Гай Маркос

Тун. Лето в розовом городе

© Гай Маркос, 2021

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Пролог

1969 год

Лучи солнца прокрались в убежище старика Артура и мягко прижались к его некогда широкой и сильной спине. «Девятый час», – подумал он, оглядев плоды своего предрассветного труда. На участке, неподалеку от нового многоквартирного дома, в котором обитали его родные, он соорудил под деревом небольшой навес, где проводил большую часть своей нынешней жизни. Старость лишила его возможности приносить в дом деньги, поэтому он трудился весь сезон, чтобы в холода радовать родных различными яствами. Молодежь беззлобно ухмылялась его одержимости домашними заготовками, но жадно опустошала запасы еще до прихода весны. Сегодня он собрал два ведра абрикосов и даже планировал перебрать и очистить от косточек килограмм-другой до того, как шумные мальчишки нагрянут к нему в гости.

Внук, названный в его честь, не отличался легким нравом. Зато его друг Азат был спокойным и добрым, усмиряя внутренний шторм шестилетнего Артура. На прошлой неделе они закатали первые банки вишневого варенья. Возбужденные и радостные, два друга угостили сладким лакомством своих матерей, прыгая на месте от нетерпения, точно козлята. Рузанна и Наира, неразлучные еще со школьной скамьи, оценили старания сыновей и позволили им самостоятельно добираться до участка, освободив утренние часы для посиделок за чашкой кофе.

Измотанные, но счастливые, дети стали ложиться в положенное время и просыпаться пораньше, чтобы помогать деду. Он уставал с ними, но не хотел признаваться в этом даже самому себе. Ему нужен был их детский восторг. Если раньше вечера наводили на него тоску по прожитым годам и людям, оставшимся лишь в воспоминаниях, то теперь он засыпал с улыбкой на морщинистых щеках. Он чувствовал себя нужным, как никогда раньше.

– Папи![1] – Артур влетел в заботливо распахнутую калитку и бросился на деда, задев ногой ведро.

Под тяжестью плодов оно устояло, лишь пара абрикосов упала на вытоптанную землю.

Шедший следом Азат поднял их, деловито осмотрел и вернул на место.

– Барев, Артур-папи![2] – поздоровался он.

– Как хорошо, что вы пришли! – воскликнул старик, как делал это каждый день с начала лета. – У нас полно работы! Идите мыть руки!

Мальчики побежали к уличному умывальнику и стали тщательно тереть ладошки, как учил дед. Затем он усадил их на старые паласы, свернутые и обвязанные по краям шнурками, и объяснил, что делать.

Дед слушал, как во время работы друзья обсуждали французскую комедию с Луи де Фюнесом. Азат закидывал абрикосы в огромную кастрюлю, а косточки бросал в миску, откуда те тут же попадали в неумолимые тиски Артура: его камень со всей силы опускался, дробя косточку. Мальчик был явно не в духе. Утром он сказал родителям, что если они назовут брата Арамом, то он не будет его любить. За это мать и отец лишили его похода в кино, но ему стыдно было поделиться плохой новостью с другом.

– Яхк![3] – воскликнул Азат, отшвырнув испорченный плод подальше.

Битый, обезображенный птицами и погодой абрикос приземлился прямо перед башмаком деда.

Старик тяжело наклонился за ним и медленно подошел к детям:

– Я рассказывал вам, как варят абрикосовое варенье?

– Да! – откликнулись оба и, перебивая друг друга, поведали деду о своих познаниях.

– И самое главное, почему мы добавляем ядрышки в варенье?

– Потому что душа абрикоса находится в косточке! – ответили мальчики хором.

Дед довольно кивнул и протянул им испорченный абрикос. В его иссушенных солнцем и временем пальцах плод уже не казался таким безобразным.

– Смотрите. – Он поднес его к глазам, внимательно рассматривая. – Абрикос – волшебный!

Мальчики переглянулись. Они побоялись высказать сомнения, но все же выдали себя мимикой.

– Не верите? А вы присмотритесь! Жизнь его не пожалела, да! Но запомните: даже из самого плохого абрикоса может вырасти прекрасное дерево!

– Папи, ты его посадишь?

Старик вынул косточку и бросил ее в наполненную доверху кастрюлю. Он знал: если та пойдет ко дну, шансы есть. Последний круг на воде сомкнулся, и поверхность вновь успокоилась.

– Да! – кивнул он. – У этой косточки есть душа.

Глава 1

2012 год

Прибитый дождем песок прижимался к моему затылку. Я хотела отстраниться от этих ледяных прикосновений, но сил не было. Оставалось лежать и слушать симфонию моря. Я почувствовала, как волны лижут мои босые ноги, плавно поднимаясь выше. В этих касаниях было что-то странное. Пальцы? Я напряглась.

– Везучая! – произнес мужчина, быстрыми движениями ощупывая мое тело. – Легко отделалась!

Я приподняла голову. Жгучая боль тут же пронзила все тело. Везучая…

Все исчезло. Жестокая реальность забрала мое море, оставив лежать посреди ночного проспекта. Вовсе не чайки кричали вдали, это были люди и вой сирен. Как я тут оказалась? Обессиленная, я опустила голову на холодный окровавленный асфальт. Везучая!

Глава 2

Везучая… Спасатель ошибся. Последующие дни неоднократно убеждали меня в этом. Будто стаи птиц, меня окружали бесконечные белые халаты, и мне очень хотелось бросить в них камень, чтобы хоть немного побыть в тишине, без капельниц и уколов. Заживающие раны зудели, организм постепенно креп, а с ним и желание поскорее покинуть больничные стены.

Прошла неделя, но меня и не думали выписывать. Беспокойство закралось под ребра, то и дело больно пиная изнутри. Я чувствовала себя псом, который неотрывно следит за проплывающими под дверью тенями в ожидании хозяина. К концу недели все попытки разузнать, что происходит, убедили меня в одном: больничный персонал игнорировал сам факт моего существования. Они лечили нечто безголосое и бесправное.

Удивляться было глупо: мой собственный отец относился ко всем именно так. Он ни разу не приехал навестить меня. Скорее всего, и другим он не позволил это сделать.

Прошло еще два дня. Меня разбудил тихий шепот медсестер.

– Почему она все еще здесь?

– Говорят, на нее объявили охоту. Это ж она тех парней прикончила!

Что происходит?! Я резко села в кровати и успела схватить медсестру за руку:

– Рассказывайте, что случилось!

– Мы не можем, нас уволят! – взмолилась моя жертва, пытаясь вырваться.

Но во мне не было ни капли сострадания.

– Если не скажешь, то, поверь, я сделаю так, что тебя даже поломойкой никуда не возьмут!

– Скажи ей, Вера! – сдалась вторая, косясь на дверь.

Вера еще секунду раздумывала и наконец протянула мне свой телефон:

– Я обойду этаж и вернусь. У вас есть двадцать минут.

Дверь захлопнулась. Непослушными пальцами я набрала в поиске свое имя и тут же пожалела об этом: моими фотографиями пестрел весь интернет, словно я была известной персоной, которая вдруг снялась в порно, и это стало достоянием общественности. С каждым новым заголовком мои глаза раскрывались все шире и шире: «Таинственное исчезновение виновницы аварии», «Тренд золотой молодежи – тюремная роба», «От школы до морга». Мне захотелось отшвырнуть телефон, но я продолжала жадно вчитываться: «Кто понесет наказание за майскую гонку, если свидетели мертвы, а виновницу скрывают от правосудия?», «Трое в морге, не считая золотой дочки». Трое в морге?! Но почему обвиняют меня, если за рулем был Руслан?

Из интернета я узнала, что несколько дней провела в реанимации и теперь лежу в палате одной из частных клиник. Мое заточение было своеобразной защитой от разгневанных москвичей, требовавших правосудия. Я пробежала глазами фамилии: близнецы Иван и Денис – его друзья; парень, подбивший Руслана на гонку, и его девушка, за жизнь которой уже неделю боролись врачи… Самого Руслана в списке не было. Значит, жив! Но где он? Почему молчит? Почему не прорвался сквозь преграды, выстроенные отцом, и не вызволил меня отсюда? Он же клялся мне в любви!

Каждое мое фото сопровождалось тысячами комментариев с матом, проклятиями и угрозами. Слезы застилали глаза, но я не отрывалась от экрана, пока не прозвучал контрольный выстрел. «Позор нации!» – написал в мой адрес некто. Забыв, что теряю драгоценное время, я зашла на его страницу. Там не было ни одной личной фотографии, а лишь пестрый ковер репостов из патриотических групп.

Надо сказать, порой я стеснялась своего армянского происхождения. Таких, как я, мой народ называет «русацац» – обрусевшая. Этот ярлык наделяет своего обладателя массой отталкивающих черт, и избавиться от них практически невозможно. Мой первый опыт общения с земляками состоялся в старшей школе и оставил настолько неприятный осадок, что я без малейшей рефлексии сожгла все мосты.

Перейдя по одной из ссылок, я поморщилась и уже собиралась закрыть страницу, как взгляд зацепился за строчку: «Побрить, нельзя помиловать!» Я стала читать дальше.

«Друзья! В Библии в Первом послании к коринфянам 11:16 говорится: “Ибо если жена не хочет покрываться, то пусть и стрижется; а если жене стыдно быть остриженной или обритой, пусть покрывается”. Времена изменились, и женщины стали добровольно осквернять свое тело, вести себя непристойно и выставлять себя напоказ. Они в один голос твердят, что на дворе другое время и другие правила. Братья! Что делать с теми, кто позорит нацию, наших сестер, жен и матерей? Что останется от нашего народа, если мы продолжим закрывать на это глаза? Может быть, стоит вспомнить, как поступали наши деды, которые искореняли разврат, а не участвовали в нем?»

Ниже были фото. На них девушкам прилюдно обривали головы. Фотографии отличались историческим периодом, а девушки одеяниями, но их застывшие лица выражали одно и то же: жизнь с клеймом позора была унизительнее, чем казнь. Я невольно сжалась, словно именно на меня обрушились презрительные взгляды толпы. Со мной обошлись бы так же, и сейчас я была благодарна своему заточению.

В палату бесшумно вошла Вера. Она вынула мобильник из моих одеревеневших рук и направилась обратно к двери. Мне хотелось сказать ей что-нибудь. Оправдаться. Но нужные слова не находились. Да и к чему мне ее прощение? У порога девушка застыла. Я почувствовала на себе ее взгляд. «Я не виновата!» – кричало мое нутро, но она не слышала. Никто не слышал. Дверь тихо захлопнулась. Больше я ее не видела.

Глава 3

На шестой день меня потревожил странный шорох в палате. Я мгновенно открыла глаза, и вот он – мой детский кошмар во плоти! Угловатые движения незнакомца не были похожи на точные и выверенные действия врачей, а белый халат был явно с чужого плеча. Мое сердцебиение участилось.

– Кто вы? – спросила я хриплым голосом и вжалась в подушку, прекрасно понимая, что шансов на спасение у меня нет.

Громила оторвался от сумки, в которой рылся, и посмотрел на меня то ли озадаченно, то ли безразлично – в темноте было не разобрать.

– Одевайся. – Он бросил к моим ногам какие-то вещи, проигнорировав вопрос. – Мы едем к твоему отцу.

Никто не имел права так со мной разговаривать, кроме самого хозяина моей жизни.

– Кто вы? – повторила я тверже.

– Ты оглохла? Одевайся, иначе пойдешь голой!

– Давай-ка повежливее! А то отец оторвет тебе голову!

Он сделал шаг в мою сторону, но передумал и лишь громко выдохнул.

– У тебя минута, – проскрежетал он и вышел.

С большим трудом я натянула спортивный костюм. Когда со шнурками кроссовок было покончено, странный тип вернулся.

– Идем! – бросил он, и мне не оставалось ничего, кроме как, прихрамывая, выйти за ним.

Коридор больницы был слабо освещен, вокруг ни души. Ненадолго мне даже показалось, что и медперсонал, и охрана – плод моего воображения. Двери лифта раскрылись. Свет ослепил меня, и в металлической поверхности я увидела свое отражение. Висящий костюм, видимо купленный в мужском отделе, привел меня в ужас.

– Это отец купил мне такую мерзость? – За капризным тоном я из последних сил пыталась скрыть нарастающий страх.

– Да, – прозвучал равнодушный ответ.

– Сам?

– Да!

Это конец. Мы ехали не домой. И одежду мне покупал не отец – он в жизни этого не делал. А если бы сделал, то никогда не выбрал бы синий – он ненавидел, когда я носила мужские цвета.

Мы беспрепятственно вышли из больницы и направились к машине. Совсем не летние пять градусов тут же забрались под одежду, кожа покрылась мурашками.

Он открыл переднюю дверь, но меня такой расклад не устраивал.

– Вы издеваетесь?! Я еще от аварии не оправилась! У меня нога болит!

– Садись!

– Хотите вытирать блевоту со стекол?

Мужчина смерил меня взглядом и раздраженно дернул заднюю дверь.

– Спасибо. Сильно не гоните.

– Черт! Может, сама поведешь? – не выдержал он.

– Торопитесь на тот свет?

Я усаживалась так медленно, как только могла, и, пока он обходил машину, успела осмотреться. В углу на сиденье валялась его куртка. Нащупав в карманах что-то похожее на деньги, я сунула их в кроссовку до того, как он сел за руль.

– Передай мне куртку, – велел громила.

Я молча повиновалась, надеясь, что он не заметит пропажу.

Наконец мы тронулись с места. Мои глаза так привыкли к однообразной больничной гамме, что вид залитых огнями московских улиц опьянял, вынуждая меня то жадно всматриваться, то сильно жмуриться. Я попыталась взять себя в руки, чтобы не упустить возможности убежать. Выскочить из машины нетрудно, но одному Богу известно, что этот тип сделает со мной, если догонит.

Первым делом я планировала найти Руслана, а уж потом вернуться домой. Если мои страхи напрасны и этого странного мужчину отправил за мной отец, то максимум, что мне светит, – это очередное заточение и дюжина новых охранников. Терять мне нечего, моя жизнь и так похожа на ад. А этот верзила точно выкрутится.

По моим ощущениям, было около шести утра. Машин стало больше, мы сбавили скорость и спустя полчаса свернули на заправку. Как только дверь за ним захлопнулась, первым моим порывом было сбежать. Но словно какая-то невидимая сила положила руку мне на плечо: рано! Тут же дверь распахнулась, и мужчина швырнул на сиденье пакет с хот-догом и бутылку воды. Королевский завтрак перед казнью?

Вдруг меня осенило.

– Вы взяли мои лекарства?

Расчет оказался верным: вопрос застал его врасплох.

– Какие?

– Те, что мне кололи каждое утро!

– Нет.

– Отлично! Так бы и сказали, что хотите меня убить! Они мне срочно нужны! Срочно!

– Купим в аптеке. Все, замолчи!

Какое-то время мы кружили в поисках круглосуточной аптеки и наконец остановились возле метро. То, что нужно! Я раздраженно отчеканила название лекарства, которое много лет назад кололи моей матери, и он, яростно хлопнув дверью, вышел. А я осталась ждать его возвращения. Раз, два, три, четыре… Стук собственного сердца сбивал меня, но я не переставала считать даже после того, как его спина скрылась за яркой дверью аптеки. На восьмидесяти шести его затылок вновь появился передо мной.

– А шприцы ты купил? – спросила я.

Мужчина негромко выругался. Интересно, при других обстоятельствах он бы смог меня ударить? Подозреваю, что да.

– Какие?

– Что – какие?

– Какие шприцы взять, твою мать?!

Адреналин бушевал в моем теле, и его ярость не произвела на меня впечатления.

– А я знаю?! Мне семнадцать лет, дядя!

С руганью он пошел обратно в аптеку.

Я вновь начала считать. И на цифре восемьдесят шесть была уже в метро, прихватив с собой воду и хот-дог.

Глава 4

Какая-то пожилая женщина задержала на мне взгляд. Я натянула капюшон пониже и переместилась к выходу, но так, чтобы надпись «Не прислоняться» не мешала мне следить за ее отражением в темном квадрате двери. Если до этого женщина разглядывала меня со скуки, как сытые коты смотрят на голубей через окно, то теперь она принялась суетливо рыться в карманах и проверять, все ли на месте в ее безвкусной сумочке. Двери открылись, я вышла из вагона и, пройдя немного вперед, села в следующий поезд. Этот трюк я проделала еще четыре раза, пока не оказалась на нужной станции.

Мне никогда не нравилось метро. Люди будто оставляли свои хорошие манеры перед входом, чтобы не растерять их по дороге. Всю жизнь у меня был водитель, и лишь сейчас я осознала, какой прекрасной и беззаботной была эта жизнь – без шума, отдавленных ног, нарушения личного пространства. Без запахов алкоголя, пота или резких духов. Без бомжей, бездарных музыкантов, набожных попрошаек и подозрительных типов.

Наконец я вынырнула на свежий воздух. Немного потеплело, но мой спортивный костюм не спасал. Пришлось достать свой небогатый улов и потратить предпоследнюю сотню в ближайшем бистро. Влив в себя невкусный, но горячий кофе, я побежала по улице, лавируя между сонными людьми и не совсем понимая, что делать, когда окажусь на месте.

Руслан жил в купленной родителями огромной квартире, где каждые выходные собиралась толпа подростков, круша надежды соседей на тихий и спокойный вечер. Мы встречались полгода, и каждый раз я придумывала все более невероятные причины, чтобы не оставаться с ним наедине. Теперь же я бежала к нему, не обращая внимания на боль в ноге, – у меня было слишком много вопросов. Набрав код, я вошла в закрытый двор. Сердце колотилось то ли от бега, то ли от страха.

Консьержка, привыкшая к постоянному потоку гостей, даже не взглянула на меня:

– На седьмой?

– Да. Руслан там?

– Да еще и не один! Уже и в будни спасу нет!

Я побежала к лифту и нажала кнопку. Вокруг висели зеркала, но я старалась не смотреть на свое отражение.

Не один… Меня насторожили слова консьержки, но я тут же одернула себя: человек потерял близких друзей, и нет ничего удивительного, что он нуждался в поддержке. Возможно, кто-то из братьев на время переехал к нему, чтобы отвлечь от переживаний. Я представляла, как откроется дверь, я увижу его лицо, и жизнь волшебным образом вернется в прежнее русло. Впервые за долгое время моя душа робко улыбнулась.

Я нажала на звонок. Тишина. Еще раз. И еще.

Наконец послышался шум, и дверь открылась. На пороге стояла девушка в прозрачном пеньюаре, абсолютно бесполезном, если, конечно, его целью было скрыть наготу. Она была юна, прекрасна и до боли знакома. До этой минуты я считала ее подругой.

– Черт! – Она изменилась в лице и попыталась захлопнуть дверь.

Ярость утроила мои силы, впрыснув в кровь львиную дозу адреналина. Я со всей силы пнула дверь здоровой ногой и оказалась в квартире.

– Где он?

Путь до спальни Руслана напоминал бег с препятствиями. Бутылки, бокалы, пластиковые контейнеры и прочий мусор превратили роскошную квартиру в злачный притон.

Возле двери Оксана схватила меня за руку:

– Мари, давай без драм!

Я резко дернулась:

– Заткнись, сука!

В спальне был такой же беспорядок. На мятой постели спал Руслан.

Возле моих ног валялись джинсы с тяжелым ремнем. Я поддела их носком и швырнула, стараясь попасть в голову.

– Какого черта?! – Руслан пытался сфокусировать на мне взгляд, и у него кое-как получилось. – Зачем ты ее впустила? Убирайся, Мари!

Я не отрываясь смотрела на него. Измена и предательство – ничто по сравнению с отвращением, которое я прочитала в его ответном взгляде.

– Убирайся?! Наши друзья погибли из-за тебя! Меня обвиняют вместо тебя! А ты тут развлекаешься с моей подругой?!

– Это меня не касается!

Я бы заехала ему по морде статуэткой за лучшую мужскую роль, если бы в моем воспаленном мозгу молнией не вспыхнула статья из интернета: о Руслане там даже не упоминалось!

– Почему тебя нет в списке пострадавших?

– Потому что меня там не было!

– Ты же врешь, я все помню!

Он потянулся за сигаретой, и комнату заполнил его наглый безнаказанный смех.

– Ты был за рулем! Ты, а не я! Мы выпили, потом вышли на улицу. Ты сказал, что… – Я замолчала.

Не может быть! Все рухнуло. С самого начала я считала себя жертвой, но теперь стояла в растерянности, не понимая, что делать.

– Так что я там тебе говорил? – откуда-то издалека донесся голос Руслана.

– Что любишь меня… – Мой шепот, слезы и отчаяние были ничтожными и бесполезными.

– Правда? А за что тебя любить? – Он по-хозяйски положил руку на бедро присевшей рядом Оксаны. – Вали отсюда к папочке, пока тебя не упекли еще и за незаконное проникновение!

Это конец. Я почувствовала себя Алисой, летящей в нору вниз головой. Торжествующие улыбки бывшего парня и бывшей подруги кружились в дьявольском хороводе. Что сделала бы Алиса, окажись на дне тоннеля не пузырьки и шкатулки, а полупустые бутылки, разбросанные сигареты и свернутые купюры? Задала бы вопрос: хорошо ли горит алкоголь? Лучше, чем предатели?

Не помню, как я очутилась на улице. Ноги сами несли меня в сторону дома. Казалось, я пыталась обогнать ветер, чтобы не чувствовать запах гари, предательски въевшийся в волосы и одежду. Мимо проехала пожарная машина. Чистая формальность: датчики сработали до того, как я успела выскочить из горящей квартиры, не забыв прихватить бутылку виски.

Я шла вечность. Горе ослепляло сильнее фар, внутри была пустота. Что теперь? Алиса оказалась в заднице, из которой ее не вытащить ни одному кролику. Нервным движением я откинула прядь от лица. Я терпеть не могла свои волосы, непослушными кольцами ложащиеся на плечи. Но Руслану они нравились. Или опять лгал? Ведь меня он тоже якобы любил.

«За что тебя любить?» – вновь и вновь звучал в моем мозгу его голос. Ухмылка. Вопрос. Ухмылка. Вопрос.

«За что тебя любить?»

А разве любят за что-то?

«За что тебя любить?»

Все верно: такова цена человека, который пытается налепить на себя маску того, кем он не является.

«За что тебя любить?»

Не за что.

Глава 5

– Очнись! Да очнись ты!

Чей-то голос настойчиво пытался ворваться в мое сознание. Будь я на том свете, добрался бы он туда?

– Свалилась на мою голову! Где твой дом?

У меня не было дома. Разве можно назвать домом золотую клетку, где заботу и внимание можно купить?

– Дай мне умереть…

– Нет уж! Как ты попала сюда? Куда ты шла? Куда тебя отвезти? Да очнись!

Он ждал ответа, а произнести адрес у меня не хватало сил. Я смогла выдавить лишь одно слово: Шах.

– Так это тебя все ищут?

Я кивнула и услышала горький смешок:

– Господи, почему именно я?

Вопрос был адресован явно не мне. И хорошо, потому что у меня не было на него ответа. Я безуспешно пыталась открыть глаза и рассмотреть незнакомца. Но веки будто придавило тяжелыми монетами. Вернулись боль и холод – все как в день аварии. Устав от тщетных попыток, я захотела отвернуться от своего спасителя, но он уже подхватил меня на руки. Куда мы? Может, в полицию. Или к отцу. Все равно. Я уткнулась в его плечо и провалилась в сон.

Глава 6

– Кто это сделал?

– Мы не знаем, парень нашел ее неподалеку, камеры ничего не зафиксировали.

Шепот звучал прямо возле уха и вселял панику, но мое тело будто зарыли в песок с головой – я не могла ни говорить, ни шевелиться. Тьма окутала меня. Видимо, так и выглядит смерть.

Солнечный луч разбудил меня. Я ожидала увидеть обшарпанные стены морга, вонючий грязный матрас какого-нибудь притона – что угодно, только не позолоченные вензеля на потолке моей собственной спальни. Я медленно перевела взгляд в изножье кровати. Кто-то заботливо снял с меня мокрые вещи и грязную обувь, оставив только носки и нижнее белье. Кто бы это ни был, складывал он идеально. Я заплатила бы любые деньги, чтобы этот человек сделал то же самое с моей запятнанной и скомканной жизнью.

Что произошло? Как я здесь оказалась? Вспомнить я не могла. Или не хотела. В одном сомнений не было: бесконечные попытки бежать вновь привели меня в клетку. Может быть, пришла пора смириться? Я вытянула руки поверх одеяла, как какая-нибудь набожная католичка из английских романов, и закрыла глаза. Мне хотелось лежать так вечно и в конце концов умереть. Но естественные потребности все же заставили меня вылезти из кровати.

Я заметила стул, на котором, видимо, кто-то сидел в ожидании, пока я проснусь. Кого-то действительно волновала моя жизнь? Или его заботу просто купили, как и все в этом доме? Подтянув к себе стул и опершись о высокую спинку, я кое-как встала. До ванной было примерно двадцать шагов, каждый из которых я проделала с упорством немощной старухи, не желающей уступать времени.

Еще немного, давай же! Дошла! Включив свет, я застыла перед зеркалом. В роскоши, достойной последней правящей династии, отражалось некое существо, и смотрело оно так, что моя душа вмиг покрылась льдом и пошла трещинами. Истощенное тело, ссадин ы и огромный синяк от бедра до колена я даже не заметила – мои пальцы тянулись к голове. Зеркало не обманывало – я была побрита налысо.

Я закричала и рухнула на холодный мрамор. Крик отдавался эхом и рвал на части горло. Это продолжалось до тех пор, пока у меня не пропал голос. В спальню ворвались люди и попытались поднять меня и уложить в постель. Где мои волосы?! Собрав последние силы, я вырвалась из рук огромного мужчины и в мгновение ока оказалась в ванной. Дверь захлопнулась перед его носом.

– Мариам, откройте! Отец приказал вас привести!

Свои слова он сопровождал настойчивыми ударами, но крепкое дерево и не думало поддаваться. Наконец все стихло.

Вернув себе отобранное одиночество, я разделась и включила воду. Раньше я любила разглядывать себя в зеркалах, мечтая о росте, которого не было, о формах, которые так и не появились. Сейчас же на меня отовсюду смотрела девочка, не имевшая со мной ничего общего. Она вызывала лишь жалость и отвращение. Я снова провела рукой по голове, напоминавшей шершавый кошачий язык. Новый поток слез побежал по щекам – я оплакивала утраченное сильнее, чем все, что случилось со мной прежде.

Я понимала, что люди за дверью вслушиваются в каждый шорох, свидетельствующий о том, что я еще жива. И при малейшем подозрении они снесут эту дверь.

Хватит с меня унижений. Я закрыла кран и перелезла через бортик ванны. Вода приняла мое тело, обещая смыть тревогу и усталость. Но я стала тереть себя щеткой, сдирая почти затянувшиеся раны и намеренно причиняя себе боль. Я остановилась, лишь когда заметила, что прозрачная вода окрасилась в бледно-розовый.

Мои внутренние демоны немного успокоились, и я замерла, уставившись на кран – единственный источник шума. Капля, на долю секунды задержавшись на ободке, падала в ванну с характерным звуком. Следом тут же собиралась следующая. Я наблюдала за тем, как в одно мгновение чистое безвозвратно растворяется в мутной воде.

Я медленно опускалась все ниже и ниже. Вода залилась в ноздри и уши, коснулась шрама на виске. Он напомнил о маленькой девочке… Ей было четыре. Мать болтала по телефону, оставив ребенка плескаться в ванне. Девочка звала ее, но тщетно. В попытке вылезти самостоятельно она поскользнулась и ударилась виском о белоснежный эмалированный край.

Весьма символичным стал бы мой выбор. Но не сегодня.

Я надела пижаму и открыла защелку именно в тот момент, когда охранник, потеряв терпение, со всей силы ударил в дверь. Меньше всего он ожидал увидеть мою лысую голову на уровне своей груди.

– Вас ждет Шах, – выдавил он.

Я видела, как напряжены остальные, словно над их головами медленно раскачивался топор, а жить им или нет – решать мне. Но я послушно проследовала в огромный кабинет, где любила прятаться полжизни назад. Столько лет прошло, а я все равно чувствовала себя среди этой роскоши маленькой и неприметной. За столом восседал он. Авторитет среди влиятельных людей диаспоры. Любовь и боль всей маминой жизни. Мой отец.

Всхлип возле стены заставил меня оторваться от разглядывания своих тапок.

– Мама?

С тех пор как она завела новую семью, родители делали вид, что их ничего не связывает. Мы не виделись месяцев десять, не меньше. Я хотела приблизиться, но мама остановила меня движением руки.

Отец кивнул, и конвой, который сопровождал меня, тут же скрылся за дверью. Тишину в комнате нарушал лишь слабый шум от процессора где-то под столом. Я переминалась с ноги на ногу, незаметно щипая ту, что больше пострадала. Боли я не чувствовала, хотя отчаянно этого хотела. Уж лучше боль, чем стыд.

Мать продолжала всхлипывать, а отец – делать вид, что меня не существует. Так продолжалось бы вечность, если бы не звонок. Мы с мамой невольно вздрогнули.

Отец бегло говорил на родном языке, которому долго и упорно пытался меня обучить. Но, видимо, мое нежелание оказалось сильнее, и в конце концов сдались и он, и репетитор. Сейчас же я ругала себя за упрямство, потому что понимала одно слово из десяти. Однако мне, пусть не сразу, но удалось сложить пазл. Комната закружилась, а я еле устояла на ногах.

Он хотел меня куда-то отправить! Куда?! Зачем?! От ужаса я даже не пыталась вытереть слезы.

Он закончил разговор и положил телефон на место.

– Пап… – начала было я, но сильный удар кулаком по столу заставил подпрыгнуть меня, маму и всю канцелярию.

– Не смей говорить со мной! Не смей поднимать глаза! – прогремел его голос. – Всю жизнь! Всю жизнь я работал, чтобы дать тебе все! Для чего? Чтобы ты меня опозорила?! Чтобы мое имя ассоциировалась с пьянками и поджогами?!

Мать отвернулась и заплакала в голос.

– Я не позволю тебе безнаказанно портить людям жизнь! Четвертая тоже умерла! Но знаешь, что я тебе скажу? Им повезло больше, потому что они не будут жить с клеймом убийцы!

Я не убийца!

– Тебя подобрали на улице! Я найду того, кто сделал это с тобой, чтобы поблагодарить.

Мои глаза расширились от ужаса: сделал что?

Но отец меня опередил:

– Тебя обрили, как поступают с дешевками во многих странах!

Мои руки инстинктивно прикрыли голову, словно наготу.

– Будет суд, но так легко ты не отделаешься. Ты улетаешь отсюда через четыре часа. Я не могу постоянно видеть рядом с собой отражение своих неудач! Собери все, что понадобится, потому что больше ты в этот дом не войдешь!

Я умоляюще посмотрела на мать в надежде хоть на малейшую поддержку, но та не поднимала глаз. Слезы собирались на кончике ее всегда аккуратного, но сейчас слегка распухшего носа и падали на платье, образуя темное пятно на груди.

Как всегда, ничего. У нее была новая жизнь, новый муж, новый ребенок. И в этом новом мире мне не было места. Горечь и обида саднили сильнее, чем надорванное горло. Да, я совершила ошибку, но они не могут избавиться от меня, как сделали это друг с другом!

Я подошла к столу. Ладони легли на холодную поверхность, и передо мной оказалось лицо отца. Слова давались мне с трудом, но я никогда не говорила так твердо и не мыслила так ясно. Годы обид желчью полились из меня, но я не могла, да и не хотела останавливаться.

– Накажи меня как угодно, но тебе не выбить из меня ваши гнилые гены!

Последнее, что я запомнила из жизни до, – сильная пощечина и мгновенно наступившая тьма.

Глава 7

Лежа на полу, скрепкой я сделала очередную насечку на ножке кровати. Как в тюрьме. Всего их было двадцать шесть. Двадцать шесть дней слез. Двадцать шесть дней молчания.

Ровно двадцать шесть дней назад я очнулась по пути в аэропорт. Геворг, хороший знакомый отца, летел в Ереван и охотно согласился отвезти меня «домой». Ему запретили говорить со мной, но он все же проявлял некоторую заботу.

В аэропорту Звартноц самолет приземлился глубоко за полночь. Признаться, я ожидала, что мы сядем где-нибудь в поле, неподалеку от сарая, именуемого аэропортом, но Звартноц меня удивил. Чистый, небольшой, построенный с умом. Приветливые сотрудницы умело расправлялись с потоком пассажиров и одинаково хорошо владели что родным армянским, что русским, что английским. Я была слишком раздавлена минувшими событиями, но именно с этого момента началось сравнение исторической родины со страной, которую я считала своим домом.

Веселый галдеж прибывших и встречающих подхватил нас с Арменом. Я же еще никогда не чувствовала себя такой одинокой и ненужной. Ничьи глаза не искали меня в толпе, ничьи руки не тянулись, чтобы обнять.

Почувствовав это, Армен легонько коснулся моего плеча:

– Все будет хорошо, бала[4].

Прозрачные двери сомкнулись за моей спиной, и я словно оказалась в сауне в теплой одежде. Выбора не было – пришлось стянуть с себя капюшон, обнажив бледную кожу, не знавшую солнца. Испытывая неловкость от любопытных взглядов, я порадовалась одному: здесь меня никто не узнает.

Через двадцать минут лихой езды мимо огромных казино и тихих окраин, под аккомпанемент шумной болтовни таксиста и Геворга, мы въехали в старенький двор. Типовая девятиэтажка, построенная в семидесятых годах прошлого века, с облупленным фасадом, освещенным единственной лампой, одиноко покачивающейся от малейшего дуновения ветра, – тут мне предстояло жить.

Бесконечно долгие шесть этажей в душном жутком лифте сумели вымотать сильнее трехчасового перелета. Наконец двери с шумом разъехались, и передо мной возникла пожилая дама с темно-красными, коротко подстриженными волосами. Геворг шагнул к ней, а я продолжала стоять как вкопанная, опасливо изучая женщину.

– Барев, Нара-тетя![5] – Геворг, сложившись вдвое, обнял и поцеловал ее в щеку. – Арам дома?

– Да, ждет тебя.

Геворг что-то сказал ей тихо и быстро, чтобы я не смогла разобрать, и подхватил чемоданы. Старушка печально взглянула на меня, виновато улыбнулась и задала какой-то вопрос. Я не поняла и продолжала стоять, опустив голову.

Появившийся вовремя Геворг прервал неловкую паузу:

– Она приглашает тебя в дом.

В дом, который я не покидала уже двадцать шесть дней.

С той самой поры, как я захлопнула дверь в свою нынешнюю спальню, меня практически никто не видел. В ту ночь я не сомкнула глаз. Слез уже не осталось, и я просто лежала, разглядывая новую клетку. Первые лучи солнца залили город неуверенным светом, и тьма стала стремительно отступать. Я слышала, как просыпался проспект, на который выходило мое окно.

Потолок был изучен вдоль и поперек, и я сползла с кровати, чтобы выглянуть на улицу. То, что открылось передо мной, навсегда останется в моем сердце. Арарат, величественный и прекрасный, воспарил над городом. Чистейшее небо делало его очертания четкими и такими близкими, что казалось, можно протянуть руку и коснуться его.

Каждое утро я стала просыпаться в 5:30, это был мой ритуал. Вдоль окна тянулся балкон, двери которого выходили в соседнюю комнату. Частенько я забиралась на подоконник и свешивала ноги, наблюдая за людьми и машинами. За двадцать шесть дней дождь прошел лишь один раз. На улице работала частная мини-пекарня, и с каждым рассветом в комнату проникал волшебный запах свежей выпечки.

За четыре недели добровольной изоляции я изучила привычки всех членов семьи. В семь просыпалась бабушка, я узнавала ее по шарканью. На десять минут она заходила в ванную и затем шла варить кофе.

Следом вставал мой дядя Арам, проделывал тот же маршрут и ровно в 7:30 появлялся на балконе с чашкой кофе и сигаретой. От дыма, пробиравшегося в мою темницу, я начинала покашливать. Вечность без сигарет! Вечность без телефона и интернета. Неприятно было сознавать, что и курила я назло отцу – самой мне никогда это не нравилось.

Однажды дядя попытался заговорить, но я устроила истерику. С тех пор я часто наблюдала через щель между дверью и полом, как он на пару секунд замирал возле моей комнаты и уходил на работу. Ровно в 7:45.

В 8:00 бабушка отправлялась в магазин, примерно в это же время просыпалась жена дяди – Седа. Все на том же балконе, тайком от свекрови, мужа и детей, она закуривала свою долгожданную сигарету и лишь после этого приступала к обязанностям по дому.

К приходу бабушки просыпались дети. Первым вставал мой двоюродный брат Микаэль и будил сестру, Назени. Ей было четыре, ему – три. Девочка жутко меня стеснялась, поэтому за все время мы столкнулись с ней не больше двух раз.

Примерно к девяти голод выгонял всех на кухню. Бабушка осторожно открывала мою дверь и оставляла на столе поднос с едой. Произносила: «Бари ахоржак, балес[6]» – и выходила. Мои торчащие из-под кровати ноги не шевелились, пока ее шарканье не затихало в коридоре.

Вынырнув из убежища, я подошла к столу. На этот раз яичница с помидорами и сладким перцем, два куска свежайшего хлеба, сыр, масло, кофе и абрикосовый джем. Бабушка готовила его уже неделю. Божественный аромат впитался в стены, одежду и, казалось, даже в кожу.

Я набросилась на еду. Боже мой, как вкусно! Это был первый завтрак, съеденный мною целиком. Обычно я брала только хлеб, оставляя тарелку нетронутой. Довольно откинувшись на стуле, я попыталась вспомнить, как будет на армянском «очень вкусно». «Шат…» Черт! «Надо бы выяснить», – промелькнуло в голове. Но я тут же себя одернула: держи оборону!

На листке под тарелкой было написано: «Книга жалоб и предложений – на кухне». Впервые за двадцать шесть дней я улыбнулась. Пожалуй, она мне нравится. При других обстоятельствах мы бы, возможно, подружились. Странно, почему отец ни разу не привозил меня сюда? Русский она знает, ко мне не лезет. Это хорошо! Написав на листке «Спасибо!», я нырнула обратно в логово. Только что я совершила акт неслыханной щедрости!

У меня был час до того, как воздух накалится до предела. В это время бабушка обычно занималась уборкой, затем забирала из моей комнаты поднос и начинала готовить ужин. Я слышала ее перемещения по квартире и удивлялась, сколько в ней энергии. Утро перетекало в день, а она ни на минуту не останавливалась благодаря двум непоседам, радостно сеющим хаос. В сытости и прекрасном расположении духа я провалилась в сон.

Глава 8

Москва. Май 2012 года

Я почти справилась со слезами, когда в дверь туалета забарабанили.

– Мари, открой! Это мы!

Спешно вытирая щеки и поправляя волосы, я вскочила с опущенной крышки унитаза и потянулась к замку.

– Что ты разнылась? – Оксана пропустила подругу, заперла дверь и вытащила из бюстгальтера пакетик. – Пора веселиться! – потрясла она добычей перед моим носом.

Я знала, зачем они пришли, но мне все равно стало не по себе при виде содержимого пакетика. Девушки делали все быстро и ловко – сказывался опыт. Очень скоро настала моя очередь.

– Давай!

Но я даже не шелохнулась при виде свернутой купюры, которую протягивала мне Оксана. Отец должен был приехать. Он обещал!

– Не могу.

– Перестань, твоего папочки тут нет!

– Я же говорила, она струсит! – фыркнула вторая, Юля.

Кого я обманываю? Его здесь нет. Слезы опять обожгли глаза. Я хотела разозлить его. Напомнить о матери, которая когда-то отняла меня у него, чтобы причинить ему боль, а наигравшись, бросила к его ногам. Я хотела забыться, чтобы мысли о них исчезли хоть ненадолго…

Глава 9

– Кароха мерела?[7] – Звонкий голос ворвался в уши.

Я увидела каштановые хвостики Назени, они свисали с кровати и почти касались паркета. Бросив брату пару фраз, девочка оказалась возле моих торчащих ног. Она провела прядью волос по собственной ноге и тут же заглушила смех ладонями. Я зажмурилась, понимая, что меня ждет, и готовясь к худшему, но тут дверь открылась, и грозный голос матери заставил детей с визгами и жутким топотом выбежать из комнаты.

Повезло! Первая атака за двадцать шесть дней. Я прислушалась. Седа вывела детей, и в квартире вновь стало тихо. Чуть позже раздались голоса из гостиной – бабушка включила свой любимый сериал. Надолго ее не хватало – я не раз слышала размеренный храп, сопровождавший почти всю серию.

А что, если выбраться из квартиры? Входную дверь запирали только на ночь, мне требовалось преодолеть всего три метра. Стараясь не шуметь, я достала из шкафа белую майку, джинсы и кеды. С отвращением окинула взглядом увиденную в отражении небольшого дверного зеркала сантиметровую поросль на своей голове. Следы от аварии остались в прошлом и больше не беспокоили, чего нельзя было сказать о душевных шрамах.

После каждого шага я замирала: не услышала ли бабушка предательский скрип половиц? Сердце стучало, как взбесившийся метроном, но отступать было поздно. И я выпорхнула из клетки. Я преодолевала этаж за этажом, перебирая ладонями холодные перила. Мне даже стало казаться, что жара на улице – плод моего воображения, пока я не распахнула дверь. Горячая волна захлестнула меня, обжигая веки и затылок. Я жмурилась и чихала – так я, как и отец, всегда реагировала на яркий свет.

На улице не было ни души. Лето. Каникулы. Пустая детская площадка. Даже моторы машин вели себя тише. Я пошла вдоль дороги, и уже через пару минут стало ясно, почему все спрятались. Мои джинсы прилипли к ногам, голова горела, словно факел. Я прибавила шаг – дорога взбиралась на небольшой холм.

Поднявшись, я заметила на обочине фонтанчик высотой мне по пояс. Какой-то пожилой человек ненадолго склонился над ним, а потом направился к овощному магазину, располагавшемуся неподалеку. Помедлив немного, я подошла к фонтану. Холодная вода вмиг привела меня в чувство, растеклась по телу, придав сил. Проходя мимо магазина, я увидела, как старик раскладывал фрукты и напевал себе под нос такую знакомую песню. Словно мне ее пели когда-то:

Тегвеи ахпюрин…

Каротац пах джрин.

Линеи хандерум,

Мер канач маргерум…

– Простите!

Мы оба вздрогнули от моего голоса. Я не разговаривала двадцать шесть дней! Он повернулся ко мне и вопросительно поднял брови.

– Вы знаете русский?

Старик добродушно усмехнулся, и лучики в уголках его светло-зеленых глаз оживили немолодое лицо.

– Конечно. Наше поколение – все знают. – Его бархатный голос с легким акцентом заполнил небольшое пространство, в котором витали свежие запахи овощей и фруктов. – К тому же я двадцать лет жил в Сургуте.

– И вернулись? – Добровольный переезд казался мне чем-то невероятным.

– Приходит возраст, когда понимаешь, что дом у тебя один и ни хорошая работа, ни деньги его не заменят. И тогда твой выбор становится твоим счастьем… – Он замолчал, позволив себе паузу, в которую вместилась вся его жизнь. – Но тебе еще рано думать об этом. Это я, старый дурак, оставил жизнь позади! Тебя послали что-то купить?

– Нет… – Я уставилась в пол. – Мне понравилась ваша песня. Как она называется?

– А-а-а, вот оно что! «Трчеи мтков тун», ахчик-джан[8].

– Спасибо, простите, что побеспокоила. – Я попятилась к двери.

– Будешь абрикос?

Мое лицо стало красным. Казалось, мои пылающие щеки раскалили воздух еще сильнее.

– Мне… Я деньги забыла!

Как стыдно… Я похожа на оборванку? Конечно, похожа.

– Ты позволишь мне тебя угостить? – На его раскрытой ладони лежал поцелованный солнцем подарок.

Я мешкала. Но его улыбка перевесила мои сомнения.

– Щедрость вас погубит, – попыталась я пошутить, осторожно взяв абрикос.

– Э-э-э, я не так прост, как стар! – Старик словно скинул лет тридцать. – Знаешь, какой плюс у старости?

Я пожала плечами.

– Легче знакомиться с красивыми девушками! Вот зря смеешься! Вы не видите, но у стариков молодость прячется в душе!

Я вертела в руках подарок. Мне казалось, что я украла его у другой, более достойной внимания этого человека. Старик разложил оставшиеся абрикосы и убрал пустой ящик, напевая себе под нос ту же песню.

– А о чем она? – спросила я.

Он улыбнулся:

– Она о доме.

И тут я вспомнила, где слышала ее прежде. Вспомнила, как папа лежал со мной в больнице. Как гладил мой забинтованный висок и пел ее… В горле запершило.

– Девочка, с тобой все хорошо?

– Вы слишком проницательны для…

– Для кого? Для продавца или для старика?

– Для мужчины!

Он добродушно засмеялся и вскинул вперед загорелые морщинистые руки:

– Ты меня покорила! Можно, я дам тебе совет, который когда-то помог мне?

Я кивнула и присела на край шаткого стула. Мы оказались напротив друг друга.

Он заметил надежду в моих глазах и вмиг обрел вид мудреца:

– Не знаю причины твоей грусти, но будь уверена, что так будет всегда…

– Утешили!

Первый же кадр этого сказочного фильма был уничтожен реальностью. Мне подсунули пустое шоколадное яйцо.

– Я лучше пойду.

– Ты не дослушала.

Против его улыбки было невозможно устоять.

– Так будет всегда, пока не научишься быть счастливой в мелочах.

– Например? Чему радоваться, если выхода нет?

Но старика не так просто было сбить с толку.

– Один мой очень старый друг всегда говорил, что даже из самого плохого абрикоса может вырасти прекрасное дерево! Выход есть всегда.

Я несколько раз мысленно повторила фразу, чтобы не растерять ее по дороге обратно. Обратно! Я вскочила, чуть не опрокинув ветхий стул. Скоро проснется бабушка, и мне конец!

– Ой! Простите! Мне надо бежать!

– Ва-а-ай! А я только во вкус вошел! – Он театрально развел руками.

– Я обязательно приду еще!

– Договорились! Буду ждать, гехецкуи![9]

Льстил он или нет, но мне было приятно это слышать. Я хотела еще что-то добавить, но скрип у порога оповестил, что мы уже не одни.

Старик смотрел на кого-то позади меня:

– Барев, Нара-джан! Вонц эс?[10]

Глава 10

Я застыла, боясь обернуться. Бабушка?!

– Барев, Рубен-джан![11] – добродушно ответила она и кивнула в мою сторону. – Смотрю, ты уже познакомился с Мариам, моей внучкой.

Впервые мне понравилось, как прозвучало это имя – Мариам. В Москве все называли меня Мари и никак иначе. Полное имя казалось грубоватым, некрасивым и использовалось лишь там, где мои желания не имели никакого значения, – в государственных учреждениях и в доме у отца.

Я переступала с ноги на ногу, ожидая, когда завершится традиционный армянский обмен любезностями, а бабушка купит то, за чем пришла, и приступит к вынесению приговора. Хотя что могло быть хуже заточения? Только приковать меня к батарее. Но в Армении нет ни батарей, ни центрального отопления.

– Подожду тебя на улице, – тихо сказала я и повернулась к старику. – До свидания!

– До свидания, Мариам!

Через минуту появилась бабушка с небольшим ящиком клубники и тяжелой поступью прошла мимо. Потом остановилась и выжидающе посмотрела на меня.

Я подошла ближе:

– Ты расскажешь ему?

– Инчи масин?[12]

Она знала русский, но говорила со мной на другом языке. Я топнула ногой и встала перед ней:

– Я ведь знаю, что ты понимаешь! Почему тогда… Неужели в тебе нету ни капли сочувствия?

Она улыбнулась, обнажив идеальные вставные зубы.

– Конечно, я знаю русский, Мариам! И раз уж на то пошло, в этом языке нет слова «нету»!

– Неужели?

Недоверие в моем голосе ее рассмешило.

– А ты думала, мы тут прыгаем с ветки на ветку?

– С горы на гору, – честно призналась я.

– Если обещаешь не сбегать и нормально питаться, я еще не раз тебя удивлю.

Как она хороша! Пожалуй, нужно соглашаться.

– Когда начнем?

– Сегодня у меня стирка, глажка и ужин.

– А вечером? – Сдаваться я не собиралась.

Она изменилась в лице, словно я ляпнула что-то оскорбительное.

– Вечером – финал чемпионата Европы!

Ее ответ сразил меня наповал.

– Ты смотришь футбол?!

– Обижаешь!

На обратном пути выяснилось, что милая старушка интересовалась не только футболом. Много лет назад она подключила несколько спортивных каналов и теперь ночами напролет смотрела прямые трансляции баскетбольных матчей, обожала бокс и хоккей. Помимо всего прочего, бабушка была историком. Это не укладывалось у меня в голове: все эти годы я была уверена, что моя армянская бабушка – обыкновенная полуграмотная женщина и отцу стыдно нас знакомить. Как я ошибалась! Но какая-то причина все же была, и я намеревалась выяснить, почему отец порвал со своей семьей.

Мы с бабушкой провели весь день вместе. Сначала она учила меня готовить долму – толму, как говорили в Армении. Главный секрет блюда – в начинке. Мы нарубили несколько здоровенных луковиц, прокрутили мясо, добавили воду, специи и много зелени. Затем бабушка показала, как скручивать виноградный лист, и мы соревновались, у кого получится быстрее. Чемпионом по закручиванию стала я. Надеюсь, она не поддавалась.

А потом мы пили кофе. Вид из кухонного окна очень отличался от того, что открывался из моей спальни. Я замечала то, что разучилась видеть бабушка, и это ее забавляло. Она просила рассказывать ей о моих наблюдениях.

– Вас этому учат? – Я кивнула в сторону высотных домов: бесконечная бельевая веревка объединяла хозяек, живущих напротив друг друга.

То, как веревка оказалась на десятом этаже, удивляло не меньше, чем то, как была развешана одежда: идеально, размер к размеру, цвет к цвету, от черных брюк до детских носочков…

– А как же! В школе, вместо математики! Иначе в жены не возьмут!

– Страшно представить, что проходят вместо остальных предметов, – проворчала я.

– Гадание вместо физкультуры, сватовство вместо химии.

– Фу! Мужчины того не стоят!

– Согласна! – засмеялась бабушка. – Но поговорим, когда влюбишься!

– Ну уж нет! Не дождутся они!

Пока наше совместное творение варилось под тяжестью большой белой тарелки, мы допили кофе и перешли к следующей забаве – искусству идеального развешивания белья. Делать это следовало ближе к вечеру, чтобы жаркие полуденные лучи не испортили вещи. К тому моменту как мы закончили, можно было возвращаться и снимать уже абсолютно сухое белье. И этот чертов замкнутый круг забавлял меня, погружая в новый мир, к которому я не имела ни малейшего отношения.

За свою жизнь я ни разу не убиралась в доме – это делали домработницы; не готовила – у нас был повар; не раскладывала вещи по местам… Чьи-то невидимые руки делали всю работу, а я даже не помнила их лиц, считала, что так и должно быть. Но сейчас я задумалась: а у моей матери нашлось бы время придумывать себе проблемы и отравлять жизнь бывшему мужу, занимайся она бытом? Возможно, их брак не дал бы трещину, встреть она его хоть раз не претензиями, а ужином. И главное, разве в этот список не входила бы забота обо мне?

Шел финальный матч чемпионата Европы между Испанией и Италией. Дядя, влетевший домой к середине первого тайма, уставился на меня, словно увидел призрак. А ведь я действительно была привидением, прятавшимся под кроватью. За двадцать шесть дней он даже ни разу толком не видел моего лица. Я встала и, не зная, что делать дальше, просто ждала.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы оценить обстановку, после чего он расплылся в улыбке и обратился ко мне:

– Какой счет?

Так прошел мой первый день без слез. Он был замечательным! Бабушка смотрела футбол и кричала так, что сорвала горло. К радости всего семейства, Испания выиграла, и состояние бабушки вышло из зоны риска.

– В се, передышка до чемпионата мира! – объявила Седа.

– До отбора на чемпионат, – поправил ее муж.

Уже в кровати я прокручивала события дня снова и снова, пока возбуждение не сменилось усталостью. Впервые за двадцать шесть дней я заснула с улыбкой.

Глава 11

1970 год

Смех от шумного застолья в доме Левона Шахназаряна был слышен даже в отдаленных уголках Еревана. Стол ломился от яств, стены ходили ходуном от звуков дхола и зурны, а паркет трещал от веселых плясок. Календарь не обещал ни одного государственного или церковного праздника, была середина обычной недели, и еще утром гостей и его самого ждала работа. Но сейчас он пил и веселился, и таким его видели лишь второй раз в жизни. В этот день жена подарила ему второго сына, Арама. Расскажи ей кто, что Левон исполнит мужской военный танец ярхушта, она бы не поверила. А покажи кто, как ее серьезный и суровый муж сядет на шпагат и зубами поднимет с пола брошенный платок – третьего ребенка она бы родила дома!

И только двум мальчишкам не было дела до всеобщего веселья. Забравшись под стол, они рассматривали длинные ноги стройной блондинки в непозволительно коротком платье, периодически возвращаясь к несметному богатству, так неожиданно доставшемуся обоим.

Еще утром в дверь позвонили: из Москвы прилетели троюродный дядя и его жена. Анастасия, русская по национальности и богиня по призванию, впорхнула в прихожую, держась обеими руками за локоть мужа. Этот жест делал ее хрупкой и женственной, а дядю сильным и мужественным. Артур невольно почувствовал укол зависти: будь он взрослым, она непременно стала бы его! Он кормил бы ее бабушкиными конфетами, припрятанными для особых случаев, и гладил ее красивые белые локоны.

От новых, захвативших его чувств мальчик полдня провел в смятении и вел себя из рук вон плохо, пока не добился порки и одинокого заточения в спальне деда. Дав себе слово не плакать перед приходом Азата, он занялся исследованием старого сундука, в котором старик хранил то немногое, что смог спасти его отец, когда бежал из кровавых земель в 1915-м. Старинный платок, небольшой нож, фотографии, испорченные временем и событиями, и две серебряные абрикосовые косточки на красно-белых нитях. Азат так увлекся, рассматривая сокровища, что не сразу заметил склонившегося над ним деда, а рядом – своего лучшего друга.

Как взрослые, мальчики пожали друг другу руки и соприкоснулись щеками. Дед улыбнулся. Он вовсе не собирался ругать внука и не торопился спускаться вниз. Артур-старший принадлежал к поколению, которому пришлось видеть много голодных и испуганных детских глаз. Возможно, поэтому рождение очередного ангела вызывало в его сердце тревожное и щемящее чувство бессилия.

– Кнерес, папи![13] – произнес Артур, внутренне уже готовый к наказанию.

– Не нужно извиняться. Все мое – твое. Хотите узнать историю этих косточек?

– Да! – ответили мальчики хором и опустились на ковер прямо возле старых дедовских башмаков, повидавших больше, чем они сами.

– По традиции одна косточка должна принадлежать члену нашей семьи, а вторая – самому близкому другу. Мой отец получил ее от своего отца, а его друг – от своего. Семьи обоих погибли, и они вдвоем бежали из Западной Армении. Но по дороге друг тяжело заболел и умер. Так у отца оказались обе косточки. Он передал их мне и наказал отдать тем, кто не по крови, но душой являются братьями.

– А почему ты не подарил их папе? – спросил Артур-младший.

Он всегда много говорил, а Азат – много думал.

– Я не был готов… – Старик замолчал, словно принимая какое-то важное решение. – Но если вы поклянетесь беречь друг друга и защищать, я отдам их вам.

Мальчики вскочили с места. Их глаза заблестели, от нетерпения они не могли устоять на месте. Дед бережно надел красно-белую нить сначала на одного, затем на другого:

– Запомните: не важно, где вы будете жить и с кем. Знаете, что самое главное?

– Что? – спросил Азат.

– Чувствовать себя дома. А дом там, где может прорасти даже серебряная косточка.

Так в день рождения брата, 9 сентября 1970 года, шестилетний Артур понял две важные вещи: что ему нравятся блондинки и что означает «дом».

Глава 12

Прошла неделя. Я подружилась с Седой и ее детьми, а дядя Арам больше не замирал возле моих дверей перед уходом на работу – он тихонько стучался и, заглянув, отправлял мне воздушный поцелуй.

Если температура на улице опускалась ниже сорока, мы с бабушкой брали детей и шли в ближайший парк. Как и все местные, она старалась не выходить на улицу до захода солнца без крайней на то необходимости. По этой же причине детские парки работали до глубокой ночи. Армяне напоминали мне вампиров – не любили жару, свет и загар, только вместо крови они пили кофе. Литрами. Круглыми сутками.

Я мечтала побывать в центре города, но покорно ждала приглашения от бабушки. Терпение давалось мне с трудом, но я понимала, что только так могу заслужить доверие и вернуть себе собственную жизнь. Я пока не знала какую. Не представляла ни людей, ни себя в этом будущем, но чувствовала, что оно должно быть другим. Более того, прежняя жизнь утратила для меня все свое обаяние: в ней никто не относился ко мне так, как в этой.

И вот в один прекрасный день, когда мы переделали все дела и проводили Седу с детьми в дом ее матери, бабуля объявила, что хочет показать мне свой город. Наконец-то!

Потратив несколько часов на сборы, я впервые за все время, проведенное в Армении, почувствовала себя красивой. Светлый сарафан и легкий макияж придали моему мальчишескому виду немного женственности, и я даже улыбнулась своему отражению в зеркале.

Обогнув парк, мы вышли на Саят-Нову – одну из центральных улиц. Привыкшая к скудным пейзажам из окон квартиры, я удивилась красоте и ухоженности улиц по ту сторону парка. Везде были высажены цветы, дома из всевозможных оттенков розового туфа отремонтированы, яркие витрины магазинов и салонов красоты заманивали обеспеченных местных жителей и впечатлительных гостей города.

Мы дошли до шумного перекрестка и влились в поток туристов. В этой разношерстной толпе я тут же почувствовала себя своей, особенно радуясь русской речи, то и дело долетавшей до моих ушей. Для меня было откровением, что столько людей предпочли эту страну другим, более популярным маршрутам. Но глаза не лгали: удивленные лица и восхищенные взгляды подделать невозможно!

Оставив за спиной здание Оперы, мы направились к Каскаду. У подножия огромной многоуровневой лестницы, соединяющей верхнюю и нижнюю части города, раскинулась великолепная площадь с безупречно выстриженными газонами, фонтанами и причудливыми скульптурами. Тут же стоял каменный исполин – архитектор Александр Таманян, склонившийся над планом города, делом всей своей жизни.

Бабушка с воодушевлением рассказывала о достопримечательностях. Возможность поделиться тем, что ей дорого, оживила ее, сделав нас почти ровесниками: глаза ее блестели, поступь казалась легче, а спина приобрела былой благородный изгиб.

Я разглядывала окружающее меня великолепие и с трудом верила в то, что слышала от моего личного гида: оказывается, этого грандиозного сооружения могло и не быть! Несчастья – землетрясение, развал СССР, массовая эмиграция, бедность, – одно за другим обрушившиеся на страну, поставили проект под угрозу. Но много позже американский бизнесмен армянского происхождения Джерард Гафесчян подарил Каскаду вторую жизнь, возобновив строительство и превратив полукилометровое сооружение в центр современного искусства и одно из самых прекрасных мест Еревана.

Обойдя всю площадь и сквер, мы подошли к входу слева от лестницы. Прохлада выставочного зала объяла нас, придав сил для продолжения экскурсии. На узком эскалаторе мы поплыли вверх, мимо творений молодых скульпторов. Веер в руке у бабушки задвигался быстрее.

– Ты не устала? – спросила я.

– Нет, дорогая, еще немного – и мы у цели.

На очередном ярусе меня ожидала потрясающей красоты гигантская орхидея, сделанная Майли Кристи в 1962 году. А наверху в наших глазах отразились переливы тысяч кристаллов Сваровски. Мы снова оказались под открытым небом, и передо мной открылся панорамный вид города и та самая гора, изученная до мельчайших подробностей за дни заточения. Каскад вдруг стал для меня чем-то важным. И хотя его вершина так и не была достроена, это не мешало ему быть символом города, уникальным и узнаваемым. Как Колизей для Рима или Саграда Фамилия для Барселоны.

Я делала снимки на старый цифровой фотоаппарат бабушки (свой я разбила еще в Москве и уже не раз пожалела об этом), стараясь понять, почему на глаза наворачиваются слезы. В какой момент я стала сентиментальной?

Мы присели на скамью, замаскированную под каскадную ступеньку, и бабушка вынула из сумки гату, испеченную Седой ранним утром. Этот слоеный пирожок казался в приготовлении столь примитивным, что обещанный незабываемый вкус вызывал сомнения. Но, надкусив его нагретую, тающую во рту корочку, я поняла, насколько обманчивой может быть простота. Кто бы мог подумать, что сложные и изысканные десерты затмит обычная гата. Седа была права, уверяя, что весь секрет именно в простоте.

Мнением Седы я дорожила, пожалуй, больше всего. В этой женщине сочетались грация и нежность, ум и естественность. Она напоминала спокойное море, глубина которого была ведома лишь ей одной. Я ела творение ее рук, мечтая стать хоть немного похожей на нее.

– Тут так красиво! Спасибо, что привела меня сюда, – повернулась я к бабушке с набитым ртом.

– На здоровье. Когда твой отец был маленьким, я часто водила его сюда. Тогда тут все было по-другому.

Я хмыкнула, обхватив руками острые коленки:

– Не представляю папу маленьким. Мне кажется, он всегда был жестоким и злым!

– Ты ошибаешься, – вздохнула бабушка.

Я вдруг поняла, что причиняю ей боль.

– Прости. Наверное, он был хорошим сыном…

Бабушка смотрела вдаль, словно пыталась вспомнить, так ли это. Наконец грустная улыбка слабым светом озарила ее лицо.

– Он был очень хорошим другом.

Я осознала, что не знаю об отце ничего. Каждая наша нечастая встреча делала меня, ребенка, абсолютно счастливой. Но годы шли, и к тринадцати, когда я переехала к нему, мы стали абсолютно чужими друг другу людьми. У меня было все, о чем мог мечтать подросток: безлимитная карта, полная свобода действий. Мне же было нужно внимание, и я делала все, лишь бы вызвать у него хоть какие-то чувства…

Я поспешила сменить тему, пока образовавшаяся между мной и бабушкой трещина не превратилась в пропасть:

– А дальше мы куда?

– Давай навестим маму Седы. Ей что-то совсем плохо.

Мне хотелось остаться здесь, но возразить я не рискнула:

– Хорошо.

Мы спустились по ступенькам и собрались поймать такси у подножия Каскада. Вдруг я услышала радостный возглас бабушки.

Глава 13

– Тигран-джан!

Вокруг было столько народу, что я не сразу поняла, кто именно этот Тигран, пока он сам не возник перед нами. Я смотрела, как бабушка заключила его в объятия, словно кого-то очень близкого, и испытывала легкое смятение: вдруг он тоже мой родственник?

Украдкой рассмотрев его, я почти успокоилась: не вызывало сомнений, что мы принадлежали к одной национальности, но, кроме этого, между нами не было ничего общего. Высокий, уверенный в себе, он лет на десять был старше меня. Прямой взгляд его карих глаз до того смутил меня, что я спряталась за бабушку. В душе я была еще ребенком, играющим в куклы, а мужчины интересовали меня лишь в образе сказочных принцев. Я даже парня завела только для того, чтобы избавиться от дурацких шуток подруг, одна за другой становящихся взрослыми в первых попавшихся объятиях. За прошедший месяц я поняла, что наши с Русланом чувства были искусственными, я о нем почти не вспоминала.

– Барев[14], – бросил Тигран небрежно, будто пианист-виртуоз опустил руки на клавиши.

– Здравствуйте, – еле выдавила я.

– Тигран-джан, это моя внучка Мариам! – пришла на помощь бабушка. – Мариам, мы с бабушкой Тиграна близкие подруги.

– Рад знакомству, – равнодушно кивнул он.

– Рузанна не сказала, что ты вернулся.

– Я прилетел утром и сразу поехал в офис. Мы еще не виделись.

– Надеюсь, у тебя все получилось в Москве?

– Не совсем, но это вопрос времени. Не беспокойся, Нара-джан. – Он сменил тему: – Артур тоже здесь?

Имя отца прозвучало как удар по затылку. Представляю, какое у меня было лицо.

– Нет, Мариам приехала одна.

– Давно?

– В начале июня. Я понемногу показываю ей город.

Тигран усмехнулся:

– По-армянски? Прячась от солнца и не желая пройти лишний метр? Не удивлюсь, если вы тут в первый раз за весь месяц!

Бабушка проворчала что-то на родном языке, но Тигран лишь улыбнулся.

Докурив, он взглянул на часы:

– Мне пора возвращаться к группе. У нас осталась площадь. Экскурсия на английском, но вы можете присоединиться.

– Я хотела навестить Ануш, но, думаю, Мариам была бы рада найти компанию помоложе. Если ты не против.

То ли она не хотела замечать, то ли действительно не видела, что Тигран предложил присоединиться к нему из вежливости и совершенно не горел желанием возиться с незнакомой девочкой. Однако последовал ожидаемый ответ:

– Конечно, не против.

– Тогда я побежала, пока не превратилась в Нор Тарва чир![15]

По традиции на армянском новогоднем столе непременно стояла ваза с орехами и сухофруктами – это знала даже я, поскольку в детстве любила вылавливать из нее грецкие орехи.

– Тебе поймать такси?

– Нет, я пройдусь.

С невероятной для пожилого человека скоростью бабушка направилась куда-то вверх, оставив меня с Тиграном и дюжиной американских туристов. Каждое лето отец отправлял меня в летнюю школу на юге Англии, поэтому английский стал для меня почти родным. Но эту тайну я решила пока не раскрывать. Мне хотелось обрести немного личного пространства.

– Ну что, пошли?

Тигран подвел меня к группе, обступившей великолепного черного льва.

– Друзья, знакомьтесь – моя сестра Мариам!

– Привет, Мириам! – дружно поздоровались туристы.

Так на какое-то время я стала Мириам. Я выдавила из себя приветствие на английском, намеренно искажая свое идеальное произношение. Улыбчивые американцы вскоре смирились с тем, что я их не понимаю, перестали задавать вопросы и вновь переключились на Тиграна. Тот рассказывал про льва, сделанного из автомобильных покрышек. Я внимательно рассматривала каждый изгиб, каждую деталь этого шедевра. Было в нем нечто скрытое от глаз, огромная сила, которую я мечтала ощутить в себе.

И вновь мне стало грустно. Одиночество и чувство стыда вернулись, захотелось спрятать голову в песок. Пришлось даже отвернуться, чтобы подошедший сзади Тигран не заметил моих слез.

– Все хорошо, Мариам?

– Да.

Отступив на шаг, он произнес бодрым голосом:

– Пойдемте вниз, я расскажу вам про памятник, которым пугают детей!

Он оказался тактичнее, чем я думала.

Мы спустились по Каскаду, останавливаясь возле самых приметных работ. Тигран отлично справлялся, живо и легко рассказывая о том, что обычно навевает скуку. От него я узнала, что огромный черный кот, с которым так любят фотографироваться европейцы, – это первый обитатель сквера, один из трех знаменитых котов известного колумбийского скульптора и художника Фернандо Ботеро. Ему же принадлежали «Римский воин» и вызывавшая недовольство у горожан пышнотелая курящая дама, нагло возлежащая в костюме Евы в самом сердце консервативного Еревана.

Всюду расставленные странные зайцы были фишкой британского скульптора Барри Флэнагана, прославившей его на весь мир. Воздушные люди Жауме Пленсы из спаянных между собой слов украшали улицы десятков городов. Ярче всех выделялась большая синяя птица киви. А я не могла оторвать взгляд от трогательных «Сидящих» Линна Расселла Чедвика: никогда еще холодная сталь не выглядела так нежно и хрупко!

Благодаря нашему рассказчику пейзаж перестал быть плоским. У него появилась история. Возможно, и моя жизнь обретет смысл и станет наполненной, узнай я свою историю?

Мы пересекли широкий проспект, с которого началась наша с бабулей экскурсия, и, обойдя здание Оперы, оказались возле пруда, именуемого лебединым озером. Он был домом для двух пар лебедей, белых и черных. Прекрасные птицы подплыли совсем близко и отвлекли нас от несуразного памятника известному композитору Арно Бабаджаняну. Его вскинутые кверху руки с крючковатыми пальцами пугали детей, вызывали улыбку у молодых и возмущали старшее поколение.

Сделав несколько фотографий, мы перешли дорогу и оказались на Северном проспекте – пешеходной улице, казалось вобравшей в себя весь бюджет страны. Шикарные дома сменяли друг друга, пестрела реклама, и люди нескончаемым потоком двигались либо к Опере, либо к площади Республики – в зависимости от того, откуда началось их знакомство с центральной частью города.

Я любовалась всем, что успевал ухватить мой взгляд, когда не был поглощен Тиграном. Меня не покидало ощущение, что вокруг – дорогостоящие декорации заброшенного театра. Я не верила этой роскоши, и подтверждением тому служили пустые запыленные окна нежилых квартир. Этот мир простым людям не принадлежал.

Подошедший ко мне Тигран словно прочитал мои мысли:

– Странно, да? Голод и богатство – соседи. Окна этих домов выходят на ржавую кровлю частного сектора. Но туристам незачем знать об этом. Да и нас это устраивает. Закоулки всех городов одинаковы, в них живет правда. А правда вредит туризму.

Его голос действовал на меня магическим образом, лишая возможности здраво мыслить. Я отчаянно хотела выдавить из себя хоть слово, вступить в диалог, но… Лишь после того, как он отошел, мое дыхание пришло в норму. Больше он ко мне не приближался. Это и огорчало, и одновременно радовало, потому что теперь я спокойно могла наблюдать за ним с безопасного расстояния. Его присутствие делало любой вид особенным!

Довольно быстро мы достигли очередной точки маршрута и остановились возле торговой палатки с книгами.

– Друзья, перед рестораном я решил показать вам Вернисаж. Здесь вы можете приобрести серебро и всякие сувениры на память. Однако не забывайте торговаться и следить за временем: у вас тридцать минут! А ты стой!

Последняя фраза была произнесена на русском и, конечно же, предназначалась мне, уже собиравшейся нырнуть в торговые ряды.

– Ты идешь со мной! Не хватало еще тебя потерять!

И мы двинулись вдоль бесконечных рядов. Чем только не торговали: украшениями из серебра на любой вкус, нардами, деревянными держателями винных бутылок, картинами из камня, магнитами и прочими сувенирами. Торговля шла полным ходом и сопровождалась громкими голосами и музыкой, доносящейся с разных концов рынка. Будь у меня деньги, я бы скупила тут все! Кукла ручной работы пришлась бы по вкусу Назени, Мика завизжал бы от восторга при виде калейдоскопа. Но я вспомнила, как переминалась с ноги на ногу в лавке деда Рубена, потому что впервые не могла себе купить даже простые вещи.

Все это время Тигран наблюдал за бесконечной сменой эмоций на моем лице, и это его явно забавляло. Я отвернулась, чтобы скрыть смущение, но была уверена, что он заметил и это.

– К вечеру рынок пустеет, лучше приходить с утра или в выходной.

Я сделала вид, что заинтересовалась какими-то серебряными побрякушками, и отошла в сторону. Пальцы исследовали каждую подвеску, словно пытаясь обнаружить изъян.

Внезапно меня отвлек удивленный возглас – то ли покупателя, то ли продавца. Растягивая окончания, мужчина что-то сказал, но я не уловила ни одного знакомого слова.

– Я не понимаю, – сказала я ему.

Он вытянул ладонь по направлению к моей голове. Ну конечно!

– Зачем ты отрезала волосы? Девочка не должна так ходить!

Будь я птицей, то выклевала бы его глазницы за то, что все окружающие уставились в этот миг на меня – худую некрасивую девочку с возмутительной прической.

– Вообще-то у меня рак!

Почему я солгала? Не знаю. Возможно, просто захотелось стереть осуждающую гримасу с их лиц. И мне это удалось. Он молчал. Весь его вид выражал сожаление, но я-то знала, что в глубине души он радовался. Тому, что и он, и его дети здоровы, их болезнь не коснулась.

Я ринулась сквозь ряды, не разбирая дороги, пока тяжелая рука не легла на мое плечо, буквально прибив к месту.

– Что это было? Я всего на секунду отвернулся!

Я молчала и надеялась лишь на то, что под ногами откроется волшебный портал и даст мне возможность перенестись в свою комнату, где я смогу снова забраться под кровать и встретить там старость. Но ничего не изменилось – Тигран по-прежнему ждал ответа.

– Подними глаза! На земле ничего нет!

Этот тон меня разозлил. Я сбросила его руку:

– Отстань от меня!

– Что ты устроила? – повторил он.

– А на что было похоже? – огрызнулась я.

– На бессовестное вранье!

– Так ему и надо! Нечего было говорить про мои волосы! Я сама знаю, что девочкам идут длинные!

И тут случилось ужасное – по моим щекам ручьями потекли слезы и я ничего не могла с этим сделать!

– О боже! – простонал Тигран.

Неудивительно. Отец тоже выходил из себя во время маминых истерик. Она кричала, обвиняла его, уходила, а после заламывала руки и молила, чтобы он пустил ее обратно. Я поклялась, что никогда не буду такой, как она, но опять нарушила клятву.

Видимо, не очень понимая, что ему делать, Тигран подошел ближе и неловко прижал мою голову к своей груди. Не привыкшая к подобным жестам, я растерялась. Оттолкнуть и убежать – вот все, что я умела. Но не сейчас. Скупые объятия казались мягче пуховых перин. Меня не беспокоило, что для этого чудесного состояния судьба выбрала слишком жаркий день, неудачное место и совершенно неподходящий момент – под одеждой с меня струился пот, и любое прикосновение вызывало дискомфорт.

Прохожим приходилось обходить странную пару, и они бросали на нас недовольные взгляды. Американцы наверняка заждались своего экскурсовода. Но я была готова хоть вечность стоять и слушать биение другого сердца. Его молчание было таким же важным, как и слова, произнесенные за наше недолгое знакомство.

Говорят, что те, кто нам небезразличен, пахнут по-особенному. Я уловила аромат солнечных лучей, древесного парфюма, пота и табака. Я жадно втягивала воздух, словно старалась забрать с собой навсегда. Захочет ли Тигран увидеться со мной еще хоть раз? А если нет?

Эта мысль вернула меня на землю, и я с трудом отлепилась от его груди. Никакой размазанной туши и слез вперемешку с соплями – лицо мое было чистым и ясным.

– Идем, – сказала я, не глядя на него. – Нас ждут.

И пошла первая, чтобы не видеть его реакции.

Мы поступили мудро, когда, не сговариваясь, просто выкинули этот эпизод из головы, но теперь то и дело кидали друг на друга взгляды. Он – чтобы не потерять из виду свою чудаковатую обузу, я – чтобы иметь возможность запомнить каждый его жест на случай, если Ереван никогда больше не сведет нас вместе.

Американцы, скупив добрую половину Вернисажа, громко обсуждали покупки и делились впечатлениями, чем очень помогали мне оставаться за кулисами спектакля, в котором главным и единственным героем был Тигран.

Дорогу до ресторана я не запомнила, но знала, что за это время он выкурил четыре сигареты, пять раз рассмеялся и восемь раз взглянул на меня. Мы вошли в большие двустворчатые двери. Улыбчивая девушка проводила нас вниз по лестнице, к забронированному длинному столу.

Американцы шумно рассаживались, предоставив мне почетное место рядом с «братом». Выбора у меня не было. На время интерьер поглотил мое внимание, и очень кстати, ведь я так и не извинилась перед Тиграном. К тому же витавшие в воздухе ароматы заставляли меня всякий раз съеживаться от позорного урчания в животе и жуткого смущения, потому что денег на еду у меня не было. К желанию сбежать в Москву добавилось новое – мне захотелось почувствовать вкус собственных денег.

– Ты всегда такая молчаливая? – спросил он, отложив меню, по долгу службы вызубренное им наизусть.

– Нет.

– Ясно, – бросил он и подозвал официанта.

Тот оглядел меня с ног до головы, конечно же задержавшись на волосах, и дежурно улыбнулся. Сказав ему пару слов, Тигран повернулся ко мне, а официант принес приборы еще на одну персону. Которая сгорала от стыда.

– Я ничего не буду.

– Почему?

– Не хочу.

Тигран взглянул на меня так, что мне тут же захотелось отвернуться. Он будто рассматривал меня под микроскопом и сквозь поры заглядывал внутрь, где огромными буквами высвечивалось все, что не было произнесено вслух.

– Люблю людей твоего типа, – улыбнулся он.

– Это каких?

– Не умеющих врать. У тебя все написано на лице.

О нет! Но, видимо, и эта моя реакция тут же отпечаталась на лбу, потому что Тигран рассмеялся в голос.

– Я угощу тебя своим самым любимым блюдом!

– Не думаю… – начала было я, однако он мягко, но настойчиво перебил:

– Перестань.

Я не сразу вспомнила, что у нас не принято, чтобы женщина платила за себя, если рядом мужчина. Вздохнув, я пожала плечами в знак полной капитуляции. Браво, Мариам!

В это время официант бегло рассказывал туристам о тонкостях национальной кухни.

– Здесь все знают английский? – удивилась я.

– Молодые – да. Русским владеют хуже, но английский у нас на уровне.

– Надо же!

– А ты думала, тут в пятнадцать насильно выдают замуж и ни тебе образования, ни тебе выбора?

– Да… – призналась я.

Тигран беззлобно хмыкнул и взглянул на часы. Я заметила, что делал он это очень часто. И много курил. Мне нравились его привычки, все до единой.

Ереван был раем для курильщиков – курить разрешалось когда угодно и где угодно, от кафе до салонов красоты. Но на улице с сигаретой можно было встретить только мужчин, женщины не делали этого прилюдно. Впрочем, как и все остальное. Жить, тщательно скрывая грехи, было чем-то вроде национальной привычки. Мне это напоминало ухоженный фасад какого-нибудь особняка, в котором процветает притон. Обычное дело для любого консервативного общества.

У меня вдруг резко пропал аппетит, и чудесные ароматы, призванные будоражить рецепторы, возымели обратное действие – к горлу подкатила тошнота. Я залпом осушила стакан холодного тана, продолжая недоверчиво коситься на рулетики из баклажанов, салат со странным названием «Табуле», долму, овощи, сыр и зелень. Но если все эти блюда я хоть раз, но пробовала, то сложенные друг на друга тонкие лепешки с размазанным по ним фаршем я видела впервые. Вишенку на этом мясном торте заменяли лимонные дольки.

– Как пицца для нищих, – заметила я.

Тигран, пожелав всем приятного аппетита, как раз пытался перетащить пару лепешек в мою тарелку.

– Так и есть, – согласился он. – Самые популярные в мире блюда придумали бедняки. Итальянцы – пиццу, французы – луковый суп, русские – солянку, армяне – хаш. Все эти блюда проделали путь от глиняных горшков до фарфоровых тарелок.

Он свернул лепешку и протянул мне:

– Ешь!

Из его рук я была готова принять даже яд. Фарш оказался сочным и острым, тесто – хрустящим и свежим. Вместе с таном они составляли идеальную пару. Под окружавший меня со всех сторон аппетитный хруст я съела три лепешки.

– Вкусно?

– Очень!

– Тогда в следующий раз от ламаджо перейдем к луковому супу.

Я не поверила своим ушам:

– В следующий раз?

В детстве я обожала Джонни Деппа и нередко представляла, как мы сталкиваемся на каком-нибудь званом вечере. Он – в стильном костюме, я – в роскошном платье, подчеркивающем умопомрачительную фигуру. Такую, чтобы потерять голову с первого взгляда. Теперь же наша встреча с Джонни казалась убогой фантазией в сравнении с перспективой вновь увидеться с Тиграном.

– Да. Если не будешь врать мне. Уверен, ты сможешь!

– Очень многие с тобой не согласятся. – Прошлое не позволяло мне строить иллюзий.

– Меня не интересуют многие. Ты лучше, чем хочешь казаться. Есть две вещи, в которых я никогда не ошибаюсь.

– И что это?

– Еда и люди.

– О чем вы говорите? – наконец не выдержал сидящий напротив американец, давно наблюдавший за нами.

– О еде! – быстро ответила я, успев похвалить себя за то, что не пришлось врать. Ну почти. – Тигран сказал, что все знаменитые блюда придуманы бедными – французский луковый суп, русская солянка, итальянская пицца.

Над столом вдруг повисла тишина. Все уставились на меня, затем раздался смешок того парня напротив. А через пару секунд американцы уже хохотали, хлопая в ладоши.

– Что случилось? – Я судорожно перебирала в уме варианты, но пока было ясно лишь одно – они смеялись надо мной!

Мой испуганный голос оборвал смех Тиграна, но не стер улыбку с его лица.

– Ты полдня убеждала их, что не знаешь английского, а говоришь чище, чем я!

Я и не заметила, как выдала себя с потрохами! Вот тебе и невинная ложь ради личного пространства.

К вечеру город изменился, солнце перестало обжигать его плечи, позволив вдохнуть немного прохлады. Мягкий свет указывал новые маршруты, тянувшиеся к главной площади города. Боясь потерять Тиграна в толпе, я не отставала от него ни на шаг. Мне даже казалось, что мы дышим с ним в унисон.

Поющие фонтаны, гордость советской Армении, и по сей день собирали тысячи людей – туристов и местных, детей и стариков, дружеские компании и влюбленные пары. Мы добрались до цели, и группа была отпущена в самостоятельное плавание. Выдохнув, Тигран присел на еще теплый камень и закурил. Он не смотрел на фонтаны и мыслями вряд ли вообще был здесь.

– Всегда хотел пройти по городу босиком, – заговорил он, выпуская дым.

– А до меня долго идти?

– Минут двадцать, не больше.

Я сняла обувь и встала перед ним. Теплый шершавый асфальт щекотал стопы, но меня уже было не остановить.

– Пойдем!

Он уставился на меня, будто видел впервые:

– Не самая хорошая идея. Потом месяц будешь ходить с черными пятками.

– Разве это цена для мечты? – теперь пришла моя очередь поддеть его.

Тигран потушил сигарету и, усмехаясь, стал снимать обувь.

– А ты не перестаешь меня удивлять. Пошли!

Поздно ночью, лежа в постели, я слушала тишину из открытого окна и прокручивала в голове каждую деталь минувшего дня. Моя улыбка сияла ярче луны, выглядывающей из-за развешанного на балконе белья, а ноги все еще гудели от непривычно долгой прогулки. Тигран оказался прав: я так и не смогла вернуть пяткам первоначальный цвет, но надеялась, что мои воспоминания не потускнеют раньше, чем те отмоются.

В голове заиграла мелодия «Эребуни», услышанная на фонтанах. Неожиданно для себя я подумала о Боге. Мои родители не были религиозны, вера во грехе была для них обычным делом. Мать укоряла Всевышнего за свою неудавшуюся карьеру актрисы и роковую встречу с отцом, а тот верил лишь в силу денег. Однако в церковь обязательно ходил два раза в год – 24 апреля и 5 сентября. Я помнила числа, потому что в детстве он брал меня с собой. Про День памяти жертв геноцида армян я знала, а вот вторая дата так и осталась загадкой.

Жизнь родителей не была для меня примером и никак не приближала к вере. Но сейчас мне захотелось помолиться. Припев по-прежнему звучал в голове. Я не знала слов, но душа моя пела чисто, а губы шептали: «Благодарю».

Глава 14

1972 год

Азат не появлялся уже три дня, а на четвертый Артур, почуяв неладное, подкараулил друга возле дома. За эти дни он сам превратился в настоящего тирана, вымещая обиду и злобу на младшем брате.

Азат плохо ел и почти не спал. Он был уверен, что друг потеряет к нему уважение, когда узнает, что он не смог отстоять в драке свой амулет – серебряную косточку. Он честно дрался до конца, но мальчишек было четверо, и у него не было шансов. И сейчас Азат не знал, как спрятать свой огромный синяк, опухший нос и забинтованный палец.

Артуру хватило одного взгляда, чтобы все понять. Руки его сжались в кулаки.

– Кто?

– Не важно.

– Наро?

– Да.

– За что?

– Хотел отобрать цепочку.

– Отобрал?

– Да.

Азат знал это выражение лица друга. Этим и отличались их характеры. Артур не раздумывая лез в бой, не сомневаясь в победе, не анализируя ситуацию, не взвешивая силы. И почти всегда побеждал.

– Я скоро! – бросил он и убежал.

Азат не знал, как быть. Рассказать родителям он не мог, и все, что ему оставалось, – тихо сидеть и водить ложкой по арисе[16]. Наконец спустя бесконечных полчаса он услышал знакомое постукивание по двери. Артур не стал дожидаться, пока ему откроют, и вошел. Дед Багдасар удивленно смотрел на мальчика. Тот, тяжело дыша и заметно прихрамывая, пожал ему руку и заковылял к Азату. В руке у него что-то поблескивало.

– Держи! – сказал он, с трудом шевеля разбитыми губами. – Больше не теряй.

– Спасибо, брат!

– Не за что, брат!

Артур выпил воды из ковша, висящего над кухонной раковиной, и вышел. Слезы текли по его грязному, окровавленному лицу, оставляя за собой чистые дорожки. Он одолел всех, но кулон не вернул – Наро потерял его в тот же день, как отобрал у Азата. За что был избит еще раз. И тогда Артур принял самое важное решение в своей жизни – отдать другу свой амулет. Сердцем он чувствовал, что поступил правильно.

Глава 15

Разбудили меня не лучи солнца и не уличная суета, как бывало обычно, а оживленный разговор за стеной. Несколько голосов, среди которых я узнала бабушкин, дрейфовали от шепота до громкого смеха. И вдруг я поняла, кому принадлежит другой голос – мужской, едва слышный. Догадка буквально вытолкнула меня из постели. Прошло два дня с того момента, как я вернулась домой с улыбкой до ушей и грязная по колено. Все это время я мучилась догадками, увижу ли Тиграна еще хоть раз. И вот теперь нас разделяли лишь дверь и моя неуверенность!

Чтобы попасть в ванную, пришлось перелезть на балкон и пройти через спальню дяди. Я быстро умылась и накрасилась, но все еще не решалась присоединиться к шумной компании.

Заметно нервничая, я все же шагнула в гостиную. Первое, что бросилось в глаза, – десертный стол. Обычно бабушка начинала утро без сложных ритуалов, кофе для нее был лишь поводом начать день. Но сейчас стол был накрыт с любовью для гостей. Пахлава, гата и пышные эклеры соседствовали с фруктами, нарезанными с трафаретной точностью; конфеты яркими обертками контрастировали с орехами и сухофруктами. Турка и чашки терялись среди этой феерии вкуса и цвета, а я опять страдала оттого, что не могла запечатлеть увиденное волшебство на фото.

Рядом с бабушкой сидели две женщины примерно ее возраста. Одна из них, хрупкая и все еще очень привлекательная, встала, чтобы меня поприветствовать. Вторая же, необъятных размеров, ограничилась лишь вымученной улыбкой. Тиграна в комнате не оказалось.

– Здравствуйте, – поздоровалась я, изо всех сил пытаясь скрыть разочарование.

Секундная пауза сменилась громкими комментариями, напоминающими перекрестный обстрел.

– Эс инч сируна, Нар![17]

– Шат сируна![18]

– Только слишком худая! Обязательно откорми ее!

Из последовавшей далее скороговорки я не поняла ни слова.

Бабушка, видя мою растерянность, подмигнула и поманила к себе.

– Мар-джан, это Рузанна, бабушка Тиграна, а это наша общая подруга Ануш, мама Седы. Мы вместе учились в институте.

Этикет требовал отдать дань уважения каждой, но я во все глаза смотрела на Рузанну. Все, что мне удалось, – выдавить улыбку и банальное «Рада знакомству».

– Тебе понравилась экскурсия? – спросила Рузанна.

– Да, очень.

– А что больше всего?

«Ваш внук». Любопытные взгляды действовали на меня, как розжиг для костра.

– Вид с Каскада. – Ответ был почти правдой.

– Да, это у нас не отнять, – вздохнула Ануш.

– Тигран хотел дождаться тебя, но ему срочно позвонили с работы. Что-то случилось с водителем.

– Как, он был тут?

Глупо, Мариам, и очень неубедительно.

– Он нас привез. Скорее всего, он до сих пор внизу, разговаривает по телефону.

Мне в голову пришла идея. Отчаянная, но такая заманчивая.

– Бабушка, сейчас вернусь! – И я пулей вылетела из квартиры.

Лифт поднимался слишком медленно, и шанс застать Тиграна уплывал от меня все дальше. Не выдержав, я побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. Только бы успеть! Вырвавшись из подъезда, я не сразу смогла скрыть радость и оценить ситуацию. Тигран ходил взад-вперед вдоль машины, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Я говорил сотню раз, повторю еще и на русском: Я НИКУДА НЕ ПОЕДУ! Ты поняла? Или нам нужно каждый день начинать с этого чертова разговора?

Он заметил меня и поманил рукой.

– Ладно, мне пора. Подумай до вечера. – Он убрал телефон в карман.

Мне показалось или лед растаял?

– Бари луйс![19] Как…

– Возьми меня на работу! – выпалила я.

– …спалось? – Он все же закончил фразу, прежде чем его брови поползли вверх.

– Допустим, я тебя возьму. Хотя, видит бог, это плохая идея, а я не лучшая компания для подростка. Что ты умеешь?

Действительно, что, кроме причинения психического и физического вреда здоровью окружающих? Но сдаться сейчас означало потерять все! Что же я умею?

– Ну… я быстро учусь, и говорят, что мне везет!

– Это все? – Тигран потянулся к водительской двери.

Думай, быстро!

– Я знаю английский и неплохо фотографирую!

– Допустим. – Он приблизился ко мне.

С каждым его шагом моя душа огибала землю и вновь возвращалась в тело.

– Но пойми, Мариам, я ищу помощника, чтобы разгрузить себя, иногда срываться на него и часто задерживать на работе до утра. Потраченные нервы и небольшая зарплата – все, что я могу предложить!

– И много претендентов?

– Отбоя нет! – усмехнулся он.

– Можно я хотя бы попробую?

Тигран не воспринимал мои слова всерьез, они скорее забавляли его. Но что-то не позволяло ему отказать.

– А зачем тебе это? Насколько я знаю, твой отец не бедствует.

– Долгая история. И мне нужны деньги.

– Повторю, это не те деньги, к которым ты привыкла.

– Но я смогу отложить на билет до Москвы?

– Сможешь. Если рейс в ноябре.

– Мне подходит! Ты прав, я ничего не умею, но очень хочу попробовать. И еще… – замялась я.

– Что?

– Я не должна выходить из комнаты до конца своих дней. Отец убьет и бабушку и меня, если узнает. Возможно, и тебе достанется.

– И давно ты под арестом?

– Месяц.

Тигран достал из пачки очередную сигарету. Я успела пересчитать все окна в доме, прежде чем он заговорил:

– Жди здесь, я поговорю с Наирой.

Прошла вечность и один день. Наконец улыбающийся Тигран показался в дверях, держа в руках знакомую сумку и кроссовки. Я подняла голову и в окне увидела любимые красные волосы! Бабушка махала мне на прощание.

– Готова? – спросил Тигран.

– Готова! – Я прыгнула в машину, боясь, что он передумает.

– Ты даже не спрашиваешь, куда мы поедем, – усмехнулся Тигран и повернул ключ зажигания.

С тобой – хоть на край света! Надеюсь, я не сказала это вслух.

Глава 16

По дороге его телефон не умолкал, и после каждого непродолжительного разговора мы меняли маршрут. Остановки были недолгими: скрываясь из виду на пару минут, Тигран возвращался с очередной папкой и бережно складывал ее в сумку. Периодически он ловил на себе мой вопросительный взгляд, но ничего не объяснял. Наконец мы припарковались около двух туристических автобусов. Он вышел и открыл дверь с моей стороны.

– Ты хочешь о чем-то спросить?

Заманчиво, но нет. Я помотала головой.

– Молодец.

Турфирма Тиграна располагалась на втором этаже старинного здания. Указатели на стенах направляли туристов до самой двери с надписью: Azat tour.

– Что означает «азат»? – Уж на этот вопрос я право имела.

– Свободный. В память об отце. Он погиб.

– Тигран! – крикнул возникший из ниоткуда полный кучерявый парень, до смерти напугав меня своим визгливым голосом. – Мы полчаса уже ждем тебя… Вас!

Он окинул меня взглядом с ног до головы, словно сварливая свекровь невестку.

– Надо будет, еще подождете! – отрезал Тигран. – Мариам, это Андраник. Его недовольную физиономию тебе придется видеть довольно часто.

– Мернес индз! – фыркнул Андо.

Это можно было перевести как «Умри за меня!».

– Не сегодня! – в тон ему ответил Тигран и швырнул сумку с папками.

Андраник вопросов не задавал – он был в курсе, что с ними делать.

– У меня днем несколько встреч, но я сегодня на развозке, так что тебе придется меня заменить.

– Понял.

– Пойду познакомлю Мари с девочками.

Пару минут спустя я убедилась, что девочек объединяла лишь принадлежность к одному полу – больше ничего общего между стройной и очень высокой Лусо, тучным и милым оператором Сюзи и пожилой уборщицей-хохотушкой Женик не было и быть не могло.

Лусо обошла рабочий стол и встала передо мной, возвышаясь на целую голову:

– Не бойся, не съем! Я Лусо.

Я уставилась на ее бесконечные ноги, смущаясь, но не в силах оторвать взгляд.

– Простите. Я не знала, что армяне бывают такие высокие…

– Армянки. А вот мужчин не осталось!

– Ладно, не ной, Лусо-джан! И к тебе прискачет твой высокий принц, я уже слышу топот! – У Женик был голос древнеримского глашатая.

– Главное, под копыта не попасть! – скривилась Лусо. – Кофе будешь?

– Лус, через пару минут у нас сбор внизу, какой еще кофе? – крикнул Тигран из соседнего кабинета. – Покажи ей офис и спускайтесь!

Лусо бросила свирепый взгляд на дверь.

– Ты с ним с самого утра? – вдруг спросила она. – Он разговаривал по телефону и ходил взад-вперед, да?

Я кивнула.

– О-о-о нет! – простонала Лусо. – Пойдем, сейчас его лучше не трогать.

Она показывала мне офис, попутно объясняя:

– Сегодня мы поедем в Хор Вирап. Слышала когда-нибудь это название?

Меня так и подмывало в очередной раз соврать, но вместо этого я ответила:

– Нет, я почти ничего не знаю про Армению.

– Не переживай! Тигран сказал, что ты, возможно, будешь у нас работать, но сегодня просто слушай и задавай вопросы. – Она открыла тяжелую дверь и пропустила меня вперед.

Внутри было пусто. Солнечные лучи освещали чистую поверхность старого рабочего стола и полки, заставленные книгами.

– Это кабинет Тиграна. Когда он в настроении, дверь распахнута. Если не в духе, то дверь прикрыта. Но если она плотно закрыта, а сам он внутри, то, бога ради, лучше не заходи!

Возле монитора стояла фоторамка. Я подошла ближе: интересно, на кого же любуется Тигран во время работы? Мое сердце замерло: с карандашного портрета мне улыбалось совсем юное создание неземной красоты. Мать? Сестра? Или… возлюбленная?

– Нас ждут, пошли! – раздался откуда-то сверху голос Лусо.

Напоследок я еще раз окинула взглядом кабинет и заметила то, от чего мое сердце радостно забилось.

– Лусо, а чей это фотоаппарат?

Единственное, что я в жизни по-настоящему любила и умела, – делать живые, красивые снимки.

– Этот? Ничей. Забыл кто-то из американцев в прошлом месяце. Ждем, когда объявится.

– Тигран не будет против, если я возьму его на время?

– Думаю, нет. Там в шкафу лежит рюкзак со всем остальным.

Трясущимися руками я уносила с собой это сокровище. Мы вышли на раскаленную улицу, где нас ожидала компания – человек десять. Тигран, как обычно вооруженный сигаретой, что-то увлеченно им рассказывал.

– Барев дзез![20] – поприветствовала всех Лусо.

Видимо, она уже привыкла, что люди, видевшие ее впервые, отвечают не сразу. А сейчас комизм ситуации усиливался еще и моим присутствием: представляю, как мы смотрелись рядом. С трудом оторвав взгляд от ее бесконечных ног, туристы стали подавать признаки жизни.

– Давайте знакомиться! Меня зовут Лусинэ, сегодня я буду вашим гидом.

Каждый представился, но я слушала вполуха, настраивая фотоаппарат. И не заметила, как подошел Тигран.

– Чем занята?

Он встал слишком близко.

– Я… Если ты не против, я хотела бы поснимать в поездке.

– Ты в этом разбираешься?

Его удивление меня задело.

– Да, у меня была такая же камера.

Невинное вранье: моя была куда лучше!

– Хорошо. Но не забывай слушать Лусо, – сказал он и пошел к машине.

Лусо забралась в микроавтобус последней, усевшись позади Тиграна, рядом со мной. Когда она, откашлявшись, приступила к делу, стало совершенно ясно, что ее голос будет звучать в моей голове всю дорогу.

– Мы отправляемся в Хор Вирап – одно из самых значимых мест Армении. Ехать примерно сорок километров, по пути я расскажу вам историю храма. Далее мы отправимся в Нораванк, но о нем чуть позже. Если будут вопросы, обращайтесь ко мне или Тиграну – нашему замечательному водителю, с которым дорога будет легкой. Прошу вас, после каждой остановки проверяйте, на месте ли ваши соседи. Все, можем ехать!

И мы двинулись на юг, к самому подножию Арарата, под удивительный рассказ Лусо, в котором правда так тесно переплелась с вымыслом, что ни одному историку уже не под силу размотать этот клубок. Да, наверное, и не надо.

В старину на холме, возвышавшемся посреди равнины, располагался город Арташат, одна из древних столиц Армении, а на месте монастыря была царская тюрьма. «Вирап» в переводе с армянского – «яма», «хор» – «глубокая». Это был кишащий ядовитыми змеями и насекомыми каменный мешок, куда бросали осужденных.

– В двести восемьдесят седьмом году царь Трдат Третий прибыл в Армению в сопровождении римских легионов, чтобы вернуть отцовский престол. – Лусо сделала глоток воды, подарив нам мгновение тишины. – Когда он собрался совершить обряд жертвоприношения языческой богине Анаит, его сподвижник Григорий, будучи христианином, отказался принимать в этом участие. Григория бросили в темницу Хор Вирап, где его ждала мучительная смерть. В тот же год царь издал новые указы и повелел казнить всех проповедующих христианство на территории Великой Армении. А в триста первом году из Древнего Рима в Армению бежали тридцать семь девушек-христианок, скрываясь от императора Диоклетиана, влюбленного в одну из них. Узнав об этом, царь Трдат решил сделать Рипсимэ – так звали девушку – своей наложницей, но та заявила, что принадлежит лишь Христу. И тогда разъяренный Трдат приказал казнить всех прибывших с непокорной красавицей. Лишь Нунэ – у русских Нина, на грузинском Нино – удалось скрыться. Она продолжила проповедовать христианство на новой земле, позже став крестительницей Грузии. Казнь дев вызвала у Трдата сильное потрясение, которое привело к тяжелой болезни. В народе ее называли свиной, поэтому какое-то время Трдата изображали со свиной головой. Его сестра неоднократно видела сон о том, что исцелить Трдата может лишь заключенный в темницу Григорий. Так спустя тринадцать лет Григорий был освобожден из Хор Вирапа и торжественно принят в Вагаршапате. Своими молитвами он исцелил царя, и тот впоследствии объявил христианство государственной религией.

– А как он выжил? – раздался вопрос из хвоста салона.

– Считается, что его поддерживала вера, но более правдоподобная версия – что ему тайно помогали христианки, обеспечивая водой и едой.

– Мы спустимся в ров?

– Да, вы сможете самостоятельно изучить его.

Всю оставшуюся дорогу я думала о Рипсимэ. Какой она была, если два правителя лишились рассудка от ее красоты? Почему она не нашла способа скрыть ее, чтобы не искушать мужчин? И существуют ли идеалы, цена которым – жизнь? У меня не было ничего – ни идеалов, ни красоты. Ни даже волос.

Наконец мы добрались до места. Открывавшийся оттуда вид на Арарат по праву считался лучшим из всех, но он не тронул меня так, как живая и яркая панорама Каскада. Вероятно, виной тому были пограничные вышки и бесконечный забор с колючей проволокой, напоминавшие о суровой реальности: символ Армении армянам не принадлежал.

Неподалеку вновь защебетала Лусо:

– Говорили, что турецкое правительство было возмущено тем, что на нашем гербе изображен Арарат, не являющийся частью Армении. В ответ на это тогдашний нарком иностранных дел СССР отметил, что на турецком флаге изображен полумесяц, хотя Луна не является частью Турции.

– Скорее всего, это легенда, – заметил один из туристов.

– От этого она не становится менее красивой! – не унималась Лусо.

То, с каким воодушевлением она в тысячный раз рассказывала историю своего народа и с каким энтузиазмом ходила одним и тем же маршрутом, вызывало у меня восхищение.

Я сделала около сотни снимков, чуть больше половины были посвящены туристам, а на остальных красовался Тигран. Снимать его украдкой было нетрудно: мысленно он продолжал с кем-то воевать, находясь в стабильно паршивом расположении духа, и поэтому не заботился о том, что я увижу его без маски крутого парня. Моя шпионская съемка не прервалась даже возле тюремной ямы. Холодная, засаленная несметными потными ладонями ржавая лестница пугала меня. Я не подавала виду, но меня трясло, словно спутниковую антенну в ветреную погоду.

– Будь осторожна, – предупредил Тигран.

– Я не пойду! – вырвалось у меня.

– Как? Ты проделала такой путь!

– Я очень боюсь высоты…

– А если я спущусь первым и подстрахую тебя?

Давай же, Мари! Через секунду я, превозмогая страх, уже спускалась вслед за Тиграном. Нет, чуда не произошло – я не оступилась и не упала прямо в объятия прекрасного принца. Наши взгляды не встретились, и пламя не разгорелось между нами. Мы просто оказались в тесной, плохо освещенной яме. Потемневшая от времени каменная кладка была испещрена крестами, иконами и армянскими буквами. Я сделала пару снимков. Рассказ Лусо ожил, заполнив пространство героями и мучениками. Воздуха стало не хватать, словно мертвые тоже дышали, говоря нам, что они живы, пока существуют эти стены, пока история передается из уст в уста. Пока есть мы.

Туристы все прибывали, и меня накрыло нестерпимое желание выбраться наружу. Орудуя локтями, точно в советской очереди, я добралась до лестницы и почти бегом преодолела шесть метров вверх.

Увидев меня, Лусо изменилась в лице:

– Что случилось?

– Все нормально! – Я старалась даже не смотреть на дыру, из которой вылетела.

– Вижу! – съязвила Лусо. – В следующий раз не геройствуй. Я вот никогда туда не спускалась и не собираюсь, как бы мы ни ругались с Тиграном!

– Правда?

– Конечно!

Оказалось, что пять человек из нашей группы так и не решились спуститься, довольствуясь подробным и красочным описанием тех, кто оказался смелее.

Тигран поднялся последним и тут же зашагал к автобусу, сжимая в руке телефон.

– И так постоянно, – тихо сказала Лусо, провожая его взглядом. – Так, все здесь? Отлично! У вас двадцать минут! Желающие сфотографироваться могут подойти к Мари!

Лусо хлопнула меня по плечу и оставила наедине с группой. Настал тот самый момент: из простого туриста я превратилась в фотографа. Натянув улыбку, я приступила к работе, стараясь не смотреть в сторону автобуса и не позволяя себе поддаться странному и очень неуютному чувству. Тревоги?

Глава 17

1994 год

Свадьба была в самом разгаре, когда уставший и чем-то раздраженный мужчина в одной рубашке вышел на вечернюю московскую улицу. Холод был единственным залогом его возвращения в злосчастный ресторан. Он должен был встретить важную гостью, которая явно не спешила почтить праздник своим присутствием.

Артур вытащил из кармана пачку и повертел в руках. Он мог позволить себе импортные сигареты, но вкус армянских напоминал ему о доме. О том, как они с Азатом в одиннадцать лет стащили у деда Багдасара свою первую папиросу.

С легкой издевкой машины проносились мимо, а он считал минуты, когда сможет наконец уехать к себе в коммуналку, которую теперь называл домом. Небольшая комната, старая тахта и платяной шкаф, оставшийся от предыдущей хозяйки, – вот и все, что он нажил за шесть лет.

Мечтал ли он вернуться? Каждый день! А сейчас, когда его родина переживала тяжелые времена, – особенно. Он хотел быть там, он мог принести пользу. Но в последнем недолгом разговоре отец ясно дал понять, что его там не ждут.

Свет от фар подъехавшего автомобиля ослепил, вызвав поток брани сразу на двух языках. Дверь распахнулась, и из нее выпорхнула девушка, укутанная в меховую накидку, из-под которой выглядывал крохотный лоскут какой-то одежды. Ее не смущали откровенные взгляды прохожих – она явно привыкла к такому вниманию и даже хотела его.

Месяцем ранее он впервые увидел ее на афишах: молодой актрисе прочили большое будущее, и ее имя было известно даже ему – человеку, далекому от искусства. Девушка осталась в памяти благодаря цвету волос – ее белокурые локоны напомнили ему о первой мальчишеской влюбленности.

Мужчина мысленно улыбнулся: жене дяди, должно быть, уже за семьдесят. Да и живы ли они? Время наверняка не пощадило его идеал. Как и его самого. От беззаботного хулигана не осталось и следа – четвертый десяток окончательно убил в нем жизнь. Работа и женщины – вот и все, что его занимало.

Девушка сразу обратила внимание на хмурого, но очень привлекательного мужчину. Ее братья уверяли, что отец по работе советовался только с ним, не допуская никого в свои дела. Столь безоговорочное доверие возмущало наследников, разбросанных по разным матерям. У нее же, напротив, появилась заочная симпатия к этому человеку.

Медленно, покачивая бедрами, она подошла ближе. Он явно продрог, но виду не подавал, а она и не думала извиняться.

– Артур, верно?

– Да.

– Давно здесь стоите?

– Уже пятую сигарету.

Девушка вытащила из сумочки изящный портсигар и закурила.

– Отец много о вас рассказывал. Вероятно, и вам обо мне тоже.

Ее интонации и движения были точно просчитаны. Артур поймал себя на мысли, что с удовольствием наблюдает за ней.

– Отец? – переспросил он.

– Да. Вы у него работаете.

Эти слова вмиг высвободили его из плена. Так вот за кем его отправил друг и начальник! Сколько еще козырей припрятал этот старый черт?

– Вы ошибаетесь, я ничего о вас не слышал, – соврал он.

Точнее, это была полуправда.

– Еще услышите, – усмехнулась она, коснувшись его руки.

Жест был слишком откровенным и таким же многообещающим. В ней вообще всего было в избытке – слишком красивая, слишком вызывающая, слишком напористая. Ее глаза пьянили, суля серьезные проблемы. Он хотел остановить ее, но желание узнать, насколько далеко она способна зайти, взяло верх.

– Нам пора.

Она проигнорировала его слова, тонкими пальцами повторяя изгиб его плеч.

– Слишком хороший вечер, чтобы портить его очередной отцовской свадьбой.

– Но он ждет.

– Не страшно, приду на следующую. – С этими словами она потянула его к машине, где ждал личный водитель.

Артур мешкал. Еще недавно он был уверен, что ошибочные решения остались в прошлом. Но он вновь позволил себе поддаться соблазну. В последний раз.

Глава 18

Глубоко за полночь свет фар растревожил мой темный и мрачный двор. Казалось, уснули не только люди, но и природа – ни ветер, ни шорох листьев не нарушали звенящую тишину.

– Ты молодец, хорошо поработала, – похвалил Тигран. – Все в восторге от твоих фотографий.

– Спасибо, – скромно ответила я, внутри же заискрился фейерверк.

– Отдохни хорошенько. Бари гишер[21].

– Спокойной ночи, Тигран.

Выйдя из машины, я махнула ему рукой и подняла глаза – из единственного освещенного окна высунулась бабушка, которая никогда не ложилась, пока вся семья не окажется дома. Я улыбнулась ей, хоть она и не могла увидеть этого.

Щелкнул замок, и я повисла у нее на шее.

– Наконец-то! Арам уже собирался ехать за тобой, – ворчала бабушка, прижимая меня к себе.

– Я же предупреждала, что задержусь.

– Но мы не думали, что до четырех утра!

– Уже четыре?!

Она отстранила меня от себя и строго сказала:

– Завтра я поговорю с этим садистом, чтобы он перестал эксплуатировать ребенка.

– Бабуля, я же сама вызвалась! Тигран отдал мне фотоаппарат, а он стоит больше, чем я могу заработать! Не звони ему, пожалуйста! Пожалуйста!

Все, что осталось несказанным, бабушка прочла в моих глазах.

– Хорошо. Только если пообещаешь брать выходные.

– Договорились!

Бабушка зашаркала на кухню, чтобы поставить чайник. Это стало для нас неким ритуалом. В первый раз, когда я попросила чаю, она забеспокоилась, не больна ли я. А когда наконец убедилась, что со мной все в порядке, выяснилось, что практически все армяне пьют чай, только когда болеют. С тех пор меня встречал и провожал любимый напиток.

Я оторвала приличный кусок от матнакаша[22] и наполнила его всем, что было на столе: маслом, сыром, кусочками отварной курицы и зеленью. Пока я жадно ела, запивая бртуч[23] сладким чаем, бабуля смотрела на меня, подперев ладонью подбородок. Она ждала, пока я доем и расскажу, как прошел день.

– Представляешь, сегодня одна пара захотела, чтобы я стала фотографом на их венчании! Они сказали, что в восторге от моих снимков!

– Это очень хорошо, бала[24].

Ее тон отвлек меня от еды.

– Что-то случилось?

Неведомые силы вдруг накрыли ее рот холодными ладонями.

– Все хорошо, моя девочка.

– Точно?

– Ба вонц![25]

Я не поверила, но кивнула – сейчас мне не хотелось никаких дурных новостей. И потом, я ведь тоже не сказала ей всей правды: я собиралась отказаться снимать венчание. И виной тому были мои неоднозначные отношения с церковью. Но экскурсии с фотографом действительно пришлись по вкусу туристам, и число клиентов возросло в два раза.

С группами мы обошли Старый Ереван вдоль и поперек, пару раз ездили в великолепный языческий храм Гарни и монастырский комплекс Гегард. Каждый день, вернувшись в офис, мы с Тиграном прощались с остальными и приступали к делу. Я занималась фотографиями, он – своей загадочной второй работой, о которой предпочитал не распространяться. В его кабинете появился еще один стол с компьютером – для меня. Мы работали, пили кофе и разговаривали. Ночь снимала с него маску начальника, и он становился таким, каким жил в моем сердце. И не было моментов дороже.

Семь рабочих дней, тысячи обработанных фотографий и хронический недосып сделали меня похожей на персонажей Тима Бёртона. С той разницей, что я была безгранично счастлива.

Новая неделя должна была начаться с долгой поездки в монастырь Татев. Лусо часто упоминала о нем, призывая туристов обязательно посетить это место. Раньше туда ссылали провинившихся служителей Господа, чтобы суровые условия подтолкнули их к скорейшему переосмыслению своих грехов. Но один священник перебрался туда по собственной воле. Он принадлежал к высшей церковной иерархии, но отказался от блестящего будущего, став душой и сердцем монастыря, а впоследствии и живой легендой.

Я много думала о нем. Всякий раз, стоило мне оказаться возле очередного храма, я замирала у входа, не смея войти. Мне казалось, что даже стены чувствуют, что я им не верю. Имела ли я право ждать благословения священника? Я не хотела верить в существование Бога, потому что в этом случае мне был уготован единственный путь – вниз.

Вглядываясь в недопитую чашку, я вспоминала недавний разговор.

– Тигран!

– Да? – спросил он, не отрываясь от компьютера.

– Ты веришь в Бога?

Его руки замерли на клавиатуре. Он обернулся.

– А сама что думаешь?

– Я первая спросила!

Мерцание монитора подсветило его улыбку.

– Человеку нужна вера. В Бога, в науку, в себя – неважно. Так мы устроены.

– Я не знаю, во что верю.

– Это не знают, а чувствуют. Давай договорим после поездки в Татев.

– О чем ты думаешь?

Я уставилась на бабушку.

– Я… Ничего особенного. Через три дня мы поедем в Татев.

Это направление вел Андо – единственный, кто меня не принял. Попытки Тиграна и уговоры остальных не увенчались успехом – к презрительному выражению лица коллеги присоединилось издевательское хмыканье.

Словно подслушав мои мысли, бабуля спросила:

– Ты поладила с Андо?

Я старательно жевала, представляя, как откусываю голову этому типу.

– Нет. Он ведет себя так, как будто я дышу его воздухом!

Бабуля улыбнулась, слегка покачав головой:

– Дай ему время.

Она верила, что вскоре мы будем как мед и масло – в ее представлении именно такими должны быть идеальные отношения между людьми. Хотя мне хватило бы элементарной вежливости. Я училась смирению, ведь раньше ни один человек не мог даже косо взглянуть на меня без риска для собственного здоровья.

Закончив чаепитие, мы с бабушкой пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам, унося с собой свои вопросы и тревоги.

Парни сидели на краешке моей кровати, молодые и красивые, как в ту роковую ночь до аварии. Один из братьев, Денис, улыбнулся мне, будто только и ждал, когда я проснусь. Второй, Ваня, был поглощен видом из окна.

– Что вы тут делаете?! – вскрикнула я, натягивая одеяло до подбородка.

Ткань скользнула по телу, и я с удивлением обнаружила, что спала голой. Впервые за всю жизнь.

– Ждем, – не переставая улыбаться, ответил Денис.

– Меня?

Его звонкий смех ворвался в спящий дом. Я прислушалась, не разбудил ли он кого-нибудь, – не хватало еще, чтобы меня застали нагую в компании двух парней!

– Нет, тебе еще рано. Мы ждем другую, вот ей уже пора.

– Давно пора, – не оборачиваясь, проворчал Ваня.

На улице раздался сильный удар. Мы с Денисом одновременно вскочили.

Глава 19

1961 год

Последний вечер будущих историков подходил к концу. Большинство выпускников, кому посчастливилось обзавестись семьями в промежутках между сессиями, давно покинули ресторан «Арарат». Неразлучные Наира, Рузанна, Маник и Ануш, подталкивая друг друга, проверяли свои чары на молодом официанте.

– Не могли бы вы принести нам кофе? – кокетливо попросила Маник.

– Да, конечно! Соворакан?[26]

– Им – без сахара.

– А вам?

– Индз нман кахцр![27]

Щеки молодого человека запылали.

– Хима[28].

Ануш оглянулась. Среди оставшихся студентов она заметила энкер[29] Маркарян, которая переходила от одного к другому, останавливаясь ровно настолько, насколько того требовал этикет. Маркарян была блестящим преподавателем и всегда соблюдала субординацию, но ходили слухи, что она может предсказывать будущее по кофейной гуще.

Маник решила во что бы то ни стало узнать свое. Точнее, хотела убедиться, что все пойдет по намеченному плану: она выйдет за богатого иностранца и уедет с ним из Армении, в которой, как ей казалось, было слишком много табу. За годы учебы светловолосую красавицу не раз пытались украсть, но воображаемый иностранец не позволял ей принять чье-либо предложение.

– А если она уйдет?

– Я побегу за ней! – воскликнула Рузанна. – Мне нужно спросить…

– Да женится он на тебе, – закатила глаза Наира. – Для этого не нужны гадалки!

Действительно, все, о чем мечтала Рузанна, – это выйти замуж за Ишхана. Он уехал на заработки и обещал вернуться к ее выпускному, но почему-то не приехал. Она не подавала виду, но душевную тревогу могли успокоить лишь вести от любимого.

Наира искренне недоумевала, почему подруга страдает: мечты Рузанны о будущем были настолько банальны, что просто обязаны были сбыться. Сама же она планировала со временем занять высокую должность, чтобы помогать своему народу, и ранний брак не входил в ее планы.

А пышнотелая Ануш, приехавшая учиться из глухой деревни, думала, как отсрочить, а лучше вообще отменить свое возвращение домой. Ей вовсе не хотелось погрязнуть в тяжелом сельском быте, но еще больше ее пугал жених, которого ей выбрали родители. Он был старше на двадцать лет, имел двух дочерей и процветающее хозяйство. Ей предстояло занять место его покойной жены.

Официант принес кофе, и для каждой из них должно было открыться долгожданное окно в будущее. Ритуал был знаком им с детства: сформулировать конкретный вопрос, не дуть на кофе и переворачивать чашку от себя, что они и сделали. Через минуту четыре пары глаз принялись выискивать энкер Маркарян, а та уже направлялась в сторону своего дома. Расстроенные девушки вернулись на место, так и не найдя ее. Танцы и веселье их больше не интересовали.

– Ну все. – Обреченный голос Рузанны заставил всех отвлечься от собственных мыслей. – Не быть мне с Ишханом!

– Перестань! – хором взмолились подруги.

– А может, и не нужно знать будущее? – не унималась Рузанна. – Думаете, Тигран Мец[30] хотел бы знать, во что превратится Великая Армения?

– Он не выпил бы столько кофе!

– А если бы и знал, ничего бы не изменилось, – отрезала Маник.

Она сидела на стуле как на троне, периодически одаривая взглядом даже совершенно незнакомых мужчин. На всякий случай. Все это время за ней наблюдал официант. Он слышал разговор девушек, но не решался вмешаться. Парень всегда был стеснительным и неловким, а Маник лишила его последней уверенности в себе. Могла ли такая девушка полюбить такого, как он? Вряд ли.

– Простите! – произнес он негромко.

Все четверо тут же повернули к нему голову.

– Я случайно услышал, о чем вы говорите… На кухне у нас работает женщина – можно попросить ее погадать. Если вы хотите, конечно.

– Хотим! – вскочила с места Рузанна.

Девушки окружили его, и он почувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

– Я ее позову.

Долго ему пришлось убеждать Ано-бабо: обычно не страдающая перепадами настроения старушка именно в этот день пребывала в дурном расположении духа. Нога болела так же, как в год, когда она девчонкой бежала из плена. Ано мечтала поскорее домыть посуду, спровадить молодого Арута обратно в зал и сесть, вытянув больную ногу. Но официант и не думал сдаваться. Раздраженно вытерев руки о передник, старуха зашаркала следом.

Ануш первой заметила пожилую женщину и тут же подскочила к ней, не оставив подругам шанса:

– Здравствуйте!

Ано мельком взглянула на нее и улыбнулась. «Хорошая девушка, – подумала она, – жаль, бездетная».

– Здравствуйте, – ответила Ано. – Арут сказал, что…

– Это правда, что вы гадаете? – От нетерпения подруги перебили ее.

– Я не гадаю, а вижу будущее.

– А наше посмотрите?

Кивнув, Ано с трудом опустилась на стул, и в искаженных временем пальцах ожила первая чашка. Хотя женщина прекрасно могла обойтись и без всяких «хрустальных шаров» в виде кофе и прочей мишуры – образы преследовали ее с детства.

– Хорошая чашка. Ты скоро выйдешь замуж. Он старше тебя, вдовец.

Ануш изменилась в лице: худшие опасения подтвердились.

– Сейчас тебе страшно, но поверь, ты сама его выберешь и будешь с ним счастлива. Тебя ждет долгая достойная жизнь. Просто дай ему шанс.

«И всю жизнь проживешь, воспитывая чужих детей, в тщетных попытках родить своих, но об этом тебе не нужно знать».

Ануш молчала, она не верила словам старухи. Наверняка та, увидев деревню и восемь детей, просто не хотела портить ей вечер.

– И еще. Ты думаешь, что потеряла свое украшение, но оно у твоей соседки под матрасом, который ты штопала на прошлой неделе. Там же ты найдешь кое-что важное.

Ошеломленная Ануш переглянулась с подругами: она уже неделю не могла отыскать свой медальон – подарок родителей на окончание школы, а несколькими днями ранее действительно взялась подлатать одеяло соседки.

– Шноракалуцюн[31], – поблагодарила Ануш. – Я проверю.

– Он там.

Если медальон вернется к ней, значит, можно рассчитывать и на счастливую жизнь!

– Теперь ты.

По спине Наиры пробежал холодок. Она всегда избегала подобных развлечений, но сейчас любопытство победило.

– Так-так-так… Два ухажера.

Подружки захихикали. Час назад Наира рассказала им, как на днях один нахал прижал ее к стене дома и спросил: «Ха те че?»[32] Речь шла о возможных ухаживаниях и скором браке. Согласись она, можно было бы смело паковать свое светлое будущее в саван. На отрицательный ответ последовал плевок ей под ноги. А сегодня она заметила его среди музыкантов. Но нахал даже не подумал извиниться и лишь косо поглядывал на девушку на протяжении всего вечера.

Седые редкие брови Ано почти сошлись на переносице и были красноречивее слов.

– Они бы не справились с твоим характером. Выйдешь за другого, у вас будет два сына. Одного из них ждет трудная, но яркая жизнь. Он будет очень богат, но радости это не принесет ни ему, ни тебе.

– А если я не хочу?

– Инч?[33]

– Если я не хочу семью?

Старушка хмыкнула и отставила чашку:

– Расскажи об этом Богу!

Наира скрестила руки на груди:

– Обязательно!

Следующей на очереди была Рузанна. Мельком взглянув на кофейную гущу, Ано рассмеялась:

– Он здесь!

– Кто? – воскликнули все четверо.

– Твой жених на «И». Сидит в большом кресле и ждет тебя. Иди скорее домой!

Девушка обернулась к подругам.

– Что стоишь? Иди, тебе же сказали!

– Вы не обидитесь?

– Иди!

Рузанна порывисто обняла подруг и поцеловала женщину в морщинистую щеку.

– Спасибо вам!

Ее уход немного успокоил Ано, избавив от продолжения. Чудовищного и трагического. Двадцать вторая осень заберет ее единственного сына, а с ним и счастье.

Все это время Маник молчала, что лучше любых слов говорило о том, что она встревожена. Что, если вместо состоятельного мужа и беззаботной жизни за границей судьба приготовила ей совсем иное? Нужна ли ей такая правда? Девушка не заметила, как случилось, что чашка выпала из рук Ано. И лишь сама Ано знала, зачем она это сделала.

– Вай! – воскликнули обе.

– Все хорошо! Я все равно не хотела знать, что меня ждет.

– Я успела увидеть твой переезд. Чем дальше ты будешь от Ленинакана, тем лучше.

– Это точно! – рассмеялась Маник, про себя решив, что хрустальный шар тоже иногда ошибается – она никогда не жила в Ленинакане и не планировала.

Она услышала то, что хотела, и вдаваться в подробности не собиралась.

В тот же год, догадываясь о своей болезни и даже не пытаясь лечиться, Ано ушла, оставив мучительно долгую и очень непростую жизнь на земле. Она часто вспоминала молодых выпускниц, но так и не узнала, насколько точными оказались ее пророчества.

Глава 20

Тишина. Все вокруг замерло, и лишь стрелки на часах лениво преодолевали полуденную жару. Я вытерла пот с лица краем мятой футболки и прислушалась. Где все? Сейчас мне было просто необходимо избавиться от ужасного сна, растворить его в потоке чужой болтовни. Еще надеясь, я обошла все комнаты. Ушли!

Ноги сами привели меня в ванную. Прилипшая к телу футболка тут же полетела на пол. Бабушка говорила, что вода уносит все кошмары. Я повернула кран и под монотонный шум воды начала говорить. Я поведала воде обо всем, что мне приснилось, стараясь не упустить ни малейшей детали. Чудо или нет, но мне действительно стало легче. Пар вырвался из ванной, добавив торжественности моему выходу. В махровом полотенце, как в римской тоге, я прошествовала по коридору поступью античной богини.

– Мариам!

Голос раздался где-то сзади, из кухни. Я взвизгнула от испуга. Тигран!

– Прости, не хотел тебя напугать. – Он поспешил отвернуться.

Какого черта?! И тут я вспомнила о своих длинных волосах, ведь в них можно было бы спрятать горящие щеки. Тога вновь стала выцветшим от солнца полотенцем, а я – смущенной девочкой.

– Что ты тут делаешь?

– Мы не могли до тебя дозвониться, и я решил приехать.

– Кто это мы?

– Семья.

Впервые это слово относилось ко мне. Лучшее слово!

– А где все?

Мне удалось быстро проскользнуть в свою комнату, чтобы одеться.

– У Ануш. Нара-та сказала, что оставила тебе записку. Тебя не смогли разбудить.

Я неловко, словно чужими руками, натягивала на себя одежду.

– Ты закончила?

– Еще секунду! Я не видела ее. То есть записку.

Он появился в дверях именно в тот момент, когда я, уже одетая, лихорадочно соображала, куда деть свои руки.

– Ануш совсем плохо, вряд ли она переживет ночь.

Круги под глазами и помятый вид лучше всяких слов говорили, что поспать ему не удалось. Мой сон! Ваня с Денисом пришли за кем-то!

– Отвези меня туда!

Стало не важно, нуждались ли во мне там. Тиграну не понравилась эта идея – я научилась читать по его лицу.

– Там не как в кино.

– Я хочу быть рядом с ними. Ты ведь поэтому приехал?

Дверной косяк проскрипел, освободившись от его веса. Тигран не собирался отвечать на мой вопрос.

– Хорошо. Собирайся, я подожду тебя внизу.

Он был уже у входной двери, когда я произнесла:

– Можешь в гостиной подождать!

– Нет, это неправильно.

Должно быть, мне следовало знать почему. Но я не знала.

– Аствац им![34] – то ли устало, то ли раздраженно простонал Тигран. – Мариам, дома никого нет, я не могу остаться с тобой, это неуважение к твоему дяде!

Упрямый индюк! Он вышел, а я бросилась на кровать, глупо улыбаясь. Было в моем счастье что-то запретное. Где-то в незнакомом доме готовился траурно завыть дудук, а мое сердце выводило светлое соло на флейте. Но в том не было моей вины.

Мы приехали в соседний район с однотипными домами и подкошенными деревьями. Двор в это время отдыхал от людей. Потрескавшийся асфальт, старые стены и проржавевшие, но такие милые беседки, увитые диким виноградом, – каждая деталь возвращала в конец прошлого века, который я видела лишь в фильмах да на редких фотографиях.

– Пришли, – бросил Тигран.

Опять этот лед в голосе. Я знала наверняка, что увижу хмурый взгляд, обращенный в телефон. Трижды я пыталась выяснить причину его раздражительности, но на работе все как один тут же меняли тему разговора.

– Зайди в дом, я подойду через минуту. Мне…

– …нужно позвонить! – огрызнулась я и потянулась к дверной ручке.

Дверь квартиры была приоткрыта, и я вошла, стараясь не беспокоить старые половицы своей ревностью. Запах лекарств и одиночества заполнил мои легкие, и по коже побежали мурашки – здесь веяло смертью.

Услышав шорох, в коридор вышла бабушка Тиграна. Она явно удивилась, но, быстро вернув лицу прежнее выражение, поставила на столик поднос с туркой и пустой чашкой.

– Мариам! Как ты тут оказалась? – коснулась она губами моей щеки.

Раньше я очень редко позволяла себе и другим тактильное проявление эмоций, но в Армении это считалось обычным делом, и я смирилась. И сейчас, поддавшись порыву, я коснулась ее плеч.

– Меня Тигран привез.

Взгляд ее уперся в дверь, и я поспешила объяснить:

– Он разговаривает по телефону.

– Странно. Мне он сказал, что у него дела на работе.

– Это моя вина: я заставила его привезти меня сюда. Как бабушка?

Рузанна вздохнула. Напряженное ожидание последних дней наложило отпечаток на ее немолодое, но еще красивое лицо.

– Падает с ног, от Ануш не отходит. Седа с утра на балконе, молчит и ничего не ест. – Она говорила со мной, но все ее внимание было приковано к шуму на лестнице.

Я была озабочена тем же. Где же он?

– Отнеси Наире кофе, пожалуйста.

Она всунула мне поднос и открыла дверь в спальню. Бросив прощальный взгляд на пустой порог, я вздохнула и повиновалась. Отослав меня, Рузанна решила продолжать слежку в одиночку. Но что это за причина, которая способна была отвлечь ее в такой час?

Стоило мне увидеть сгорбленный силуэт бабушки, как все остальные проблемы на время померкли.

– Та… – прошептала я.

Наира подняла тяжелые веки и улыбнулась. Я выдохнула с облегчением: она рада мне, несмотря ни на что!

– Я хотела быть с тобой. – Мои слова прозвучали как оправдание.

– Спасибо.

На кровати лежала необъятных размеров женщина. Казалось, она заполнила собой все пространство, оставив свободными лишь полметра под ногами. Белая простыня с мережкой по краю возвышалась над нами, как снежная шапка Арарата. Огромное тело дышало тяжело и неспешно, словно набираясь сил для рывка перед финишем. Смерть провела ледяным запястьем по моей руке. Нет, ты и сегодня заберешь не меня.

– Она приходила в себя?

– Да. Попросила показать ей фото с выпускного, но уснула.

Бабушка протянула мне старую рамку: на черно-белой фотографии стояли, прижавшись друг к другу, четыре девушки. Ануш я узнала сразу – проблемы с лишним весом преследовали ее и в юности. Рядом, скорее всего, стояла хрупкая и миниатюрная Рузанна. Бабушка повисла на незнакомой девушке, чья красота затмевала остальных.

– А кто четвертая?

– Маник. Она умерла.

– Давно?

– В восемьдесят восьмом.

Тихий стон Ануш заставил меня сжаться.

– Цавт танем! Инч эс узум, аса[35]. – Голос бабушки срывался.

Она обернулась ко мне, и глаза ее наполнились еще большей тревогой.

– Ты белая как снег! Иди к Седе!

– Но…

– Иди!

Через пустой коридор я направилась в кухню. В ее стерильной чистоте без труда угадывался почерк той, кто долгие годы поддерживал огонь в двух очагах. На фоне такого перфекционизма казалось, что остальные хозяйки лишь размазывают грязь по углам. На столах не было ничего лишнего, кухонные полотенца разложены так, будто в мире проходил конкурс на аккуратность, а Седа ежегодно получала первое место. Здорово, наверное, когда порядок и на кухне, и в голове.

Я вышла на балкон. Сидя на старом пластиковом ведре, Седа раскачивалась взад-вперед, точно одинокая лампа в нашем дворе. Солнце оставило эту сторону дома пару часов назад, но находиться тут было по-прежнему невыносимо. Странно, как она не получила тепловой удар.

Губы Седы застыли на небольшом расстоянии от тонкой сигареты, половина которой прогорела, и пепел приготовился упасть на темно-синий сарафан. Увидев меня, она чуть было не поддалась порыву выкинуть сигарету, но вместо этого затянулась и уставилась на свои испачканные пеплом колени.

Я опустилась рядом, на коробку с инструментами:

– Если что, можешь не волноваться – я знала, что ты куришь.

– Да. Я догадалась.

Спокойный голос. Казалось, тот же, что и всегда. Как озеро не перестает быть озером из-за несчастного утопленника. Меняется лишь что-то внутри.

– Тогда чего ты боишься, если все в курсе?

Седа затушила сигарету о ржавое ограждение балкона и положила окурок на влажное дно пепельницы.

– Это не страх, Мари, а уважение к остальным.

Она хотела добавить что-то еще, но закусила губу. Пауза затянулась, и мне захотелось исчезнуть. Я была лишней в этом доме, и пришла пора что-то с этим делать. Для начала извиниться и оставить Седу в покое.

– Женщина, которая меня родила, очень любила курить, – внезапно заговорила она. – Я никогда не курила при маме, чтобы не напоминать о ней.

– Почему?

– Она оставила после себя лишь руины и нелюбимого ребенка. Ануш всю жизнь жила для других, она забрала меня и растила как родную. А я не могу даже посидеть рядом напоследок!

Седа уткнулась лицом в колени и зарыдала. Я осторожно погладила ее по спине. Так себе поддержка, но вдруг это именно то, в чем она нуждалась? Или же нуждалась я.

Из комнаты донесся плач бабушки.

– Держись, – прошептала я, крепко обняв осиротевшую Седу.

Глава 21

Гул. Тому, кто хоть раз был на похоронах, знаком этот звук. Истерика эмоциональных людей, тихие слезы тех, кто их успокаивает, шепот стоящих в стороне – так звучит симфония скорби. Реальность не имела ничего общего с пластиковым ритуалом иностранных фильмов, в ней не было ухоженных женщин с идеальным макияжем, сдержанных шуток и доброй грусти. Пришедшие проститься не подбирали нарядов к этому дню. В смерти нет ни капли романтики. Теперь я понимала это, устало потирая глаза.

Минувшие дни казались кошмаром. Дядя целиком ушел в организацию похорон, а дети были отправлены в Гюмри, к дальним родственникам Ануш. Бабушка постоянно плакала и перебирала фотографии. За долгую жизнь их скопилось немало, и всегда ее окружали подруги. Все, кроме Маник. Бабушка даже не смотрела на те редкие снимки, на которых была эта девушка. Что произошло между ними?

Пока бабуля странствовала по черно-белому прошлому, Седа, прикуривая одну сигарету от другой, с головой погрузилась в омут траура. И это пугало меня больше всего. Завешанные зеркала, расставленные по углам свечи и тягостная тишина, разрываемая молитвами и плачем, высасывали из меня все живое.

Панихида прошла рано утром, и из-за невыносимой жары было решено не затягивать с похоронами. Люди скорбным караваном потянулись из арендованного зала к месту последнего пристанища. Сжимая в руках огромный букет, я высматривала в толпе знакомые лица. Так я чувствовала себя в безопасности. Впереди шел дядя Арам, поддерживая обессилевшую жену. Бабушка плелась с Рузанной, то и дело вытиравшей слезы насквозь промокшим платком.

Что же до меня, то я терзала себя разными – порой абсурдными, а иногда и постыдными – мыслями: не тесно ли Ануш в таком небольшом гробу? собралось бы столько народу вокруг моего остывшего тела? пришли бы родители? расстроился бы Тигран?

Да где же он? Я мысленно напомнила себе, что проблемы живых неуместны там, где лежат мертвые. Но без толку: я выискивала его черты в каждом встречном незнакомце, в узорах облаков, в пышных кронах деревьев – и этому наваждению не было конца. Я старалась не смотреть на надгробные плиты, чтобы, не дай бог, не увидеть его и там.

Наш путь подходил к концу. Специально замедлив шаг, я оказалась в хвосте толпы – меньше всего мне хотелось смотреть на свежевырытую яму. Еще эта разгоняющая ручьи по спине жара, навязчивый запах лилий и тихие разговоры на все еще непонятном мне языке. Где же чертов Тигран? Я остановилась, но, должно быть, слишком резко, потому что тут же почувствовала сильный толчок в спину.

– Простите! – пискнула я, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через треклятый букет.

Незнакомка даже не замедлила шаг, продолжая лавировать между людьми. Ее настойчивость и слишком теплая, не по погоде, одежда обращала на себя внимание. Но женщину это ни капли не смущало – она смотрела вперед, на гроб, а все остальное было лишь помехой на пути.

А ведь пару часов назад у нас произошел странный диалог. Стоя возле покойной Ануш, я услышала тихий шепот, вытеснивший мои собственные мысли. Неподалеку какая-то незнакомка водила пальцами по лакированной поверхности гроба, словно оставляя какие-то надписи, и говорила что-то на армянском. Но ее слова не входили в те сто, что я успела выучить.

– Что вы делаете? – Я была сплошное любопытство.

Женщина, будто выпав из сна, удивленно взглянула на меня:

– Отправляю послание.

– Кому?

– Любимому. Его нет уже двадцать шесть лет.

Неужели она так и не смирилась с утратой? За столько-то лет?

– Он наверняка хотел бы провести эти годы с вами. – Получилось коряво, но я должна была что-то сказать.

– Нас не спрашивали. Судьба сурова, она хоронит часть нас еще при жизни.

Почему-то мне вспомнился отец. Бабушка говорила, что в юности он был другим. Что же похоронил он? Или кого?

– Может, стоит жить ради уцелевшей части? Ради близких?

– Сыну я не нужна, – отрезала незнакомка.

– Почему вы так уверены?

– Он скоро женится, причем не по любви, и уедет от меня.

– А может быть, вы ошибаетесь и все будет хорошо?

Мне вдруг захотелось защитить ее сына. В конце концов, он не обязан повторять судьбу своих родителей. Женщина не ответила и опять зашептала свои послания.

Я обернулась на знакомый голос, но вместо бабушки увидела толпу о чем-то увлеченно беседовавших стариков. Мне показалось, что каждый из них испытывал облегчение. И радость от того, что в этот раз им повезло.

Я отвлеклась лишь на пару секунд, но странная незнакомка уже успела исчезнуть. Куда она так рвется? Прикрываясь букетом, словно щитом, я ринулась за ней. Наконец незнакомка остановилась… Возле Рузанны и Тиграна! Где он был?!

Бабушка поманила меня, но я не сдвинулась с места. Тогда она подошла сама:

– Мариам, где ты пропадаешь?

– Кто она? – Забыв о приличиях, я указала пальцем на незнакомку.

– Мать Тиграна.

Быть этого не может! Наверное, бабушка спутала.

– Вон та, в пальто! – Мое раздражение нарастало.

– Это Каринэ, мать Тиграна, – спокойно ответила она и добавила: – А рядом с ним его невеста.

Букет выпал из моих рук. Наклонившись за ним, я чуть было не грохнулась сама. Лоб бабушки покрылся глубокими морщинами, она не понимала, что происходит. А действительно, что? Забыв обо всем, я уставилась на девушку, а в голове звучало: «Скоро он женится и уедет…» Невеста! Голова закружилась, ноги стали ватными.

– Балес, что с тобой?

– Все… нормально, ба, – сказала я и заплакала, уткнувшись в цветы.

Судьба сурова, она хоронит часть нас еще при жизни.

Глава 22

1986 год

– Красивая! – прокряхтел Багдасар, возникший за спиной внука из ниоткуда.

Азат вздрогнул от неожиданности: обычно шарканье деда он слышал с соседней улицы. Но не сегодня: все его внимание было занято небольшим карандашным наброском.

– Странно, ты столько лет не рисовал, а вышло вполне сносно!

Азат был знаком с убеждением деда о том, что щедрая похвала только портит людей. Исключения он не сделал, даже когда внук получил диплом с отличием и перспективное приглашение на работу, поступившее из Москвы. Поэтому он, беззлобно усмехнувшись, ждал продолжения – краткость никогда не была Багдасаровой сестрой.

– А представь, какие шедевры ты мог бы создать, если бы не перестал рисовать из-за своего так называемого друга!

Вот теперь – все. Артур, бросивший институт на втором курсе, был корнем всех несуществующих проблем Багдасара: с первой минуты старик невзлюбил своенравного мальчишку и с каждым годом лишь креп в своем убеждении.

– Помяни мое слово – глухт утелуя![36]

Он поцокал языком и продолжал свой маршрут.

Азат улыбнулся, скользнув взглядом по фото на столе, где он мальчишкой сидел на плечах у деда. Он никогда не злился на него, даже в то лето, когда Багдасар отказался брать Артура в семейную поездку на Черное море.

Рисунок вновь завладел его вниманием, тут же вытеснив из головы мрачные пророчества деда и теплые воспоминания о детстве. В сотый раз он подправил улыбку на портрете, сознавая свое бессилие и неспособность передать восхищение юной красотой.

В то утро в старомодном, но опрятном костюме он стоял перед раскрытым капотом автомобиля, пытаясь придумать, как устранить поломку. На дедовскую «Волгу» он даже не смотрел: после очередной неудачной попытки ее угнать им с Артуром было запрещено приближаться к машине.

Близилось начало рабочего дня, и Азат принял решение идти пешком. Он почти бежал по проспекту и так увлекся мыслями о переезде в Москву, что не заметил возникшую на его пути девушку. Оживленная улица вдруг замерла – как в сцене из немого кино. Книги теперь смиренно ждали свою невнимательную хозяйку на асфальте. Они же, уставившись друг на друга, даже не думали нарушать этот волшебный миг.

Азат опомнился первым.

– Простите! – кинулся он собирать разбросанные книги.

Девушка покраснела и быстро посмотрела куда-то вправо. Проследив за ее взглядом, Азат заметил машину. Вышедший из нее мужчина направился к ним, но девушка жестом остановила его:

– Мне пора в институт, извините!

Незнакомка отстранилась так резко, что Азат невольно сделал шаг, чтобы вернуть прежнее расстояние между ними. Он не мог ее отпустить.

– Подождите! Как вас найти?

– Не надо меня искать. – Она не кокетничала – в ее прекрасных глазах читался страх.

Позволив себе лишь недолгий, но полный надежды взгляд на Азата, незнакомка зашагала прочь. Азат, закурив, продолжал стоять на том же месте. Ему уже некуда было торопиться – отныне смысл его жизни находился здесь, в стенах этого института. Все планы на будущее, даже переезд в Москву, превратились во что-то незначительное. Теперь он хотел только одного: во что бы то ни стало прогнать из глаз незнакомки страх и тревогу, наполнив их заботой и любовью.

В этот момент откуда-то долетел неуверенный перезвон. Всякий раз, услышав колокола, Азат вздрагивал – церкви молчали все его детство. В Армении, где верующие люди прошли через ад, много лет Бога заменял вождь, а молитвы – лозунги. Но в доме Азата Господь жил. Семья научила мальчика верить. И сейчас он верил так сильно, что Господь, отложив свои дела, обратил внимание на пыльный проспект с маленьким островком зелени. Азат вдруг заметил в траве что-то белое. Подняв бумажку, он рассмеялся: читательский билет. Ее билет!

Глава 23

1988 год

– Сегодня твой сын сделал шаг! – Каринэ запнулась, глядя перед собой.

Сердце сдавило так, что она замерла в надежде. В надежде, что оно не выдержит.

– Азат, он очень похож на тебя. Я мечтала об этом, но не думала, что будет так больно.

Бесконечный поток слез помешал ей заметить незнакомого мужчину, смущенно переминавшегося с ноги на ногу в паре метров.

– Каринэ…

Девушка вскочила, вытирая мокрое лицо ледяными ладонями.

– Кто вы? – Она попыталась спросить строго, но испуг не дал этого сделать.

– Вы меня не знаете. Я Нарек… Наро! Мы с Азатом росли вместе.

– Вы были друзьями?

Он невесело усмехнулся:

– Нет, мы дрались постоянно! Однажды я отобрал у него вещь, которая была ему очень дорога.

– А-а-а, да, Рузанна рассказывала. – Каринэ ласково провела рукой по холодной мраморной плите, будто по щеке любимого. – Артур тогда избил вас и отобрал кулон.

Нарек немного успокоился. Его предупреждали, что она, вероятнее всего, убежит или, того хуже, закатит истерику. Ни того ни другого пока не случилось. Наоборот: в ее глазах он заметил едва тлеющий интерес.

– Не совсем так: в тот день мы действительно чуть не убили друг друга, но кулон я не отдал!

– Как же? – Каринэ сняла с шеи подвеску на серебряной цепочке, а Нарек уже протягивал ей точно такую же.

Возникла небольшая пауза, и мужчина вновь почувствовал вкус крови на разбитых губах и удары кулаков…

– Видимо, Артур отдал ему свой.

– Подарил амулет и забрал жизнь. – Каринэ отвернулась, и теперь возлюбленный смотрел на нее – счастливый, живой.

Она мечтала о дне, когда окажется с ним рядом, а на гладком камне появится ее портрет. Копия того, что подарил ей когда-то Азат.

– Не надо так… Все детство я завидовал их дружбе! Если бы Артур мог поменяться с ним местами, он бы это сделал!

В глубине души Каринэ понимала, что Нарек прав, но последний разговор с Артуром не шел из головы. Какими бы благими ни были его намерения, они превратили в ад жизнь всех, кого он знал. Хорошо, что он у ехал. Так ей было легче его ненавидеть.

Нарек протянул ей кулон:

– Возьмите!

Каринэ даже не взглянула на него:

– Зачем? Оставьте себе.

– Нет, он принадлежит вашему сыну, а второй – Артуру. Когда-нибудь он вернется и все исправит. Вот увидите.

Мужчина ушел, оставив цепочку на надгробии. Там, где были похоронены надежды и целые судьбы. Там, где покоилась часть его детства.

Глава 24

Балкон. Возможно, свое заточение я пережила именно благодаря ему. Казалось бы, обычный балкон, но стоило мне выйти сюда, как вся драматичность ситуации куда-то улетучивалась. Машины уносили с собой долгий день, окна квартир гасли одно за другим, а я продолжала глядеть вдаль, гадая, сколько всего слышало это двухметровое пространство. Скольким дало надежду, шанс или решение.

Мне хотелось думать, что именно на балконах обитали ангелы, которым не досталось море. Уже вторые сутки они были рядом. Слезы иссякли, и все, что мне оставалось, – встречать и провожать солнце, вновь и вновь переживая события на кладбище, от которых веяло духотой, землей и лилиями.

К счастью, меня никто не трогал. Все сошлись во мнении, что это похороны произвели на меня столь сильное впечатление, и каждый винил себя, что не предугадал, чем это может обернуться. Никому в голову не могла прийти истинная причина моих слез.

Тигран и Анжела – так мне представили его невесту – уехали еще до окончания похорон, и больше мы не виделись. Я привыкла к постоянному присутствию Тиграна и чувствовала себя так, будто лишилась чего-то важного.

– Мариам, – в комнату заглянула бабушка. – Звонила Лусо, просила передать, чтобы ты не забыла зарядить какие-то аккумуляторы.

Слова Тиграна в исполнении Лусо казались мне насмешкой судьбы.

– Они заряжены.

Но на работу я не поеду.

Чуть помедлив, бабушка все же вошла в комнату. Шаркающие шаги приблизились, и теплая рука легла на мое плечо.

– Балес[37], что с тобой? Ты скучаешь по дому, по родителям?

Что?!

– Нет, бабушка, что ты!

Я вдруг осознала, что давно уже перестала думать о Москве, прошлой жизни, родителях. Я обрела дом и семью.

– Конечно, ты привыкла к другой жизни, и мне грустно, что мы не можем тебе ее дать. – Старушка опустила голову – точь-в-точь как это делала я.

Меня почему-то так обрадовало это сходство, что я схватила ее ладонь обеими руками. Как было бы прекрасно, будь у меня возможность общаться с бабушкой с раннего детства! Я сказала ей об этом, гладя мягкую старческую кожу, на ощупь напоминавшую муку.

Наира обрадовалась, хоть и не до конца мне поверила.

– Ложись спать, дорогая. Тебе рано вставать.

– Я не поеду. – Я почувствовала неприятный осадок от своих слов.

– Как? А ты предупредила Тиграна?

– Нет.

Бабушка поджала губы в неодобрении. Тщательно подбирая слова, она заговорила:

– Так нельзя, балес. Позвони и скажи, что тебе нездоровится, чтобы тебе успели найти замену.

Мои глаза вновь наполнились слезами. Я спрятала лицо в коленях, дав понять, что не хочу продолжать разговор.

Бабушка вышла, но через пятнадцать минут я вновь услышала ее тревожный голос:

– Тигран хочет с тобой поговорить.

– Что? – Я вскочила с подоконника. – Ты что, позвонила ему?!

– А что мне оставалось? – Она беспомощно развела руками.

Я застонала, вцепившись в едва отросшие волосы.

– Где телефон?

– Он внизу, ждет в машине.

Я перелезла через окно на балкон и взглянула вниз. Тигран курил, прислонившись к капоту. Случайно ли, но он поднял голову до того, как я успела отпрянуть от перил.

– Спускайся! – крикнул он мне.

Даже через разделявшие нас шесть этажей я кожей ощутила недоброе. Не сдвинувшись с места, я продолжала всматриваться в ночь, где между его пальцев доживала свои секунды сигарета.

– Мариам!

Я вздрогнула.

– Спускайся сейчас же!

Сопротивляясь каждому шагу, я направилась к двери. Мне вспомнился первый день в Ереване, то, с каким тяжелым сердцем я шагнула в лифт. Нынешние ощущения были не лучше.

Он поставил машину прямо напротив входа, словно опасался, что я убегу. Напрасно: ноги меня практически не слушались.

– Садись! – бросил он, вышвырнув окурок.

Я открыла дверь машины, куда еще совсем недавно запрыгивала с едва сдерживаемым восторгом. Часто ли с ним ездила Анжела? Любовалась, держала за руку? Я уставилась перед собой, чувствуя, как левая половина лица тлеет под его яростным взглядом.

– Ничего не хочешь сказать?

– Нет, – буркнула я.

– Мариам, объясни, в чем дело.

– Нет.

– Мари…

– Нет! – Мои кулаки опустились на бардачок.

Я попыталась выйти, но Тигран одной рукой прижал меня за плечо к сиденью.

– Да что с тобой?! – взорвался он. – Ты можешь вести себя как взрослый человек?

– Я никуда завтра не поеду! И разговаривать с тобой не собираюсь!

– Поедешь! И если тебя что-то не устраивает, тебе придется говорить со мной! Не с Лусо и не с бабушкой, поняла меня?

Говорят, если закрыть глаза и представить лицо человека под водой, то…

– Мариам!

– Ты всю неделю черт знает с кем! Черт знает где! – выпалила я.

Его брови поползли вверх.

– Черт знает кто – это моя невеста, Мари! Она приехала из Штатов и скоро у едет, – заговорил он, выжигая на моем теле каждое слово.

– Почему ты не говорил мне о ней?

– Аствац им! – Тигран сжал виски большим и указательным пальцами. – А ты не забыла, что я тебе не подружка? Я твой работодатель! Пара задушевных бесед не делает наши отношения особенными, не питай иллюзий! Я живу своей жизнью, ты своей!

– И что, ты ее любишь? – не унималась я.

Он скривился, будто ничего глупее не слышал.

– Брось! Мои родители любили друг друга, и чем это закончилось? Никогда не растворяйся в другом человеке – тогда сможешь выжить, когда его не станет.

Я не верила своим ушам. Как он может говорить такое? К чему вообще такая жизнь?

– Да лучше тогда сразу сдохнуть! – услышала я свой шепот.

– Хватит! Отработай до конца лета, как договаривались, а потом делай что хочешь. – Он снова закурил. – Иди спать. В семь выезжаем.

Я выскочила из машины. Лифт тащился ко мне слишком медленно, и я побежала вверх по лестнице. Голова гудела. В ней погибала прекрасная волшебная цивилизация. Мечты оказались перелетными птицами и разом снялись с места. Прекрасный принц, укравший сердце принцессы, обручился с влиятельной королевой. А ставшее ненужным сердце выбросил у ворот.

Глава 25

Шум со двора настойчиво врывался в мой сон и в конечном итоге победил. С обреченным стоном я уставилась в потолок. Спина болела – видимо, я проспала вечность. Пару минут я прислушивалась, гадая, что же происходит. И вдруг, распознав этот гул, тут же вскочила с кровати и подбежала к окну. Десятки, сотни человек парализовали часть дороги. Повсюду стояли полицейские машины. Толпа мешала и им. Скорая помощь почти уткнулась в груду смятого металла, а рядом лежало накрытое тело. Вдруг все как один вскинули головы вверх. Пальцы их яростно взметнулись, а мишенью стал мой лоб.

– Мариам! – крикнул один, и остальные подхватили.

Страх сковал меня, но я продолжала смотреть, как они приближаются. Шаг за шагом…

– Мариам! Вставай скорее!

Волна от резкого пробуждения окатила меня с ног до головы. Хотелось защититься, но от кого? Лишь протерев глаза, я сообразила, кто передо мной.

– Лус?! Что ты тут делаешь?

– Что ТЫ тут делаешь? Ты на часы смотрела? Вставай!

Стрелки показывали ровно семь.

– Тигран отправил за тобой, – запоздало пояснила Лусо.

Ночной диалог всплыл в голове и показался еще большим кошмаром, чем пережитый сон.

– Я не хочу его видеть! – рявкнула я и нырнула под одеяло.

Но Лусо не собиралась сдаваться, применив другую тактику:

– Не знаю, что происходит между вами, но прошу тебя, поехали. Мне нужна твоя помощь!

Подумать только, четыре слова – и она победила!

Довольно скоро мы подъехали к офису. На лицах собравшихся возле входа людей читалось нетерпение – экскурсия задерживалась уже на двадцать минут. Чувствовала ли я угрызения совести? Ни малейших. Я вообще не верила, что вновь буду работать под его руководством.

Лусо подошла к Андо, который, отчаянно помогая себе руками, что-то объяснял толпе. Он напоминал королевского пингвина, и со стороны весь этот птичий базар выглядел бы забавно, если бы не возвышавшееся над всеми хмурое лицо Лусо. Ее длинные руки были скрещены под грудью, она кивала, всем своим видом показывая, что поддерживает коллегу.

Наконец она вернулась ко мне:

– Пошли!

– А что случилось?

Каждый ее шаг был равен моим трем, поэтому мне приходилось почти бежать по лестнице, чтобы не оказаться на этаж ниже.

– Катастрофа! Наш водитель снова попал в больницу. Тигран обзванивает остальных, но, похоже, ему самому придется нас везти.

– Здорово… – пробурчала я.

– Это еще не все, – после паузы тихо продолжила Лусо.

Что может быть хуже?

– С нами поедет Анжела, хочет посмотреть, как мы работаем.

Видимо, моя реакция сильно беспокоила Лусо, иначе зачем она так внимательно всматривалась в мое лицо?

– Ничего, переживем и это, – как мне показалось, бодро сказала я.

– Я же сказал не опаздывать, – раздраженно встретил нас Тигран.

В его кабинете сновал народ, но общая суета совершенно не отвлекала его от каких-то бумаг.

Значит, так? Я демонстративно водрузила на стол свой рюкзак.

– Ну тогда я ухожу!

Жизнь в офисе мгновенно остановилась. Брови Лусо приобрели форму крыльев, готовых упорхнуть. Еще несколько человек переводили взгляд с меня на своего угрюмого начальника.

Тигран затянулся сигаретой, едва удостоив меня взглядом.

– Нет, – отрезал он.

Признаться, я не успела отрепетировать диалог и даже слегка пожалела, что вообще все это затеяла, но не отступать же. Во всяком случае, не сегодня.

– Да! Я отработаю шесть смен, и мы попрощаемся!

– Четырнадцать!

– Десять! И расчет в последний день!

Он отложил бумаги и взглядом просверлил дыру у меня во лбу. Мне показалось или уголки его губ дрогнули? Его веселил мой вызов! Весь офис замер в ожидании приговора.

– Хорошо. Но не сомневайся – я превращу эти смены в ад! Собери вещи и спускайся вниз. Концерт окончен.

Лусо схватила меня как ребенка и поволокла по лестнице, чтобы я, не дай бог, не ляпнула еще что-нибудь.

– Что ты делаешь? – прошипела она внизу.

– Увольняюсь. А на что похоже?

Лусо взяла меня за плечи:

– Но почему сейчас? Что произошло?

Мне отчаянно захотелось вывалить на нее все свои проблемы, но незнакомый голос прервал наш диалог.

– Мариам, наша новая звезда! Давно хотела посмотреть на девицу, увивающуюся вокруг моего жениха, – протянула Анжела, медленно поднимаясь по лестнице.

Я смерила ее недобрым взглядом и наткнулась на такой же ответный. К миллиону поводов для ненависти прибавились ее великолепная фигура и осознание своего превосходства.

– Мы просто работаем вместе, – выдавила я.

– Теперь вижу, что я зря переживала. – Она скривилась так, будто одна лишь мысль о моей связи с Тиграном была оскорбительна. – Тигран сказал, что ты фотограф. Видимо, ты очень талантлива, раз он взял на работу подростка.

Я представила, как выдираю ее длинные волосы. Прядь за прядью.

– Сними нас сегодня на закате. Если мне понравится, я подкину тебе работу.

– Посмотрим, как солнце ляжет, – отвернулась я от нее. – Нас ждут.

Как я и предполагала, мне предстояло слушать Лусо и наблюдать, как Анжела помечает территорию. Группа попалась удачная – четыре молодые пары и пять пожилых, очень веселых подруг. Возле ног одной из них покоилась корзина, заполнившая весь салон ароматом домашних пирожков. Ночь эта женщина провела на кухне, чтобы накормить нас в дороге. Лусо умолкала, лишь когда ела, и эти минуты тишины давали возможность переварить информацию.

В однодневный тур в монастырский комплекс Татев входило посещение монастыря Нораванк, обед в ресторане и, конечно же, полет над ущельем на самой длинной канатной дороге в мире.

Через два с лишним часа мы приехали в первую точку нашего маршрута. Коралловые скалы окружили нас, полностью поглотив наше внимание. За долгие века оба храма, часовни и руины будто стали частью природы – темно-песочные стены слились с опаленным солнцем ущельем. И лишь иногда эту кораллово-оранжевую симфонию разбавляли зеленые островки.

– По дороге я рассказывала вам про зодчего Момика и княжеский род Орбелянов. Так вот, с этим местом связана старинная и печальная легенда.

Дождавшись внимания не всех, но большинства, Лусо продолжала:

– Уже в довольно зрелом возрасте Момик влюбился в молодую деву. Она ответила ему взаимностью, чем разгневала отца. Подозвав к себе зодчего, он поставил условие: если Момик возведет храм за три года, то получит его благословение и руку возлюбленной. Наш герой справился в срок, но, когда ему осталось положить последний камень под самым куполом, подосланный к нему слуга забрался по лестнице и столкнул его вниз. Так погиб великий зодчий, раздавленный камнем, впоследствии ставшим ему надгробием. Мы можем взглянуть на него…

И Момику не повезло. Чертова любовь не щадит никого! Голос Лусо отдалялся вместе с группой, а я все стояла перед низким входом в храм. Моя душа отчаянно хотела уверовать, но страх словно прибил ноги к старым плитам, не позволяя сделать шаг внутрь. Изучая потревоженную подошвами поверхность, я вдруг отпрыгнула как ошпаренная – я стояла на могильной плите! Весь притвор был усеян надгробиями. Больше всего пострадали те, что нельзя было перешагнуть при попытке войти в храм.

– Ахчик-джан![38] – окликнула меня какая-то пожилая женщина.

Сжавшись в предчувствии упрека, я изобразила раскаяние, но женщина лишь улыбнулась мне, обнажив нестройные зубы.

– Азат кайли! – сказала она.

– Я не понимаю.

– Можно! Ходи!

Больше она ничего не могла сказать, хотя объяснение вертелось у нее на языке. Жаль, что не для моих ушей.

Позже, когда подошла группа, Лусо раскрыла тайну такого странного расположения могил. Оказалось, что сам вход был особо почетным местом для погребения. Притвор, полы часовен и храмов и даже путь к ним устилали плитами. Считалось, что путь по праху ведет к Богу. А проходы делали низкими, дабы всякий опускал голову при входе в Божий дом.

Вскоре солнце загнало нас в прохладный автобус. После недолгой остановки возле армянского Стоунхенджа – обсерватории Караундж – мы попробовали блюда национальной кухни и отправились в Татевский монастырь.

Коралловый ландшафт сменил зеленый, и теперь нашу дорогу окружали бесконечные леса и луга. Извилистый серпантин то поднимал нас ввысь, то спускал в ущелья. Большинство наших туристов были здесь впервые, как и я. Их восхищали виды, вдохновляли истории Лусо. Я же уставилась туда, куда поклялась себе не смотреть.

Всякий раз, стоило Анжеле коснуться Тиграна, улыбнуться ему или произнести его имя, на моей коже будто открывалась новая рана, из которой струилась боль. За короткое время я так привыкла к нему, что теперь отказывалась принять очевидное: длинный список моих потерь пополнился и его именем. Что же дальше? Этот вопрос вновь возвращал меня в сказочную кроличью нору, но без этой детской влюбленности в Тиграна я не парила, а падала, и ни света, ни надежды в той норе не было.

Канатная дорога «Крылья Татева», тянувшаяся над бесконечным зеленым ущельем почти шесть километров, на время отвлекла меня от тревожных мыслей. Я вжалась в сиденье: ужас при взгляде вниз сменялся восторгом от открывавшихся видов. Пока информация о восстановлении монастыря плавно перетекала с армянского на русский и английский – экскурсия шла сразу на трех языках, – я считала минуты, когда смогу ступить на твердую почву.

– Очень надеюсь, что в этот храм ты войдешь, – прошептала Лусо.

Стоя она занимала слишком много места, потому уселась рядом.

– Мне нечего просить.

– Можно не просить, а поблагодарить.

Я непроизвольно хмыкнула. За что мне быть благодарной? За руины, в которые превратилась моя жизнь?

– За что, например?

– Например, за меня.

Я наконец отлепилась от стекла:

– Почему бы мне не поблагодарить за тебя твоих родителей?

Лусо продолжала улыбаться так, словно я не понимала, что за утром следует день.

– Потому что твоему сердцу нужна вера.

– Ему нужно пережить десять смен и выспаться.

– А я поблагодарю Бога за тебя. И тебе есть за что быть благодарной. Просто ты смотришь в самый темный угол большого светлого дома.

Оставшиеся минуты я провела в созерцании природы сквозь толстый слой стекла и пелену собственных слез.

«Татев» в переводе с армянского означает «дай крылья». Казалось бы, слишком легкомысленное название для такого сурового места. За долгие века эти стены успели побывать и средоточием духовной и интеллектуальной жизни Армении, и разграбленными, забытыми Богом руинами. Когда-то здесь хранили древнейшие рукописи и святые мощи. Монастырь был практически неприступным, а зимой и вовсе терял контакт с остальным миром, а потому научился содержать себя сам. Лусо рассказывала, что жизнь в этих краях сурова и по сей день, несмотря на попытки вновь поднять этого исполина с колен.

Я принялась за работу. В течение часа, пока Лусо водила группу по территории монастыря, мне удалось снять практически каждого. Увлеченные экскурсией люди не обращали на меня внимания и потому получались на фото искренними и настоящими. Мне нравилось наблюдать за ними, придумывать им биографию и рисовать их трогательное возвращение домой. На моих финальных кадрах каждого обязательно кто-то встречал накрытым столом и теплыми объятиями.

Наконец Лусо отпустила туристов, дав им достаточно свободного времени. Сама она села на деревянную скамью под деревом посреди небольшого, истоптанного тысячами подошв двора. Рядом с ней я заметила мужчину, облаченного в черную рясу. Многие, проходя мимо, почтительно здоровались с ним, и он с пленяющей простотой отвечал каждому, пряча широкую улыбку в густой бороде. От него исходило тепло и нечто необъяснимое, вызывающее ком в горле.

Судя по всему, они с Лусо знали друг друга. Мысль об этом вызывала у меня восхищение и даже зависть – я не умела столь легко сходиться с людьми. Особенно с такими. Я случайно встретилась с ним взглядом и вдруг попятилась так стремительно, будто он уличил меня во всех грехах одновременно. Лишь оказавшись достаточно далеко, я замедлила шаг. Бродя в одиночестве по этим древним местам, я поймала себя на странном ощущении: мне захотелось подойти к священнику. Прикоснуться к его свету, получить благословение. Но что я могла сказать ему? Что виновна в смерти друзей? Что подожгла дом, сбежала от отца, а после сама не заметила, как влюбилась в Тиграна? Я представила, как меняется его лицо и плотно сжатые губы исчезают в густой поросли. Нет, я определенно не заслуживала его снисхождения.

Я оказалась на знакомой уже площади. Видимо, именно Татеву выпала задача дождаться отклика моей дерзкой и одновременно робкой души, ибо именно в этот храм повели меня ноги. И на этот раз я не сопротивлялась.

Внутри оказалось тихо и мрачно. Никакой роскоши, лишь почерневшие от времени и гари стены, неудобные деревянные скамьи и прочие атрибуты апостольской церкви. Каждый мой шаг отзывался эхом и возвращался ко мне другим – духовным и наполненным. Словно не принадлежащие мне, пальцы, вторя чужим, рисовали в воздухе крест – слева направо, как было принято у армян. Возле стены женщины надевали платки, прежде чем пройти в глубь храма. Я натянула пониже капюшон и последовала за ними.

Каждый год 24 апреля мы с отцом ходили в церковь. Обычно днем, пропуская поминальную службу и толпы верующих. Покупали одну толстую свечу и шли к большим кованым столам с бортами, до которых я могла дотянуться лишь благодаря отцу. Он подносил фитиль к пламени и помогал мне воткнуть свечу в песок.

Пальцы ощутили знакомую нежную гладкость воска, нос уловил его запах – и я вновь почувствовала себя пятилетним ребенком. Только стол стал ниже, а свеча тоньше. Как и тогда, я смотрела на крохотный огонек, вздрагивающий от малейшего дуновения, вызванного чьим-то тихим диалогом с Богом. Я с удивлением услышала собственный внутренний голос. Он мешкал, сопротивлялся и отчаянно не желал привлекать внимания. Но так стремился оказаться тут, среди миллионов других голосов, обращенных вверх.

И я зарыдала. Так, словно все, кого я знала и любила, навсегда покинули этот мир, оставив меня одну. Я оплакивала годы, отравленные ненавистью к матери, обидами на отца. Ночи, уничтоженные алкоголем. Дни, проведенные в гнусной беспечности. Покалеченные судьбы. Эгоизм. Боль. Разбитое сердце.

Слезы ослепили меня, и я не сразу заметила, как за мной наблюдает тот самый священник. Вытерев руками мокрое лицо и еще не понимая, что делаю, я шагнула к нему.

Монастырь таил в себе много историй, правдивых и выдуманных. Ученые считали, что его название происходило от имени проповедника, основавшего здесь общину. Романтики рассказывали о зодчем, который бросился в ущелье, моля Бога дать ему крылья. Я же знала наверняка, что смысл названия таился в силе, которую забирал с собой каждый приходящий сюда. Получив благословение, я тоже обрела свою пару крыльев.

Глава 26

– Мари, у тебя все хорошо? – спросила Лусо, нависшая над моим монитором.

Жара смыла косметику с ее лица, и мне она нравилась такой – естественной и свежей.

– Мари?

Я рассматривала фото Тиграна, взбиравшегося на второй ярус храма Аствацацин по узкой лестнице, а с верхней ступеньки к нему тянулась Анжела. Солнце запуталось в ее роскошных волосах, изгиб рук напоминал о шедеврах Микеланджело. Кадр был великолепным. Я удалила его. Как и все остальные снимки, на которых были эти двое. Благородством мои действия не отличались, но давали удовлетворение.

– Все в порядке, честно!

– «Честно» говорят, когда врут.

Она обвела взглядом мой рабочий стол, который переехал из кабинета Тиграна три дня назад. Дверь теперь была заперта всегда. Я не хотела даже думать, что происходит там, за стеной. Из кабинета раздался приглушенный хохот, и ручка в моих руках треснула.

– Все, идем ужинать! – раздраженно сказала Лусо.

Повода для отказа я не придумала. К тому же желудок урчал от голода, а нервы были натянуты как тетива. Мы устроились в уютной кофейне с кондиционером, чувствуя, как прохлада касается измученной жарой кожи.

– Тебе здесь нравится? – Вопрос прозвучал как прелюдия к серьезному разговору.

– Да, у них вкусный капучино.

– Я про Армению, про Ереван. Лето скоро закончится, что дальше?

Я старалась не думать об этом.

– Не знаю. Нужно поговорить с отцом, но вряд ли он станет меня слушать, а тем более разрешит вернуться.

– Но почему? Что ты такого сделала?

Я резко отодвинула тарелку, мечтая только об одном – не начинать этот разговор. И тут телефон Лусо завибрировал на стеклянном столе. Ее изумленный взгляд свидетельствовал о том, что речь шла обо мне.

– Андо только зашел в офис, а там крики Анжелы! Она ищет тебя.

Я понимала, что мое поведение – действия обозленного ребенка, которые могут повлечь за собой наказание. И мне казалось, что я готова к нему. Но почему-то испытывала страх перед грядущим скандалом.

Молча мы добрались до офиса и еще внизу услышали Анжелу. Лусо застыла, глаза ее округлились.

– Ты удалила все фотографии? – воскликнула она, схватив меня за руку.

– Не все, только с ней.

– Аствац им! Но зачем?

– Она лезет не в свое дело и строит из себя начальника!

Лусо быстро приставила палец к губам. На этот раз голос был мужским, и прежде мне не доводилось знать Тиграна таким.

– Мари, я тоже терпеть ее не могу, – зашептала Лусо. – Но наша фирма держится на деньгах ее семьи, так что она лезет в свое дело!

– Ты серьезно?

– А ты думаешь, почему Тигран ее терпит? Ему отказали в кредите, и теперь нам нужно время, чтобы собрать деньги и выкупить бизнес.

– Но он не будет выкупать, он просто женится на ней!

– Они вместе с института, и все к тому шло, пока ее семья не переехала в Штаты. Когда она поняла, что Тигран не бросит больную мать и стариков, она начала шантажировать его фирмой. Он тянет время, но пока ничего не может сделать. Прошу тебя, не усложняй все!

Я вырвалась из рук Лусо и пошла навстречу ненавистному голосу. Будь у меня деньги отца, я бы выкупила его свободу!

Анжела подскочила ко мне. Тигран и Андо попытались остановить ее, но их руки схватили лишь воздух.

– Кто тебе разрешил удалять фотографии?

Лусо, возникнув из ниоткуда, встала между нами. Тиграну наконец удалось ухватить Анжелу за руку.

– Отпусти! – прошипела та.

– Успокойся, она же еще маленькая!

– Маленькая?! – Она словно обезумела, но еще больше ее злило то, что будущий муж не позволял ей вершить самосуд.

Лишь почувствовав себя под защитой, я обратила внимание на разгромленный офис. Фотографии, всегда аккуратно разложенные по датам на моем столе, сейчас валялись на полу. Некоторые были безжалостно разорваны в клочья.

– Прежде чем брать кого-то на работу, хоть один из вас мог бы навести справки! Вы хоть знаете, кто она?

Я часто представляла момент своего разоблачения. Проигрывала варианты развития сюжета, но даже подумать не могла, что гвозди от моего гроба разбросаны повсюду. Она знала все – о выпускном, аварии и жертвах. О том, как мой богатый папочка заткнул всем рот крупными суммами, а меня отправил сюда, будто ничего не было. Анжела говорила так, словно моя жизнь была мутным озером, а она мочила ноги в луже неподалеку. И мои друзья не знали глубины этого озера, а рассказчик им попался весьма убедительный.

Я боялась взглянуть на Тиграна, а потому уставилась на свои руки.

– Думаешь, мы не в курсе?

Я с трудом поверила в то, что слышу. В этот миг мы с Тиграном посмотрели друг другу в глаза. Неужели он знал? А Лусо? А вдруг неприязнь Андо тоже связана с тем, что он знает о моем выпускном?

– Про Мариам все давно понятно, – продолжил Тигран. – Впрочем, как и про тебя.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Тебе пора.

Услышав это, Андо, безучастно сидевший на перевернутом столе Сюзи, прижал пальцы к вискам. Лусо, пытавшаяся контролировать шаткий мир в помещении, бровями выдала свое удивление.

Но Анжела, нужно отдать ей должное, довольно быстро взяла себя в руки:

– А ты понимаешь, что назад дороги не будет?

– Как никогда.

– Тогда пока. Ты и твоя шайка убогих может паковать чемоданы!

Подхватив свою сумку, она вышла, словно нас в ее жизни никогда не было. И пусть в такси она зарыдает, но боже, как же красиво она ушла! Я испытывала противоречивые чувства. Это был сложный коктейль из ненависти, приправленной восхищением. По мере того как эхо ее каблуков отдалялось, в комнате нарастало напряжение.

Первым решился прервать молчание Андо:

– Лурдж?[39]

– Не сегодня, – отмахнулся Тигран и направился в свой кабинет.

Но тот и не думал отставать. Мы ринулись за ними.

– Я не могу поверить! Ради кого ты всем рискуешь? Ее семья и так тебе жизнь испортила!

– Андо! – прорычал Тигран.

Воздух между ними накалился до предела, а я даже не сразу осознала, что речь идет обо мне.

– В ы еще подеритесь! – вмешалась Лусо, расталкивая мужчин.

– Постойте, – сказала я тихо. – Андо, что ты имеешь в виду?

Тигран процедил сквозь зубы что-то на армянском, и ссора продолжалась уже на родном языке.

– Это нечестно!

Но никто не обратил на меня никакого внимания. Оставалось одно – дождаться, пока они придут к худому миру.

– Все по домам!

Наконец-то я хоть что-то поняла из этого бурного потока.

– А ты, – Тигран ткнул в меня пальцем, – остаешься здесь! Сама заварила кашу – сама и расхлебывай! Я предупрежу Наиру.

– Но…

– Это всё!

Все разошлись. Тигран вернул на место перевернутые стулья и ушел в кабинет, даже не взглянув на меня. Я опять осталась одна среди нерешенных вопросов и неубранного мусора. Я сортировала уцелевшие фотографии, прикидывая, сколько еще осталось работать, но мысленно то и дело возвращалась к Андо. Что он имел в виду и при чем здесь моя семья? Как и когда они узнали обо мне?

Спустя пару часов, не в силах больше продолжать бесполезный разговор с самой собой, я просунула голову в кабинет Тиграна. Сначала мне показалось, что кабинет пуст. Лишь тихая музыка играла в той его части, куда не падал свет с улицы.

Оттуда же послышался странный голос:

– А ты быстро управилась!

Мои глаза, привыкшие к темноте, разглядели силуэт сидящего на полу человека. Рядом я заметила бутылку.

– Не достаточно, если ты уже путаешь пол с креслом, – огрызнулась я.

– Раз уж сегодня день потерь, почему бы не потерять еще и контроль над собой? Садись, выпей со мной!

За это лето я видела его всяким, но таким – ни разу. Мне захотелось плакать. Если сломался даже он, где мне взять точку опоры?

– Нет, если это не приказ.

– Тогда это приказ.

Я пожала плечами и опустилась на пол. Тигран протянул бутылку, я молча отхлебнула. Тягучая и горячая лава обожгла горло, спровоцировав кашель. Его притворно удивленное хмыканье задело меня. Он знал обо мне все, и сейчас это меняло смысл всех наших разговоров, вносило неловкость в каждую проведенную вместе секунду. Я что, казалась ему такой же фальшивой, как мой кашель? Я сделала второй глоток. Третий.

– Другое дело, – кивнул Тигран.

Действительно полегчало.

– Бабушка рассказывала, что наши отцы часами сидели на крыше, распивая дедовские запасы.

– Наши отцы?

– Они были неразлучны с детства. Твой не говорил тебе?

– Нет, мы мало разговаривали и никогда по душам.

Я почувствовала, как Тигран повернул ко мне голову.

– Так ты не росла с ним?

– Он забрал меня к себе в тринадцать, когда мама устала со мной возиться.

– Что значит устала?

– Она бросила меня и уехала искать себя.

Было больно, но я рассказала ему о родителях, которых связывала лишь случайно рожденная я. Они и года не прожили вместе. Мать была тогда на вершине актерской карьеры и смотрела на отца как на нищего. Но мое появление на свет выбило из-под нее трон. Она так и не смогла взобраться на него снова, всю жизнь обвиняя в этом отца и меня. Папа же, благодаря или вопреки, добился того, о чем не мог и мечтать. Нужна ли я была хоть кому-то? Родственники матери меня не принимали, а о существовании отцовских я не подозревала.

– Надо же… А у меня в семье наоборот – не было денег, но было много любви.

Я затаила дыхание, ожидая продолжения, но его не последовало. И тогда я рискнула задать вопрос – один из тех, что не давал мне покоя:

– Тигран, почему ты взял меня на работу, если все знал с самого начала?

– Назло, – усмехнулся он. – Накануне твоего приезда Артур отказался дать в долг, и мне захотелось поступить с тобой так же. Но я решил, что буду лучше него. – Бутылка опустела еще на глоток. – Да и фотограф оказался кстати.

Мой отец отказался помочь сыну покойного друга! Впервые мне стало стыдно не только за себя.

Речь Тиграна стала свободной и бессвязной. Акцент, обычно едва уловимый, выдавал национальность в каждом слове. В этих обрывочных воспоминаниях частенько мелькала и моя родня, позволяя мне по крохам собирать огромный пазл, свалившийся мне на голову с традиционным армянским размахом. И только матери Тиграна мастерски удавалось оставаться в тени, отбрасываемой остальными фигурами. У меня создалось впечатление, что ее вовсе не было в его жизни. И в этом мы с ним были похожи.

Свет от машин все реже пробегал по изношенным половицам. Допитая бутылка после неудачного броска в мусорную корзину осталась под столом. А я не заметила, как теплый голос убаюкал меня на своем плече, оставив важные вопросы без ответа.

Глава 27

1999 год

Артур ворвался в палату. Обезумевшими от страха глазами он искал свою дочь и наконец облегченно выдохнул: девочка спала, сложив под щекой крохотные ладошки. При виде ее забинтованного лба у него исказилось лицо. Шесть швов! Бог свидетель, Лена поплатится за каждый.

Подобно грибку, эта женщина распространялась по его жизни, захватывая все новые участки. С первой их встречи не проходило и дня, чтобы он не мечтал сомкнуть пальцы на ее шее и сдавливать, пока красота ее глаз не потухнет. Ему было за что ненавидеть.

В бокс вошла Лена. Она еще не до конца протрезвела, и ее грациозные движения обрели некую небрежность.

– О! – вскрикнула она, заметив Артура, и устремилась к выходу.

Но тот оказался быстрее. Схватив Лену за горло, он практически оторвал ее от земли. Но она, брыкаясь, улыбалась ему в лицо.

– Ты чуть не убила ее! – рычал он.

– Я репетировала!

– Ты пила! Пила и оставила маленького ребенка одного в ванной!

Артур отшвырнул ее. Держась за горло, она не отрываясь смотрела на Артура. Грудь высоко вздымалась, глаза горели безумием.

– Как же я устала от тебя! Дети падают, это нормально!

– И умирают, пока их матери пьют. Это тоже нормально?

– Твоя-то Каринэ идеальна, конечно!

Артур шагнул к ней:

– Не смей произносить ее имя!

Но угроза в его голосе могла остановить кого угодно, только не Лену.

– Почему? Или это позволено только тебе, особенно в постели с женой?

Артур часто разговаривал во сне. Поначалу это ее забавляло, но вскоре Лена поняла, что между ними пропасть и у этой пропасти есть имя – Каринэ. Ей понадобился год, чтобы понять, что внезапная беременность не повод сохранять брак, а семейная жизнь не сможет заменить ей сцену. Они развелись. Так же стремительно, как и поженились.

Знакомая улыбка появилась на лице Лены, и это напрягло Артура. Она использовала ее редко, лишь имея в рукаве украденного туза.

– Я говорила с ней, – произнесла она загадочно.

– С кем? – Артур старался сохранять спокойствие.

– С твоей Каринэ. Она звонила, еще когда мы жили вместе. Хотела поговорить с тобой, но трубку подняла я. И знаешь, мы мило пообщались.

Лед треснул под ногами Артура.

– Ты врешь!

– Вру, – кивнула она. – Ты так мечтал о невесте друга… Скажи, ты радовался на его похоронах?

Он бросился на нее и за волосы поволок к двери.

– Ты ничем не лучше меня! – не унималась Лена. – Признай, что тебе плевать на дочь, ты просто прикрываешься ею! Или надеешься, что твоя Каринэ примет тебя с ребенком?

– Пошла отсюда! Мариам будет жить со мной! – С этими словами Артур вышвырнул бывшую супругу из палаты.

В коридоре Лену тут же узнали, о чем свидетельствовали суета и шепот дежурных медсестер и пациентов. Этого было достаточно, чтобы она моментально взяла себя в руки – ее карьера и без скандалов терпела крах. Актриса умела красиво уходить и в глазах публики хотела выглядеть непобежденной.

– Будь ты проклят, Артур! – выкрикнула она, и голос эхом разнесся по отделению.

В палате стало тихо, и лишь стук его сердца напоминал о перепалке. Убедившись, что дочь мирно спит, он подошел к раковине и включил воду. Несколько раз сполоснув лицо ледяной водой, Артур взглянул в висящее над умывальником зеркало, но чуда не случилось – на него смотрел все тот же угрюмый мужчина.

Он думал о Каринэ. Об их последнем телефонном разговоре, о билете в кармане брюк, небрежно брошенных в спальне Лены в ту ночь. О счастье, с каким он собирал вещи в одолженный у соседа чемодан, и о своем замешательстве, когда на пороге возникла Лена. Если он и верил в рай, то лишь потому, что она стала его адом.

Артур осторожно лег рядом с дочерью, почти касаясь носом своей крохотной копии. И вновь ее разбитый висок занял все его мысли – напоминание о том, что его практически не бывает рядом. Он собирался это исправить. Только не знал как.

Мариам открыла глаза. С минуту она смотрела на отца будто не узнавая, а потом провела по его небритой щеке своей маленькой ручкой и засмеялась. Улыбнулся и он.

– Ты сегодня не уйдешь? – спросила девочка, вмиг сделавшись серьезной.

– Не уйду.

– Обещаешь?

– Да.

Она расслабилась, прижавшись к отцу.

– А если надо уйти, ты возьми меня с собой, хорошо?

Смутившись собственных эмоций, он погладил шелковистые кудряшки:

– Хорошо, Пончик, хорошо…

Глава 28

– Мари! Мари!

Алкоголь придавил мои веки свинцовой тяжестью, но этот голос я узнала бы из тысячи.

– Лусо?

– Я! Быстро собирайся, нас все ждут внизу!

– У меня выходной, – заныла я, зарывшись головой в подушку.

– А мы и не на работу. Одевайся и возьми теплые вещи, мы едем с ночевкой.

– Меня не отпустят. – Внутренне я взмолилась, чтобы бабушка не разрешила мне ехать.

– Уже отпустили!

Чертова Лусо! Она сдернула с меня простыню и рывком усадила на кровати. Лусо спустила бы меня и на улицу в таком виде, будь в том необходимость. Эта длинная женщина порхала по комнате, разве что не напевая.

В раздражении я встала и поплелась в ванную. Холодная вода оказалась весьма кстати: мне удалось немного прийти в себя и вспомнить, как я добралась до дома. В ускоренной съемке события минувшей ночи пронеслись в памяти, оставив след на моих щеках. Тигран нес меня на руках, бормоча что-то по-армянски… Я отчетливо помнила запах его футболки, которая показалась мне очень знакомой: я испытала то же чувство, как тогда, когда мы стояли на рынке обнявшись. Незнакомые и смущенные.

Ощущение, что я упускаю что-то важное, не покидало меня. Я вышла на кухню и застала Лусо в компании бабушки, дяди и Седы – они пили кофе и что-то весело обсуждали.

– Доброе утро! – поздоровалась я и отобрала у Лусо чашку.

Мне показалось или в их глазах, улыбках и приветствиях было что-то не то?

– Это на фотоаппарат. – Лусо протянула мне водонепроницаемый чехол.

– Зачем? Я не полезу в Севан! – приготовилась я к обороне.

– О-о-о, ради бога, не ной, как Андо.

А вот это уже было обидно. Но я не бросилась доказывать обратное. Я поступила мудрее – просто показала ей язык.

С теми же странными улыбками все пожелали нам счастливого пути. Внизу нас ждал экскурсионный микроавтобус. Сегодня он был заполнен пустыми бутылками и ведрами. Но зачем?

– Наконец-то! – воскликнул Андо и, выбросив сигарету, сел за руль.

– И я тебе рада, – не удержалась я.

На заднем ряду спал Тигран, накрыв лицо широкополой шляпой, забытой одной тучной дамой пару дней назад. При виде его мое сердце трижды обогнуло Землю.

– Как вы его разбудили?

Он явно уснул гораздо позже меня, и вряд ли его мог испугать голос Лусо.

– Мы и не будили, – усмехнулась Лусо. – Он сам приехал за нами и, перед тем как вырубиться, сказал заехать за тобой.

Я снова покраснела, но Лусо в это время смотрела на часы.

– Все, поехали! Скоро дети проснутся.

– Какие дети?

– Увидишь!

Ненавижу сюрпризы!

Выехав из двора, мы повернули на улицу с непроизносимым названием. Своим неровным, видавшим лучшие времена асфальтом она упиралась в парк. Целый месяц я проездила по этому маршруту и сейчас, то и дело подскакивая на сиденье, разглядывала еще тихие улицы под бесконечную болтовню Лусо – она рассказывала Сюзи, как провела выходные в Грузии. Я слышала эту историю два раза.

– Закройте окна, мы на светофоре! – Отвратительный голос Андо ворвался в мои мысли.

Сюзи и Лусо моментально выполнили приказ. Я же мысленно стукнула Андо по голове. Дважды.

Вдруг кто-то выплеснул на стекло целое ведро воды. Я отпрянула и с криком свалилась прямо на Тиграна. От неожиданности тот дернулся и резко сел, запутавшись в шляпе и во мне. Машина продолжала стоять, все смотрели на меня, еле сдерживая смех, а я уставилась на мальчика, прижавшего лицо к мокрому стеклу. Вместо резцов у него зияла огромная дыра, которую он охотно демонстрировал всем желающим. Сам мокрый с головы до ног, этот странный ребенок не выпускал из рук свое оружие – старое ведро.

– Ее окно могли бы и не закрывать! – крикнул Андо.

Ну все! Я уже дернулась к нему, но Тигран обхватил меня за пояс и прижал к себе.

– Потерпи немного, – прошептал он. – У тебя еще будет возможность отыграться, обещаю.

Боже, если бы он знал, что я пережила от одного его прикосновения! Я понимала, что в его действиях не было никакого подтекста, но все равно почувствовала себя иначе – взрослой. Я кивнула Тиграну, и он ослабил хватку. Мир тотчас обрел прежние краски.

Андо не догадывался о нашем заговоре. Он врубил музыку и принялся громко петь под всеобщий притворно возмущенный свист. Голос у него действительно был отвратительный.

Мы подъехали к Опере и припарковались во дворе, где жил Давид, красивый молодой парень. Он вернулся в Ереван уже после моего появления в фирме и с первого же дня стал со мной заигрывать. Поначалу я этого даже не поняла, мои мысли постоянно крутились вокруг Тиграна. Давид воспринял невнимание как призыв к действию и не оставлял меня в покое, развлекая наш и без того веселый коллектив.

– А чего ты хотела? – как-то сказала Сюзи, когда я залезла к ней под стол, прячась от Давида. – Мужчины избалованы: их мало, а красивых хороших девушек полно. Они прекрасно знают, что приличия требуют не соглашаться сразу, потому и привыкли игнорировать отказ.

– Да не нравится он мне! – прошипела я.

– Тогда вылезай из-под стола и объясни Давиду, что ты с ним не играешь. Будь взрослой!

Да, пора повзрослеть. Я решила последовать ее совету, но Давид, выслушав меня, сказал, что добьется своего.

Выйдя из подъезда, он направился к нам походкой арабского шейха. В руках у него была корзина с фруктами. Все тут же посмотрели на меня – уже несколько дней они питались моими подарками. Как я устала от этого постоянного чувства неловкости!

Проходя прямо под балконами, Давид не успел отпрыгнуть в сторону и угодил под небольшой водопад, внезапно обрушившийся откуда-то сверху. Его тщательно уложенные волосы беспорядочными черными прядями размазались по лбу, одежда намокла.

– Мерси, Маретт-теть![40] – крикнул он женщине на третьем этаже.

Отряхиваясь как щенок, он закинул корзину в салон и только тогда поздоровался с нами.

– А Анжела где?

Повисла неловкая пауза, но Тигран лишь пожал плечами.

– Уехала, – бросил он. – Все, пошли!

По одному мы выбрались из машины, вооружившись ведрами и водяными пистолетами. Сжимая в руках свой зачехленный фотоаппарат, словно щит, я пыталась понять, что происходит.

Стыдно признаться, но о Вардаваре, чуть ли не самом известном армянском празднике, я не слышала никогда. Лусо объяснила, что свое начало он берет из язычества, а у христиан закрепился как день Преображения Господня. Его ожидала участь очередного скучного церковного праздника, если бы не один нюанс – возможность безнаказанно обливать друг друга водой в течение всего дня. Доставалось всем – и ветхим старушкам, и нарядным невестам, но злиться было нельзя. Не в этот день! Поэтому Вардавар так любили.

Конечной целью нашего путешествия был Аштарак – небольшой город под Ереваном, где жили родственники Лусо. Но сначала мои друзья решили показать мне эпицентр праздника – большой искусственный водоем возле Оперы – Карапи лич[41].

Мы наполнили наши ведра, ковши и пистолеты водой из питьевого фонтанчика, к которому кто-то заботливо приделал трубку. В народе эти живительные источники называли «пулпулак», они были почти в каждом дворе и на улицах, спасая жителей и гостей города от пекла. Я вспомнила день, когда впервые прикоснулась губами к неровной струйке, повторив за дядей Рубеном. Сколько всего произошло с тех пор!

До проспекта Туманяна оставалось всего ничего, когда нас внезапно окружили мокрые с ног до головы, но решительно настроенные дети.

– Мне кажется, они хотят нас убить, – тихо пробормотала я.

– Скоро узнаем! – бодро произнес Тигран.

Я уставилась на него: откуда столько энергии? Еще десять минут назад его не разбудил бы и ядерный взрыв.

– Ты глянь на них! – прошипел Андо. – Будь среди нас сам Иисус, они бы и его облили!

– Может, убежим?

– Мы не сбегаем с поля битвы, – сказал Тигран так серьезно, что я поверила.

Но спустя несколько секунд, не выдержав, рассмеялся и протянул мне двухлитровую бутылку:

– Да не бойся ты, это всего лишь вода!

Всего лишь вода!

Не сговариваясь, мы с диким воплем побежали на детей, пробив оборону. Но буквально через секунду маленькие воины, оправившись от замешательства, пустили в ход свое оружие.

Вода полилась на нас со всех сторон. Из окон и с балконов близлежащих домов раздавались крики поддержки. Правда, кто-то назвал нас большими ослами («екка эш» – так часто говорят про людей, когда они ведут себя не по возрасту), но нам было все равно, мы были по-детски счастливы.

С воплями и смехом мы перебежали дорогу, игнорируя истошные сигналы водителей. Вода закончилась точно у Лебединого озера. Я огляделась, словно видела это место впервые. Мы проезжали здесь каждый день, водили экскурсии, гуляли после работы. Не существовало и метра, способного скрыться от моего объектива. Сейчас открывшаяся мне картина напоминала ад, в который запустили обезумевших детей и взрослых с ведрами, ковшами и бутылками. На берегу своего звездного часа ждала огромная водяная пушка. Операторы настраивали камеры, то и дело отгоняя мальчишек от аппаратуры.

– А где лебеди? – вспомнила я, с ужасом глядя на орущую толпу.

– Живы твои лебеди. Не переживай, в такие дни их забирают отсюда.

– Хи хаерен чи хосум?[42] – спросил один из мальчиков у Андо.

Почему именно у него?

Еле сдерживая улыбку, несносный Андо наклонился и что-то шепнул ребенку на ухо. Тот тут же засиял, как паркет в спальне моей бабушки, и крикнул своим друзьям: «Держи ее!»

Так я оказалась в водоеме, а следом прыгнули и остальные. Месиво продолжалось. Тигран топил Андо, девочки обливали друг друга из ведер, и никто не заметил ни моих ушибленных колен, ни перемен в настроении. Пытаясь выбраться из водоема, я откинула подальше попавшую под руку бутылку. То ли случайно, то ли Божий промысел – она полетела прямо в висок Андо.

Вскрикнув, тот уставился на меня: в его взгляде не было ненависти, лишь изумление. Сюзи и Лусо замерли. Тигран преградил ему путь. Но Андо, глядя, как я иду к нему, словно на плаху, выдержал театральную паузу и… засмеялся. Рассмеялись и мы, стараясь не замечать, как кровь медленно стекает по его виску.

Глава 29

Мокрые и веселые, мы поехали дальше. Аштарак оказался довольно людным, несмотря на размеры. Названия неровных улиц мелькали нечасто, местами и вовсе исчезали, но любой прохожий был готов указать дорогу, стоило нам только произнести фамилию хозяина дома. Очевидный плюс, если не принимать в расчет тот факт, что наряду с адресом все знали друг о друге и то, чего знать не следовало.

Маринэ, младшая сестра Лусо, встретила нас, моментально завоевав внимание мужчин приятной улыбкой и томным взглядом. Между сестрами не было ни малейшего сходства. Лусо обладала острым умом, прямым характером и спортивной фигурой, Маринэ же была воплощением женственности и умело этим пользовалась. Через час я уже мечтала выколоть эти кокетливые глазки и скормить их кошкам.

Она слишком много разговаривала с Тиграном, всегда оказываясь рядом, и выставляла напоказ свои прелести. Ревность взрывала мой мозг атомной бомбой. Я погружала Маринэ в кровавые сцены самых изощренных триллеров, благо режиссеры обожали расправу над пустоголовыми красавицами вроде нее.

Отца Лусо я бы узнала среди тысячи мужчин, поскольку дочь была его абсолютным клоном. На огне уже дымилась первая партия шашлыков, когда парни присоединились к нему, тайком пронеся мимо хозяйки дома бутылку тутовой самогонки.

Все давно знали друг друга, поэтому основное внимание досталось мне. Тетя Ася, пышная розовощекая женщина, начав со стандартного допроса, в конце спросила меня, пробовала ли я арбузное, баклажанное и ореховое варенье. Я имела неосторожность сказать правду, и она кормила меня этими неземными яствами весь остаток дня.

Лусо принесла кофе. Я попросила чаю и тут же добавила, что не болею, опередив вопросы женской части дома. Все рассмеялись. И прекрасно – пусть развлекаются, пока я ем суджух. Мой углеводный пир завершил странный деликатес под названием «алани» – сорт персика, который сушат, затем вынимают косточку и фаршируют грецкими орехами, сахаром и пряностями так, что в готовом виде он выглядит почти так же, как когда-то на дереве. Догадываясь о кропотливости его изготовления, я взяла лишь одну штуку, но глаза мои с жадностью смотрели на тяжелую хрустальную вазу с невысокими краями, похожую на огромную пепельницу.

Наконец я вылезла из-за стола. Лусо показала мне большой двор и живописный сад с созревшими персиками, крохотными медовыми сливами и поспевающей ежевикой. Сорвав несколько слив, мы пошли на террасу, выходящую на обрыв. Прямо напротив поток воды с шумом вылетал из труб и обрушивался в пропасть.

Повсюду – на столе, на полу – были расставлены подносы с фруктами и ягодами, со временем превращавшимися во вкуснейшие сухофрукты. К своему удивлению, я больше не замечала ветхости стен и роя ос, вьющихся над подносами, меня не пугали полупрозрачные узоры паутины. В углу стояло старое кресло, а перед ним маленький столик с запыленными нардами. Лусо объяснила, что все это принадлежало деду, который ушел в последний зимний мороз. Кресло не покидало своего места со дня постройки дома, и ни у кого не поднималась рука выкинуть его.

Она рассказывала мне о семье, своих планах по ремонту дома и мечтах пристроить сестру в заботливые руки. Лусо пеклась обо всех и каждом, а о ней – никто. Она никогда не жаловалась, обычно много шутила и веселила окружающих, но я чувствовала, что все это было маской одинокого человека, ибо сама носила такую же.

– Ты не злись на Маринэ, – сказала вдруг Лусо. – Она закидывает удочку при виде любого приезжего, но это от отчаяния. За местного она точно не выйдет.

– Почему?

– Совсем юной она влюбилась в одного парня и сбежала с ним. А он, когда наигрался, выбросил ее на улицу. Отец, наступив на собственную гордость, принял ее обратно. Но город маленький, все были в курсе, и теперь ни один мужчина не захочет привести ее в свой дом.

– Она же такая красивая!

– Одной красоты мало…

И тут до меня дошло, почему Лусо завела этот разговор. Я покраснела: неужели мои чувства к Тиграну так очевидны?

– Я… Пусть пытается, мне все равно, – как можно равнодушнее произнесла я, но получилось фальшиво.

– Да, это очень заметно, – хмыкнула Лусо, но, взглянув на меня, поспешно добавила: – Не переживай! Когда до этих мужчин доходит, девушки успевают замуж выйти. А Маринэ я скажу, чтобы отстала от него.

Я промолчала. Лусо вдруг щелкнула пальцами над головой – это означало, что у нее созрел план. Она потащила меня в свою комнату и, чтобы как-то разрядить обстановку, решила приодеть меня к вечеру. Пару минут спустя с помощью симпатичного сарафана в мелкий цветочек и легкого макияжа я превратилась из неуклюжего подростка в привлекательную девушку со смелой стрижкой.

– Нравится? – спросила она, вдевая мне в уши крупные серьги.

– Очень! Ты чудо, Лус!

– Я знаю! – весело отозвалась она и обняла меня. И уже у двери добавила: – Хочешь завоевать мужчину – переключись на другого!

Мы вернулись как раз вовремя – все опять сели за стол. На миг друзья замерли, оценивая новую меня. Давид даже привстал с места и подмигнул мне, лицо Сюзи выражало восторг. Единственным человеком, на кого я старалась не смотреть, был Тигран. Но я спиной чувствовала его хмурый взгляд, проводивший меня до свободного стула напротив него.

– Бари ахоржак болорин![43] – произнес старший, и пир продолжился.

Не успевали тарелки опустеть, как на столе появлялись новые блюда. Казалось, что тетя Ася готовилась к нашему приезду неделю, а то и две.

– Ахчик-джан![44] – обратился ко мне отец семейства. – Вот ты скажи мне, ты замужем?

Кусок шашлыка остановился в паре сантиметров от моего рта.

– Нет.

– Почему?

– Мне еще рано, – выдавила я.

– А сколько тебе? – не сдавался он.

– Семнадцать.

– Самое то! Замуж надо выходить молодой, пока не поумнела. Если бы мы с Асей не встретились, когда она была совсем юной, она бы за меня не вышла!

– Акоп, перестань, – скромно улыбнулась жена.

– А что? Пусть знают! Я до сих пор вспоминаю тот день. Она тогда училась на втором курсе в Ереване и ездила на автобусе в Аштарак. Смотрю – она садится, поехал за ней. Всю дорогу махал, чтобы вышла, а она ноль внимания! Пришлось перегородить дорогу. Водитель орет, а я говорю, что не сдвинусь, пока не выйдет моя невеста. Он кричит на весь салон, чтобы невеста вышла. Ася от стыда почти плачет, потому что к вечеру весь город будет знать, что дочь Карапетяна уволок какой-то чудак! – Дядя Акоп отпил воды из запотевшей бутылки и вытер седые усы.

На миг он вновь превратился в героя, взявшего штурмом целый автобус.

– Все начинают уговаривать ее выйти. Еще через десять минут она сдается. Мы едем обратно в Ереван, кофе-мофе, и уже вечером я сижу у нее дома и разговариваю с отцом. Ему, конечно, уже все рассказали, и он поджидал меня с ружьем. Ася немного поплакала, и через три дня мы поженились. А будь она постарше – отказалась бы!

– А почему согласилась? Влюбилась? – спросила я.

– Па! – воскликнул Акоп. – Влюбилась? Побоялась! А сейчас смотри – счастливая, веселая. Потому и говорю: слушайте стариков, нам уже незачем врать.

Я наконец проглотила кусок сочного шашлыка. Случайное знакомство и тридцать пять лет брака – возможно, стоит задуматься.

Остаток дня я наблюдала за безуспешными попытками Тиграна отделаться от Маринэ. Он то и дело перехватывал мой взгляд, но каждый раз я мстительно улыбалась, продолжая веселиться с остальными. Армянская музыка гремела из динамика на весь район, а дядя Акоп вызвался учить меня танцам. Мое вялое сопротивление было тут же подавлено.

– Если ты умеешь считать до трех, значит, сможешь и танцевать! Мек, ерку, ерек![45] Оп!

Скорость и легкость, с которыми он двигался, казались мне непостижимыми. Но постепенно, хоть и медленно, у меня стало что-то получаться. На звуки музыки подтянулись соседи, и веселье развернулось с новой силой.

К вечеру хозяин достал из погреба вторую канистру с домашним вином для дам и припрятанную бутылку самогона из тутовника – для мужчин. Мужчины играли в нарды, а мы помогали Асе, хохоча над ее остроумными дополнениями к историям Акопа. Лишь к полуночи, убрав и перемыв гору посуды, мы вышли во двор.

Непривычная глазу тьма окружала нас, вобрав в себя, заставляя забыть о повседневной суете. Пение цикад и размеренный шум воды с обрыва подчеркивали красоту ночи. Я укуталась в шерстяной плед и отказалась от прогулки по окрестностям – вид догорающего костра казался приятней перспективы терпеть Маринэ рядом с Тиграном. Они вышли на улицу гораздо позже остальных, но неожиданно Тигран пожелал всем приятной прогулки и зашагал ко мне.

Так мы остались втроем: я, он и дивная ночь. Тигран принес дрова, чтобы позже вновь разжечь костер, и присел на бревно. Что-то изменилось между нами, и эта перемена пугала меня. Мы сидели в тишине, погруженные каждый в свои мысли. Он закурил.

– Она красивая. – Казалось бы, простая констатация факта, но как тяжело произнести это вслух.

– Маринэ? Пожалуй, да. Красивая и пустая.

Ответ удовлетворил меня, но я все еще злилась.

– Значит, будет хорошо гореть, как эта лоза, – пробурчала я и бросила сухую виноградную ветвь в догорающий костер.

Тигран тихо рассмеялся:

– Что творится в твоей голове, Мар!

Лучше тебе не знать, Тигран. Но он знал. Во всяком случае, догадывался.

– Посмотри на небо!

Его голос звучал тихо, но был слышен, казалось, всему Аштараку. Я откинула голову, и увиденное отняло у меня дар речи – миллиарды звезд повисли над нами, мерцая и переливаясь в объятиях бесконечной Вселенной. Впервые я видела такое обилие красок, впервые испытала состояние благоговения перед масштабами, окружающими нас. Окажись я здесь сразу после Москвы, то, вполне вероятно, была бы раздавлена этим небом.

– В детстве я ненавидел зиму, потому что бабушка заклеивала окна, и я не мог выбраться на крышу, – вдруг заговорил Тигран. – А летом я торчал там часами, представляя, что отец смотрит на меня со звезды.

Я с жадностью вслушивалась в каждое слово, будто оно могло стать последним.

– Как это произошло? – тихо спросила я.

– Артур тебе не рассказывал?

– Нет.

Тигран нахмурился.

– Он разбился в горах до моего рождения. А маме было всего девятнадцать, она осталась беременная, без мужа. Мой так называемый дед заботился о своей репутации больше, чем о семье, – он не мог допустить такого позора. Она сбежала и пролежала на могиле отца всю ночь, а утром ее еле живую нашла моя бабушка и привела домой. Потом родился я, но мама так и не оправилась от горя.

Я слушала его и мотала головой, разгоняя тоску. Слишком много тягот пришлось на хрупкие плечи, в тот год душа Каринэ умерла вместе с любимым. Вот о чем она говорила тогда на кладбище.

– Вы общались с дедом?

– Ни разу. Ни я, ни мама. Он никогда не интересовался нами, да нам и не нужно было – сами справились.

Тигран подбросил дрова. Я протянула обледеневшие руки, и тепло нежно коснулось их.

– Знаешь, я ведь еще никому не рассказывал про маму.

– Даже Анжеле? – ляпнула я и тут же пожалела.

Но Тигран лишь улыбнулся и покачал головой:

– Даже ей.

Искры ожившего костра потянулись в небо. Должно быть, затем, чтобы согреть руки тех, о ком молятся живые.

– Ты до сих пор думаешь, что мертвые смотрят на нас? – услышала я собственный голос.

– Надеюсь, что да. Я бы очень этого хотел.

– А я нет.

– Хи?[46]

– Стыдно – они же видели, какой я была.

– Ошибаются все. Важно, какая ты сейчас.

– А сейчас мне стыдно, что я счастлива. Я будто дразню их.

Я спрятала лицо в колени. Снова эта дрожь! Не спасали ни плед, ни тепло костра, ни присутствие Тиграна.

– В ту ночь был не только алкоголь… Чтобы не плакать по родителям… Я ждала их до последнего, но они не пришли. Дальше я помню только то, что просила отвезти меня домой.

– Почему не вызвала такси?

– Не успела. Руслан начал ко мне приставать, и я расцарапала ему лицо.

– Мар… – Рука Тиграна коснулась моего плеча, но я отстранилась.

– Я выбежала на улицу, он догнал меня, схватил за горло. К нам подошли те два парня. Это увидели его друзья и тоже подтянулись. Парни были пьяны, что-то сказали, завязалась драка… Помню, как меня затащили в машину. Я кричала, он ударил меня, отвлекся и потерял управление. Позже сказали, что за рулем была я, а я даже не умею водить!

Слезы текли ручьем, моя душа освобождалась от груза, поднимаясь над обрывом, крышами домов, деревьями. Тигран сжал мои пальцы в своих ладонях. Этот жест был слишком интимным. Я не была готова к нему. Не сейчас.

– Не надо меня жалеть – я заслужила все, что со мной произошло. Вот только за урок пришлось заплатить слишком дорого.

Я часто мечтала, что в моей жизни появится принц и все у нас будет, как полагается героям из сказок. В моем мире я была мила и прекрасна. И уж точно не сидела на бревне, укутанная в старый плед, с пропахшими дымом короткими волосами и опухшим от слез лицом. Даже Спящая красавица в гробу выглядела лучше!

– Послушай, ты не можешь изменить прошлое, но у тебя есть будущее. Живи! Не позволяй трудностям раздавить тебя, как они раздавили мою маму.

Тигран наклонился и поцеловал меня в висок. Слава богу, только в висок! Но не успела я выдохнуть, как его губы коснулись моих. Что происходит?! В тот же момент Тигран отскочил от меня как ошпаренный, выругавшись по-армянски. Злость исказила его лицо, он схватил себя за волосы и беспокойно зашагал из стороны в сторону.

– Ты же еще ребенок!

Та пощечина отца была лишь вялым похлопыванием – настоящим ударом стали его слова.

– Тигран…

Он резко развернулся и больно сжал мои плечи. Ко всем пережитым за сегодня эмоциям прибавился страх.

– Иди домой и ложись спать! Забудь обо всем. Мы коллеги, на этом все! Иди!

Он оттолкнул меня. Не оборачиваясь, я побежала в дом, взлетела по лестнице на второй этаж и захлопнула за собой дверь спальни. Достав из сумки косметичку, я в состоянии шока снова спустилась вниз, в ванную. Включив обогреватель, я начала яростно стирать с себя следы сегодняшнего дня. Однообразные движения и теплая вода сделали свое дело – я немного успокоилась, переоделась в чистую одежду и поднялась в комнату за пару минут до возвращения друзей. Когда ввалились Сюзи и Лусо, я уже свернулась клубочком на тахте, притворившись спящей. Никто не увидел слез, стекающих в одинокую лужу под левым глазом.

Новый день облегчения не принес. Сбежать или умереть – меня устраивали оба варианта. Голос разума был на стороне Тиграна – жить так, будто ничего не было. Но растревоженное сердце вновь возвращало к костру.

Двигаясь в спальне бесшумно, как кошка, я собрала свои вещи и попятилась к выходу. Аккуратно прикрыв за собой дверь, я отступила на шаг и во что-то уперлась. Вдруг это что-то сжало мой рот до того, как я успела вскрикнуть.

– Тихо! – сказал такой знакомый голос. – Всех перебудишь!

Я яростно пыталась вырваться из рук Тиграна. Какая-то насмешка судьбы! Бежать от него и столкнуться прямо у двери!

– Не трогай меня! – прошипела я и сбежала по лестнице, закинув на плечо рюкзак. Уже на последней ступеньке меня окликнула тетя Ася:

– Бари луйс, бала-джан! Ты мне нужна!

Именно сейчас!

– Хорошо, умоюсь только!

Через минуту я уже слушала бодрые указания Аси. Ее здоровый и свежий вид, словно она проспала полдня, сбивал меня с толку. Где таится предел выносливости деревенской хозяйки и почему супергероев рисуют не с этих женщин?

Я должна была собрать яйца и накормить кур. Хорошо, что не отрывать им головы! Я вошла в курятник, стараясь дышать через раз. Все мои познания о курах ограничивались мультфильмом «Побег из курятника», где ни слова не говорилось о том, как отбирать у них яйца. Я продолжала топтаться на месте, не понимая, с чего начать. О том, что петух агрессивный, я узнала, когда он попытался клюнуть меня в руку. С диким визгом я швырнула в него корзину и выбежала из курятника.

На улице не было ни души, и я могла спокойно отдышаться. Когда поднятый мною переполох наконец утих, я осторожно заглянула в курятник. Бездыханный петух лежал в помете, а его гарем продолжал проживать свое беззаботное, а теперь и вдовье утро.

Я превратилась в серийного убийцу! Возможно, отец не зря пытался меня изолировать. Но за что он так ненавидел родину, если решил обрушить на ее многострадальные плечи еще и меня?

Я бросила на петуха взгляд, полный раскаяния, и подобрала с земли орудие убийства. Как быть дальше? Я полагала, что куры стерегут свои яйца до последнего вздоха, поэтому искала способ забрать их, не умножая количества жертв. Но, к моему удивлению, птицы испуганно вскочили со своих мест, как только я подошла. Не веря своему счастью, я аккуратно сложила яйца в корзину.

Совершенно непонятно было, что делать с петухом. Выйдя на улицу и оглядевшись, я заметила неподалеку сарай. Водрузив петуха на большую лопату, я потащила его в глубь сада – там, под сливовым деревом, он и нашел свое последнее пристанище.

Изрядно перенервничав, я вернулась на кухню. Акоп уже занял свое кресло возле старого телевизора и наслаждался первой чашкой кофе. Тетя Ася резала хлеб.

– Доброе утро, – вяло поздоровалась я, опустив на пол злополучную корзину. – Тетя Ася, я петуха убила!

Она обернулась, брови ее поползли вверх.

– Но я просила только яйца собрать!

– Это случайно получилось. Простите, пожалуйста!

– Не переживай! – ответил за жену Акоп. – Он мне никогда не нравился, давно нужно было его на суп. – Кресло радостно заскрипело, избавившись от груза. – Где он?

Только не это!

– Он… я его… похоронила!

Мое лицо слилось с алым фартуком Аси.

– Инч?![47] – воскликнули оба.

Смех Акопа громовыми раскатами оглушил дом.

– Вай, морс арев![48] Где ты его похоронила?

– Под сливой. – Я почти плакала.

Из коридора одна за другой высунулись головы моих друзей.

– Что случилось? – спросила Лусо.

– Убийство!

Не поленившись, каждый лично посетил могилу петуха. Идиот Андо даже соорудил крест и прибил его к дереву. Туда же возложили цветы. И только Тигран не участвовал во всеобщем веселье. И вообще находился явно не в лучшем расположении духа. Я не поднимала глаз и с сосредоточенностью хирурга резала овощи, запретив себе замечать его, демонстративно усевшегося напротив.

– Тигран-джан, сварить тебе кофе? – предложила хозяйка, с улыбкой поглядывая в окно.

– Спасибо, тетя Ася, я уже попросил Мариам.

Стук ножа по доске на секунду прекратился, чтобы продолжиться с удвоенной силой.

– Хорошо. Принесу вам варенье.

– Попоки унес?[49]

– Ба вонц![50] С прошлого года.

Мы остались одни. Под пристальным взглядом своего факира я металась по кухне. Наконец джазве оказалась на огне. Одна чашка воды, следом чайная ложка кофе с горкой и сахар. Как он любит.

– Пол-ложки сахара, – подсказал он.

Я знаю. Я знаю все твои привычки.

Кофе варился бесконечно. Секундная стрелка в моей голове замедлилась и почти остановилась. Наконец легкая пенка стала собираться по стенкам турки. Светло-коричневый круг начал двигаться к центру. Если дать ему сомкнуться, пенки в чашке не будет…

Интересно, чем занят Тигран? Сверлит взглядом мою спину или пошел с цветами к петуху? Конечно же, он не двинулся с места. Белоснежная чашка с блюдцем оказалась перед ним.

– Спасибо. А ты не будешь?

– Нет.

Коротко и ясно. Но он будто не заметил.

– Мар, не хочешь поговорить?

– Не хочу.

Я вернулась к овощам. Как изменилась моя жизнь! До этого лета она была пресной и бессмысленной. А сейчас мой дорогой, но абсолютно пустой аквариум словно заменили трехлитровой банкой, растворили в воде целую палитру красок, накидали специй и хорошенько встряхнули.

Тигран что-то говорил. Но его слова разбивались о частые удары ножа по столу. Видимо, его терпение лопнуло, потому что мой слух внезапно среагировал на интонации, способные подчинить любого, даже меня.

– Сядь!

Я отложила нож и молча села напротив.

– Ты слышала хоть слово из того, что я сказал?

– Нет.

Зато я слышала, кто я и кто ты. К чему остальное?

– Мар, мы не в сказке. Ты же понимаешь, что чуда не будет? Можешь не отвечать, я и так знаю.

Я молча разглядывала стол. Вдруг его пальцы сомкнулись на моем запястье так стремительно, что я не успела отдернуть руку.

– Все не так просто, как тебе кажется!

В коридоре послышались шаги, и он выпустил меня. Я тут же схватила нож. Ася поставила на стол банку с вареньем и пошла за сервизом.

В ту же секунду Тигран негромко заговорил:

– Я не могу ничего обещать, пока не решу все вопросы. Давай все забудем и оставим как раньше?

– Мне все равно. Я могу вернуться к овощам? Они сами себя не порежут.

– Детский сад! Одно хорошо – что тебе все равно. Я послезавтра уезжаю. Когда вернусь, пока неизвестно.

Сердце рухнуло в бездну, но нож в моей руке замер лишь на долю секунды. Я чувствовала, как он встал за моей спиной и рука его застыла в сантиметре от моих волос… Но он прав: чуда не случится. Мы прощались. Глупо и неумело.

Тигран что-то прошептал и быстро вышел, а я продолжала стучать ножом, давясь от слез. И даже не обернулась, когда в кухне появилась Лусо. Ей хватило одного взгляда, чтобы тут же утащить меня в свою комнату, подальше от тех, чье утро было добрее моего.

Там она протянула мне сложенный лист бумаги:

– Он просил передать.

Я помотала головой и отвернулась.

– Дело твое, конечно, но… Я буду внизу, если что.

Дверь за ней захлопнулась. Я взяла в руки письмо, но не смогла разобрать букв – слезы полились с новой силой.

Глава 30

«Ты не захотела меня выслушать, но это не значит, что я позволю себе уехать вот так, не объяснившись.

Прочитав письмо, ты вряд ли захочешь меня видеть. Но так даже лучше.

Пару лет назад, когда я только собирался открывать турфирму, обстоятельства свели меня с одним человеком. У него были большие связи, но он был не местным и пообещал мне приличные деньги за то, что я стану посредником между ним и желающими уехать из страны. Работа оказалась несложной – брать у людей документы, передавать ему и назначать собеседование. После одобренной визы я получал гонорар, который делил с ним. Одни уезжали, мы брались за следующих. Так я выкупил наш этаж и несколько машин. Все шло как по маслу, пока в мае крупный заказчик не подставил меня и я не стал должником. Начались угрозы, я уехал в Москву – просить помощи у Артура. Но, узнав о том, чем я занимаюсь, он сказал, что я порочу имя отца, и выставил за дверь.

Странно, что ты не узнала меня тогда – это ведь я тебя нашел. Я как раз возвращался после разговора с твоим отцом и увидел тебя, лежащую на земле. Ты постоянно повторяла его имя.

Я прилетел в Армению и от отчаяния рассказал все Анжеле. Она уговаривала меня бросить все и уехать, но я не мог. Тогда она предложила деньги в обмен на право собственности – это был хоть какой-то выход. Все лето нам приходилось терпеть ее выходки, чтобы не потерять фирму.

Но теперь я хочу начать все сначала. Уверен, что с тобой, Лусо и Андо моя фирма в надежных руках.

Надеюсь, ты простишь меня и будешь счастлива. Ты это заслужила. Твой друг Т.».

Глава 31

1986 год

Темное небо над сентябрьским Ереваном стало сообщником двух друзей, замысливших набег на погреб деда Багдасара. Успешно выкрав оттуда три бутылки вина и метр сладкого суджуха, Азат и Артур забрались на крышу частного дома и вытащили трофеи.

– Дед тебя завтра убьет! – рассмеялся Артур.

– Но не за вино, – засмеялся внук.

Еще утром Азат узнал, что станет отцом, но поделился с другом новостью лишь час назад. Артур в душе ужаснулся, представив последствия. Азат был серьезным, трудолюбивым парнем. Мама – учительница, отец – врач. Жили небогато, но в доме царили любовь и взаимопонимание. Любые родители с радостью отдали бы в такую семью свою дочь. Однако Азата угораздило влюбиться в самую недосягаемую красавицу во всей Армении. Отец Каринэ занимал государственную должность, у него была охрана, личный водитель и нрав тирана. Дочь, как редчайшее сокровище, должна была перейти из его музея только в частную коллекцию.

Ей едва исполнилось девятнадцать, когда на пороге их особняка появился высокий худощавый парень с умным взглядом. Он заметно нервничал, но, глядя Ашоту Вазгеновичу прямо в глаза, попросил руки его дочери.

Отец Каринэ побагровел от такой наглости, но, сделав над собой усилие, лишь презрительно усмехнулся:

– За мою дочь предлагают дворцы и золотые горы, она привыкла жить в достатке. А что ты, мальчишка, можешь ей дать? Где вы будете жить, что есть, на чем спать?

Азат не отвел взгляда. Он мог бы ответить самодовольному индюку, но не стал. Он знал, что Каринэ любит его и не променяет на все золото мира.

– Где буду спать я, там и она, – спокойно и уверенно сказал юноша.

И тут же был выставлен за ворота.

Ашот Вазгенович запретил дочери выходить из дома без его ведома. Он был уверен, что ее сердце легко остынет и вскоре предпочтет нищей романтике здоровый реализм. Но не знал, что прекрасная кроткая Каринэ, его радость и гордость, уже носит под сердцем ребенка.

Дни сменяли друг друга, а она сохраняла несвойственное в ее положении спокойствие. Наконец, приняв поведение дочери за смирение, отец ослабил хватку, а месяц спустя позволил выходить из дома в дневное время.

Более не имея возможности скрывать беременность от матери и отчаянно нуждаясь в ее помощи и поддержке, Каринэ рассказала ей обо всем. Сославшись на невыносимую жару в Ереване, Асмик уговорила мужа отправить ее, Каринэ и двух младших детей на озеро Севан. Он приставил к ним охрану, и женщинам приходилось постоянно быть начеку.

Так прошло лето. Азат совсем уже отчаялся, как вдруг получил телеграмму от Каринэ. Не веря своим глазам, он перечитал ее трижды. Сын! У него родится сын! Азат еле дождался конца рабочего дня и помчался к другу. Они осушили две бутылки и теперь любовались звездным небом, лежа на крыше валетом, как в детстве.

– Что будем делать? – спросил Артур.

– Ты переедешь в Москву, станешь большим человеком. Купишь иномарку и женишься на длинноногой блондинке. Все как мечтал. А я утром поговорю с родными. Допью с ними третью бутылку и пойду к отцу Каринэ. Мы поженимся, а когда Тигран подрастет, переедем к тебе.

– Хороший план, – одобрил Артур.

Внезапно ему пришла в голову блестящая идея:

– Азат, а поехали за Каринэ на машине деда Багдасара?

– Мы выпили, – напомнил рассудительный друг. – Если на машине появится хоть одна царапина, он нас убьет.

– Ерунда! Я абсолютно трезвый, сяду за руль.

– Не знаю…

– Давай! К рассвету будем у Ашота. А потом помоем машину и вернем на место!

Недалеко от дома у деда был гараж, где он натирал до блеска свою «Волгу». Он постоянно возился с автомобилем, но никому не позволял на нем ездить.

После смерти жены Багдасар совсем замкнулся в себе. А уединение в гараже позволяло ему спокойно общаться с ней без недоуменных взглядов соседей и родственников. В последнее время жена к нему зачастила – стояла рядом и печально смотрела на машину. Старик сначала испугался, ведь визиты покойной означали одно – она пришла за ним. А потом смирился. Этой ночью Багдасар лег с мыслью, что не проснется.

Друзьям удалось выехать из гаража незамеченными. Адреналин разогнал молодую кровь, и вот они уже мчались к горному озеру, несущему благостную прохладу после душных ереванских ночей.

Но Азату не суждено было увидеть ни любимую, ни сына. Он так и не доказал отцу Каринэ, что, как никто другой, достоин его дочери. Не вернул деду машину. На опасном серпантине Артур потерял управление, и «Волга» сорвалась в пропасть. Их обнаружили почти сразу – клаксон, придавленный телом водителя, поднял на ноги всю округу. Это спасло Артура, потерявшего много крови. Но не помешало бабушке Азата забрать любимого внука.

Глава 32

Ереван. Август 2012 года

В августе столбик термометра поднялся выше сорока двух градусов. Это происходило каждый год, но почему-то неизменно вызывало удивление у местных жителей. Жаловались все. Те, кто побогаче, прятались за закрытыми форточками с включенными кондиционерами, остальные распахивали настежь окна и двери, надеясь хоть на какое-нибудь дуновение ветерка.

Шесть дней в неделю меня отвлекала работа, а по понедельникам – семья. Седа вышла на работу в клинику на полный день, малыши пошли в сад. Дядя научил меня играть в нарды, я его – в покер. Всех знакомых я попросила говорить со мной на армянском и к концу лета уже вполне прилично воспринимала его на слух. Но говорила по-прежнему паршиво, хоть и старательно. Мой русский акцент и дословный перевод забавляли окружающих, но я не сдавалась.

Лето сделало меня старше. Это заметил и дядя Рубен, взвешивая мне овощи и зелень: в последний августовский понедельник я упросила бабушку научить меня готовить перцы.

– Ты очень изменилась, Мариам-джан.

– Хи[51], дядя Рубен?

– Внешне вроде та же, а шаги тяжелые, будто прожила вдвое больше своих лет.

Он был прав.

– Предупредите меня, если я начну шаркать, как бабушка? – отшутилась я.

Рубен улыбнулся мне одними глазами. Он знал, как отчаянно отшучиваются те, кому есть о чем горевать.

Из ежедневных телефонных разговоров Лусо и Андо с Тиграном я по крупицам собирала информацию. Так стало известно, что они с Анжелой снова вместе.

Я продолжала обрабатывать фотографии. Работа не позволяла мне погрузиться в тоску, для этого была дана ночь – кладбище для разбитых сердец, где можно выть до опустошения, бродить мимо бесконечных надгробий и приносить цветы к похороненной любви.

Когда плакать было нечем, я забывалась тревожным сном, в котором вновь и вновь возвращалась в Татев. Священник смотрел на меня своими печальными глазами и произносил одну и ту же фразу:

– Не бывает деревьев без корней.

Эта мысль преследовала меня, побуждая набрать отцовский номер. Но всякий раз страх побеждал. Я прекрасно понимала: признать ошибки – это самое правильное, что я могла сделать. Но гордыня возводит между людьми высокие стены, а трусость обносит их рвом и запускает туда рептилий. Мои родители никогда не извинялись ни передо мной, ни друг перед другом. Их рвы были столь глубоки, что жизни бы не хватило, чтобы засыпать обиды землей.

С каждым днем я все больше скучала. По недосягаемой матери и шлейфу ее дорогого парфюма. По отцовским шероховатым ладоням, выдающим в нем миллионера не по рождению. Но главное, чего мне не хватало, – ощущения, что все еще впереди. И хорошее, и плохое.

– Не разувайся! – крикнула бабушка, едва я открыла дверь. – Поедем к Рузанне, покажу тебе, где рос твой отец.

Я застыла, сжимая в руках пакет:

– А как же перцы?

– Там все сделаем!

Рузанна встретила нас тепло, а вслед за ней тянулся странный запах, кислый и пряный одновременно.

Заметив, как я наморщила нос, она объяснила:

– Это маринад. Я готовлю фаршированные перцы.

Мы прошли на кухню – на плите стояла огромная кастрюля, а рядом нас ждала джазве с ароматным кофе. Фрукты и выпечка уже украшали небольшой кухонный стол.

Я заглянула в кастрюлю: в уксусной воде плавали масляные лужи, лавровые листья и черные горошины – то, во что предстояло опускать красные перцы перед тем, как начинять их зеленью и укладывать в литровые банки. Мы с бабушкой готовили их неделю назад.

Оставив женщин вдвоем, я решила устроить себе экскурсию по дому, которому повезло наблюдать, как росли главные мужчины моей жизни. Здесь не было модного ремонта, новой мебели и молодых обитателей. Время застыло в прошлом. На бесчисленных фотографиях было единственное лицо, которому окружающие являлись лишь фоном. Дом превратился в музей памяти Азата, и тот, кто выстроил этот мемориал, не смирился с утратой и по сей день.

Я медленно двигалась вдоль стены. Вот ему примерно десять и он победитель турнира по шахматам. А вот уже на выпускном – стоит в обнимку со смуглым парнем. Рассматривая их светящиеся от счастья лица, которое не смог приглушить даже черно-белый снимок, я вдруг с изумлением узнала в друге Азата… себя.

– Папа? – прошептала я.

Мои пальцы потянулись к его лицу и коснулись старой бумаги.

– Да, – раздался голос за спиной.

От неожиданности я прижала руки к груди, будто меня застали на месте преступления.

Как и на похоронах, мать Тиграна не отрывала от меня взгляда.

– Как он? Счастлив? – спросила она.

– Кто? Папа?

– Да.

– Я не знаю, мы… не общаемся.

– Ты скучаешь по нему?

Почему я должна отвечать правду?

– Нет.

Каринэ усмехнулась, горько скривив губы:

– Конечно, скучаешь. Но таков твой отец. Он делает больно всем, кого любит, а те все равно надеются и ждут.

– Вы ничего не знаете! – крикнула я и побежала на кухню.

Меня захлестнула ревность. Каринэ была права, а хорошо ориентироваться в лесу мог лишь тот, кто тоже бродил в нем.

– Что с тобой? – изменилась в лице бабушка.

– Все хорошо. Я просто… встретила Каринэ.

– А! Тебе повезло, она показывается далеко не всем.

Велико везение!

Я подошла к раковине: в воде мирно плавали перцы. Над краном висела местами проржавевшая жестяная кружка, вид которой вызывал единственное желание – тут же отправить ее на помойку. Но в этом доме и старая кружка могла иметь свою историю.

Я вздохнула и начала чистить перцы, чтобы потом по одному опускать их в кипящий маринад и держать, пока те не изменят цвет. Каждая перчинка, поддетая вилкой, напоминала мне о том объеме работы, который я взвалила на себя с одной лишь целью – не думать ни об отце, ни о Тигране.

Рузанна доверху заполнила первую банку. Между розоватыми слоями живописно мелькали петрушка и зубчики чеснока.

Грустная улыбка коснулась ее лица.

– Лучше всех их готовила Маник, она добавляла в банки капусту.

Бабушка кивнула:

– Она все делала лучше остальных.

Вот он – шанс узнать, кто же такая эта Маник.

– А что с ней случилось? Почему Седа вырезала ее из всех фотографий и сожгла на балконе?

– Бог наказал ее…

Бабушка говорила, а я представляла, как красавица Маник, вернувшись в Ереван, пленила своим заморским шармом мужчину, связанного узами брака с бездетной женой. Для своих греховных отношений она свила уютное гнездышко подальше от столицы и успешно хранила в тайне имя человека, от которого впоследствии родила ребенка.

Маник всегда считала себя особенной. Традиции ее народа казались ей смешными и глупыми. Она решила, что ее жизнь должна стать протестом против всего армянского. И все могло бы растянуться на долгие годы, но однажды, обычным зимним утром, мгновенные тридцать секунд все же примирили ее с родной землей: 7 декабря 1988 года она оказалась погребена под завалами Ленинакана[52]. Вместе с ней погиб и любовник.

В первые дни после того страшного землетрясения в город хлынул поток людей из соседних республик и даже стран. Одни помогали найти живых, другие хоронили бесчисленных мертвых. Кто-то лечил уцелевших, а кто-то обворовывал покойников. И все же главным богатством той трагедии была простая человеческая доброта и взаимовыручка.

Общая скорбь привела из Еревана и Ануш. Ничто не смогло бы сломить ее желание помочь. Ничто, кроме горькой правды: на третий день ее мужа нашли рядом с телом лучшей подруги. Несмотря на горе и обиду, грозившие лишить ее рассудка, она принялась искать девочку, дочку, которую родила Маник. Девочку, в которой Ануш не разглядела черты своего мужа.

Не чудо ли, что ребенку удалось самостоятельно выбраться из-под обломков детского сада? Не судьба ли, что какая-то женщина привела ее к Ануш, которая составляла списки выживших? Не странно ли, что о том страшном событии девочке напоминала лишь пара шрамов?

– А если бы Ануш не нашла Седу? – спросила я, смахнув слезы.

– После землетрясения не осталось ни одного брошенного ребенка. У Седы не было ни единого шанса стать сиротой.

И все же… Была бы наша семья такой, не будь в ней мудрой души Седы? Я представила другую женщину, родившую дяде Араму хороших, но других детей. Что, если бы она не ладила с бабушкой и не приняла бы меня? Удивительно, но спустя столько лет трагедия 1988 года коснулась и меня.

Много позже, когда с перцами было покончено, а мы с бабулей устало опустились на старый уютный диван в пустой гостиной, она вытащила из кармана фотографию: на меня смотрели уже не юные девы, но молодые женщины. Видимо, это было единственное фото, до которого не смогла добраться Седа.

– Ты скучаешь по ней?

– Уже нет. Раньше я тосковала по времени, когда все были живы и вместе, но и это прошло.

Мое сердце болезненно сжалось, когда я на мгновение представила будущее, в котором больше не было ни бабушки, ни отца, ни Тиграна. Ногтями я впилась в ладони, чтобы вернуть себя в настоящее, но образ уже пустил корни.

– Я хочу помириться с отцом.

– Это правильно, – кивнула бабушка. – Тогда ты сможешь вернуться домой.

Мои следующие слова застряли в горле: она так хочет, чтобы я уехала?

– Я знаю, я тут лишняя… Но я не хочу уезжать!

– Мариам! Ну что ты говоришь, это такое счастье, что ты с нами!

Она прижала меня к себе и гладила по голове. Как же я любила эти прохладные мягкие плечи!

– Честно? – всхлипнула я.

– Честно.

Я почувствовала, как она улыбнулась.

– У тебя все впереди, и только тебе решать, как жить и где.

– Я… не знаю, как правильно.

– Мы все ошибаемся – только так мы растем. И твой отец ошибался, но никогда не отступал.

– Тогда почему он уехал?

Бабушка молчала. Нет, мой отец не мог их бросить. Я бы не смогла. Пора сменить тему.

– Я слышала, как Рузанна жаловалась, что в доме много окон и ей одной их не вымыть. Скажи, что я помогу ей в свой следующий выходной.

Глава 33

1986 год

– Каринэ, что с тобой?

Мать давно наблюдала за ней и заметила, что та почти не ест и как-то странно себя ведет. История с тем бедным юношей должна была остаться в прошлом, ведь прошло около четырех месяцев с их последней встречи.

– Каринэ, – повторила она, коснувшись руки дочери.

Вздрогнув, девушка выронила вилку, и та со звоном ударилась о мрамор. Холодный и твердый, как сердце ее отца.

– Простите.

Глава семьи выказал свое недовольство взглядом, от которого у дочери каждый раз стыла кровь в жилах. К счастью, вскоре он встал из-за стола и вышел.

– Мама, мне нужно поговорить с Азатом, – прошептала Каринэ.

Женщина покачала головой:

– Ты же знаешь, Кара, он запретил.

– Но не запретил тебе! – В глазах девушки стояли слезы: впервые отчаяние побороло в ней веру. – Прошу тебя, просто передай ему письмо!

Асмик вздохнула. Она не верила в эту любовь. Ей самой не довелось испытать ничего подобного, а потому поведение дочери она считала наваждением, бунтом, несущим угрозу привычному укладу. Она решила уступить просьбам, но лишь затем, чтобы попытаться вразумить молодого человека.

– Хорошо, – сказала она, оглядываясь по сторонам: не хватало еще, чтобы ее услышал кто-нибудь из работников мужа или, того хуже, свекровь. – Напиши, а я передам письмо, как только появится возможность.

– Спасибо! – выдохнула Каринэ и обняла мать.

Любимый мой!

С каждым днем без тебя все хуже и хуже. Раньше я даже не подозревала, что нахожусь в тюрьме и лишена счастья. Моя жизнь началась с тебя. Не возвращай меня в клетку! Прошу тебя, поторопись! Я не смогу долго скрывать свое положение.

Твоя К.

Одергивая ворот пальто, Асмик в который раз взглянула на адрес, написанный аккуратным почерком дочери. Да, она не ошиблась: эта развалина, чудом сохранившаяся среди новых высоток, и есть то место, куда так рвалась Каринэ. Одному Богу было известно почему. Асмик никогда не принимала таких серьезных решений.

«Дорогой мой мальчик… – Она долго репетировала и примеряла разные варианты, от нежного материнского до резкого, даже грубого – так ее, совсем еще юную, встретила когда-то свекровь. – Я знаю, что ты достойный человек. Но пока ты встанешь на ноги, пройдет слишком много времени. Она устанет ждать, и месяц счастья сменится годами обвинений и недовольства, поверь мне! Если ты любишь Каринэ – не разрушай ее жизнь и свою».

Окончательно убедившись в правильности своих действий, Асмик постучала в дверь. Послышался какой-то гул – как ей показалось, из самого сердца дома. Она постучала снова – гул прекратился. Дверь приоткрылась, и все тщательно отрепетированные слова тотчас вылетели из головы Асмик, забрав с собой и учтивую улыбку. Перед ней стояла женщина немногим старше ее самой. В глазах ее не было жизни – они опухли от бесконечных слез, а черная одежда лишь подчеркивала бледность худых рук, придерживающих дверь, будто щит. Женщина молчала так долго, что Асмик смутилась.

Прокашлявшись, она чересчур бодро поздоровалась:

– Добрый день! Я могу видеть Азата?

Хозяйка не ответила и, лишь едва заметно качнув головой, скрылась в доме. Такого Асмик не ожидала. Она сжала письмо в кармане, напоминая себе, зачем пришла, и последовала за ней. Дом был пуст и мрачен – плотно задернутые шторы не впускали солнце, а завешанное зеркало в прихожей ясно давало понять, что в доме траур. Следуя за незнакомкой, она оказалась в гостиной. Искусственные и живые цветы окружали портрет пожилого мужчины, но не от них исходил удушливый запах.

– Соболезную вашей утрате, – выдавила Асмик, мечтая поскорее оказаться на улице. – А где Азат?

Сдавленный всхлип за спиной заставил Асмик обернуться… Портрет молодого мужчины утопал в цветах, некоторые, судя по всему, стояли несколько недель, а то и больше. Асмик пошатнулась, но хозяйка подхватила ее и усадила на диван.

– Как… как это произошло?

– Авария, – впервые заговорила женщина. – Мой сын поехал за невестой.

Асмик не раз видела, как водители чудом сохраняли управление на извилистых дорогах Джермука. Неужели путь в их дом стал для молодого человека последним? Каринэ… Что она скажет ей?

– А вы с его работы? – донесся до Асмик робкий вопрос.

Сказать правду? Она коснулась платком уголков глаз.

– Я из института, Азат очень помог мне, я пришла поблагодарить его. Он был замечательным.

– Да, он такой, мой мальчик. Мой сынок!

Хрупкое тело женщины сотрясалось от рыданий, и никто не был в силах унять эту боль. Не выдержав, Асмик встала с дивана и, пробормотав что-то про рай и хороших людей, почти выбежала из дома.

Каринэ подбежала к матери, едва та появилась на пороге.

– Ну что? – спросила она нервным шепотом. – Ты виделась с ним?

– Нет, – ответила Асмик, в доказательство протягивая дочери письмо, смятое, но по-прежнему нетронутое. – Завтра еще раз попробую, – сказала она и, сославшись на головную боль, заперлась в своей спальне.

Подальше от родных глаз, в которых ей предстояло потушить надежду навсегда. Оставшийся день она ловила на себе обеспокоенный взгляд дочери: та будто догадывалась о чем-то, но не подозревала масштабов трагедии. Впервые Асмик обрадовалась возвращению мужа. Каринэ старалась его избегать, поэтому ушла к себе, быстро покончив с безмолвным ужином.

– Мне… нужно сказать тебе кое-что…

Прошло двадцать лет, а она все еще запиналась, обращаясь к нему.

– Что опять случилось?

– Я ходила к Азату.

Видя, как побагровело лицо мужа, она вскинула руки.

– Прошу тебя, не злись! Я хотела попросить его оставить Каринэ в покое. Я пришла к ним домой, а там…

– Что – там?

– Он погиб! Азат ехал к нам и разбился в горах!

Не успела Асмик перевести дух, как услышала за спиной вскрик. Каринэ застыла возле лестницы, сливаясь с белоснежным мрамором.

– Мама, это правда?

Увидев, как мать кивнула, она провалилась во тьму.

Каринэ проснулась, и горе вновь придавило ее гранитной плитой. Из соседней комнаты доносились голоса, и она слышала каждое слово.

– Она здорова, ребенку ничего не угрожает, – произнес какой-то незнакомый мужчина.

– Какому ребенку? – Это был отец.

Каринэ неосознанно положила ладони на живот, словно защищая то единственное, что осталось ей от любимого.

– Вашей дочери.

– Это какая-то ошибка, – отрезал глава семьи.

– Ошибки быть не может, живот уже виден.

– Моя дочь – порядочная девушка! Убирайся!

– Но…

– Вон! А сболтнешь где-нибудь еще, я тебе всю жизнь испорчу!

Каринэ зажмурилась, и по вискам ее потекли слезы. Она слышала, как ушел врач, как отец кричит на мать и грозится задушить голыми руками всякого, кто осмелится опорочить его. Он благодарил Бога за то, что младшие дочери не стали свидетелями того, как низко пала их сестра. Каринэ поняла: о том, чтобы оставить ребенка, не может быть и речи.

В комнату вошла Асмик и бросилась к дочери:

– Дорогая моя! Прости меня!

Мать обняла ее, пытаясь говорить сквозь слезы.

– Отец договорился: ты ляжешь в больницу. Врачи все сделают. Первое время будет тяжело, но скоро все наладится, и ты попробуешь начать все заново. И замуж выйдешь, и родишь, и с отцом помиришься! Только не сопротивляйся. Пожалуйста, дай нам спасти тебя, твою репутацию…

Конечно! Как она могла надеяться, что семья предпочтет ее, когда на кону репутация? «Азат, помоги нам, – взмолилась она. – Я знаю, ты рядом».

– Хорошо, – выдавила Каринэ, мысленно прося у малыша прощения.

– Слава богу! Одевайся, мы ждем тебя внизу.

Каринэ медленно подошла к трюмо. В шкатулке она хранила самое дорогое – фотографию, где они с Азатом вдвоем, карандашный набросок и кулон, который он отдал ей в последнюю встречу как обещание, что вернется. Остановить слезы не было сил. Спустя час Каринэ сидела на жесткой больничной кушетке в незнакомом городе и ждала. А еще через несколько минут она вышла из больницы и больше ни разу не встречалась с людьми, подарившими ей жизнь.

Глава 34

Осенним, но еще теплым утром размеренную тишину старого ереванского двора нарушил шум двигателя. С таким же успехом сюда мог приземлиться космический корабль – настолько нелепо выглядел новый автомобиль среди ветхого туфа. Сразу несколько пар глаз следили за происходящим из соседних окон: кто мог приехать в такой ранний час, а главное, к кому?

Высокий мужчина лет пятидесяти вышел из машины и направился к дому старика Багдасара. Осанка, твердый шаг и волевой подбородок выдавали в нем человека сильного, но никто на земле не чувствовал себя более неуверенно, чем он в этот миг.

Он остановился перед дверью и долго ее рассматривал: та же шероховатая поверхность дерева, потускневшая от времени ручка. Сейчас он сожмет ладонь в кулак, отстучит костяшками мелодию и услышит в глубине дома недовольное ворчание деда Багдасара. А потом – быстрые шаги по коридору, и на пороге возникнет живой улыбающийся лучший друг. Артур обнимет его, расскажет, где его носило столько лет и почему сейчас он примчался сюда, а не в отчий дом…

Но сценарий вдруг оборвался: дом не подавал признаков жизни. Однако дверь была не заперта. Артур помедлил и шагнул в прошлое. Безлюдно, но чисто. Он всегда замечал то, что могло укрыться от глаз даже самой опытной хозяйки. Коридор стал ему явно мал. Много лет его глаза не знали слез. После того как последняя горсть земли укрыла Азата, он похоронил свое сердце подле друга. В тот день он ушел, уверенный, что навсегда.

Со стороны могло показаться, что ему чертовски везло: он выжил в страшной аварии, после его захлестнула волна 90-х, но не утопила, а вытолкнула наверх. У него было все. Но это все было лишено жизни. За это время Артур понял, что страшна не смерть: он много раз был с ней близок и более не испытывал трепета, как мужчина утрачивает интерес к супруге после долгих лет брака. Смерть лишь подчеркивала важность жизни. Но что делать тем, кто внутри давно уже мертв?

Он оказался на кухне, где почти ничего не изменилось. Артур не знал, рад он этому или нет, сможет ли выдержать… Но он знал, зачем приехал, как знал, что первым будет именно этот дом, точнее, небольшая уютная кухня. Он подошел к раковине и повернул кран. Со знакомым кряхтением вода пронеслась по трубам и обрушилась на его ладони. Поначалу струя была теплой – ее не пили. Когда пальцы стали неметь, Артур снял с крюка алюминиевую кружку, наполнил до краев и припал к ней губами. Слезы потекли по его лицу, а он все пил, с каждым жадным глотком понимая, что наконец вернулся домой, в свой город из туфа.

Тишину в доме оборвал звонкий девичий голос:

– Рузан-таты, ду эс?[53]

Послышались шаги – и прелестная юная девушка застыла в дверях. Будь непрошеный гость хоть самим дьяволом, она отнеслась бы к его появлению более спокойно. Но на кухне стоял ее отец.

Глава 35

Черный паук, оставшийся без крова, выбрал для своего замысловатого маршрута мою ногу. Говорят, пауки приносят вести. Пусть живет.

Цветочные горшки вернулись на свои места, а вид за окном стал сочен и ярок, будто рамы лишились стекол. Как и обещала, в первый же выходной я вымыла окна на втором этаже, а сегодня вернулась, чтобы закончить. Проходя мимо спальни Тиграна, я замерла. Нет, я не собиралась входить – мое внимание привлек жалобный скрип половиц на кухне.

– Рузан-таты, ду эс?

Ответа не последовало. А через мгновение я увидела его. Мы разглядывали друг друга целую вечность. Ни один из нас не пытался сократить расстояние или просто обняться, как поступило бы большинство отцов и дочерей после долгой разлуки. Что он тут делает? Наконец я вышла из оцепенения и шагнула к шкафу, где лежала турка, или джазве, как называли ее армяне.

– Сурч кхмес?[54] – спросила я.

Он кивнул. Мои руки дрожали так сильно, что первая ложка кофе рассыпалась по столу. Пришлось повторить попытку. Ложка кофе с горкой, немного сахара и кофейная чашка воды, как учила бабушка. И главное – не упустить пенку. На армянском «пенка» и «любовь» («сэр’») – омонимы, и после предложения выпить кофе неизменно следовал вопрос: сэр’ов? Мне нравилось думать, что в переводе это звучит как «с любовью?». Я всегда варила с любовью.

Кофе быстро вскипел, и времени на тишину становилось все меньше. Я поставила чашки, вазу с конфетами и абрикосовое варенье – словно возвела баррикаду.

– Волосы отросли, – наконец-то заговорил он.

Моя рука невольно коснулась головы и дрогнула.

– Да.

– Так намного лучше.

Он пил свой кофе, а я разглядывала чашку: подтеки вдоль края прочили дальнюю дорогу. Я бы отправилась прямо сейчас.

– Тебе бабушка сказала, что я тут? – спросила я и тут же отмела этот вариант: бабушка обязательно предупредила бы, чтобы дать мне время переварить эту новость.

– Нет, она еще не знает, что я приехал.

– А кто тогда?

– Я здесь по делу, – отрезал он. – Где все? И что здесь делаешь ты?

– Рузан-та повезла Каринэ в больницу, а я мыла окна на втором этаже.

Чистая правда. Все как он любит!

– С Каринэ все нормально? – В его голосе звучала тревога.

– Она простудилась, ничего серьезного.

– А что, говоришь, ты тут делаешь?

– Мою окна.

– Ты?!

Я ожидала подобной реакции, ведь он ничего не знал обо мне. Ему с трудом верилось в мое чудесное исправление. Помня себя в прошлом, я бы тоже не поверила.

– И кто сделал из тебя уборщицу, хотел бы я знать?

– Я сама предложила помочь в свободное от работы время.

Его брови почти сомкнулись на переносице.

– Твоя бабушка весьма вольно представляет себе, что такое домашний арест.

От этого тона у меня с детства сводило желудок.

– И кем же ты работала?

Я попыталась обернуть правду в наиболее привлекательную упаковку:

– Фотографом в турфирме. И я сама выпросила эту работу, не ругай бабулю. Пожалуйста!

– Я велел ей не выпускать тебя из дома, говорить только по необходимости и на родном языке, но она все сделала по-своему. Прикажешь ее похвалить?

– Да! – выпалила я. – Она за лето сделала для меня больше, чем вы с мамой за всю жизнь.

Я вскочила, но короткое «Сядь!» вернуло меня на место. Кого я обманывала? Никогда мне не побыть с папой из детства – его сменил этот человек, и я расслаблюсь лишь после того, как его спина исчезнет в зоне вылета аэропорта.

– Это должно прекратиться сегодня же – твоя работа и прочее.

Я готова была взорваться. Кто дал ему право врываться сюда и раздавать приказы? Он не у себя дома!

– Не ты меня загружал, чтобы освобождать! Я тут по собственной воле.

– Ты тут по моей воле!

– Если ты хотел меня наказать, мог бы оставить гнить в тюрьме!

– Я бы так и сделал, но, к моему величайшему сожалению, судили не тебя.

Я уставилась на отца. Он не шутил, не издевался. Он приехал за мной?

– Что?! Я невиновна?

Молчание.

– Как давно?

– Как, по-твоему, тебя бы выпустили из страны, будь ты под следствием?

Действительно, как? Раньше мне казалось, что благодаря его связям. Он снова заставил меня почувствовать себя идиоткой. Отец был прав во всем. Всегда.

– Зачем ты приехал?

– Решил, что пришло время.

Нет уж, хватит с меня загадок!

– Время для чего? Навестить родных или вернуть меня в Москву?

– Ты хотела сказать, домой.

– Я хотела сказать – в Москву. Мой дом теперь здесь.

– Не придумывай. Это были затянувшиеся каникулы.

Эти слова прозвучали больнее тех, что он сказал, отправляя меня сюда. На этот раз я теряла намного больше, чем золотую карту и дюжину дорогих сумок, – на кону было лучшее, что произошло со мной в жизни, лучшее во мне. Но отец запросто мог уничтожить мой новый, такой хрупкий мир. Видел ли он, как дрожали мои руки? Заметил ли, как я из последних сил пытаюсь не походить на свою неуравновешенную мать?

– Я завидую Азату. Неужели и мне нужно умереть, чтобы удостоиться твоей любви?

Я была готова ко всему. Возможно, даже хотела этого. Но что-то вдруг изменилось, и я пока не понимала, к лучшему ли. Он допил кофе и медленно встал. Вскочила и я.

– Нам нужно съездить в одно место, – бросил он. – У тебя пять минут на сборы.

Глава 36

Город остался позади. Вряд ли конечной целью нашей поездки был обед в ресторане, иначе к чему это выражение лица, губы, сжатые в линию, и побелевшие костяшки пальцев на руле? Я хотела расспросить его, что случилось после моего отъезда, но он мысленно беседовал с кем-то. Разговор смахивал на исповедь, и мне стало неудобно присутствовать при этом. Я отвела взгляд от отца и, обняв тощие ноги, уставилась в окно. В конце концов, мне и самой было в чем и перед кем каяться.

Кладбище возникло внезапно, разогнав наши мысли, словно стаю потревоженных ворон. Отец вышел из машины. Я же осталась на месте, не выпуская его из виду.

– Мне нужно навестить близкого человека, – сказал он, вытаскивая из багажника огромный букет роз.

Я догадывалась, куда мы идем. Бабушка рассказывала, что Каринэ приходит к любимому каждый день, в любую погоду. Мы шли по дорожкам к заброшенной части кладбища. Там покойных навещали реже. Некоторые участки принадлежали большим семьям, давно собравшимся вместе на небесах. Я вдруг остро ощутила страх потерять бабушку. Сколько еще ночных чаепитий осталось? Успею ли я выучить грамматику, смогу ли стать для нее такой же необходимой, какой она стала для меня? Нет, я даже думать не могла о ее смерти!

В детстве мне очень нравилась табличка на стене дома, где жила моя первая учительница, – «Дом образцового содержания». В моих фантазиях в таких домах жили только образцовые девочки – будущие леди, вроде моей первой учительницы, Ирины Александровны, ну или хотя бы Джейн Эйр. Но истинный смысл этого незатейливого советского знака отличия я поняла лишь сейчас. Последнее пристанище Азата было именно таким – чистым, хранящим в себе больше жизни, чем все живое вокруг. Оно было образцовым.

Отец положил цветы на могилу друга и, опустившись на колено, прижался лбом к гравюре на большом мраморном надгробии. Я вдруг заметила, как он уязвим в своей скорби.

– Кто следит за участком – Рузан?

– Нет, – ответила я. – Каринэ приезжает сюда каждый день.

– Кто ее привозит?

– Она добирается сама. Все водители ее знают и возят бесплатно. Хотели даже в новостях показать, но она отказалась.

В один из наших вечеров бабушка рассказала мне, что Каринэ потом долго приходила в себя. Эта женщина настораживала меня своей фанатичной преданностью покойному, но одновременно вызывала глубочайшую симпатию. Если бы я могла забрать хоть часть ее боли, то сделала бы это не задумываясь – мне очень хотелось увидеть, как в ее глазах отражается солнце.

Отец встал, отряхнул пыль с брюк и присел на скамью перед могилой. Заговорил он не сразу, словно решал, стоит ли.

– Сколько раз я собирался приехать. Поначалу она даже не знала об аварии. Я лежал в больнице и ничего не предпринимал, представляешь? Боялся взглянуть беременной девушке в глаза и сказать, что погубил единственного человека, с которым она была бы счастлива.

Я хотела спросить, не потому ли он у ехал, но отец опередил меня:

– Я не мог оставаться здесь. Вслед за Азатом ушел его дед Багдасар, и в этом я тоже винил себя. Никто не говорил мне, но я понимал, что стал лишним.

Стараясь не дышать, я сделала шаг к нему, затем еще. Всю жизнь отец старался и в итоге заставил меня поверить в то, что вместо сердца у него камень. А оно было мягким и ранимым, в точности как мое.

– Была еще причина. Я влюбился в нее в первый же день, как увидел.

Влюбился в Каринэ? В невесту лучшего друга? Мой отец мог поступить так низко?

– Поверь, никто не узнал бы о моих чувствах, сложись все иначе. Но я не смог промолчать, когда пришел проститься с ней. Предложил уехать со мной и начать жизнь сначала.

Удивительно! Пока разум выбирает удобное место и время, бестактное чувство не щадит никого.

– Конечно, она отказалась. – Я не спрашивала, я знала.

– Одного ее взгляда было достаточно. Она заставила меня уйти.

– А ты? – Я присела рядом с ним.

– Сказал, что буду звонить ей каждую годовщину. И ждать.

– И ты ждал?

Он впервые задержал на мне взгляд:

– Жду.

Я опустила голову. Сердце колотилось, мешая сделать вдох.

Мать не выбирала слова, описывая, какой прекрасной могла быть ее жизнь, не появись я. Когда отец приехал, чтобы забрать меня, она даже не посмотрела в мою сторону. К ее холодности я привыкла, хоть и не сразу. Но отец черствел с годами, и теперь я знала, что так в нем умирала вера.

Я смотрела на Азата и искала утешения в его глазах – таких добрых, умных и так похожих на те, в которых утопала я. Слезы размыли различия между отцом и сыном, и портрет на надгробии казался мне написанным с одного человека. Непрошеные образы закружились в моей голове – вот отец перевозит Каринэ и крохотного Тиграна в свою небольшую московскую квартиру, моя комната заполнена не куклами, а машинками, мячами и паровозами. Постепенно тень исчезает с лиц обоих, а время убеждает в непорочности их союза. Нет и не будет ни меня, ни матери. Нет бремени.

– Прости, – прошептала я. – Все сложилось бы иначе, если бы мама не решила меня родить.

Мне казалось, что мы далеко друг от друга, отец словно наблюдал за мной с берега, а волны тянули меня под воду. Вдруг я почувствовала, что он меня обнял. Забытые и утерянные еще в детстве мгновения уюта и защищенности.

– Никогда, слышишь? Никогда так не думай! Ты для меня единственный повод просыпаться по утрам, поняла?

Ладонью он вытер мне щеки, неловко, но по-отечески нежно. И вызвал новый поток слез.

– Я так старался дать тебе все, что упустил самое главное. Прости меня, Пончик.

С самого детства он не называл меня так.

– Почему «Пончик», я же всегда была тощей?

Отец так редко улыбался, что я и забыла, какой он у меня красивый.

– В детстве для нас не было ничего вкуснее ереванских пончиков. Я любил с кремом, а Азат с джемом, – сказал он, на миг вновь став маленьким сладкоежкой. – Хочешь, съездим? «Пончиканоц» до сих пор работает.

– Хочу! – Не раздумывая, я вложила свою ладонь в его руку.

Глава 37

Каринэ отвернулась от изучающих взглядов. Ей было жизненно необходимо окно. Подходило любое, лишь бы не видеть лиц. Автобус остановился неподалеку от кладбища, и все пассажиры знали, что настала ее очередь выходить. Каринэ поблагодарила водителя – и ежедневная пытка наконец закончилась.

Люди по-разному реагировали на чужое горе. Кто-то молчал, кто-то рисовал перед собой крест и читал молитву. Немало было и таких, кто толкал соседа в бок и кивал головой в ее сторону. На самом деле они радовались: горе прошло стороной, и стены их домов слышат не плач, а смех. Каринэ не винила их за это. Первое время она обменивалась своим горем с посетителями соседних могил. Но вскоре история о ней дошла до тех, кто и не подозревал, на каком расстоянии от Еревана находилось кладбище. Больше она не общалась ни с кем.

В замешательстве Каринэ стояла перед Азатом. Но смотрела не на портрет, а на охапку белоснежных роз.

Глава 38

Держась за руки, мы с отцом вошли в лифт и улыбались друг другу все шесть этажей, стараясь унять волнение. Могла ли я представить, снимая сонных пауков с карниза, что проведу день с отцом и взгляну на Ереван его глазами?

Бабушка перестала запирать входную дверь, когда я часто стала задерживаться на работе. В гостиной горел свет, мужчины отпускали комментарии после каждого стука шашек по доске.

– Шеш!

– Андо? – Я произнесла это слишком громко.

– Мариам пришла! Слава богу!

Игра остановилась. Все высыпали в коридор. Но что они, черт возьми, делали в этом доме? Лусо стояла позади, но ее светлый пучок возвышался над головами. Недовольный дядя Арам шагнул в тусклый свет прихожей. Вот он, тот самый момент, но все пошло не по моему сценарию.

– Мари, мы весь день тебя ищем, с ума сходим! Где ты была?

Дети уже спали, и я чувствовала, как он сдерживается.

– Со мной, – сказал отец, шагнув вперед.

Арам уставился на брата. Остальные и вовсе перестали дышать. Я не могла представить, что испытывал он, если мне встреча далась с таким трудом. Долгие годы разлуки против моего короткого лета.

Но дядя шагнул к отцу и распахнул объятия. Как в детской игре, нам словно скомандовали «Отомри!», и мы, улыбаясь, принялись стирать с лиц слезы радости. Но улыбки тут же исчезли – из кухни к нам приближалась бабушка.

– Рузан, Мариам пришла! Я перезвоню! – бросила она в телефон.

Андо, Сюзи, Лусо и Седа молча расступились перед ней. Я никогда не слышала подобной тишины. Дрожь старческих рук, вздох, вобравший в себя все чувства, которые может испытывать человек. Она прижала телефон к груди и пошатнулась. Сыновья тут же подхватили ее.

– Тхас![55] – зарыдала она.

– Прости меня! – шептал папа. – Прости, что так долго!

Просидев ровно столько, сколько требовали приличия, друзья ушли. Настал момент вынимать занозу за занозой, много лет приносящие нестерпимую боль, с которыми все – и Арам, и бабушка, и отец – научились как-то жить. Злясь на себя за то, что до сих пор не понимаю быструю речь на армянском, я вышла на балкон.

По пути в город отец рассказал мне о суде над Русланом. Обнаружилась запись, на которой видно, как тот вылезает из машины, перетаскивает меня на водительское сиденье и оставляет умирать раненых друзей. Видео вмиг облетело все социальные сети и определило место пребывания Руслана на ближайшее время. Все это выяснилось еще в больнице – и все же меня отправили в Армению с клеймом убийцы.

Но сейчас я не злилась – я была благодарна отцу. Моя прошлая жизнь была нечем иным, как хулиганским рисунком вандала: стоило окатить его чистой водой, и он тут же смылся. Жаль, что с мамой этот фокус не удался.

– В детстве я тоже любил здесь сидеть. – Отец прикурил. – О чем думаешь?

Сигаретный дым станцевал над нами и умчался в темноту.

– Остановилась на актрисе.

Мы не говорили о ней с тех пор, как она уехала со своим немолодым режиссером.

– Тебе ее не хватает?

– Не ее – матери. Раньше я обижалась, а сейчас…

Отец молчал. Я его не торопила.

– Ты повзрослела, Пончик.

– Ты тоже изменился, – улыбнулась я. – Но мне нравится!

– И мне.

Я распахнула плед, спасавший меня от прохлады, и теперь мы стояли, прижавшись друг к другу. Так было гораздо теплее.

– Одного я не пойму – кто тебя обрил?

– Сама…

Отец чуть отстранился, всматриваясь в мое лицо:

– Но зачем?

– Я мало что помню. Я долго шла и вдруг в отражении витрины какой-то парикмахерской увидела маму. Мне так захотелось избавиться от этого чертова блонда, что я разбила стекло, влезла и сбрила все.

Я улыбалась, видя его удивленное, но совсем не злое лицо.

– Я спрошу тебя еще кое о чем… – Он явно нервничал. – Послезавтра мне нужно вернуться в Москву. Ты полетишь со мной?

Я замерла. Что меня держит здесь?

– Думаешь, у нас получится все исправить?

– Мой дед как-то сказал, что даже из битого абрикоса может вырасти прекрасное дерево.

– Но он же вас обманул!

Отец рассказывал мне, как они с Азатом посадили косточку, а десять лет спустя старик проболтался, что в первую же весну купил саженец и посадил его в полутора метрах от метки.

– Думаю, он просто не хотел лишать себя удовольствия наблюдать, как мы ухаживаем за персиковым деревом вместо абрикосового.

Я представила скупую усмешку пожилого человека. Как это похоже на мою жизнь: я не оправдала отцовских ожиданий, но что мне мешает превзойти их в будущем?

– Я поеду с тобой. Но с двумя условиями.

– Какими?

– Мы будем часто видеться с родными.

– Конечно. А второе?

– Ты должен кое с кем повидаться.

Глава 39

Она стояла перед ним, бледная и прекрасная, как двадцать семь лет назад, когда Артур увидел ее впервые. Годы обошли ее, лишь легким касанием тонкой кисти подрисовав морщинки в уголках ее огромных печальных глаз.

Говорили, что горе лишило ее рассудка. Артур не мог понять, правда ли это, узнала ли она его. Никакой реакции, ни малейшего движения. Казалось, весь ее хрупкий и невесомый образ растворится в воздухе от любого звука. Этого он боялся больше, чем ненависти и презрения.

– Здравствуй, Каринэ.

Женщина вздрогнула. Его голос не был похож на тот, что она слышала много лет назад. Или она просто забыла? Каринэ вновь и вновь представляла их встречу, где она то плакала, то выставляла Артура вон. Все без толку – она так и не разобралась в своих чувствах.

Артур напоминал юного мальчишку, наконец решившего подарить понравившейся девушке первый в жизни цветок. Прошло достаточно времени, чтобы убедиться в правильности принятого решения, но слишком мало, чтобы вновь услышать ее голос.

– Я так долго ждала тебя.

Глава 40

За завтраком, когда в кухне витал аромат яичницы с помидорами, приправленной сушеным базиликом, я объявила, что возвращаюсь в Москву. Бабушке удалось спрятать эмоции за одобрительными словами, однако тарелку она отодвинула и больше к еде не притронулась. Я печально улыбнулась нашей общей, такой похожей реакции на подобные известия, но в глубине души чувствовала, что поступаю правильно.

Этот день мы провели вместе, в теплых воспоминаниях и прогулках по городу, заставшему молодость каждого в моей семье. Но воды радости особенно стремительны – и вот мы уже топчемся в прихожей, чемоданы ждут нас возле лифта, а важные слова несмело бьются внутри.

– Нам точно не нужно ехать в аэропорт, сынок?

Отец прижал голову матери к груди:

– Да, мама. Не хочу, чтобы посторонние видели твои слезы.

Седа вздохнула. Убрав волосы за уши, она протянула ко мне тонкие руки. Дядя Арам обнял нас обеих. Я почувствовала две пары детских ладошек на ногах. Так и стояли, не произнося ни слова. Мы ждали их на Новый год, и я напомнила об этом каждому, высвобождаясь из уютного плена. Напоследок бабушка выждала, когда мы войдем в двери лифта, и окатила водой лестницу[56]. Ледяные брызги дотянулись до моих голых щиколоток и оставили темные пятна на отцовских брюках…

Тишина в машине тяготила, и рассказ о встрече с Каринэ был бы как нельзя кстати, но отец ничего не замечал: он прощался с родиной.

Я смотрела на город через след, оставленный щекой на стекле. Пятно отдаленно напоминало половинку сердца, и палец дорисовал остальное – мое признание розовому городу.

– Я буду помнить тебя таким.

Глава 41

2017 год

Сердце забилось обезумевшей птицей, когда девушка в униформе, с улыбкой протянув мне паспорт, пожелала приятного полета. В этот миг я наконец осознала: я еду домой!

Отец обнял меня за плечи, и мы направились к зоне ожидания бизнес-класса.

– Пять лет прошло. Ты скучала, Мариам? – вдруг спросил он не своим голосом.

Еще не веря своим ушам, я подняла глаза, но передо мной стоял другой мужчина, я оказалась лицом к лицу с Тиграном.

– Мари!

– Мари! – ворвалась в зал Катя. – Я везде тебя ищу!

Я оторвала голову от старого ковра, купленного мной на барахолке. След от ворса горел на щеке – я проспала на полу все утро. Катя склонилась надо мной. О, если бы за дурацкое выражение лица можно было уволить!

– Белый зал сверкает. Замира приходила?

– Нет.

– Только не говори, что это ты убрала все за ночь!

– Я.

– Охренеть! Сколько ты спала?

– Пару часов.

– Ну и ради чего ты себя изводишь?

Я знала автора этих слов.

– Тебя отец прислал?

– Да. И Юра звонил семь раз. Сказал, что заедет вечером. Почему ты не отвечаешь на звонки?

Наш разговор очень вовремя прервала дрель за стеной. Мне нечего им сказать. Отец постоянно предлагал свою помощь, но я хотела доказать ему, что справлюсь сама. А Юра… Юра считал, что вскоре я наиграюсь и брошу работу. Он ждал этого, наивно полагая, что освободившееся время я стану проводить с ним. Я же делала все, чтобы этого не произошло. Ведь жить как он – за счет бизнеса родителей – я не хотела.

Мерзкий визг на время перестал терзать наши уши.

– Но сейчас не об этом. Тебя хочет видеть какой-то истеричный придурок из Еревана. И люди спрашивают, когда можно будет снять этот зал.

– Зал еще не готов! – вскочив, рявкнула я.

– Уже месяц как все готово! Ты здорово придумала с этническим залом, теперь дай людям возможность устроить в нем фотосессию.

Вдруг до меня дошло… Нет, даже думать не смей, Мариам!

– Как… – Мой голос сорвался, я прокашлялась. – Как зовут того парня?

– Ты же знаешь, я не могу запомнить эти ваши тарабарские имена! – Катя сосредоточенно нахмурилась. – Длинное, похоже на Андрей…

– Андраник?

– Точно! Жуткое имя, – пробубнила Катя. – Охранник его не пропускает. Это еще не все, Мари, стой!

Но я уже мчалась по длинному коридору, заставленному строительными материалами, мимо готовой части студии, в четырех залах которой уже шли съемки. Перескакивая через ступеньки, я чуть не сбила пару девушек-моделей. Я торопилась к нему – человеку из короткой, но самой живой части моей жизни.

Именно сейчас, стремительно сокращая расстояние между нами, я призналась себе, как остро мне не хватает дома. Ночных матчей, нардов с дядей, разговоров с Седой на балконе, смешных детских выходок. Я скучала по раскаленному воздуху и ночным ветрам. По друзьям, шумным туристам, древним камням. По Тиграну. Впервые за эти годы я назвала его по имени. Стоп! А если он тоже внизу?

Скрип моих кед по отполированной годами плитке, словно визг тормозов, заставил людей недовольно сморщиться. Я вбежала в ближайший туалет и уставилась на свое отражение: хозяйка одной из самых известных фотостудий столицы, успешный фотограф, дочь известного бизнесмена выглядела хуже уличной попрошайки! Проклиная себя, я умылась, распустила свой неопрятный пучок, сняла завязанную вокруг талии рубашку и стерла налет строительной пыли с белых кроссовок. Чистая обувь всегда придавала мне уверенности.

Голос Андо я узнала бы из тысячи – он по-прежнему раздражал слух. Но сейчас мне казалось, что нет звуков прекраснее. Он мерил шагами пространство перед турникетом, ругаясь с кем-то по телефону. Наконец он заметил меня, и его улыбка вытеснила все мои, как оказалось, ложные ожидания. Мы бросились друг к другу.

– Вонц эм каротел кез, тчут![57] – громко причитал он.

Небольшой рост и лишние килограммы делали Андо невообразимо уютным. Я была готова обнимать его вечность!

– Ес эл кез![58] – всхлипнула я, поймав на себе любопытный взгляд охранника: через минуту и отец, и Юра все узнают. – Пойдем отсюда скорее!

– Ты свободна?

– Для тебя – всегда!

Мы устроились в кафе неподалеку. Благодаря мне в свое время оно получило хорошую рекламу, поэтому официанты относились ко мне излишне внимательно и были чересчур обходительны.

– Доброе утро, Мариам! Вам как всегда?

– Доброе! Да, и то же самое моему другу. Спасибо.

– Два омлета с беконом и сыром, два круассана и два капучино.

– Я буду нормальный черный кофе без сахара! – воскликнул Андо. – А не эти ваши капучино-мапучино! Вы своими сиропами и молоком весь вкус портите.

– Конечно, – натянуто улыбнулась официантка.

Андо проводил ее взглядом и обернулся ко мне.

– У тебя красивые волосы, кто бы мог подумать!

Я засмеялась:

– Комплименты – явно не твой конек, Андо-джан. Лучше расскажи мне, куда делись твои.

Дважды просить не пришлось: он говорил обо всем, прерываясь лишь на еду.

– Всю жизнь пытался похудеть и не догадывался, что нужно всего лишь переехать сюда – у вас такая безвкусная еда!

В душе я была с ним согласна.

– А про погоду я вообще молчу, – продолжил мой недовольный друг. – Сегодня на посадке пилот заявил, что в Москве солнечно, плюс шесть! В Ереване было плюс тридцать три, и я мерз!

Он лгал. Я отодвинула тарелку и слегка наклонилась вперед.

– Андо, к чему этот цирк? Мы оба знаем, что ты боишься летать. И прости, но твой вид говорит о том, что ты гнал на машине дня три. Поэтому ближе к делу: зачем ты приехал?

– А ты выросла, – усмехнулся Андо.

– Вот именно. Так что не тяни.

– Эхав![59] Я приехал за тобой.

– В смысле?

– В прямом. Хватит, пора домой. У Лусо свадьба, мне нужна помо…

Я вытянула вперед ладони:

– Погоди! Лусо выходит замуж?!

– Да!

– Он высокий?

– Настолько, что я не видел его лица!

Я рассмеялась.

– Она отправила меня за тобой, велела привезти любым способом. Свадьба через два дня!

Я ухватилась за свою чашку, чтобы унять дрожь в руках.

– Ты же понимаешь, что это невозможно. Пока Каринэ жила там, отец летал в Ереван каждый месяц. Я – ни разу. И все потому, что не могла встретиться с Тиграном. А сейчас ты зовешь меня туда, где точно будет и он, и Анжела?

– Его не будет, он уехал.

Интересно куда – за перспективами? Полугода не прошло после тихой смерти Рузанны… Что ж, быть может, его благородство и порядочность были лишь плодом моего юного воображения.

– Не спросишь ни о чем? – Андо оторвался от тарелки и внимательно смотрел на меня.

– Например?

– Например, куда он поехал и зачем?

– Послушай, я знаю, что любое его решение тщательно обдумано. Тац тэх чи парки[60]. Его брак – его выбор.

– Мар, он развелся, – тихо произнес Андо.

Я ожидала чего угодно, но не этого.

– У них ничего не вышло, и два года назад они расстались. После похорон Рузанны Каринэ согласилась переехать в Москву, чтобы развязать ему руки. Наверное, винила себя в его неудачах. А месяц назад Тигран приезжал в Москву, хотел навестить Каринэ и поговорить с тобой, но увидел тебя с каким-то мужчиной. И я не знаю, где он сейчас.

Мне показалось или в его голосе был упрек? Мое напускное спокойствие полетело ко всем чертям.

– А чего ж он так спешил, всего-то пять лет прошло! Подождал бы немного – и заехал бы не ко мне, а сразу в загс!

За столом повисло молчание.

– Ты выходишь замуж?

Месяц назад Юра сделал мне предложение. Я взяла время на размышление и думала до сих пор.

– Тебя это удивляет?

– Да по тебе видно, что жениха ты не любишь!

– Что? Тебе-то откуда знать? – Визгливые нотки в моем голосе привлекли ненужное внимание, и я перешла на яростный шепот: – Ты его даже не видел!

– Зато я видел влюбленной тебя.

Слова застряли у меня в горле. Мне нечего было ответить.

– Андо, нельзя являться к человеку спустя столько лет и пытаться изменить его жизнь, – не сдавалась я.

– Я и не собираюсь. Но нам нужно поторопиться, если мы хотим успеть к свадьбе. Лусо ждет. Ты поедешь?

В этом не было абсолютно никакого смысла. К чему ворошить прошлое и бередить только-только затянувшиеся раны? Кто будет следить за рабочими? Кто обработает фотографии?

Я сделала глубокий вдох и приняла решение.

– Хорошо. Но при одном условии – мы полетим.

Глава 42

На то, чтобы разобраться с делами, дать указания Кате, собрать вещи, ушел весь день. Мысли в голове перебивали друг друга, мешая сосредоточиться.

Мое прошлое никуда не исчезло, а студенческие годы не сделали меня мягче. Кто-то старался не иметь со мной никаких дел, кто-то вспоминал о давнем скандале, но ни тех ни других я не замечала благодаря бетонной стене, которую выстроила между собой и внешним миром. Эта упреждающая мера позволяла защититься от боли и разочарований. Юра же терпеливо разбирал эту стену, запамятовав, что она бетонная. Я была благодарна ему – он всегда оказывался рядом когда нужно, терпел мою холодность, поддерживал и не давил на меня. Но этого было недостаточно, чтобы ответить: «Да!»

После девятого пропущенного звонка я отключила телефон: не самое удачное время для серьезных разговоров, когда ты едешь в аэропорт с сомнительного вида мужчиной.

Резкое торможение и брань Андо вырвали меня из собственных мыслей.

– Этот идиот жить не хочет? – взвился он.

– Зато мы хотим, поэтому давай помедленнее!

Мы проехали мимо офиса отца. Желание предупредить его возникло снова, но я так и не решилась ему позвонить. После стольких слез, пролитых на его плече, было стыдно сбегать вот так, тайно.

Вернувшись из Армении, мы начали все заново. Мне стоило огромных усилий вернуть его доверие. Несколько лет отец испытывал меня – я выдержала. И вот когда ступенька за ступенькой я начала подниматься – вдруг бросить все и умчаться неизвестно куда. Дура! Я очень надеялась, что он простит меня, ведь он и сам был таким же. Мы понимали друг друга.

Андо сдержал слово и впервые в жизни сел в самолет. Перед этим его пришлось умыть, причесать, переодеть в наспех купленные мной вещи и дать успокоительное.

Полет длился всего три часа, но Андо успел оставить на моем запястье внушительный синяк. Пытаясь его отвлечь, я не закрывая рта рассказывала о своей жизни, внутренне морщась от ее пресного вкуса: самые яркие события за двадцать два года с легкостью умещались в одно ереванское лето. Лето, изменившее все.

Я не знала, как примет меня город, но в моей душе распускало лепестки хрупкое счастье, возвращая яркие цвета в жизнь, которая давно стало черно-белой. Андо уговорил меня не заезжать к бабушке, а отправиться сразу в Аштарак. Огни ночного города, знакомые дома и проспекты. Только оказавшись за две тысячи километров от Еревана, я услышала себя: все пять лет мне не хватало этой ленивой размеренности, звездных ночей, ставших родными запахов.

Чем пахнет дом? Мой – Ереваном. Сухим пряным воздухом, фруктами, солнцем и пылью.

Окутанная ностальгией, я очнулась только перед тяжелыми аштаракскими воротами. Андо перестал храпеть и оторвал голову от моего плеча. Пробубнив под нос что-то про бесполезность худых женщин, он расплатился с таксистом и вылез в прохладную ночь.

Ворота были не заперты, из дома доносились музыка и смех. Но Андо придержал меня рукой и несколько раз сильно ударил по старому железу, вызвав истошный лай соседских собак.

– Вайрени Андона![61] – услышали мы возглас Лусо и тут же шорох приближающихся шагов.

Она уставилась на меня, затем отступила в сторону и прищурилась, словно пытаясь вернуть полуденный свет в эту темную ночь. Я уже было решила, что долгие пять лет изменили меня до неузнаваемости, как Лусо с криком: «Вай коранам ес![62] Ты вернулась!» – бросилась на меня, сжала в объятиях, закружила.

Я не стала говорить, что приехала всего на несколько дней и после свадьбы собираюсь обратно. Возможно, потому, что сама не хотела думать о возвращении в Москву. Только не здесь, не сейчас. Когда я купалась в слезах радости и светлой грусти среди дорогих мне людей.

Было уже очень поздно, большинство гостей разъехались. Но самые стойкие отказывались ложиться, поэтому в доме еще час царил веселый кавардак. Мы просидели до утра, рассказывая друг другу все, что накопилось за годы, не касаясь главного. Измученный Андо уснул возле меня на кушетке, словно большой верный пес. Наша былая неприязнь казалась сейчас абсурдным сном.

– Лус, а как вы познакомились?

– Ой, об этом можно снять фильм! – засмеялась она. – Расскажу, когда вы увидитесь – тебе будет проще представить. Он невероятный! Если бы я раньше знала, что настоящее счастье стоит того, чтобы ждать!

– И как ты поняла, что он – твое счастье?

Лусо подлила в мой бокал вина.

– Никак, – пожала она плечами. – Я просто почувствовала себя с ним как дома. А у тебя как? Не нашла никого?

Я всеми силами гнала мысли о Юре, но он с укором смотрел на меня, утраивая и без того гнетущее чувство вины.

– Не знаю. Есть один ухажер, но…

– Тогда зачем он тебе? – удивилась Лусо.

Действительно, зачем?

– Не знаю, – повторила я. – Возможно, я все еще надеюсь, что полюблю его.

Лусо фыркнула и отправила в рот спелую клубнику.

– Ерунда! Любовь либо есть, либо нет, остальное – торги. Освободи гавань от ненужных лодок, чтобы туда мог пришвартоваться большой корабль!

Следуя внезапному порыву, я вытащила из кармана телефон.

– Что ты делаешь?

– Пишу ненужной лодке.

Лусо не пыталась меня остановить. Еще не веря тому, что произошло, я осушила бокал. Речь наша стала немного бессвязной, смех – беспричинным. Мы перескакивали с одного на другое, как делают люди после долгой разлуки. Так продолжалось до первых петухов, напомнивших нам о предсвадебных хлопотах.

Мы стояли на смотровой площадке Каскада. Первые лучи солнца еще боялись разбудить спящий город, и Арарат был виден так отчетливо, будто брал начало прямо у окраин столицы. Я любовалась причудливыми красками неба: видимо, художник, рисовавший его, не смог определиться с цветами и решил использовать их все. Голубь белоснежным пятном кружил над нами, вселяя в мое сердце свет и радостное предчувствие.

Всем телом я ощущала, как Тигран тщательно изучает каждый миллиметр моего повзрослевшего лица, и боялась повернуть голову – вдруг все исчезнет? Он коснулся моей руки холодными пальцами и прошептал на ухо: «Скоро».

Вздрогнув, я вернулась в реальный мир. Сердце бешено колотилось, а мирное сопение друзей казалось странным. За годы я научилась видеть знаки, принимать неизбежность и запоминать послания. Уже второй раз Тигран врывался в мою ночь. Как я мечтала об этом раньше – и все тщетно! Но сейчас сомнений не было – он вернулся.

Глава 43

Мы с беременной Сюзи застали Лусо на кухне, в одиночестве поглощающей пышный омлет с бастурмой прямо из сковороды. С трудом, но нам все же удалось отобрать у Лусо еду и затолкать ее в ванную. А спустя час началось настоящее безумие.

Пришли фотограф и оператор и начали настраивать аппаратуру. Одновременно с парикмахерами явились и многочисленные родственники Лусо. Женщины что-то теряли, находили, кричали, смеялись, варили кофе в огромной кастрюле и без конца кого-то обсуждали.

Предоставленная сама себе, я бродила по комнатам, осторожно прикасаясь взглядом к каждому сантиметру этого теплого дома. За годы моего отсутствия стараниями Лусо был сделан ремонт внутри и во дворе. Вышла замуж ее сестра Маринэ и носила свой семимесячный живот с таким видом, будто именно она изобрела материнство. Ну хоть что-то осталось неизменным: она по-прежнему олицетворяла собой тип женщин, которых я отвергала всем нутром.

В десять утра, когда была выпита вторая кастрюля кофе, фуршет накрыт, дом украшен, а мы наконец стали походить на истинных леди, послышались рев моторов и истошные сигнальные вопли. Суматоха в доме достигла своего пика.

– Мариам!

Голос Лусо заставил меня подпрыгнуть.

– Стех ари![63]

Все уставились на меня, словно впервые узнали о моем существовании. Я нырнула в толпу, стараясь не помять скромное нежно-розовое платье.

– Держи!

Мне в руки опустилась небольшая тяжелая коробка с золотистым бантом.

– Сейчас женщины со стороны жениха начнут танцевать на улице. Наши немного подождут, а потом тоже присоединятся. Ты пойдешь с ними, немного потанцуешь, обменяешься подарками и вернешься в дом вместе с гостями. Ладно?

Ее перепрыгивающая с армянского на русский речь рикошетом отскакивала от моих ушей, однако Лусо не замечала нюансов. Не дождавшись ответа, она попросту вытолкнула меня в людской поток.

Музыканты шли нам навстречу, разрывая воздух звуками зурны, дхола и бодрыми голосами. Наконец они остановились, дав дорогу остальным.

Девушки со стороны жениха несли огромные белые корзины с подарками – сини. Одна из них поймала на себе мой завороженный взгляд и с улыбкой поплыла в мою сторону. Я старалась не сбиться с ритма, не уронить подарок, не угодить каблуком в расщелину между камнями и при этом улыбаться. Наши щеки соприкоснулись, и в ее руках оказалась коробка с бантом, а в моих – корзина с главными атрибутами для венчания: свечами, бокалами и вином. В самой большой корзине терпеливо ждали своего часа фата, украшения, духи, букет и туфли. Раньше в сини клали и подвенечное платье, заботливо приготовленное матерью жениха.

В остальных лежали алкоголь, сладкое, фрукты и все необходимое невесте после свадьбы – белье, косметика и прочее. Приданое ограничивалось лишь финансами и фантазией будущей свекрови. Следом за танцующими девушками шли мужчины и семейные пары – родители жениха, кавор[64] и каворкин[65]. Для столь ответственной роли выбирали только проверенных временем супругов. Они занимали почетное место на венчании, позже крестили детей, и эти узы порой становились крепче кровных.

Пропустить избранника Лусо в толпе мужчин было невозможно: он единственный достигал почти двух метров и выглядел стройной сосной среди пушистых елей. Его сложно было назвать красавцем, но ослепительная улыбка с лихвой это компенсировала. Он светился от счастья и наслаждался каждым моментом своей новой жизни – а это сыграть невозможно.

Я представила себя в кружевном платье цвета слоновой кости с открытой спиной, в нетерпении ожидающей, когда отворится дверь спальни и войдет Тигран. Чудное видение продлилось недопустимо долго – я поняла это, когда мой каблук все же застрял между камнями и я потеряла равновесие.

– Ушадир![66] – рассмеялся в ухо незнакомый голос.

Мой спаситель, зрелый мужчина невысокого роста, поддержал меня и тут же убрал руки.

– Вы спасли меня от позора. Спасибо!

– Ерунда, – ответил он с акцентом, – будешь должна!

– Партки тетри меч кгрек![67]

Раньше в магазине было принято давать рассрочку старым знакомым. Покупки отмечали в тетради, наслаивая долги друг на друга. Дядя Рубен однажды показал мне свою тетрадь и рассказал о ее предназначении.

Мой немолодой принц улыбнулся и слился с толпой. Я, стараясь опередить всю веселую делегацию, побежала наверх, в спальню. На кровати сидела Лусо. Рядом вытирала слезы мать, а чуть поодаль стояли Маринэ и арснакур – двоюродная сестра Ася, подружка невесты.

По традиции подружку невесты выбирали среди незамужних сестер. Ася была моей ровесницей, она училась в Москве в медицинском и тоже вырвалась в Ереван на несколько дней.

Я уставилась на Лусо, словно увидела впервые. Ее обычно взъерошенные светлые волосы были уложены локонами и собраны в аккуратную кичку. Несколько прядей обрамляли лицо, слегка прикрывая серьги, подаренные мной накануне. Вместо поспешного утреннего макияжа на ее лице угадывалась работа профессионала. Платье цвета шампанского делало мою решительную подругу хрупкой и беззащитной.

Лусо высунула язык и хмыкнула. Я ответила тем же, стараясь подавить наворачивающиеся слезы.

– Таросе кез, Мар-джан!

Буквально это выражение означало «передаю тебе» – так говорили, приглашая близкого человека разделить пережитые эмоции.

Внезапно дверная ручка врезалась мне в спину, и комната стала заполняться людьми. В коридоре играли музыканты, грустить было некогда. Отовсюду посыпались поздравления и поцелуи. Какая-то женщина запела песню в честь невесты. По ее уверенному позированию оператору я предположила, что она – известная в Армении певица. Гости нестройно хлопали, пытаясь попасть в такт. А я не могла избавиться от странного щемящего чувства – радости, умиления и тихой печали.

Каворкин раскрыла первую корзину, и над невестой семь раз прокружилось белое облако, прежде чем фату аккуратно прикрепили к прическе. Ритуал сопровождался какими-то словами, но я их не слушала. До этого момента я никогда не думала о традиционной свадьбе, но теперь меня одолевали сомнения. Загс, дежурные фразы, бездушный поток пожеланий – была бы я там настоящей?

Мой взгляд выхватил в толпе Андо, а магия обряда окончательно освободила меня от бесконечных терзаний. Я снова задышала полной грудью.

По обычаю, одну туфельку вытаскивали из сини и прятали, а кавору приходилось ее выкупать. Лусо наотрез отказалась класть в корзину свои огромные туфли и в итоге победила – туфли уже были на ней. Словно прочитав мои мысли, она подавила самодовольную усмешку. Я улыбнулась: пусть радуется своей маленькой победе, ведь бог знает, сколько битв ей еще предстоит уступить.

Церемония сбора невесты подходила к концу, певица повторила первый куплет – и в спальню вошел жених. Родственники столпились позади, занимая каждый свободный сантиметр небольшого пространства.

Давид – кажется, так его звали – смотрел на свою будущую супругу, словно до конца не верил, как же ему повезло. Откинув фату с лица улыбающейся Лусо, он поцеловал ее в щеку, что вызвало новую волну оваций и поздравлений. Час спустя все дружно расселись по машинам, успев перед этим выпить и съесть все, что было на фуршетном столе.

Мы с Андо запрыгнули в автомобиль одного из друзей жениха и приехали в церковь раньше всех. Запах духов еще не успел вытеснить запах ладана. Тут было тихо, как в моих воспоминаниях пятилетней давности. Конечно, за эти годы мне не раз приходилось снимать в церквях и соборах. Но заходила я туда только по работе, заперев душу на замок, заставив память молчать.

Андо куда-то исчез, и я в одиночестве направилась к алтарю. Украшенные белыми цветами ряды вновь погрузили меня в мир, где мечты непременно исполнялись. Сама реальность благословляла этот радужный бред. Сев на скамью, я закрыла глаза и позволила себе слиться с древними стенами.

Церковь постепенно заполнялась людьми, но это не прервало мой внутренний монолог. Молилась ли я? Нет. Мне не о чем было молиться. Я благодарила.

Начался обряд венчания, все встали. Моя пышнотелая соседка тщательно изучила меня, задержав взгляд на серебряной абрикосовой косточке, подаренной мне отцом в самолете в тот далекий день.

Женщина о чем-то спросила, но я не разобрала слов.

– Простите, я не поняла.

– Не знаешь армянского?

– Видимо, нет.

– Я тоже! – засмеялась она. – Я из Карабаха. У нас свой барбар[68].

Жених и невеста подошли к пожилому священнику. Молитвы разлились по сводам, и я вся покрылась мурашками. Тигран как-то сказал, что рано или поздно я приду к вере, ибо именно она управляет неисправными самолетами и уставшими водителями. В настоящий момент вера вела мою душу к свету. Туда, где ставший таким хрупким голос подруги трижды прошептал «да». Кто вызвал мои слезы? Видимо, тот же, кто собрал нас здесь.

Гости потянулись к алтарю, спеша раздать поцелуи новобрачным, их крестным и родителям. Людским потоком меня вынесло к выходу. Моя необъятная соседка стояла у самой двери, словно поджидая меня. Я снова ощутила на себе ее взгляд.

– Это сейчас модно?

– Вы о чем? – Мои пальцы непроизвольно сжали серебряную косточку, словно в подтверждение, что я правильно поняла ее слова.

– Только что видела на мужчине такую же.

Нет!

– На… каком мужчине?

– Да вон, с бородой!

Земля под ногами пошатнулась. Люди обступили проход, будто пытаясь помешать мне сбежать. Скорее на воздух, без ладана и цветов. И без Тиграна!

Кое-как мне все же удалось выйти и тут же пожалеть об этом – полуденная жара навалилась с новой силой.

Андо обманул меня! А Лусо? Неужели она не знала?

Ускорив шаг, я оказалась возле фонтанчика. Спасительная влага на руках и ногах придала мне бодрости, но не смогла унять дрожь. Пять лет я избегала встречи с ним!

– Говорят, что смоченный затылок способен вернуть к жизни даже мертвого.

Будь я в Средневековье, то упала бы в обморок. Но в современном мире женщины не теряют сознания при виде человека, разбившего им сердце. А жаль – какой чудесный выход из положения!

Бежать было некуда. Я часто представляла нашу встречу. Думала, что мне хватит одного лишь взгляда – и я предам забвению все. Реальность же оказалась куда изощреннее: я не испытывала ничего.

Тигран прожил явно не лучшие свои годы. Он изменился, и этого мужчину я не знала. Судя по всему, та же мысль вертелась и в его голове.

– Рад тебя видеть, Мар.

В его голосе появилась нежность, которая, как осадок со дна души, подняла все мои чувства. Я хотела сказать что-нибудь подобающее случаю, но даже самые банальные слова не шли на ум.

На его рубашке блестела серебряная косточка – то, что осталось от дружбы наших отцов, я знала каждый миллиметр этой драгоценности. Кого я обманывала? Ничего не испытывать к нему я могла, только если бы все человеческие чувства обернулись в одно сплошное ничто.

Тигран сделал шаг ко мне. Точно так же, как при нашей последней встрече. Случайно брошенный взгляд на его губы напомнил поцелуй, который не отпускал меня все эти годы. Спастись сейчас можно было только бегством!

Найти Андо не составило труда. Моментально оценив ситуацию, он оттащил меня подальше от толпы.

– Ненавижу тебя! Чертов лжец! Я поверила тебе, а он появился, как… – Мой словесный поток был остановлен потной ладонью.

Андо молча приволок меня на небольшую парковку, где под одиноким деревом спасались от скуки и жары трое таксистов. Один из них, самый сообразительный, быстро сел за руль. Андо открыл заднюю дверь, затолкал меня внутрь и, не отпуская мою руку, залез следом. Лишь когда мы оказались на дороге, он ослабил хватку. К тому времени я немного успокоилась.

– Мы с Лусо не знали, что он приедет, клянусь! Я искал тебя, чтобы предупредить, но ты куда-то исчезла!

– Почему он здесь?

– Откуда я знаю?

Похоже, Андо говорил правду.

– Что мне делать? Я не могу… Я просто сбежала от него!

– Не можешь – не надо! Ты приехала к Лусо. Сейчас все поедут домой к жениху, потом в ресторан. Мы можем вернуться только в разгар праздника. Как тебе план?

Я кивнула, глядя в телефон. Очередное сообщение от Юры. Когда же это закончится?

– Отвези меня к бабушке, пожалуйста.

Глава 44

Двор почти не изменился, лишь на дверях подъездов появились кодовые замки. Но, на мое счастье, наша была открыта, ее подпирал кирпич. Андо шел рядом, обмахиваясь свернутой газетой и напоминая мне тучных дворянок екатерининских времен.

Лифт поднял нас на нужный этаж. Три робких стука костяшками по шершавой поверхности остановили все вокруг, кроме моих слез. Я услышала знакомое шарканье и уже приготовилась броситься бабушке на шею, но так и застыла перед распахнувшейся дверью: на пороге стоял Юра, чуть поодаль – бабушка и отец. Воздух был накален сотней вопросов, на которые мне придется ответить.

Сделав глубокий вздох, я вошла. Юра смерил Андо взглядом, и я почувствовала всю силу неприязни между двумя мужчинами.

– Это еще кто?

В другой ситуации Андо полез бы в драку, но сейчас он лишь пренебрежительно хмыкнул и прошел мимо, чтобы поздороваться с моими близкими.

– Мой друг Андо. Андо, это Юра.

– Просто Юра? Или все-таки твой жених, которого ты бросила и уехала скакать по горам? – забыв о московской сдержанности, взорвался Юра.

Я взглянула на отца. Он молчал.

– Позволишь мне обнять бабушку или мы сразу будем устраивать сцены?

– Нет, сначала поговорим! Я уже потратил на тебя достаточно времени! – Он повернулся к моему отцу в напрасных поисках поддержки: отец наверняка осуждал мой поступок, но его неприязнь к Юре была сильнее.

– Позволь мне поговорить с дочерью, – произнес он и кивком головы велел мне следовать за ним.

Андо с бабушкой ушли на кухню, мой жених остался стоять у двери.

Едва мы вышли на балкон, моя душа запела от открывшегося вида. И никто не мог испортить этот волшебный момент.

– Что происходит? – наконец донесся до меня голос отца.

Я уже собралась рассказать ему, как счастлива была с того момента, как Андо привез меня сюда, но вместо этого выпалила:

– Я не пойду за него замуж!

– Слава богу… – облегченно выдохнул отец. – Но почему ты сразу ему не сказала? Зачем нужно было бежать сюда, заставлять нервничать?

– Прости, я не хотела… Ты прилетел вчера?

– Да, и Кара со мной.

Я уткнулась ему в плечо, и мы застыли, наслаждаясь пряным воздухом и дивным розовым городом.

– Пап…

– М-м-м?

– Он здесь.

– Знаю. Это я его позвал.

– Папа!

Чего было больше в этом вскрике: потрясения или все же благодарности?

– Пришло время, Мариам. Незачем бежать дальше.

Мои губы коснулись его щеки.

– Хорошо. Позови Юру, пожалуйста. Я хочу извиниться.

Отец был прав. Пора закончить эти провальные отношения.

Юра обвинял, кричал, убеждал, но мы оба понимали, что в нем говорит отчаяние. Наконец, когда все слова закончились, он ушел. Я была уверена, что навсегда.

Глава 45

В ресторан мы почти не опоздали: проголодавшиеся и порядком измотанные гости только успели занять свои места за столами. Я надеялась, что без труда разыщу Тиграна, но меня ждало разочарование – его не было. Вдобавок ко всему для нас с Андо не нашлось свободных мест рядом, и я, заверив друга, что ни капли не расстроюсь, подсела к незнакомцам, с которыми мне предстояло провести вечер.

– Барев дзез![69] – поздоровалась я.

В мужчине напротив я узнала того, кто спас меня утром от падения. Женщина, по всей видимости его жена, улыбнулась мне, пустив приветственную волну по столу. Мне наперебой стали предлагать все, что уже отведано и одобрено. Я поблагодарила всех, но положила на тарелку лишь лорийский сыр. Зато позволила заботливым землякам следить, чтобы мой бокал не опустел.

Постепенно зал ожил. Тосты сменялись танцами, танцы – песнями, песни – очередной переменой блюд. Вино расправило мои плечи, и я даже не заметила, в какой момент стала говорить на армянском. Я смеялась над собственным акцентом и веселила окружающих.

– Мар. – Внезапно надо мной нависла Лусо, отбирая бокал. – Хватит пить, идем!

Вскоре на танцпол подтянулись все, включая Андо. Мы взялись за руки, пытаясь изобразить танец кочари. Да, жизнь изменила каждого из нас, но мы все так же не попадали в такт и дурачились, будто вновь оказались в Аштараке. Не хватало лишь одного человека. И мне необходимо было знать, где он.

– Андо! – крикнула я другу в ухо, пытаясь перекрыть звуки зурны. – Тут есть крыша или балкон?

– На втором этаже выход на крышу, но он закрыт. А что?

– Ничего! Не иди за мной, я скоро.

Со второго этажа хоровод выглядел особенно хорошо, и в другой ситуации я бы обязательно задержалась, чтобы рассмотреть каждого гостя, выткавшего этот невероятный узор. Но сейчас я спешила. Ведь если моя догадка верна, стоят ли все эти люди хоть минуты драгоценного времени?

За невзрачной дверью возле пожарного входа скрывалась узкая лестница. Она и вывела меня на воздух, куда не долетали ни аромат шашлыков, ни навязчивые звуки. Я была уверена, что сейчас Тигран разговаривает с отцом, и именно здесь, на крыше.

Он сидел прямо на краю, пуская в небо кольца дыма.

Почувствовав смущение оттого, что ворвалась в столь неподходящий момент, и заметно нервничая, я встала за его спиной:

– Можно?

Надо отдать ему должное, он быстро надел учтивую улыбку и кивнул. Я уселась рядом и сделала глоток из полупустой бутылки.

– Рад тебя видеть. И слышать.

Я вспомнила утреннюю встречу:

– Прости, это было некрасиво.

– Зато заслуженно.

Какие-то юноша и девушка быстро вышли из ресторана и побежали к такси, то и дело оглядываясь, чтобы их не заметили. Мы проводили машину взглядом, улыбаясь, точно заговорщики. Никто из нас не торопился нарушить густую тишину.

Я вспомнила письмо, которое знала наизусть. Сколько раз я придумывала новый ответ! Иногда он занимал несколько листов, часто – абзац, а порой и вовсе ограничивался одной строчкой. Но ни один не доживал до следующего утра.

В своих фантазиях я вновь и вновь оказывалась на той кухне или мы сталкивались в Москве, но никогда наши встречи не заканчивались молчанием. Безмолвным общением, в котором мы оба преуспели за то короткое лето.

– Почему ты вернулся?

– Грядут перемены, Мар. Я чувствую, что нужен здесь.

Я кивнула, и мы продолжили сидеть в тишине.

– Не вижу кольца на твоем пальце, – вдруг произнес Тигран.

Действительно, ведь еще вчера я была беглой невестой.

– Оно в сумке.

– Что будешь с ним делать?

– Жених отказался его забрать. Продам или переплавлю в серьги.

Впервые я услышала его раскатистый смех. И, не удержавшись, рассмеялась сама.

– Нет, я серьезно! Меня бесит, когда в фильмах выбрасывают украшения. Ни черта это не романтично!

– А переплавить в серьги – это, конечно, верх романтики.

– Я закажу их в форме сердца.

– Ну, это все меняет!

Смех смолк, мы оба улыбались, глядя перед собой.

Мне показалось или он придвинулся ближе?

– А что ты сделал со своим кольцом?

– Выбросил.

Его ладонь накрыла мою.

– А… Зачем ты приезжал в Москву?

Он поднес мои пальцы к губам. Не помню, дышала ли я. Не знаю, дышал ли он.

– Все просто, Мар. Я хотел вернуть тебя домой.

Конец

Примечания

1

Деда!

2

Здравствуй, дедушка Артур

3

Фу!

4

Дитя.

5

Здравствуй, тетя Нара!

6

Приятного аппетита, дитя.

7

Может, она умерла?

8

«Улететь бы мыслями домой», девочка.

9

Красавица.

10

Здравствуй, Нара! Как ты?

11

Здравствуй, Рубен

12

О чем?

13

Прости, дед

14

Здравствуй.

15

Новогодний сухофрукт.

16

Мясная каша.

17

Какая она красивая, Нар!

18

Очень красивая!

19

Доброе утро

20

Здравствуйте!

21

Спокойной ночи.

22

Армянский хлеб.

23

Шаурма.

24

Дитя.

25

А как же

26

Обычный?

27

Сладкий, как я!

28

Сейчас.

29

Товарищ.

30

Тигран II, более известный как Тигран Великий – царь Великой Армении. Полководец и завоеватель эпохи эллинизма, правивший в 95–55 годах до н. э.

31

Спасибо.

32

«Да или нет?»

33

Что?

34

Бог мой

35

Что ты хочешь, скажи.

36

Загубит (дословно – съест твою голову).

37

Дитя.

38

Девочка!

39

Серьезно?

40

Благодарю, тетя Маретта!

41

Лебединое озеро.

42

Почему она не говорит по-армянски

43

Всем приятного аппетита!

44

Девочка!

45

Один, два, три

46

Почему?

47

Что?!

48

Во имя матери

49

Ореховое есть?

50

А как же!

51

Почему.

52

Спитакское землетрясение, также известное как Ленинаканское землетрясение – катастрофическое землетрясение магнитудой 6,8–7,2 балла, произошедшее 7 декабря 1988 года в 10 часов 41 минуту по московскому времени на северо-западе Армянской ССР.

53

Рузанна, это ты?

54

Выпьешь кофе?

55

Мой сын

56

По примете, чтобы путник, подобно воде, имел легкий и гладкий путь, чтобы ему легко далась дорога, вслед за ним, когда он выходит из дома, за порог выливают воду. Этот обряд называется Джри чанапар – дословно «путь воды».

57

Как я соскучился по тебе, птенчик

58

А я по тебе!

59

Идет!

60

Он не будет лежать на мокром.

61

Это варвар Андо!

62

Чтоб я ослепла!

63

Сюда иди

64

Крестный.

65

Жена крестного.

66

Внимательнее!

67

Впишите в долговую тетрадь

68

Диалект.

69

Здравствуйте!

Content

Гай Маркос
Тун. Лето в розовом городе

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Примечания