подворотне Стёпушка…

– И после этого я написал вам… Поймите, подозрение моё имело основание. Подробности! Тот господин прекрасно знал все обстоятельства дел вашего семейства. И все строительные новшества в имении. Историю паломничества… Ну кто, как не наставник, духовник…

Она устало перебила:

– Вам должно было сразу напрямую поговорить со мной.

– Сегодня, по получении от вас ответа, я навестил Сапожникова. Я рассказал ему о неприятностях моих и просил объяснения.

На это Новосильцева отозвалась с явной тревогой в голосе:

– Да, вы не слишком-то предусмотрительны…

– Он меня выслушал. Потом ответил – но уклончиво и, несколько своеобразно…

– Это совсем неудивительно.

Потом, как будто что-то вспомнив, она спросила:

– Скажите-ка мне вот что… Знакомил ли вас господин Сапожников с родственником своим – Ростовцевым, Яковом Ивановичем?

Шарлемань тут же кивнул с готовностью.

– О, да – Яков Иванович присутствовал на завтраке. По окончании трапезы я имел честь играть в бильярд с господином Ростовцевым. И, кстати…

– Что такое?

– Я вспомнил… Яков Иванович сказал тогда весьма философическую фразу. Как он сказал? Я, видите ли, выиграл партию, и он…  Он произнёс: «Когда б мы знали наперёд, мсье Шарлемань, в чём состоит подлинный выигрыш и сколько долго суждено оплачивать своё везение…» Тогда я приписал его слова меланхолическому состоянию.

– Нечто подобное я и подозревала. – Екатерина Новосильцева встряхнула головой и попыталась встать.

– Но погодите, умоляю! Кто этот недоброжелатель? И почему он стал преследовать меня?

Она кивнула.

– Кто? Известно кто. Тот, кто последовал за мной. Тот, кто оказался рядом. Тот, кто поймал меня, беспамятную, на руки. Кто же иной? – Она горько вздохнула. – Но зачем? Этот вопрос должно задать ему. А значит, времени у нас не так-то много…

Новосильцева с решительностью поднялась, кивнула и хотела было повернуться к двери. Потом взглянула архитектору в лицо и, с ободряющей улыбкой, произнесла:

– А вы работайте. Не бойтесь и не думайте плохого. Вас более не потревожат.

«Примерно это я уже сегодня слышал».

После чего Екатерина Новосильцева, немедля, попрощалась и ушла.

А к вечеру того же, полного событиями, дня она явилась на квартиру Якова Ростовцева…

Глава 36. Шанс, пусть и последний

Юный Николенька, по молодости лет, не понял, что в тот день произошло…

Зато его отец вернулся из Отрады окрылённым. Теперь он видел смысл своего нынешнего существования с вполне понятной и достижимой целью…

С тех пор Михаил Фёдорович стал частым гостем у кузины. А вскоре взаимоотношения между ними установились трогательные. Каждый из них, знакомый с горечью вины и тяжестью потери, мог верить в непритворное сочувствие и понимание от собеседника… Нередко Михаил возил в Отраду и Николеньку, надеясь, что компания подростка как-нибудь, да развлечёт её. Она вела себя с Николенькой приветливо, и даже ласково, но, соответственно своей натуре, несколько сдержанно.  Того было вполне достаточно.

В конфликте, разгоревшемся между владелицей Отрады и графиней Анной Алексеевной, Михаил пытался было поддержать Екатерину Новосильцеву. Вот только мнение его – опального и ссыльного, стоило теперь недорого. При этом надзирающий за ним высокий чин дал Михаилу предписание держаться в стороне, и даже некоторое время не посещать кузину. Выбора не было…

Когда же, выждав установленные сроки, он снова посетил Отраду, то обнаружил пожилую даму в обществе архимандрита новгородского монастыря. Вначале Михаил решил, что отче Фотий старается уладить спор между кузинами. Но вскоре выяснил, что преподобный метит много глубже. И Михаил насторожился не на шутку. Вот тут-то прежний опыт дипломата пришёлся ему очень кстати…

Так, к оступившемуся отставному генералу пришла идея о спасении души его, а с ней возникла и насущная потребность в пути для покаяния. Дабы снискать в трудах богоугодных прощение за прежние грехи свои…  И Михаил смиренно попросил архимандрита благословить его и оказать в том вспомоществование… Кузина поддержала его с радостью.

Архимандрит провёл часы в беседах с новообретённым сыном и, убедившись в глубине и твёрдости его желания, (да не найдя приличный повод для отказа), благословил сопровождать сестру Екатерину на предстоящем ей пути паломничества. В московской жандармерии хотя и подивились, но возражать против душеспасительного начинания не стали.

Осень в тот год была, на удивление, долгой и тёплой… И вот, после недолгих сборов, паломники отправились.

Начало путешествия пошло им обоим на пользу. Старинные соборы Костромы, Рязань, засыпанная ворохами листьев и с запахом последних поздних яблок из маленьких усадеб, бессуетные русские монастыри – всё источало умиротворение и благость…

Она сказала, что по возвращении домой, хотела бы опять начать писать, а он был рад приветствовать её желание. Кузина будто потянулась к жизни, к миру. И это обнадёжило.

Тем временем, наши паломники достигли Селигера и поднялись на небольшой паром. Паром, покачиваясь, быстро приближался к Столбному. В преддверие начала холодов, толпа паломников в столобенскую пустынь заметно поредела.

Они стояли на полупустынной палубе, когда Екатерина Владимировна прервала их спокойный разговор и, словно бы, оцепенела… Не отвечая на его тревожные расспросы, она лишь пристальнее вглядывалась вдаль, где всё ясней, отчётливее, проявлялся сакральный остров… Последний пункт их следования – Нилова Пустынь, знаменитый монастырь.

Старинные и поздние постройки, высокая сквозная колокольня. И – грандиозный пятиглавый храм. Его махина словно вдавливалась в остров.

Михаил Фёдорович всматривался с интересом…

Признаться, новый монастырский храм был недурён. В нём сразу узнавалась подлинная школа. По всем приметам, архитектор был не местный. Видимо, наняли столичную звезду. Но это для богатого монастыря неудивительно. А Пустынь процветала – старанием паломников любого состояния и звания, коим здесь не было числа.

Да ведь и их направили сюда с определённым умыслом… Он незаметно усмехнулся, вспомнив лежащее в кармане сюртука письмо от Фотия к столобенскому настоятелю…

Паром причалил к облицованной гранитом набережной.

Она не пожелала слушать ни об отдыхе, ни об обеде. Заместо этого, она настаивала на посещении Богоявленского – безотлагательно. И Михаил, наскоро распорядившись о доставке их багажа в странноприимный дом, вынужденно подчинился.

Он поднимался по ступеням вслед за ней с каким-то малообъяснимым содроганием… Потом, всего лишь несколько минут спустя, Михаил Фёдорович не на шутку испугался. Тогда, едва успев схватить под мышки заметно тяжелеющее тело, подумал страшное. Почти в отчаянии он поднимал её, бесчувственную, на руки. К ним на подмогу сразу поспешили чернецы.

У  настоятеля кузина быстро отошла от обморока. Она пыталась даже, в меру сил, бодриться. И Михаил как будто успокоился.

Но оказалось – расслабляться было слишком рано.

На всём пути их возвращения в Отраду кузина пребывала в состоянии невероятного, почти болезненного возбуждения. А вскоре после их прибытия домой, она слегла со странной лихорадкой на долгие недели. Вставать Екатерина Владимировна начала только с приходом зимних снегопадов. Да тут же, несмотря на слабость, пыталась было собираться в Петербург, но доктор, проявив настойчивость, заставил отложить поездку до полного восстановления здоровья… Она решила подождать весны.

Идея, поглотившая кузину, была сравнима с одержимостью. А Михаил, тем временем, забыл спокойствие.  Не зная, как уговорить её, чем успокоить, решил нанять для консультации авторитетного специалиста в психиатрии. И с тем, под видом своего приятеля, привёз в Отраду доктора Браженского. Тот, погостив не менее недели, не обнаружил явных признаков душевного недуга. Доктор беспомощно развёл руками и посоветовал как-нибудь отвлекать её…

Подумав, Михаил припомнил недавнее желание Екатерины – снова начать писать. Он неназойливо попробовал подвигнуть к этому кузину. Она, на удивление, сравнительно легко отозвалась. И впрямь – что так не успокаивает нервы в докучливые вечера, нежели воспоминания и сочинительство!

Она решила написать новеллы на тему далеко минувшего. Сперва советовалась с ним, но после быстро погрузилась в собственное творчество…

И вскоре не нуждалась более ни в чём, кроме уединения.

Михаил Фёдорович покидал Отраду в большой в надежде.

Он не прервал её затворничества до окончания февраля. А там, готовясь в новую поездку, послал кузине упреждающее письмецо. Расспрашивал, как продвигаются дела, какая требуется помощь, и ежели он может поспособствовать…

Она ответила, что сборник её исторических новелл всё ближе к завершению, что, по приезде в Петербург, она представит их на суд издателя, а что касается предложенной им помощи, она была бы много благодарна за сведения о петербургском архитекторе по имени Иосиф Шарлемань…

Последнее звучало оплеухой. Все сведения, что смог добыть, он ей конечно предоставил. Но дальше…

Увещевания, врачебные запреты – ничто так и не принесло плодов. Не запретить и не остановить, ни предпринять ещё что-либо, теперь, казалось, не было возможности.  Всё попусту…

Московский стылый вечер в окнах кабинета налился лиловатой тяжестью… Ведя с самим собой беззвучный диалог, Михаил Фёдорович расхаживал взад и вперёд по тесному пространству. За этим странным и бессмысленным занятием застал его робкий и неуверенный стук в дверь. Вошла седая гувернантка, ввела Николеньку и Аннушку – поцеловать отца и пожелать спокойной ночи… Он притянул к себе детей и обнял их, чем несколько обескуражил пожилую даму. Потом закрыл за ними дверь, зажёг сигару и подошёл к полураскрытому окну… Успокоения не наступало. С силой, в лепешку, раздавил окурок о мраморную пепельницу.

Эх, да когда бы это было для него! Он бы забросил всю эту затею сразу! Он отказался бы от предложения из гордости! Сам! Не раздумывая – сам!

(В сердцах Орлов ударил со всей силы по столу.  И тут же отскочил, напуганный, что растревожил и обеспокоил шумом близких. Вздохнул и тяжело, устало опустился в кресло.)

Сам, сам… А что он есть такое – сам? Что он – в теперешнем его бесславном состоянии? Кому полезен? Для чего пригоден?

Что ж. Значит отступиться. Не ему ли привыкать… Поди-ка, не впервой, гордиться нечем…

(Он смежил веки, запрокинул голову, пытаясь как-нибудь расслабиться.)

Но что поделать, коли нет и шанса? Когда не видно никакой возможности!

(Он стиснул голову руками и глухо застонал. И вдруг – от мысли, неожиданно пронзившей всё его сознание, резко замер.)

Хотя… Похоже, шанс – один, пусть и последний, ещё имеется. Когда бы этот архитектор, Шарлемань, сам отказался от заказа… Другого в этом деле ей не надобно, и значит…

Михаил Фёдорович всерьёз задумался. Конечно, про легальную поездку в Петербург думать теперь не приходилось. Дозволенные подступы к столице были ему пожизненно заказаны.

Рискнуть, рассчитывая на надёжную поддержку, возможно и имело смысл…

Однако, никого из тех, кто вызывал его доверие, в столице не было. Другие, из былых знакомых, оказывать ему содействие не станут – не донесут, то уж откажут сразу. Сегодня верноподданная русская столица к таким, как он, не благосклонна. Смутьянов с неблагонадёжной репутацией новый столичный свет не уважает. Но ведь и ловкачей, и ренегатов в приличном обществе не слишком жалуют…

Михаил, ещё по своей прежней жизни, знал примечательного адъютанта при генерале Бистроме. С Ростовцевым он пару раз пересекался. Тот, правда, выделялся не талантом, а редкостной своею миловидностью.  Потом, прославившись, юнец быстро продвинулся. Теперь в больших чинах, и не юнец. А только та сомнительная слава все эти годы так за ним и тянется…

Вот этот запросто пойти с доносом не посмеет. А ежели пойдёт – вконец испортит свою и так подмоченную репутацию. Пожалуй, что навряд ли донесёт. А донесёт – сам же и будет втянут. А этого ему никак нельзя… Зато исполнить непредосудительную просьбу, и тем отделаться, возможно согласится. Пусть будет далеко не рад.

Так значит, решено. Ехать за ней – инкогнито, один и без прислуги. Впрочем, помощник в этом деле пригодился бы… Задумка и на этот счёт была.

Глава 37. Дела мои достойны порицания

– Не сомневаюсь, что вы знаете причину моего визита. Играть со мной, Яков Иванович, не надобно. Это не в наших с вами общих интересах. А общий интерес в одном: уладить неприятную историю – и побыстрее, без крайне нежелательного шума.

Она сидела в кресле, в просторном «главном» кабинете Якова Ростовцева, рассеянно разглядывая стеллажи, сплошь закрывающие стены – все в золочёных переплётах… Приличествующее для просвещённого хозяина собрание: труды древних философов, салонная поэзия… История Карамзина… В большом избытке – справочники, словари. На письменном столе – солидный, бронзовый бюст государя.

Яков Иванович не выглядел напуганным, или смущённым. Он выслушал Екатерину Новосильцеву с какой-то, почти обречённой, усталостью. Потом кивнул – спокойно и не отпираясь. Она уверенно продолжила:

– Я осведомлена, что вы встречались с известной нам обоим личностью, возможно против вашего желания… Я знаю, что он обращался к вам.

Яков Иванович безмолвствовал.

– Ни в чём вас не виню. Напротив, я предлагаю вам своё участие, как помощь… Помощь нужна сейчас и мне и вам. Да только сами вы ко мне не обратились бы. Я вас и в этом понимаю. Итак, давайте будем откровенны и, обсудив сложившиеся обстоятельства, примем совместное решение.

Ростовцев поднял на неё глаза и вымученно улыбнулся:

– Благодарю. Однако…

Он встал из-за стола, прошёлся взад-вперёд по кабинету, тоскливо заглянул в окно. Потом опять уселся в кресло. Вздохнул, явно собрался с мыслями, и снова обратился к ней:

– Однако, для начала я предлагаю вам дождаться моего доверенного человека.  Он должен вскорости прибыть сюда.

И, прочитав в её лице тревогу, добавил:

– Человек достойный и надёжный. Единственная цель его – также помочь всем нам…

Четверть часа спустя в дом Ростовцева прибыл Сапожников и мгновенно оценил создавшееся положение. Смутившись в первое мгновение, он быстро успокоился, с почтительностью подошёл к её руке и отрекомендовался. Услышав пояснения хозяина, купец заговорил по-деловому. Все трое, обсудив предполагаемые действия, решили, что Якову Ивановичу и Новосильцевой должно отправиться вдвоём, Сапожникову оставаться здесь и дожидаться результата,  далее действовать сообразуясь с ситуацией.

В начале обговоренного часа, уже под сенью наступивших сумерек, закрытый экипаж Ростовцева отъехал в направлении Царскосельского проспекта.

…Он  собирался спать, когда встревоженный Василий принёс переданное для него письмо.

«Нам надобно увидеться безотлагательно. Жду за воротами у экипажа. Иди один.» И подпись, лаконично – «Р.»

Оделся наскоро, Василия не взял, но приказал тому быть наготове, дожидаться. На всякий случай дал ему распоряжения, оставил денег. Затем, беззвучно помолясь, пошёл.

Внизу, действительно, увидел экипаж, а рядом с ним – закутанную в плащ фигуру. Узнал Ростовцева. Орлов, нарочно сдерживая шаг, приблизился. Яков Иванович раскрыл дверь экипажа и молча, жестом, пригласил его. Пожав плечами, Михаил вошёл. Резким толчком дверца за ним захлопнулась. Внутри было достаточно темно. Потом услышал звук дыхания напротив… И голос.

– Ну, здравствуйте. Вот, стало быть, и свиделись…

Узнал, не различив лица её не свыкшимися с темнотой глазами. Вздохнул.

– Что тут сказать. Хотите проклянуть – так прокляните. Отдать властям – отдайте. Всё в вашей власти.

– Совсем не этого мне надобно.

– Чего же вы хотите?

– Прежде всего хочу понять вас. Зачем вы вознамерились мешать увековечиванию памяти моего сына? Ради чего? Разве я требовала в том вашего участия? Напротив – в начинания моих я действую вполне самостоятельно.

– Да положив на это цельный капитал.

– И что с того? Я трачу невостребованный капитал погибшего Владимира, оставшийся тому от деда и отца его. И вижу в этом лучшее ему применение. Но вы… Вы, помнится и раньше, у меня в Отраде, совсем не понимали устремления моего. Я помню все эти надуманные уговоры… А ваш приятель! Тот странный неприятный господин, который нёс псевдонаучный вздор про память, и уверял меня, что исцеление – в забытьи. Софистика! Я всё желаю помнить!

Но Михаил, не сдерживая горечь в голосе, вдруг перебил её:

– Полноте вам! Да помните ли вы!

Теперь он видел, и вполне отчётливо, её лицо. В нём выразилось некоторое замешательство.

– Не понимаю вас…

– Вы позабыли обещание своё. Как вы могли! Ваша идея помутила вам рассудок. Вы… Ведь вы, поди, так и не осознали… свою жестокость.

Кузина же глядела на него в полном недоумении. Потом спросила тихо, с осторожностью:

– Помилуйте, что же я обещала вам?

Он усмехнулся, отвернул лицо.

– Не мне, но моему единственному сыну Николаю вы обещали… передать сей капитал.

Она смотрела широко раскрытыми глазами.

– Что вы такое говорите? Я обещала … Николаю? Но когда?

Он повернулся к ней.

– Так я напомню вам – про первый, вместе с малолетним сыном, мой визит в Отраду…

Тогда, после безвременной кончины Фёдора Орлова, отец и сын приехали в имение Новосильцевой с бедой и просьбою. Михаил упрашивал кузину выкупить злосчастное имение Фёдора, заложенное за непомерные долги.

– Не токмо ради памяти моего брата, но ради сохранения достоинства и репутации семьи. Когда ещё фамильные орловские имения сдавались за долги заимодавцам? Да разве наши предки приветствовали бы такое…

Затронул он и тему невостребованного капитала.

– Сын ваш, Владимир Дмитриевич, погиб на честном поединке. Ту горькую потерю не вернуть. Но если памятью его и капиталом спасти доброе имя упокоившегося родственника, неужто это было бы неблагородно? Имение тем самым сохранится для семьи. Я вас прошу не из своей корысти.

На это Новосильцева ответила ему с тонкой улыбкой:

– По мне – так вы, любезный кузен, не о том печётесь. Наш родственник о добром имени своём не слишком-то заботился при жизни. Деньгами теперь мало что исправишь – уж поверьте…  Земель орловских от такой потери не убавится. Поместье-то, поди, разорено. Трёх таковых на все долги не хватит.

Михаил Фёдорович, молча, потупился…

– Так значит, я права. В участи брата вы не виноваты, так не расплачивайтесь за его грехи. Поди теперь, в собственном вашем положении, вам без того есть за кого просить.

Жестом руки она подозвала к себе Николеньку. Мальчик, склонив темноволосую головку, подошёл. Она погладила племянника по волосам, затем нежно подняв лицо за подбородок, поцеловала. Прижала его голову к своей груди.

– Прошедшего уже не переменишь. Только ребёнку надобно не этого. Ведь будущность наших детей всецело от родительского здравомыслия зависит.

И отпустив от себя мальчика, вновь обратилась к Михаилу:

– Теперь, Михаил Фёдорович, всё токмо в ваших силах.

И, помолчав, добавила:

– А для володенькиного капитала, найдётся применение важнее…

Ростовцев, стоя поодаль, пытался вслушиваться в голоса из экипажа. На несколько минут всё разом стихло…  Яков Иванович насторожился. Чуть позже женский голос продолжил разговор.

…Теперь в глазах Екатерины Новосильцевой были испуг и искренняя жалость.

– О, Боже мой! Вы, стало быть, так поняли меня! Поверьте, я и в мыслях не имела… Я говорила совершенно о другом. Я говорила о теперешнем предназначении вашем – в ваших детях. Алексей Фёдорович уже писал мне ранее. Я обещала покровительство и помощь при поступлении племянника в университет. И безусловно, обещание своё исполню. Но капитал Владимира я и тогда намеревалась употребить в богоугодных целях.

Несчастный Михаил, едва удерживая стон, закрыл лицо руками.

Она погладила рукой его плечо. Потом, подумавши, убрала руку.

– Но ведь одним отеческим радением не оправдать разбойничания вашего… Как вы могли, вы – дворянин и офицер, пойти путём преступных злодеяний! Чем перед вами виноват несчастный архитектор! Позор, какой позор…

Михаил Фёдорович поднял голову.

– Дела мои достойны всяческого порицания, не спорю. Но чтобы обвинять меня в разбое… Вы незаслуженно строги ко мне. Я, заручившись обещанием, – Михаил запнулся, – пусть вынужденным обещанием содействия от Якова Ивановича, всего лишь предложил вашему Шарлеманю довольно выгодную сделку. Заказ Сапожникова вместо вашего заказа.

Новосильцева тут же парировала возмущённо:

– Да он от вашей сделки отказался. Об этом вы узнали от Ростовцева. И вы…

– Да. Признаюсь. – Он помолчал, поёжился и нехотя продолжил: – Я вспылил. В горячности, я совершил непозволительное. Надиктовал Василию письмо с угрозой… Да поручил как-нибудь передать, при соблюдении осторожности. Намеревался припугнуть его. Надеюсь, что моя неловкая попытка особого вреда не учинила. Я виноват…

Она же чуть не задохнулась в возмущении:

– Да вы смеётесь ли? Особого вреда? Хватило нам в семействе безобразий ещё от брата вашего покойного, пьяницы и дебошира, Фёдора. Тот, помнится, спалил трактир, куда его за прежние бесчинства не впускали. Скандал едва уладили. И вы! Чинить ночной поджог квартиры Шарлеманя! Разбойник!

Недоумение в глазах Орлова сменилось ужасом.

– Василий! Господи! Федин денщик, Василий! Так он надеялся тем услужить мне… О, боже мой! Несчастный инвалид…

Этой же ночью в дорожном экипаже купца Сапожникова, снабжённые сопроводительными документами приказчика, Михаил Фёдорович с Василием отправились в Москву.

Несколько дней спустя, уставшая от долгого поста российская столица встречала Пасху. С утра – причудливым и мелодичным хором – перекликались все столичные колокола. Нарядный люд с плетёными корзинами, прикрытыми узорчатыми рушниками, тянулся в церкви. В кондитерской – пекарне у Филиппова шёл бойкий торг пасхой и куличами…

…Только одно досадливое уличное происшествие слегка подпортило в то воскресение всеобщий праздник. Некий бедовый, угостившийся в честь праздничка без меры, лихой извозчик, погнал лошадок да не въехал в поворот, и опрокинулся. Бедняга выпал с козел и приложился темечком к булыжнику на мостовой, да тут же и преставился.

Газеты в эти праздничные дни о столь малозначительном событии писать не стали, и скудное упоминание о нём осталось только в полицейских сводках.

Эпилог

1 мая 1834 года в Лесном, на месте постоялого двора, близ места памятной дуэли, был заложен храм в честь святого равноапостольного князя Владимира. Спустя четыре года, храм освятил митрополит Московский Филарет, как духовный отец основательницы

Храм, возведённый по проекту Шарлеманя, стал одним из последних достойных примеров умирающего классицизма … Внутри он был богато декорирован – колоннами искусственного мрамора, пилястрами, лепниной и изысканными витражами. Екатерина Владимировна Новосильцева подарила храму золочёную серебряную утварь, бархатную ризницу, Евангелие, украшенное серебром, эмалью и полудрагоценными камнями, большое бронзовое паникадило. Лично сама она заказывала все алтарные картины и иконы, собственноручно вышивала церковные ризы…

Около церкви возвели три скромных корпуса военной богадельни для отставных солдат, имеющих нужду в уходе по старости или полученным увечьям… Позже, сюда селились люди и иного звания – беспомощные старики или больные, лишённые возможности как-нибудь прокормить себя.

На содержание церкви с богадельней Новосильцева пожертвовала одно из родовых имений в Ярославской губернии с 500 душами крепостных мужского пола, приносящее ежегодный доход 4 500 рублей.

Довольно скоро церковь св. Владимира стала знаковым местом, и в конце XIX века в среде офицеров появился обычай – в случае грозящей им опасности перед дуэлью  идти молиться во Владимирскую…

В 1849 году Екатерины Владимировны Новосильцевой не стало. В том же году ушёл из жизни и великий архитектор, уже забытый, ввергнутый в отчаянную унизительную бедность – Карл Росси. Так уходила и великая эпоха…

Вернувшийся из-за границы племянник Новосильцевой – романтик и меценат Владимир Петрович Орлов-Давыдов вступил в наследование вотчинами тётки – в том числе, имением Отрада. Старинный друг Владимира Петровича, художник Брюллов, приехал погостить в Отраду, где написал портрет хозяйки, супруги Владимира – Ольги Ивановны.

Владимир Петрович считал своим долгом вносить пожертвования для поддержания церкви с богадельней. И, тем не менее, после отмены крепостного права, когда доход с подаренного Новосильцевой имения на нужды церкви прекратился, взносов наследника стало совсем недостаточно. Благотворительное заведение постепенно, но верно клонилось к упадку. К началу xx века состояние его было плачевным.

"От прежних риз не осталось и следа, нет в богадельне даже портрета основательницы, исчез куда-то старый архив, капитал растаял, а от храма, которым интересовалась лет двадцать назад Академия художеств, осталось одно грустное воспоминание. Потолок, облицованный розовым мрамором, покрыт толстым слоем грязи, звёзды и листья, исполненные из золоченой бронзы, почернели, а иконы, среди которых есть те, что, по преданию, писал сам Брюллов, сгнили или покрылись плесенью". («Вечернее время» 1913 г.)

Судьба сооружения оказалась недолгой, и храм материнской печали уже в 1932 году был закрыт, а в июне того же года, не простояв и столетия, был взорван… Сегодня жалкое напоминание о нём – несколько скромных уцелевших корпусов от бывшей богадельни, расставленных вокруг зияющего пустыря.

Михаил Фёдорович по возвращении в Москву пытался занимать себя учёными трудами… С тем даже создал сочинение «О государственном кредите». Труд его издан был с чудовищными сокращениями и безо всякого упоминания автора. Михаил Фёдорович впал в тоску, замкнулся, а после начал угасать. Казалось, будто жизненные силы в нём быстро таяли… Михаил словно утратил смысл дальнейшего существования. И вскоре Михаил Орлов скончался. Жена Екатерина Николаевна не плакала, и не заламывала руки, но будто бы совсем ушла в себя…

Екатерина больше никогда не выходила замуж, остаток своей жизни проведя в метаниях. Она то уезжала за границу, то устремлялась в Петербург, то возвращалась жить в Москву, и снова уезжала. Нигде ей не было теперь ни дома, ни покоя.

Сын их, Николенька, Николай Михайлович Орлов, закончив, как положено, Московский университет, стал продолжателем династии, армейским офицером.

Яков Иванович Ростовцев вскорости засел за мемуары… Поскольку  целью его сочинений было примерно оправдать себя перед потомками, Яков Иванович употребил всю силу своего литературного таланта. Однако так труда и не закончил – вконец запутавшись…

А что же архитектор Шарлемань, наш добрый знакомец Иосиф Иванович? Архитектор нанял новую кухарку, а вскоре взялся за постройку большого воспитательного дома. Но это, дорогой читатель, уже совершенно другая история…

Content

Юлия Врубель
Прощённые

Глава 1. Две дамы

Глава 2. Пришелец и Надменная

Глава 3. Вечерний гость

Глава 4. Инкогнито

Глава 5. И не навет, да и не правда

Глава 6. Авантюрист, однако же, горжусь

Глава 7. Паломницы

Глава 8. Не славы, но тщеславия плоды

Глава 9. Вас, верьте, не забудут

Глава 10. А заодно и отыграетесь

Глава11. Там дело несколько сложнее

Глава 12. Тот был уж обречённым

Глава 13. Отыгрался

Глава 14. Вы не волнуйтесь, Шарлемань

Глава 15. Угроза, и не шуточная

Глава 16. Однако же, духовное лицо

Глава 17. В том было более самообмана

Глава 18. Тесен, тесен Петербург

Глава 19. Не нам о том судить

Глава 20. У судьбы в фаворитах

Глава 21. Пока ещё не поздно

Глава 22. Жертва

Глава 23. Первый шаг к концу

Глава 24. Ротонда

Глава 25. Мельник и ручей

Глава 26. Доброта есть слабость

Глава 27. Счастливым быть легко

Глава 28. На всём скаку с повозки

Глава 29. Визит был не напрасен

Глава 30. Престранное событие

Часть 31. Я этого тебе не позабуду

Глава 32. Особенно опасный

Глава 33. Любые средства хороши

Глава 34. В тяжёлых обстоятельствах

Глава 35. Тот, кто оказался рядом

Глава 36. Шанс, пусть и последний

Глава 37. Дела мои достойны порицания

Эпилог