Павел Федорович Николаев

Встречи на московских улицах

(и не только)

Литературные этюды

Посвящается детской писательнице Ларисе Чугаевой

Автор

Вокруг Кремля и Китай-города

Ноги и уши для мыслей вслух. Соавторы знаменитых «Двенадцати стульев» И. А. Ильф и Е. П. Петров не только вместе писали, но и гуляли вдвоём, впрочем, это тоже была работа. Юморист Виктор Ардов свидетельствует:

– Очень часто Ильф с Петровым ходили гулять, чтобы думать и разговаривать, медленно отмеривая шаги. Сперва любителем таких прогулок был только Ильф, но потом он приучил к этому «творческому моциону» и своего друга. Много раз я видел их идущими по Гоголевскому бульвару, будто бездельничающими, а на деле – занятыми самой серьёзной работой.

Обязательное пребывание два-три часа на свежем воздухе было для Ильфа жизненной необходимостью: этого требовали состояние его здоровья и малоподвижный образ жизни. «Если меня спросят, – писал Ардов, – что делал Ильф всю свою жизнь, я не задумываясь отвечу: читал. Он читал едва ли не всё то время, какое проводил в бодрствующем состоянии. Он проглатывал книги по самым различным вопросам – политические, экономические, исторические и, разумеется, беллетристические.

Он читал ежедневно десять-пятнадцать газет. Ему было интересно решительно всё, что происходило и происходит на земном шаре. Первое впечатление об Ильфе было всегда таким: перед вами очень умный человек. Очень умный».

Способствовало длительному пребыванию на воздухе и увлечение Ильи Арнольдовича фотографией, о чем Евгений Петров говорил с комической грустью:

– Было у меня на книжке восемьсот рублей и был чудный соавтор. Я одолжил ему мои восемьсот рублей на покупку фотоаппарата. И что же? Нет у меня больше ни денег, ни соавтора.

После ранней смерти Ильфа (1937) Петров выбрал себе напарника для прогулок в лице В. Е. Ардова. Жили они в одном доме – Лаврушинский переулок, 17. Евгений Петрович заходил к соседу по утрам и говорил с шутливой сварливостью:

– Нечего, нечего, ленивец! Надо гулять! Гулять надо! Почему вы не гуляете? Почему?

Ходили по Лаврушинскому переулку, Кадашёвской набережной, через мосты Малый и Большой Каменные на Кремлёвскую набережную. Это был их постоянный маршрут, а поэтому хорошо отложился в памяти Виктора Ефимовича:

– Москва-река, тогда уже принявшая в себя волжские воды и поэтому всегда полноводная, по-весеннему сверкала совсем близко к серому каменному парапету новой набережной. С елей на бульварчике, тянущемся вдоль Кремлёвской стены, ещё не сняли проволочных оттяжек, укреплённых при посадке, но видно было, что ёлочки хорошо принялись. По новому гудрону набережной неслись машины. Беленький катерок тарахтел на реке, вынырнув из-под Каменного моста. По только что отстроенным новым высоким мостам – Большому Каменному и Москворецкому – двигались трамваи и автобусы, в обе стороны сновали машины и шли бесчисленные пешеходы.

Евгений Петрович часто останавливался, любуясь пейзажем столицы, и говорил одобрительно:

– Москва принимает настоящий столичный вид. Вот такой пейзаж не в каждом европейском городе найдёшь. А уж американцы дорого дали бы, чтобы иметь, скажем, в Вашингтоне этакий небольшой Кремль… А? Что вы скажете?

Вопросы звучали риторически. Понимая, что Евгений Петрович рассуждает для себя, Ардов не рвался включаться в беседу, не тщился заменить Ильфа; а, по его выражению, «охотно предоставлял в распоряжение осиротевшего друга свои ноги и свои уши для его мыслей вслух».

Под Кремлёвской стеной. В 1956 году писатель В. В. Лавров, имя которого прогремело на рубеже столетий, был рядовым советским гражданином, а потому дачу на лето снял в подмосковной Салтыковке, месте, весьма неудачном в криминальном отношении. Хозяин дома, получивший оплату вперёд, сразу стал выживать своих постояльцев. Жилистый дед весь был исколот блатной татуировкой, поблекшей от времени. Сняв майку, дед демонстрировал Лаврову и его жене изображения, выполненные тюремным художником. Хвастал:

– У меня на заднице клёвая картина. Слева печь, справа истопник с лопатой. Когда иду, то истопник лопатой двигает прямо в печь. Показать?

– Спасибо, не беспокойтесь!

– А то могу, мне портки снять недолго. Я, братцы мои, в крытке и на зоне восемнадцать годков отволок, да-с!

– А что вы… натворили? – с опаской спросила Наташа, супруга Валентина Викторовича.

Дед охотно ответил.

В 1933 году он с братом поехал погулять в Москву, в парк Горького. Зашли в ресторан, который находился тогда под парашютной вышкой. Там их внимание привлёк человек провинциального вида, который, расплачиваясь с официантом, вынул из кошелька целую пачку тридцатирублевых ассигнаций – «красненьких». Подмигнув друг другу, братья пошли за ним.

«Лапотник» шёл по набережной и время от времени приставал к одиноким женщинам. Братья подвалили к нему и, пообещав познакомить с интересными дамами, повели в Александровский сад.

– «Скулу», то бишь внутренний карман, – пояснил дед, – брательник ему втихаря вскрыл и вытащил лопатник. Фраер укнокал, хлебало раззявил, блажить начал, дескать, караул, грабят. А его, дурака, никто не грабит, просто бабки были нужны, в бильярдную хотелось сходить. Ну, фраер сам виноватый, посадили его на пику. Денег-то взяли неплохо, да прохаря, ну сапоги, брательник снял с фраера и надел, я свои тут же сбросил.

Разжившись деньгами, братишки пошли культурно отдыхать в бильярдную. Ушли недалеко, так как скоро их развлечение прервали милиционеры, приведенные по следам убийц «жучкой». И получил дед вместо отдыха двенадцать лет лагерей.

– А брат? – поинтересовалась Наташа.

– В деревянном бушлате сгнил. Когда нас в бильярдной вязали, брательник стал отстреливаться. Ну, двух посторонних клиентов ненароком уложил да одного мусора. Хороший брательник был! Его мусора свинцом нашпиговали – хоть в утильсырьё сдавай. А меня ничего, только побуцкали сапогами, почку отбили да два ребра сломали.

Милицейская «наука» впрок не пошла, но, как ни странно, второй раз деда судили уже как политического:

– Политический, ге-ге! Торчал по 58-8! Назубок помню: «Совершение террористических актов против представителей советской власти… Мера социальной защиты – расстрел или строгая изоляция от десяти до двадцати лет с конфискацией всего или части имущества».

Комментируя откровения старика, Лавров отметил, что при рассказе о убийстве «лапотника», оказавшегося сельским корреспондентом, он равнодушно махнул рукой, словно речь шла о пришлёпнутой ненароком мухе. Но свою жизнь дед ценил и был благодарен судьбе за подаренные ему отсидки:

– Коли не торчал бы на киче, так, глядишь, на фронте подстрелили бы. А то ещё живу, небо копчу, водочку потребляю, ге-ге, бабам под юбку заглядываю.

И таких индивидов, заострённых на собственном «я», оказалось в годы Великой войны за Уральским хребтом с десяток полномасштабных армий!

Чужая беда. В 1938 году А. Т. Твардовский переехал в Москву и уже навсегда обосновался в столице. Поэту предоставили комнату в Большом Могильцевском переулке (дом 6, не сохранился). Отсюда Александр Трифонович частенько ходил с дочерью Валентиной на прогулки по городу. Излюбленным местом посещения отца и дочери была Красная площадь. Визиты туда девочка воспринимала как подарок. Особенно запомнился один из них, несостоявшийся.

Был весенний солнечный день, канун 1 Мая. Из тихого переулка они вышли на оживлённый Арбат. Пересекли площадь и по Воздвиженке спустились к Александровскому саду. Шли по его внешней стороне, то есть Манежной улицей. Здесь народу было уже значительно больше. Город бурлил, готовясь к празднику. Из репродукторов звучала музыка.

Вот уже и плавный поворот решётки сада. Через пять минут – Кремлевский проезд и заветная площадь. Но тут навстречу Твардовскому шагнул незнакомый мужчина и о чем-то взволнованно заговорил. Сбивчиво, запинаясь от волнения, он рассказывал поэту о своих мытарствах в Москве. Приехал в столицу искать правду. Поиски эти неоправданно затягивались. А надо на что-то жить, он не один (поодаль стояла женщина с двумя детьми).

Александр Трифонович слушал несколько растерянно. Затем недоумение на его лице сменилось выражением хмурым и горьким. Он что-то спрашивал у незнакомца, что-то объяснял ему. Затем достал бумажник и дал ему денег.

Взяв дочь за руку, Твардовский повернул к площади. Александр Трифонович тяжело молчал. Настроение праздничной приподнятости пропало. Не доходя Мавзолея, он резко повернул назад.

Глядя на сразу помрачневшего отца, дочь не решалась прервать его тяжёлые думы. Она не знала, чем был вызван этот резкий перепад в его настроении, но чувствовала, что мыслями он сейчас не с ней. Позднее она так объясняла случившееся:

– Кажется, я тогда впервые видела его встречу с чужой бедой, то, чему пришлось в дальнейшем много раз быть свидетелем. И никогда он не мог пройти мимо равнодушно, не приняв в себя чужое горе. Он должен был для собственного же покоя что-то немедленно предпринять, а если был бессилен – страдал.

«Весёлый разговор». После шестидесяти лет В. И. Качалов стал сдавать и в начале 1940 года с высокой температурой попал в Кремлёвскую больницу. Нина Николаевна, супруга артиста, конечно, сообщила об этом в Художественный театр. Там её тревогу приняли с преувеличенным беспокойством:

– Петенька, беда! Качалов отходит!

– Коленька, друг, трагедия-то какая – Василий Иванович помер!

И пошло-поехало. В МХАТ и на квартиру великого артиста стали поступать телеграммы соболезнования. Вскоре узнали о «кончине» Качалова и в Ленинграде. Один из его старых друзей, поэт А. Б. Мариенгоф, заспешил в столицу. «Приезжаю в Москву, – вспоминал он, – устраиваюсь в гостинице, оставляю чемодан в номере и иду к Качаловым.

В коридоре встречает меня Василий Иванович. Он в суконной синей пижаме с витыми шнурами на груди, в мягких клетчатых туфлях. Гладко выбрит. Подстрижен ниже обыкновенного. Это его молодит. Чуть изменив классику, он жизнерадостно баритонит:

– Умерший тебя приветствует.

В углу на банкете стоит большая именинная корзина, наполненная телеграммами.

– А нашей здесь нет, – с гордостью говорю я. – Не поймал на удочку.

– Сорвался карась.

Спрашиваю Качалова:

– Что же всё-таки было? Что за безвременная кончина?

– Была, Анатоль, генеральная репетиция. А скоро и спектакль.

– Да ну тебя, Василий Иванович».

После завтрака Качалов обычно гулял. Так было и на этот раз. Супруга напутствовала его:

– Ты, Василий Иванович, на воздухе не дыши. Не дыши!

– А носом можно?

– Нет, нет! И носом нельзя! Ничем нельзя! А то опять воспаление лёгких схватишь. Ведь хуже ребёнка малого! Ещё начнёшь на ветру во весь голос «Фауста» читать. Сейчас же дай слово, что не раскроешь рта. Пусть Анатолий свои стихи декламирует, а ты слушай. Клянись.

Пошли в Александровский сад. От Брюсовского (Брюсова) переулка это метров триста. Но шли долго: через каждые десять шагов Качалов раскланивался, благодарил и отвечал рукопожатием на приветствия людей, радовавшихся его «воскресению». Но вот и сад. Сели на скамью. Над головами закаркала иссиня-чёрная ворона:

– Прра!.. Прра!.. Прра!..

– Слышь, поэт, она говорит: «Прра-вда!.. Прра-вда!.. Прра-вда!..»

– Вот, Вася, и ещё один артистический рассказ набежал.

– Что?

– Про говорящую ворону, которая вмешалась в нашу беседу…

Прозвонили кремлёвские куранты, и это настроило собеседников на серьёзную тему.

– Ох и подозрительная наука! – вздохнул Мариенгоф.

– Ты это про что, Анатоль?

– Да про историю. Она так же треплется, как товарищи-актёры.

– История?

– Да, история, «Историческая наука». Наивные легковерные люди так её называют.

– Треплется, говоришь?

– Конечно! Превращает в дикую чепуху всякий жизненный факт.

– К примеру, синьор?

– Ну хотя бы об Иисусе Христе. Существовал довольно интересный человек. Слегка эпатируя, он гуманно философствовал в неподходящем месте – в Иудее. Среди фанатичных варваров. Если бы то же самое он говорил в Афинах, никто бы и внимания не обратил. А варвары его распяли. Так поступают во всём мире и в наши дни. Только распинают теперь не на деревяшке, а на газетной бумаге. Разница, в сущности, пустяковая. Возражаешь?

– Нет, не возражаю.

Возражать было трудно после недавнего закрытия Театра имени Мейерхольда, оголтелого охаивания критикой его основателя и руководителя, а затем и «таинственного» исчезновения Всеволода Эмильевича, фигуры в театральном искусстве знаковой. Словом, поговорили…

Мысли вслух. Весна 1947 года была ранней и очень тёплой, несущей надежды и радости, но не Б. Л. Пастернаку: его имя стало часто упоминаться на разных писательских собраниях. 22 марта в прессе появилась проработочная статья. Вскоре была уничтожена уже напечатанная книга его избранных стихов. К счастью, этим преследования ограничились. Через месяц, встретив в Лаврушинском переулке драматурга А. К. Гладкова, Борис Леонидович с облегчением сообщил:

– Решили всё-таки не дать мне умереть с голоду: прислали договор за перевод «Фауста».

В конце июня состоялась вторая встреча писателей. Александр Константинович сидел на скамейке в Александровском саду, когда увидел человека в странной одежде – в плаще песочного цвета из какого-то негнущегося материала. День был жаркий, и человек в плаще выглядел странно. Когда он подошёл ближе, Гладков узнал Бориса Леонидовича и окликнул его. Пастернак подошёл и сел рядом.

Тишина и безлюдье, умиротворяющая природа, душевные волнения последних месяцев, молодой собеседник, с жадностью ловящий каждое твоё слово, располагали к откровенности. Борис Леонидович говорил больше двух часов. Гладков впитывал в себя каждое его слово, а вечером содержание откровений большого поэта предал дневнику. Приводим часть этих записей.

«Вдохновение – это пришедшее в горячке работы главенство настроения художника над ним самим. Это состояние, когда выражение обгоняет мысль, когда выполнение опережает задачу, ответ рождается раньше, чем задаётся вопрос.

В природе словесной речи самой создавать красоту, которую нельзя заранее предусмотреть и задумать. Написав в порыве вдохновения что-то, потом удивляешься, хотя сразу понимаешь, что это тоже твоё; твоё, но оставившее позади самого тебя…

История – это ответ жизни на вызов смерти, это преодоление смерти с помощью памяти и времени. Естественно, что история – это нечто созданное христианской эрой человечества. До нее были только мифы, которые антиисторичны по своей сути. Прикреплённость исторического события ко времени – первый признак этой эры. Миф не прикреплён ко времени…

А можно ещё назвать историю второй вселенной, воздвигаемой людьми по инстинкту сопротивления смерти и небытию. Явление времени и памяти, история – это и есть подлинное бессмертие, поэтическим образом которого является христианская идея о личном человеческом бессмертии…

Меня совсем не волнуют эти иногда вдруг вспыхивающие разговоры об антисемитизме, наверно, потому, что я считаю самым большим благом для еврейства полную ассимиляцию. Расизм – выдуманная теория, нужная для неблаговидной практики. Попробуйте с точки зрения расизма или крайнего национализма понять метиса Пушкина…

Всего дороже мне жизнь, тонущая в жизни окружающих, похожая на них. Я ни разу не испытывал счастья без страстной потребности с кем-то его разделить. И чем больше было это чувство счастья, тем с большим числом людей мне хотелось делить его. Из этой иногда нестерпимой потребности начинается искусство…

Разучиваться в искусстве так же необходимо, как и учиться. Иначе оно начинает хозяйничать над тобой. Может быть, то, что я называю „разучиваться“, явление или процесс, ещё более трудный, чем постижение каких-то умений. Если я сейчас пишу плохо со своей новой точки зрения, то я знаю: это потому, что я ещё не слишком хорошо разучился тому, что я прежде умел…

Когда делаешь большую работу и весь захвачен ею, она продолжает расти и даже в часы отдыха, безделья и сна. Надо только уметь ввериться свободному течению, несущему тебя на своих волнах. Это тоже непросто. По рационалистическому недоверию ко всему бессознательному иногда вместо того, чтобы дать нести себя этому потоку, который сильнее тебя, начинаешь пытаться плыть против течения, тратить силы на ненужные и лишние движения…

Мы не умеем учиться страшному опыту у биографий наших любимых художников. Представим себе только, что Пушкин сумел уговорить Наталью Николаевну уехать с ним в Михайловское и прожил там годы, скрипя гусиными перьями и подбрасывая поленья в трещащие печки. Какое счастье это было бы и для России, для нас! Нас не учат ничьи уроки, и мы всё тянемся к призрачной и гибельной суете. А между тем только в рядовой жизни можно найти подлинное счастье и атмосферу для работы. Помните наш Чистополь? Я всегда вспоминаю его с удовольствием…

Каждый человек по-своему Фауст, он должен сам пройти через всё, всё испытать…

Движение вперёд в науке происходит из чувства противоречия, которое я называю законом отталкивания, из потребности опровержения ложных взглядов и накопившихся ошибок. Такое же движение вперёд в искусстве чаще всего делается из подражания, попытки идти вслед, из потребности поклонения тому, что тебя восхитило…

Есть что-то ложное и фальшивое в позе писателя – учителя жизни. Сравните застенчивую честность Пушкина и Чехова, их простоту и детскость, их скромное трудолюбие с хлопотами Гоголя, Достоевского и Толстого – о задачах человечества и собственной миссии. Я в этом вижу претензию, которая мешает мне наслаждаться их творениями. Высшее в судьбе художника – когда его личная жизнь, жизнь для себя, а не напоказ, не для других, становится благородным примером без нарочитости и торжественных приготовлений. Меня в толстовстве всегда смущала его демонстративная и показная сторона…

Подражательность прописных чувств – вовсе не синоним их общечеловечности…

Иногда я думаю, что искусство, может быть, возникает из потребности человека в компенсации. То есть оно должно внести в жизнь то, чего в ней нет по разным причинам, как организму вдруг не хватает витаминов. Только естественно, что XIX век – Наполеона, Байрона, Раскольникова, век расцвета индивидуальных судеб, век биографий, карьер – инстинктивно тосковал по коллективной душе, по мирской правде, по массовым движениям, от мужицкой сходки, идеализированной славянофилами, и фаланстера раннего коммунизма до унанимизма французской поэзии и идеологии интернационалов. Век же XX – век массовых исторических судорог, век коллективизма всех оттенков, век солдатчины, лагерей, больших городов – невольно, но закономерно тянется к индивидуалистическому искусству, к крайнему субъективизму – та же компенсация…

Нас заставляют радоваться тому, что приносит нам несчастье; клясться в любви тому, что не любишь; вести себя противоположно нашему собственному инстинкту правды. И мы заглушаем этот инстинкт: лжём сами себе; как рабы, идеализируем свою неволю…

Я вернулся к работе над романом[1], когда увидел, что не оправдываются наши радужные ожидания перемен, которые должна принести России война. Она промчалась как очистительная буря, как веяние ветра в запертом помещении. Её беды и жертвы были лучше бесчеловечной лжи. Они расшатывали владычество всего надуманного, искусственного, неорганичного природе человека и общества, что получило у нас такую власть, но всё же пока победила инерцию прошлого. Роман для меня – необходимейший внутренний выход. Нельзя сидеть сложа руки. Надо отвечать за свою жизнь и за то, что тебе дано. Я помню, вы тоже были отъявленным оптимистом во время войны, и я даже с вами спорил, хотя мне хотелось иногда верить вам…

Большие традиции великого русского романа, русской поэзии и драмы – это выражение живых черт души русского человека, как они слагались в истории последнего века. Сопротивляться им – это значит обречь себя на натяжки, искусственность, неорганичность. „Война и мир“, „Скучная история“ и „Идиот“ – такие же признаки России, как берёзки и наши тихие реки. Бесполезно разводить в Переделкине пальмы, этого даже Мичурин не придумал бы. Наша литература – это сконцентрированный душевный опыт народа, и пренебречь им – значит начинать с нуля…

Когда живёшь на каком-то большом душевном настрое, то всё получается хорошо, а хорошее удваивается работой, которая одна сама по себе, без этого настроя, почти бесполезна. Я, как говорят, трудолюбив, но одно лишь трудолюбие не может быть спасением ни от пустоты, ни от посредственности, и той, худшей из всех посредственностей, которая замаскирована в артистическую позу…

Много перечитывал Пушкина. Его письма прелесть. Какое отсутствие позы, какое умение быть самим собой. Это просто поразительно при полной ясности для себя своего масштаба и своей оценки им сделанного, как в „Памятнике“…

Понятие трагедии основано на свободе человеческой воли. Если у человека есть возможность выбора решения, поступка или пути среди других предложенных ему жизнью поступков или путей, то у него появляется чувство моральной или прочей ответственности за свой выбор перед историей или истиной. Когда нет права сравнения решений, нет и трагедии. Выбор своего пути – это современная судьба, без какого бы то ни было фаталистического оттенка…

Как это ни странно, но фатализм или политический мистицизм стал свойствен именно тем, кто называл себя материалистами…»

Б. Л. Пастернак

…В приведённых записях А. К. Гладкова – в основном рассуждения Пастернака о литературе, творчестве и роли писателя в общественной жизни, но есть и выпады политического плана. То есть проходила она на полной откровенности, хотя это было далеко небезопасно в условиях всякого рода кампаний (шельмование М. М. Зощенко и A. A. Ахматовой, борьба с «безродными» космополитами и прочее).

Внутреннее ощущение жизни противоречило её внешним проявлениям, тому, что поэт видел вокруг себя, и он не хотел лгать, не хотел прославлять общественный строй, при котором жил. Отсюда уход в себя и интенсивный труд над романом «Доктор Живаго», который стал смыслом последних лет жизни писателя, не принятого современниками.

К случайности готов. Вскоре после расстрела здания парламента П. С. Грачёва назначили министром обороны России. В первую же годовщину Победы Павел Сергеевич пригласил на церемонию возложения венков к Могиле Неизвестного Солдата В. Н. Доценко, с которым довольно близко сошёлся при съёмках фильма о войне в Афганистане. Виктор Николаевич к этому времени выпустил уже две книги из серии о Савелии Говоркове (Бешеном), которые принесли ему широкую известность. Но поскольку славы, как и денег, никогда не бывает много, писатель прихватил свои произведения на торжества 9 Мая. При этом был так предусмотрителен, что на большинстве книг заранее сделал дарственные надписи. Труд его, как говорится, полностью оправдался. От удивления от не слишком уместной «презентации» Ельцин промямлил:

– Виктор, когда ты только успеваешь, понимаешь, всё это… И кино снимать, понимаешь, и книги писать…

Это был успех, на который Доценко не рассчитывал. Конечно, в глубине души он жаждал благосклонности сильных мира сего, но не слишком обольщался на этот счет. Писатель буквально обомлел и только повторял бессвязно и торопливо три слова: «Спасибо, Борис Николаевич!» Даже спустя пять лет после этой встречи Виктор Николаевич находился под её впечатлением:

– Приятно было и то, что Борис Николаевич обратился ко мне на «ты». Читая всяческие откровения ближайшего его окружения, я обратил внимание на то, что все они говорили: «Ко всем президент обращается только на „вы“…» Значит, он как бы меня выделил.

Но вернемся в 1994 год. Одарив президента, Доценко начал раздавать свои «домашние заготовки» направо и налево. Представители высших властей улыбались и благодарили расторопного автора, делая вид, что не замечают несоответствия ситуации месту и времени. Грачёв, правда, вежливо намекнул своему «приятелю» на одиозность его инициативы, посоветовав не мыть руки, а показывать их за деньги. Но писатель находился в таком эмоциональном возбуждении, что отнёс намек к шутке. Главным, что отложилось в его сознании, стал факт «общения» чуть ли не со всем кабинетом министров Российской Федерации.

– 9 Мая я запомнил на всю жизнь, – вспоминал он позднее. – Вероятно, я был первым, если не единственным писателем России, который удостоился чести вручить свои книги с автографом не только самому президенту, а почти всему кабинету министров во главе с B. C. Черномырдиным, а также мэру Москвы Ю. М. Лужкову, но и обменяться с каждым рукопожатием. Жалею до сих пор, что рядом не было человека, который запечатлел бы эти исторические минуты.

Согласимся: случай действительно уникальный, так и напрашивается в Книгу рекордов Гиннесса. Но вот с честью Виктор Николаевич что-то напутал: сомнительно счастье лобызать руки людей, поставивших страну на грань вымирания, низведших великую державу на уровень криминально-колониального придатка Запада. Символично, что упомянутая выше «честь» была оказана писателю на погосте.

Хлеб и поэзия. После длительного путешествия в июле 1920 года Н. Заболоцкий и М. Касьянов (приятель Николая по реальному училищу в Уржуме) добрались до Москвы. Целью их нелёгких странствий был историко-филологический факультет университета. Там их обещали принять, но не могли кормить, а есть семнадцатилетним парням очень хотелось.

– Не помню теперь, – говорил позднее Касьянов, – у кого возникла мысль о поступлении на медицинский факультет, с тем чтобы по вечерам заниматься литературой, а может быть, даже и учиться на историко-филологическом факультете и одновременно на медицинском.

Студенты-медики считались военнообязанными и потому получали паёк, который был по тому голодному времени просто сказочным – полтора больших солдатских каравая хлеба, сливочное масло, сахарный песок, селёдка или вобла. Всё это на месяц. Жили от пайка до пайка.

– После получения всех этих благ, – вспоминал Касьянов, – мы сейчас же, незамедлительно, шли в чайную, резали хлеб, намазывали его маслом, посыпали сахарным песком и запивали всё это кипятком. Мы вдвоём съедали за один присест четверть каравая, фунтов пять, не меньше, хлеба.

Паёк улетучивался за полторы-две недели. Дальше жили ожиданием его. Это отразилось в «гимне», сочинённом Заболоцким вскоре после начала занятий в университете:

Утром из чайной

Рано, чуть свет,

Зайдёшь не случайно

В университет.

В аудитории сонной

Чувства не лгут:

На Малой Бронной

Хлеб выдают.

Сбегать не грех.

Очередь там небольшая

Шестьсот человек.

Улица Остоженка,

Пречистенский бульвар,

Все свои галоши

О вас изорвал.

Осень 1920 года была в Москве сухой и солнечной, но начинающий поэт расхаживал по городу в сапогах с надетыми на них галошами, так как подмётки отваливались.

Планы в отношении учёбы на двух факультетах осуществить не удалось – всё дневное время поглощали занятия медициной. Но по вечерам случалось попасть в театр (чаще всего бесплатно). Бывали в кафе поэтов «Домино» на Тверской. Но особенно любили ходить в Политехнический музей на диспуты и литературные вечера. Слушали здесь выступления пролетарских поэтов А. Гастева, М. Герасимова, В. Кириллова. Особенно запомнился В. Маяковский.

В один из вечеров поздней осени Владимир Владимирович читал «Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала без всякого ума». Восторженная публика окружила поэта и долго не выпускала его. Маяковский пошутил:

– Ну, теперь стоит только меня побелить, и я буду сам себе памятник.

Слушали приятели и поэму «150 000 000» в декламации автора. По этому поводу Касьянов говорил:

– Николай не очень любил Маяковского, но не мог противиться его темпераменту, проявляющемуся во время чтения и особенно во время диспутов с противниками. Тогда Николай вместе со всеми аплодировал и одобрительно кричал. Но стоило закончиться чтению, как Николай возвращался к обычному сдержанному отношению к Маяковскому.

Однажды, спускаясь по лестнице после окончания вечера, Владимир Владимирович нечаянно наступил Касьянову на ногу. Заболоцкий долго подшучивал над приятелем по этому поводу, советуя сдать отдавленную стопу в музей. При встречах с сокурсниками Николай Алексеевич хватал ногу Касьянова, поднимал её для всеобщего обозрения и возглашал:

– Смотрите, вот эта нога!

Шутили, радовались, а жизнь неумолимо предъявляла свои права. В январе 1921 года у студентов-медиков сняли их особый паёк. Как и все москвичи, они стали получать хлеб по полфунта, потом по четвертушке, а то и по осьмушке. Голодать на ненужном факультете не имело смысла, и вскоре Заболоцкий оставил Москву.

Цилиндр. С. Есенин и А. Мариенгоф стояли у гостиницы «Метрополь» и ели яблоки. Мимо проезжал художник Дид Ладо. Друзья поинтересовались, куда это он направляется с кучей чемоданов. Оказалось, в Петербург. Бросились во весь дух за ним, догнали клячонку и на ходу вскочили на извозчичьи дроги. Дид похвастался:

– В пульмановском вагоне, братцы, в отдельном купе красного бархата.

– С кем? – удивились друзья.

– С комиссаром. Страшеннейший. Пистолетами и кинжалами увешан. Башка что обритая свёкла.

– Дид, возьми нас с собой.

– Без шапок-то? – усомнился художник.

– А на кой чёрт!

– Деньжонки-то есть?

– Не в Америку едем.

Вот и Николаевский вокзал. На платформе около отдельного вагона стоял комиссар. Глаза круглые и холодные, голова тоже круглая и без единого волоска. Мариенгоф шепнул Диду:

– Эх, не возьмёт нас «свёкла».

Но Есенин уже вёл с комиссаром разговор о преимуществах кольта, восхищался сталью кавказской шашки и малиновым звоном шпор. Проняло! Комиссар взял приятных молодых людей в свой вагон, пил с ними кавказское вино, и спали они на красном бархате.

В Петербурге друзья бегали по разным редакциям. В издательстве «Всемирная литература» Есенин познакомил приятеля с А. Блоком, который поразил Мариенгофа своей обыкновенностью.

На второй день пребывания друзей в Петербурге пошёл дождь, и тут они вспомнили вопрос Дида о шапках. Классический пробор Мариенгофа блестел как крышка рояля. Золотая голова Есенина побурела, и его кудри свисали жалкими клочьями. Побежали по магазинам, но без ордеров на одежду ничего не продавали. Наконец в десятом по счёту краснощёкий немец предложил цилиндры. Выбирать было не из чего. Купили и не пожалели:

– Через пять минут на Невском петербуржане вылупляли глаза, «ирисники»[2] гоготали вслед, а поражённый милиционер потребовал документы.

И в Москве цилиндры имажинистов имели успех. Сохранились их фотографии в этих необычных для суровых лет Гражданской войны головных уборах.

…Для выдающегося дирижёра Н. С. Голованова цилиндр Есенина стал символом его судьбы. Николай Семёнович преклонялся перед личностью поэта, называл его «златокудрым ангелом» и сетовал, что благоуханный и тонкий лирик замучил и осквернил своё «целомудренное дарование – простое и душистое, как лесной ландыш, в омуте грязи и свинства городской, пьяной, угарной жизни». Несовместимость великого печальника земли Русской с его временем Голованов образно называл трагедией цилиндра и лаптя.

«Метрополь» и далее. В начале июля 1918 года в Москве проходил 1-й съезд Советов. На нём левые эсеры развернули ожесточённую борьбу против Ленина и большевиков. Они требовали прекращения борьбы с кулаками и отказа от посылки продовольственных отрядов в деревню. Получив отпор со стороны большинства съезда, они организовали мятеж, во время которого был убит германский посол Мирбах. Покушение на него совершил Я. Г. Блюмкин. Современник вспоминал:

– Убийцу немедленно посадили в ВЧК. Не имея особого желания встать к стенке, он кого-то выдал, кого-то предал и за счёт жизней своих товарищей по партии спас собственную жизнь.

Сохранением собственной шкуры Блюмкин очень поспособствовал большевикам в разгроме партии левых эсеров. «Следует заметить, – писал Д. А. Волкогонов, – что в истории левоэсеровского мятежа остаётся много неясных моментов. По чьему прямому заданию стрелял Блюмкин? Было ли на этот счёт решение ЦК партии левых эсеров? Почему не было проведено тщательное следствие? Одно ясно: события июля 1918 года стали хорошим предлогом, чтобы расправиться с партией левых эсеров. В телеграмме Ленина Сталину в Царицын содержался приказ начать массовый террор против левых эсеров, что и было сделано».

По описанию А. Мариенгофа, Блюмкин был большой, жирномордый, чёрный, кудлатый, с очень толстыми губами, всегда мокрыми. Обожал целоваться («Этими-то мокрыми губами!» – возмущался поэт).

После перехода на сторону большевиков Блюмкин возглавлял охрану народного комиссара республики по военным и морским делам. Поэтому днём находился с Кремле, а вечера проводил в «Кафе поэтов». Как-то молодой Игорь Ильинский вытер старой плюшевой портьерой свои латаные полуботинки.

«Хам», – заорал Блюмкин. Мгновенно вытащив из кармана здоровенный браунинг, он направил его чёрное дуло на артиста: «Молись, хам, если веруешь!»

Ильинский побелел как полотно. К счастью, рядом оказался Есенин:

– Ты что, опупел, Яшка?

– Бол-ван!

Есенин повис на руке Блюмкина, а тот орал:

– При социалистической революции хамов надо убивать. Иначе ничего не выйдет. Революция погибнет.

Есенин отобрал у фанатика потрясений оружие:

– Пусть твоя пушка успокоится у меня в кармане.

– Отдай, Серёжа, отдай. Я без револьвера как без сердца.

Блюмкин был лириком, любил стихи, любил славу (и свою, и чужую), но храбрецом не был. ЦК левых эсеров вынес постановление: «Казнить предателя». На этом поприще у эсеров был немалый опыт. Блюмкин, уже однажды смотревший в лицо смерти, трусил. Перед закрытием кафе он обычно просил Мариенгофа и Есенина проводить его до пенат. Расчёт был прост: не будут же левоэсеровские террористы ради «гнусного предателя» (как именовали они бывшего однопартийца) убивать сопровождающих его молодых поэтов. Первый из них вспоминал:

– Свеженький член ВКП(б), то есть Блюмкин, жил тогда в «Метрополе», называвшемся 2-м Домом Советов. Мы почти каждую ночь его провожали, более или менее рискуя своими шкурами. Ведь среди пылких бомбошвырятелей мог найтись и такой энтузиаст этого дела, которому было бы в высшей степени наплевать на всех подопечных российского Аполлона. Слева обычно шёл я, а справа – Есенин, посерёдке – Блюмкин, крепко-прекрепко державший нас под руки.

Как-то Блюмкин предложил своим «охранникам»:

– Ребята, хотите побеседовать с Львом Давидовичем? Я могу устроить встречу.

– Хотим!

– Очень!

– Устраивай!

Через неделю Блюмкин пришёл в Богословский переулок, где проживали поэты:

– Ребята, сегодня едем ко Льву Давидовичу. Будьте готовы.

Мариенгоф был болен, но сразу оживился и, разбинтовывая шею, попросил:

– Дай, Яшенька, пожалуйста, брюки.

– И не подумаю давать. Лежи, Анатолий, я не могу позволить тебе заразить Троцкого.

– Яшенька, милый…

– Дурак, это контрреволюция!

– Контрреволюция? – испуганно пролепетал Мариенгоф.

Пришлось охраннику наркома ограничиться одним Есениным. Для начала беседы Сергей Александрович передал Троцкому только что вышедший номер журнала имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасном»[3]. Поблагодарив за журнал, нарком выдвинул ящик стола и достал тот же номер, чем сразил и покорил Есенина.

В журнале была напечатана «Поэма без шляпы» Мариенгофа, и в ней была следующая строфа:

Не помяни нас лихом, революция.

Тебя встречали мы какой умели песней.

Тебя любили кровью —

Той, что течёт от дедов и отцов.

С поэтом снимая траурные шляпы, —

Провожаем.

– Передайте своему другу Мариенгофу, – заметил Троцкий, – что он слишком рано прощается с революцией. Она ещё не кончилась. И вряд ли когда-нибудь кончится. Потому что революция – это движение. А движение – это жизнь.

…Троцкий был единственным из советского руководства, кто после трагической кончины Сергея Александровича сказал о нём доброе слово:

– Он ушёл из жизни без крикливой обиды, без позы протеста, – не хлопнув дверью, а тихо прикрыв её рукою, из которой сочилась кровь. В этом жесте поэтический и человеческий образ Есенина вспыхнул незабываемым прощальным светом. Он нередко кичился дерзким жестом, грубым словом. Но под всем этим трепетала совсем особая нежность неограждённой, незащищённой души.

Прикрываясь маской озорства – и отдавая этой маске внутреннюю, значит, не случайную, дань, – Есенин всегда, видимо, чувствовал себя не от мира сего. Это не в похвалу, ибо по причине именно этой неотмирности мы лишились Есенина. Но и не в укор: мыслимо ли бросать укор вдогонку лиричнейшему поэту, которого мы не сумели сохранить для себя! Поэт погиб потому, что был не сроден революции. Но во имя будущего она навсегда усыновит его[4].

Латышские стрелки. В конце XVIII столетия на Большой Сухаревской площади возник рынок, на котором торговали съестными припасами, картинами, скульптурой и изделиями прикладного искусства. К концу следующего века рынок стал центром торговли букинистическими изданиями. В годы Гражданской войны и НЭПа он превратился в барахолку, которую описал В. А. Каверин в трилогии «Освещённые окна»:

«Сухаревка раскинулась так широко, что сама Сухаревская башня, с её часами и строгим остроконечным фасадом, казалась сиротливо пристроенной к громадной толпе, хлопающей руками, чтобы согреться, и отбивающей дробь ногами. Все говорили разом, пели – впрочем, пели что-то божественное только слепцы, одетые в живописное тряпьё.

Здесь продавалось всё: корсеты, царские медали, шандалы, бритвы, манекены, иконы, заспиртованные уродцы в стеклянных банках, четки, ложечки для святых даров. Прилично одетый мужчина с большущими усами предлагал какие-то раскрашенные щепочки, уверяя, что это „целебные останки иконы Николая Чудотворца, уничтоженной большевиками“. Прямо на снегу стояли шкатулки из слоновой кости, веера, книги, статуэтки, часы с фигурками, дамы с интеллигентными лицами. Другие, с неинтеллигентными, торговали горячими чёрными лепёшками на сале, от которых шёл круживший голову, соблазнительный чад».

Было начало 1919 года, второго года Гражданской войны, времени бедственного и жестокого. Москва голодала. Катаев писал: «На днях я видел, как чуть не убили прохожего, бросившего корку хлеба собаке».

За хлеб действительно убивали, хотя по существу его трудно было назвать хлебом. «Тяжёлый вязкий хлеб, – вспоминал Вениамин Александрович, – был даже и не похож на хлеб. Не знаю, что подмешивали в муку, но, высыхая, он разламывался как штукатурка.

Иногда мы покупали на Сухаревке дуранду – плоские, твёрдые, как камень, лепёшки из отжатого льняного семени или конопли. Мама разбивала их молотком, размачивала, перемалывала, прибавляя горстку муки, и готовила с помощью ещё сохранившихся специй полный обед – суп с клёцками и оладьи. К сожалению, это случалось редко».

В 1925 году в Сухаревой башне был открыт Московский коммунальный музей (впоследствии – Музей истории города Москвы). В связи с этим рынок перевели в один из дворов на Садово-Сухаревской улице (близ кинотеатра «Форум»), а через пять лет он вообще был закрыт, просуществовав около 140 лет.

Милиция разбежалась. Сухаревка жила бурной, но весьма неприглядной жизнью. По воскресным и праздничным дням рынок представлял собой бушующее человеческое море, кишевшее мелкими и крупными хищниками: спекулянтами, шулерами, проститутками, карманниками, налётчиками. На Сухаревке продавали всё, что только можно было продать и купить, причём процветала в основном меновая торговля: шубу из соболей меняли на полмешка пшена, серебряные ложки – на сало, золочёные подсвечники – на керосин. Деньги утратили свою ценность.

На Сухаревке пьянствовали и дрались, играли до потери рассудка в карты, заключали самые невероятные сделки, обирали до нитки простаков, спекулировали, воровали и грабили. Молодая советская власть решительно очищала рынок от этой нечисти, что на первых порах не всегда получалось. Характерна в этом плане облава, проведённая в воскресенье, 21 апреля 1918 года.

Утром этого дня из Кремля выехало несколько грузовиков. К рынку они подъехали с разных сторон – с Садовых, Сретенки и 1-й Мещанской. Латышские стрелки рассыпались цепью и начали сжимать кольцо. Было задержано более 300 подозрительных личностей. Их рассадили по машинам, латыши с винтовками наперевес разместились по бортам.

Задержанных везли для разбирательства в Кремлёвские казармы. Улицы были пустынны, грузовики мчались на большой скорости. И вдруг, когда первый грузовик приближался к «Метрополю», неподалёку раздался винтовочный выстрел. Постовые милиционеры, стоявшие у подъезда гостиницы, решили, что стреляли с грузовика, и подняли тревогу. Отряд, охранявший «Метрополь», высыпал из здания на площадь, выкатил пулемёты и залёг.

В это время к гостинице приблизилась вторая машина с задержанными и латышами. Милиционеры бросились наперерез ей. Шофёр решил, что это сообщники арестованных, и прибавил газу. Вслед машине раздалась пулемётная очередь. Был убит один латыш, пострадали несколько человек, находившихся в кузове, и несколько прохожих.

В Кремле латыши взбунтовались. Комендант кремля П. Д. Мальков вспоминал: «Вклинившись в толпу, я схватил первого попавшегося командира роты за рукав:

– В чём дело?

– Полк выступает.

– Как выступает, куда?

Из толпы раздались голоса:

– Идём на „Метрополь“. Громить милицию. Может, это и не милиция, а бандиты, переодетые в милиционеров.

Я подоспел вовремя. Ещё несколько минут – и было бы поздно. Взобравшись на ближайший грузовик, я крикнул что было мочи:

– Митинг! Митинг давай! Нельзя выступать без митинга!

К моему голосу стали прислушиваться. Кое-кто поддержал:

– Верно, надо митинг. Потом выступим».

Провели митинг, на котором выбрали делегацию для поездки в Моссовет, чтобы там разобраться в случившемся и потребовать сурово наказать виновников бессмысленной стрельбы в центре города. В Моссовете делегаты застали нескольких членов президиума. С одним из них отправились в отдел милиции Городского района: «Едем. На улице ни одного милиционера, как в воду канули. Нет милиционеров и возле „Метрополя“, и на Петровке, а в отделе двери настежь, и тоже ни души. Даже часового нет. Оказывается, как только распространилась весть о столкновении с латышами, милиционеры Городского района разбежались кто куда. Пришлось расследование на время отложить».

Серёжка. Есенин и его сестра Катя как-то проходили мимо Иверских ворот и увидели на руках молодого вихрастого парня рыжего щенка, который дрожал всем своим маленьким телом. Поворачивая щенка в разные стороны, парень предлагал свой «товар»:

– Не надо ли собаку? Купите породистую собачку.

– С каких это пор дворняжки стали считаться породистыми? – бросил мимоходом рабочий.

– Это дворняжка? Да у какой же дворняжки ты встречал такие отвислые уши? Понимал бы ты, не говорил бы чего не следует, – возмутился парень и обратился к Есенину: – Купи, товарищ, щеночка. Ей-богу, породистый. Смотри, какие у него уши. Разве у дворняжек такие бывают? Недорого продам, всего за пятёрку. Деньги нужны и стоять мне некогда.

Есенин подошёл к продавцу и погладил щенка. Почувствовав нежное прикосновение тёплой руки, щенок облизнулся, заскулил и ткнулся мордочкой в рукав пальто поэта, который сразу расцвёл в озорной улыбке и предложил сестре:

– Давай возьмём щенка.

– А где же мы его будем держать? Ведь здесь нет ни двора, ни сарая.

– Вот дурная. Да ведь породистых собак держат в комнатах. Ну и у нас он будет жить в комнате.

– А вместе с этой собакой нас с тобой из комнаты не погонят? – робко напомнила Катя о возможностях их жилищных условий.

По лицу Сергея Александровича пробежала тень отчаяния и грусти – никаких комнат у него не было. Жил великий поэт в это время в Брюсовском переулке, 2/14, у Г. А. Бениславской. В квартире № 27 Галина Артуровна занимала комнату в семнадцать квадратных метров. Её постоянными обитателями были сама хозяйка, Есенин и его сестры – Катя и Шура. Ими, как правило, «население апартаментов» не ограничивалось.

– Ночёвки у нас, – говорила Бениславская, – это вообще нечто непередаваемое. В моей комнате – я, Сергей Александрович, Клюев, Ганин и ещё кто-нибудь, в соседней маленькой холодной комнатушке – кто-либо ещё из спутников Сергея Александровича или Кати.

Холодная комнатушка принадлежала не Галине Артуровне, а другой обитательнице квартиры, которая временно отсутствовала. С её возвращением ситуация ещё более осложнилась.

– Позже, – уточняла Бениславская, – картина несколько изменилась: в одной комнате – Сергей Александрович, Сахаров, Муран и Балдовкин, рядом в комнатушке, в которой к этому времени жила её хозяйка, – на кровати сама владелица комнаты, а на полу у окна – её сестра, всё пространство между стенкой и кроватью отводилось нам – мне, Шуре и Кате, причём крайняя из нас спала наполовину под кроватью.

Словом, задуматься было о чём, но Есенин легко отгонял от себя мрачные мысли, а потому на предупреждение сестры заявил, улыбнувшись:

– Ну, если погонят, то мы его кому-нибудь подарим. Это будет хороший подарок. Возьмём.

Уплатив пять рублей, Сергей Александрович взял из рук парня дрожавшего щенка, расстегнул шубу и, прижав крохотульку к груди, запахнулся. Так и нёс своё приобретение до самого дома. Войдя в квартиру, осторожно опустил щенка на пол и на удивлённый возглас Галины Артуровны, озорно улыбаясь, рассказывал:

– Идём мимо Иверских. Видим: хороший щенок и недорого. Хорошую собаку купить теперь не так просто, а это – настоящая, породистая. Смотрите, какие у неё уши.

Есенин волновался, но к появлению нового поселенца все отнеслись почти одобрительно. Сергей Александрович дал ему своё имя, и все звали щенка Серёжкой. Прошло несколько дней, и щенок стал проявлять беспокойство: скулил и лапами теребил свои длинные отвислые уши. И вскоре выяснилось, что уши у него были пришиты. Обращение «породистого» щенка в дворняжку веселило поэта несколько дней – хохотал до слёз.

Серёжка радовал хозяина, отвлекал от тяжёлой повседневности. У Есенина всегда было много друзей – к сожалению, много и так называемых. Постоянные разочарования в людях рождали у поэта недоверие к ним, желание отстраниться, отгородиться от них. Тема некой отверженности от людского сонма наглядно проявляется в стихотворении «Я обманывать себя не стану»:

Я московский озорной гуляка,

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою лёгкую походку

Каждая задрипанная лошадь

Головой кивает мне навстречу

Для зверей приятель я хороший,

Каждый стих мой душу зверя лечит.

Я хожу в цилиндре не для женщин.

В глупой страсти сердце жить не в силе.

В нём удобней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле.

Средь людей я дружбы не имею.

Я иному покорился царству.

Каждому здесь кобелю на шею

Я готов отдать мой лучший галстук. …

Серёжка был бестолков, но удивительно игрив. Для него не существовало чужих, к каждому он ластился, с каждым заигрывал. К лету Серёжка вырос и стал большим псом. Держать его в перенаселённой квартире было невозможно, и Бениславская отправила его к знакомым в Тверскую губернию. Там Серёжка, играя с коровой, откусил ей хвост, за что был выгнан со двора.

Есенин к этому времени умер, и, храня память о нём, близкие поэту люди не решились бросить его любимца на произвол судьбы. Мать и отец Сергея Александровича взяли пса в Константиново, но «перекрестили» его – назвали Дружком. Хлопот от него был полон рот. На цепи пёс выл дни и ночи, отказывался от еды. Без привязи гонялся за овцами, курами и прочей живностью, вызывая всех на игру. Однажды по селу проходил охотник, и Дружок захотел поиграть с ним. Кончилось это печально: как и его почивший хозяин, Серёжка принял насильственную смерть.

«Песнь песней». В тридцатые годы И. О. Дунаевский жил в Ленинграде, но очень часто бывал в столице. Останавливался всегда в гостинице «Москва». Номер, который предоставлялся широко известному композитору, бывал обычно трёхкомнатным и производил впечатление квартиры героя-ударника. В гостиной стоял большой рояль. За ним, как бы в нише, находилась миниатюрная эстрада, обнесённая перильцами. Интерьер помещения дополнял огромнейший диван. Словом, не гостиная, а театр в миниатюре.

Для города, подавляющая часть населения которого жила в коммуналках, это была недосягаемая роскошь, но композитор уже сжился с излишествами правительственного отеля и не замечал их. Мыслями он всё реже и реже возвращался к бедной полуголодной молодости. И в тот день, выйдя из гостиницы, меньше всего думал о прошлом.

Только что прошёл короткий весенний дождь. В лужицах асфальта ярко играли солнечные блики. Воздух был насыщен озоном. Исаак Осипович вздохнул полной грудью и вдруг замер, задержав воздух в лёгких: на него внимательно смотрела полная, очень полная женщина. Вернее, даже старуха, плохо, безвкусно одетая. Вид был отталкивающий.

– Исаак? – неуверенно и как-то просяще произнесла она.

Дунаевский, то ли приветствуя даму, то ли поправляя шляпу, коснулся её полей и скользнул мимо. Он шёл по широкой и радостной улице Горького и вспоминал.

…Было это в далёком 1918-м, в Харькове, раздиравшемся бандитами всех мастей. Женщину-мечту Исаак увидел в полуподвальном кафе. Вера Леонидовна Юренева приходила в полуночные заведения города, чтобы избавиться от тоски.

Молодой музыкант заворожённо смотрел на актрису, имя которой уже обросло легендами. Это была страстная и увлекающаяся натура, без оглядки пускавшаяся в любовные приключения.

Сближение с Юреневой произошло в театре Синельникова. Вера Леонидовна предложила Исааку Осиповичу сделать программу любовной лирики. Тот с готовностью согласился и приступил к работе над музыкой к «Песне песней» ветхозаветного царя Соломона.

Юренева играла с юношей, а он влюбился со всей страстью поэтической натуры и молодости. Позднее с грустью говорил:

– Это была любовь, по силе более неповторимая. Мне теперь кажется, что она забрала мою жизнь в мои двадцать лет и дала мне другую.

Работа, которую композитор сделал для актрисы, он так и не решился отдать на суд публики – незримая нить ещё долго соединяла с женщиной, перевернувшей всю его душу. «Встрече с ней, – писал Дунаевский, – я обязан одним из лучших моих произведений, музыкой к „Песне песней“… „Песнь песней“ лежит у меня далеко спрятанной, как нежное хрупкое воспоминание о далёкой и печальной моей любви».

…Они встретились впервые весной. И опять была весна, но уже последнего предвоенного года. Прошла четверть века – целая жизнь. Композитор шёл по главной улице столицы и шептал:

О, ты прекрасна, возлюбленная моя,

ты прекрасна…

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя,

и пятна нет на тебе.

По-прежнему сияло солнце. В дождевых каплях сверкали изумруды. Но на сердце было тяжело и тоскливо.

Там, на линии фронта. Во время Великой Отечественной войны дом писателей в Лаврушинском переулке был частично разрушен, и И. Г. Эренбург жил в гостинице «Москва». Этой привилегии он был удостоен как корреспондент газет «Правда», «Известия», «Красная Звезда», в которых почти ежедневно появлялись его статьи, передававшиеся ещё и по радио. Впечатление, которое производили эти публикации на современников, надолго оставались в их памяти, а на фронтах войны становились оружием советских солдат и офицеров; маршал И. Х. Баграмян считал их «действеннее автомата». Илья Григорьевич был зачислен «почётным красноармейцем» в 1-й танковый батальон 4-й гвардейской бригады.

В дождливый мартовский вечер 1942 года с Эренбургом встретился автор романа «Два капитана» В. А. Каверин. Встретились писатели у входа в гостиницу: Илья Григорьевич вывел погулять собаку. Пришлось его подождать. Вениамин Александрович стоял и наблюдал.

У подъезда остановилась фронтовая, закамуфлированная машина, из которой, разминаясь, вылез немолодой офицер. Взгляд его упал на сгорбленную фигуру Эренбурга, терпеливо ждавшего, пока собака закончит то, ради чего её вывели из тёплого помещения.

– Чёрт знает что! – возмутился военный! – И откуда ещё такие берутся? Просто уму непостижимо!

Понимая, что офицер говорит это не для себя, Каверин сказал:

– А вы знаете, кто это? Эренбург!

– Ну да?

– Честное слово!

– Да вы шутите!

Вениамин Александрович ещё раз подтвердил, что офицер имеет честь лицезреть спину знаменитости. И тогда он вернулся к машине, сказал что-то водителю, и, перешёптываясь, они смотрели на Эренбурга, пока он не исчез в темноте. Всё было прощено мгновенно: и до неприличия штатский, тыловой вид, и то, что кому-то, видите ли, ещё до собак дело, и старый берет, из-под которого торчали давно не стриженные седые лохмы.

Отношение к штатским во время войны отнюдь не было благожелательным. Вернувшийся к подъезду Эренбург сразу набросился на Каверина: почему он не на фронте, а отсиживается в Москве. Вениамин Александрович успокоил его, сообщив, что является военным корреспондентом «Известий» на Северном фронте и только-только приехал из Мурманска.

В номере гостиницы Каверин напомнил Илье Григорьевичу об их последней встрече в мирное время:

– Наш разговор начался с воспоминания о том, с какой непостижимой точностью Эренбург предсказал дату начала войны. 1 июня 1941 года мы вместе поехали навестить Ю. Н. Тынянова в Детское село, и на вопрос Юрия Николаевича: «Как вы думаете, когда начнётся война?» – Эренбург ответил: «Недели через три».

И вот она идёт почти год, конец её не предвидится, есть о чём подумать, и гость подытожил свои наблюдения: «На окнах, на столе, на полу, на диване лежали рукописи – Эренбург был как бы вписан в этот своеобразный пейзаж. Он похудел, был бледен, очень утомлён.

В середине разговора, не допив свой чай, он расстелил на столе большую грязную карту и стал рассматривать её с карандашом в руках, что-то прикидывая, соображая. Впечатление человека потрясённого, отдалившегося от всего случайного, неотступно думающего о том, что происходит там, на линии фронта».

Не ко времени. В писательской среде он прослыл высокой порядочностью, непримиримостью к лжи (во всех её проявлениях и оттенках) и язвительностью. Последней переполнена вся его публицистика, но мы ограничимся примером из дневниковой записи, сделанной Владимиром Сергеевичем 20 января 1982 года: «По телевидению сейчас передали, что умер на 65-м году Семён Цвигун, зам Андропова. Ну, тут понять можно. Его последний роман (как и предыдущий, впрочем) напечатали одновременно и В. Кожевников, и А. Софронов. Конечно, он из этого заключил, что замечательный писатель, – вот сердце могло не выдержать. Словом, в его смерти виноваты редакторы „Огонька“ и „Знамени“».

Без колебаний и пиетета по отношению к высоким особам Бушин изобличал их публично. 19 ноября 1985 года поднёс дулю председателю Правления Союза писателей СССР Г. М. Маркову: «Ну и дали мы в День артиллерии, залп по толстобрюхим».

«Мы» – это В. Лазарев и наш герой. Перепалка с президиумом партийного собрания произошла по поводу «изданий-переизданий» узбекских и таджикских писателей в переводах Маркова и его дочери Ольги. Человек основательный, Бушин хорошо подготовился к собранию: убийственные цифры по злоупотреблению властью секретариатом Союза писателей ошеломили рядовых его членов и заставили понервничать руководство Союза. На следующий день Бушин с внутренним удовлетворением писал: «А как толстобрюхие изворачивались, как пытались процедурными хитростями запутать нас, сбить с толку! Не удалось.

Я чувствую себя сейчас как Пётр после Полтавы».

Впрочем, что Союз писателей – Бушев брал высоты и повыше:

«М. С. Горбачёву, Н. И. Рыжкову. ЦК КПСС. 25 октября 1985 года.

Уважаемые товарищи[5].

Вы настойчиво призываете народ к свежести взгляда на вещи, к новизне подхода к проблемам жизни, к слитности слова и дела. Очень хорошо!

Но вот вам через несколько дней предстоит подписать важный документ, который явится воплощением совершенно противоположного – косности взгляда, рутинности подхода, полного разрыва слова и дела. Это – постановление ЦК КПСС и Совета министров о присуждении Государственных премий.

После того как в 1978 году председателем Комитета по премиям назначали Г. М. Маркова, из процесса присуждения премий исчезли последние остатки демократичности.

Теперь премии не присуждаются в результате обсуждения, а просто раздаются. В этом году, как и прежде, никакого обсуждения в печати не было. Дело доходит до бессмыслицы».

Далее Бушин приводил конкретные примеры этой бессмыслицы и спрашивал:

– Вам, новым руководителям, какая нужда начинать свое участие в деле премий с одобрения замшелого порядка?

Конечно, обращался Владимир Сергеевич к руководителям партии и страны для очистки совести; в изменениях к лучшему он сомневался, а потому закончил своё письмо весьма пессимистичной фразой: «Если всё остаётся по старому даже в такой области, как литература, то какие же надежды на перемены к лучшему!»

Итогом этого обращения в верха и выступления на партийном собрании стало лишение Бушина пригласительного билета на Съезд писателей РСФСР. Он проходил в Кремле (первый день, 11 декабря 1985 года) и в Колонном зале Дома Союзов (последующие дни). На открытии съезда случилось невиданное: с трибуны его делегаты прогнали аплодисментами М. Алексеева, Р. Гамзатова и Е. Исаева. По этому поводу Владимир Сергеевич писал: «Когда в Кремлёвском дворце в присутствии членов Политбюро сгоняют с трибуны увенчанных героев, то это что-нибудь значит».

Не дожидаясь разрешения этого «что-нибудь», Бушин направился в Дом Союзов и без затруднений (по членскому билету Союза писателей) попал на съезд. По пути в Колонный зал у него родились следующие строки:

Когда говорунов отпетых

С трибуны гербовой в Кремле

Сгоняют, догола раздетых,

Жить веселее на земле.

В Доме Союзов Владимир Сергеевич оставался до пяти вечера. Оттуда шёл пешком до Белорусского вокзала (то есть по улицам Охотный Ряд и Горького) и предавался воспоминаниям о прошедшем дне, который оказался насыщенным интересными встречами.

Конечно, грели душу приветствия более-менее близких людей:

– Тобой все восхищаются (А. Пистунова).

– Это сверхразум. Ты как Александр Матросов, бросаешься на амбразуру (А. Мошковский).

– Это офицерский поступок (В. Гордейчев).

«Залп» Бушина по толстобрюхим пришёлся литераторам по душе, и на второй день заседаний съезда писателей он оказался в центре внимания многих. «В суете и толчее всё же удалось поговорить или хотя бы перемолвиться словечком в кругах с Мишей Лобановым. Несколько раз говорили и в буфете, и в фойе. Много было интересного и согласного, но он пугает меня своей чрезмерной критичностью. Вот и о Твардовском говорил плохо, хотя в том, о чём говорил, был прав. Александр Трифонович писал „дура-смерть“ и т. п».

– Он никогда не думал о смерти. А как вельможно держался!

И вспомнил, что в своё время он будто бы отрёкся от отца.

Суета и толчея не помешали Бушину дважды перекинуться словечком с В. П. Астафьевым. Владимир Сергеевич похвалил его статьи в «Правде», «Литературной России» и «Литературной газете». По поводу первой (в «Правде») Виктор Петрович сказал, что Чайковский и А. Иванов ходили в отдел пропаганды ЦК к Яковлеву с возмущением, как, дескать, он пишет, что наши солдаты бежали.

В ответ Бушин рассказал сибиряку о своём выступлении 19 ноября на партийном собрании и выслушал его критику по поводу статьи «Военная пора Маркова». Времени объясняться не было. Расстались на обещании Владимира Сергеевича указать на свои доводы в отношении председателя Союза писателей в письме к Астафьеву.

С претензией на особость подошёл Анатолий Рыбаков. С обидой напомнил, что в прошлом году Владимир Сергеевич не дал ему почитать «Анти-Б.». «Да, – вспоминал Бушин, – я тогда сказал ему, что мы, дескать, незнакомы и, пожалуй, не совсем корректно с моей стороны давать незнакомому человеку неопубликованную рукопись отрицательного свойства об известном писателе. Он тогда согласился. Мы, говорю, соприкасались лишь один раз, и заочно: вы были председателем приёмной комиссии, и там было отклонено моё заявление о приёме из-за одной „телеги“. Да, говорю, я был в Доме кино, куда явился крепко выпившим, и, стоя в ложе, вступил в полемику к каким-то писателем, выступавшим с эстрады (был праздник 8 Марта).

– А это, – говорит Рыбаков, – было представлено как антисемитская выходка.

– Возможно, что писатель и был евреем, но я этого не мог знать. Мне передали, что вы тогда сказали приблизительно так: „Мы Бушина знаем, его принять надо, но вот „телега“, и потому вернём дело в секцию“.

– Да, и мне дал хороший отзыв Леонид Зорин».

Рыбаков уезжал в Венгрию. Договорились, что после его возвращения Бушин пришлёт ему просимую рукопись.

О ней же говорил с Владимиром Сергеевичем Даниил Гранин, которому «Анти-Б.» был послан летом с целью публикации в журнале «Нева». Он назвал труд Бушина огульным (с чем тот согласился), но отметил, что в нём много удивительно меткого, интересного.

– Я за публикацию таких работ, – заявил Гранин, – так как должны существовать разные мнения. Но она для журнала велика по объёму.

Конечно, Даниил лукавил, почему потребовалось полгода, чтобы сообщить автору о том, что для публикации «Анти-Б.» работу надо сократить. Не хотелось маститому писателю конфликтовать с Ю. Бондаревым, против деятельности которого на высоких литературных постах была направлена работа его однокашника по Литературному институту. Труд этот объёмен, Бушин говорил по этому поводу:

– Конечно, я родом из Ла-Манчи. Вот написал 1000 страниц, которые, по всей видимости, никто не напечатает, и ведь я знал об этом, когда писал.

Человек, взыскующий к истине, Бушин отдавал должное заслугам сокурсника по институту на поприще литературы, но без всяких скидок бичевал его как чиновника и администратора. В «Анти-Б.» много материала по обоим из этих аспектов, приведём лишь пару примеров в отношении Шолоховской премии, о которой Бондарев, будучи председателем комитета по присуждению оной, писал: «Международная Шолоховская премия уникальна тем, что она объединяет ярчайшие личности планеты в борьбе с мировым злом. Авторитет её неоспоримо высок. Её лауреатами стали крупнейшие писатели и общественные деятели…»

Да, стали! И никаких возражений против личностей этого ряда у автора «Анти-Б.» нет. «Очень хорошо! Действительно яркие личности и крупные писатели, – соглашался Бушин. – Но ты почему-то не упомянул тех, о ком сказал когда-то:

– Сегодня у нас праздник. Мы награждаем премией имени Шолохова Патриарха всея Руси Алексия Второго и выдающегося поэта всея России Валентина Сорокина.

Что ж, Юра, сегодня о патриархе умолчал? Или вспомнил, что, получив Шолоховскую премию, он вскоре, в день 70-летия Ельцина, перед лицом всего народа объявил этого предателя Владимиром святым наших дней и преподнёс ему золотую статуэтку равноапостольного князя. А почему забыт „выдающийся“, „крупнейший“ и „ярчайший“ Сорокин?»

Вопрос этот риторический, ибо Бушин сам ответил на него, связав ответ с сочинением Сорокина «Крест поэмы» (2000 г.):

– Ничего более дремучего и злобного я не читал. Сорокин поносит и советскую власть, и Отечественную войну советского народа, и множество советских писателей, но всего злобней клевещет на Шолохова. И как раз вскоре после выхода этой книги ты вручаешь ему Шолоховскую премию, лобзаешь и спешишь всех обрадовать: «Сегодня у нас праздник!» Можно ли вообразить, что Булгарина наградили премией имени Пушкина? Ты это проделал.

Литературовед Николай Федь получил премию сразу после выхода его книги «Художественные открытия Бондарева», Иван Савельев – за прямое холуйство. С «шедеврами» его беззастенчивой лести стоит познакомиться:

– Юрий Бондарев – последний из работающих ныне великих писателей.

– Он – Поэт!

– Поэтов в прозе у нас было не так уж много: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Бунин, Горький, Леонов, Шолохов, Бондарев. Я говорю о великих художниках и Творцах первого ряда.

– Бондарев – поэт интуиции; ею в высшей степени обладали Пушкин и Толстой…

– Бондарев как Пушкин…

– Бондарев как Толстой…

– Бондаревская поэзия – нестареющая красота. Тут весь Пушкин, а до него – весь Гомер.

– Юрий Васильевич – человек в высшей степени деликатный…

С последним утверждением панегириста, по-видимому, можно согласиться: только человек с гиперболической деликатностью может принимать такие притязания на свое место в сонме великих – от Гомера до Льва Толстого.

Бушин беспощаден в своей критике несправедливости, зазнайства, хамства, злоупотреблений всякого рода. Сергей Михалков говорил: «Попал Бушину на суд – адвокаты не спасут». Но он немстителен и незлобив: выдав на гора правду-матку о бывшем приятеле, считал, что это не должно отражаться на его личных отношениях с Бондаревым, и с лёгким сердцем поднёс к последнему юбилею Юрия Васильевича следующее поздравление:

Разрешите доложить

Коротко и просто:

Я большой охотник жить

Лет до девяноста.

Так писал большой поэт

Александр Твардовский,

Но куда щедрей завет

Оставил Маяковский.

Он считал, что надо жить

Лет до ста без старости,

Не болеть и не тужить,

И не знать усталости,

Да при этом чтоб росла

Бодрость год от года,

Дабы добрые дела

Делать для народа.

Так давай же, старый друг,

Жить вторым заветом,

И страну, и всех вокруг

Радуя при этом.

Хоть и старше мы с тобой

Самого Толстого,

Но куда деваться – бой!

И в бою мы снова.

В нашем взводе этот граф

Бой ведёт за души.

Да, он с нами. Тут ты прав.

Обнимаю. Бушин.

Словом, вместо сегодняшнего «ты – мне, я – тебе», ставшего законом, дедовское «ты мне друг, но истина дороже».

И небывалое бывает. Они встретились в вестибюле станции метро «Охотный Ряд» – бывшие лагерники Михаил Молостов и писатель Валентин Лавров. Последний получил широкую известность своими историческими детективами. В «Книжном обозрении» за 10 марта 1998 года сообщалось: «В фотоцентре на Гоголевском бульваре прошёл крупный аукцион рукописей и редких книг – без малого четыреста лотов. Наибольший ажиотаж вызвала вёрстка с многочисленной правкой первого полного издания Валентина Лаврова „Граф Соколов – гений сыска“».

За этот лот было заплачено 12 миллионов рублей! По слухам, расщедрился представитель одного американского университета, решивший, видимо, загодя собирать автографы русских писателей – пока они ещё здравствуют.

Бывшие страдальцы (оба были осуждены как политические) обнялись и, конечно, вспомнив прошлое, заговорили о настоящем. Молостов оказался депутатом Государственной Думы первого созыва. Это удивило писателя, твёрдо убеждённого в том, что «эти важные люди на метро не ездят; они раскатывают на роскошных иностранных марках с мигалками на крышах и специальными номерами».

На недоумевающие вопросы бывшего солагерника Молостов заявил:

– Я ведь всегда был отщепенцем, вот и отказался от авто и всяких депутатских привилегий. Призывал остальных депутатов от них отказаться. Куда там!

– Небось, на тебя твои коллеги смотрят как на сумасшедшего!

– Хуже – как на личного врага! Если бы могли, пришили бы 58-ю!

По этой статье Молостов и попал в начале шестидесятых годов в мордовские лагеря. В Омске он преподавал марксизм-ленинизм, вёл ещё переписку с несколькими друзьями – обсуждали политические проблемы, проговаривали (не в лоб, конечно) способы их решения. Во всяком случае, в приговоре говорилось: «Обдумывали возможность создания организации».

Вот чтобы у «трёх товарищей» было больше времени для обдумывания, «самый гуманный в мире суд» отправил их куда Макар телят не гонял.

Во власть Молостов пошёл, чтобы «добрые дела делать». Сетовал Лаврову:

– Поверь, в нынешней Думе с этим очень трудно. Повальное взяточничество, проталкивание чьих-то интересов.

Но, как говорится, один в поле не воин; на всех уровнях государственных структур «народные» избранники продолжают являть примеры корыстолюбия и продажности. И что хуже всего – политической. Неслучайно в последние годы СМИ бьют тревогу по поводу пятой колонны.

Прощание. Весной 1918 года молодая художница Евгения Ланг весьма решительно порвала с поэтом В. В. Маяковским. Но забыть, вычеркнуть его из своего сердца не могла. Поэтому, уезжая на следующий год за границу, она не выдержала и позвонила ему, предложив встретиться. Местом встречи Ланг назначила угол Лубянской площади, у консистории. Женщина волевая и решительная, Евгения сразу объявила о цели свидания:

– Знаешь, я уезжаю за границу, и не могла уехать всё-таки, не повидав тебя.

– Я тебя не отпущу.

– Ну, об этом поздно говорить. Я решила ехать, потому что здесь мне дороги нету. Я знаю, что нам с тобой встречаться не нужно, у тебя – Брики, ты выбор сделал. А я поеду и буду художником. Я выбрала свою профессию.

По-видимому, в сознании Маяковского ещё оставались какие-то крохи воспоминаний о недавнем увлечении; и он принялся уговаривать Ланг остаться, изрёк даже крылатую фразу, одну из тех, на которые был щедр в отношениях с женщинами:

– А что я буду делать – Москва без тебя опустеет.

Конечно, Евгения колебалась, а Владимир Владимирович поддавал жару:

– Когда я думаю, что есть какое-то будущее, я его без тебя не представляю. У меня такое впечатление, что ты всегда в моей жизни была, даже раньше, чем я тебя узнал. И что ты будешь в ней всегда.

Слова, слова, слова…

Поверить в их искренность могла только одураченная простушка. Ланг к таковым не относилась, но речениям поэта внимала долго, так как любила его, но согласиться с его «особыми» отношениями с Бриками не могла. Встреча несколько затянулась:

«Долго мы стояли на углу и разговаривали. В конце концов он опустил голову и сказал:

– Знаешь, я, пожалуй, буду спокойней, когда ты уедешь.

И тут я сказала:

– Володя, я прощаюсь по-настоящему. Если мы с тобой встретимся, а мы с тобой наверняка встретимся когда-нибудь, я не буду ни разговаривать, ни перемывать старое. Вот теперь, теперь мы прощаемся».

…Эта женщина проявила железную силу воли. Она действительно дважды случайно встречалась с Маяковским в Берлине и Париже и говорила об этих мгновениях счастья: «Я, может быть, чересчур резко поступила». Вычеркнув великого поэта из своей жизни, Евгения Ланг продолжала его любить. На закате своих дней (в восемьдесят лет) она говорила сотруднику Научной библиотеки МГУ В. Дувакину:

– Понимаете, ко мне Маяковский обратился своей самой лучшей стороной. По отношению ко мне он за все годы никогда не был груб, никогда не был невнимателен и никогда не был резок. Я эту лучшую сторону приняла. Потом я очень много слышала всего. Но я, кроме светлого и хорошего, от него ничего не видела. Потом, много позже, я поняла, что тогда на всё смотрела в розовом свете.

В. В. Маяковский

Роз не будет. Поэт Анатолий Мариенгоф, друг Сергея Есенина и Рюрика Ивнева, был щёголем. Даже в суровые годы Гражданской войны тщательно следил за ногтями рук (это при необходимости топить буржуйку!) – красил их розовым лаком; волосы на голове вызывающе разделял гвардейским (прямым) пробором; ходил в новеньких лакированных ботинках и элегантном костюме. И это на фоне потёртых френчей и галифе, облезлых шуб, вязаных фуфаек и башлыков.

К простым людям относился с плохо скрываемым презрением. «Сколько вокруг всякой мрази, – говорил он. – И только подумать, что для них мы творим и сжигаем себя в огне творчества!»

Эстетом и модником Мариенгоф оставался всю жизнь. Как-то в начале 30-х годов встретился на Театральной площади с Ивневым, приехавшим из Тбилиси на премьеру оперы Захария Палиашвили «Абессалом и Этери», либретто которой он перевёл с грузинского языка на русский. Мариенгоф же прибыл из Ленинграда для просмотра своей пьесы «Наследный принц»; её привезла на гастроли труппа одного из провинциальных театров.

Был ясный июльский день. После объятий, поцелуев и бормотаний несвязных слов Мариенгоф неожиданно сказал:

– Ты совсем не изменился. Что-нибудь принимаешь?

– Если бы было что принимать, – засмеялся бывший председатель «Общества поэтов», – это принимали бы все.

Старый приятель ничего не ответил, а посмотрев внимательно на визави, спросил:

– Красишь брови?

– Ты с ума сошёл, – воскликнул Ивнев. – Кто их красит?

– Как ты отстал от жизни! – удивился друг. – Красят теперь все – мужчины и женщины.

– Ну есть же такие, которые не красят.

– Этого не может быть, – твёрдо сказал Мариенгоф.

Ивнев знал, что в кармане пиджака приятель всегда носил маленький флакончик духов и шёлковый платок. Поэтому предложил:

– Не пожалей несколько капель своих парижских духов и проверь.

Проверил, но не поверил. Изрёк:

– Достал, значит, хорошую краску.

Ивнев так и не понял, шутит приятель или смеётся над ним. Мариенгоф отличался язвительным остроумием и ёрничал всю жизнь. Последний раз поэты виделись в 1960 году – Ивнев навестил больного друга. Мариенгоф попросил:

– Прочти свои стихи.

Ивнев прочёл. Стихотворение оканчивалось так:

Кому готовит старость длинный ряд

Высоких комнат, абажур и крик из детской,

А мне – столбов дорожных ряд

И розы мёрзлые в мертвецкой.

– Это самое оптимистическое из всех твоих стихотворений! – воскликнул больной.

– Толя, какой же это оптимизм? – ошеломлённо прошептала жена Мариенгофа.

Тот развёл руками и пояснил снисходительно:

– Как вы не понимаете! Это же оптимизм – розы. Пусть даже мёрзлые. Никаких роз в жизни и после неё у нас не будет.

Не сегодняшнюю ли Россию имел в виду поэт есенинского круга?

Две встречи. Первая из них произошла осенью 1961 года. B. C. Бушину, сотруднику журнала «Молодая гвардия», позвонил некий майор из КГБ и предложил встретиться… под навесом левой стены Большого театра. Особого желания идти на «свиданку», конечно, не было, но и отказаться нельзя – не тёща на блины приглашает. Встретились. Разговор был короткий, но весьма конкретный:

– Надеюсь на ваше содействие и помощь в случае чего.

– О чём говорить! – обнадёжил Владимир Сергеевич представителя грозной организации. – Если какой-то чрезвычайный случай, приму посильные меры.

Речь шла о плавании на теплоходе «Феликс Дзержинский» из Одессы в Египет советской туристической группы. Вполне естественно, что органы государственной безопасности были озабочены исходом этого вояжа. И что же наш блюститель общественной нравственности?

– Как только теплоход вечером отошёл от одесского причала, я сразу направился в бар и познакомился там с молодой русской парой из Франции: Олег и Марина. Он настроен очень прорусски: много рассказывал о знаменитых людях русского происхождения по всему миру. А она не помню, что говорила, но была очень мила. Прекрасно провели вечер. Обменялись адресами. На другой день, кажется в Стамбуле, они сходили. Я помог им нести вещи к трапу.

По возвращении из турне Бушин получил письмо от Марины, «очень трогательное и забавное, не шибко грамотное». Только собрался ответить – звонок и приглашение под тот же навес вдоль левой стены Большого театра. Тот же майор осведомился о впечатлении от зарубежного тура.

– Всё было прекрасно!

– А вот эта пара, с которой вы беседовали в первый вечер. Вы не завязали знакомство, не обменялись адресами?

– Нет! – твёрдо произнёс Бушин под укоризненным взглядом кербелевского Маркса[6]. Но основоположник великой утопии промолчал – тоже любил женщин.

Вторая памятная встреча произошла через сорок семь лет на Театральной площади. 9 Мая она (как и другие) становится местом сбора ветеранов Великой Отечественной войны. Постоянно бывал на ней в этот день известный журналист B. C. Бушин. Первый день Победы Владимир Сергеевич встречал в Кёнигсберге, тогда он так писал об этой эпохальной вехе в мировой истории:

«Как непривычно и странно: война кончилась. Уже с двух часов ночи почти никто не спал. И до утра была пальба изо всех видов оружия. И раненые в госпиталях ликовали. Утром у репродуктора политотдела, когда ещё раз передавали акт капитуляции, встретил С. А. Шевцова. Мы поздравили друг друга и поцеловались. Позже он пришёл к нам на митинг, читал стихи.

В День Победы я гонял на велосипеде, которых здесь множество. Радость требовала физического выражения. Днём на одном из перекрестков были танцы, танцевали генерал Гарнич[7] и сам Озеров, наш новый командарм (Фёдор Петрович, 1899–1971, два ордена Ленина и др.). Все гадают: когда будут отпускать, кого в первую очередь. В такие дни, как сегодня, лучше молчать, всё равно не выскажешь всей радости. Но не молчится!»

За восемь дней до окончания войны Бушину был присвоен чин капрала; служил он в 103-й Отдельной армейской роте воздушного наблюдения, оповещения и связи (50-я армия), пописывал стихи.

После оглашения акта о капитуляции Германии Владимир Сергеевич получил задание написать стихотворение о Сталине. Что он с удовольствием и сделал:

Если было б судьбой суждено мне

Жить до ста, даже тысячи лет,

И до тех бы времён я запомнил

Дня победы и облик, и цвет,

Слёзы счастья и скорби на лицах…

Отстояли мы волю и честь!

Залпы тысячи пушек в столице,

О Победе разнёсшие весть.

И простое сердечное слово

Поздравленья отцом сыновей

В этот день мы услышали снова,

Дети разных земель и кровей.

Его слово нас в битвы водило,

В амбразуры бросало сердца.

И его беспощадную силу

Враг сегодня узнал до конца.

…В 63-ю годовщину Великой Победы Бушин, при орденах и медалях, стоял у памятника К. Марксу и пытался увидеть в людском водовороте кого-нибудь из однополчан. Неожиданно к нему подошла супружеская пара, и женщина расцеловала Владимира Сергеевича, ввергнув 84-летнего ветерана в ступор.

Но на этом «театральная» история не закончилась. К следующей годовщине Победы незнакомка подала о себе весть по интернету: «Владимир Сергеевич, имею желание в очередной раз поцеловать вас в День Победы на Театральной». Бушин, человек внешне вспыльчивый и грубый, а внутренне отзывчивый и сострадательный, ответил через тот же интернет:

Всё помню, милая Наташа,

Весь облик ваш, всю вашу стать,

А тот поступок, смелость ваша

Мне до сих пор мешают спать.

Знавал я женщин, был в полоне

Не раз у них, но чтоб в толпе

При Марксе и при Аполлоне,

Как на лесной глухой тропе…

Я был бы лицемер, Наташа,

Восторг свой в День Победы скрыв.

Нет ничего на свете краше,

Чем женский искренний порыв.

В воспоминаниях «Я жил во времена Советов» Бушин сделал такое примечание к приведённым выше строкам: «Маркс был рядом, и Аполлон взирал с Большого театра. Не хватало только Кербеля». Не удержался и прошёлся по адресу последнего:

– Он тогда[8], женившись на лихой девчонке, кажется, ещё не был Героем Социалистического Труда, но уже был раза в три старше неё. Это не всегда хорошо. Довольно скоро он понял, что ему гораздо лучше было бы жениться не на дочери, а на матери. И маэстро без проблем сделал это.

У костра. Было начало 1918 года. Алексей Николаевич Толстой возвращался с литературного вечера у присяжного поверенного Кара-Мурзы. С ним была жена, Н. В. Крандиевская, и попутчики: писатели Б. К. Зайцев, М. А. Осоргин, А. Соболь.

Шли к Арбату. Мороз подгонял засидевшихся в гостях литераторов. Ни извозчиков, ни трамваев, ни освещения в городе не было. Ориентироваться помогали яркая луна да глубокая тропа, проложенная среди высоких сугробов. На перекрёстках улиц и переулков горели костры, у которых грелись постовые, проверявшие документы.

Возле Лубянки у одного из костров было особенно многолюдно. Высокий человек в распахнутой шубе, широко жестикулируя, читал стихи. Завидя приближавшихся писателей с дамой, приветливо закричал:

– Пролетарии, сюда! Пожалуйте греться! А, граф! – узнал он Толстого и повторил: – Прошу к пролетарскому костру, ваше сиятельство! Будьте как дома.

Приветливым великаном был уже известный поэт Владимир Маяковский. Алексей Николаевич познакомился с ним пять лет назад в «Обществе свободной эстетики». Тогда Владимир Владимирович считался больше художником, чем поэтом, хотя окружение его уже предчувствовало священный дар в будущей знаменитости. Софья Дымшиц вспоминала об этом времени:

– Очень большой и прекрасный человек стоял среди нас на Воробьёвых горах. Он был больше всех нас, художников, которые, собравшись у Лентулова, вышли на эту прогулку. Он читал стихи, которые я, признаться, не столько понимала, сколько чувствовала. Мне казалось тогда, что это не стихи, а стихия – стихия поэзии, творчества и борьбы.

Вот и на этот раз, у костра, Маяковский что-то декламировал. Потом протянул руку в сторону Толстого и торжественно произнёс:

Я слабость к титулам питаю,

И этот граф мне по нутру,

Но всех сиятельств уступаю

Его сиятельству – костру!

– Здорово! – одобрил экспромт Алексей Николаевич.

У костра оживление, смех. Толстой не отрываясь смотрел на Маяковского, видимо, любуясь им. Андрей Соболь потянул писателя за рукав:

– Плохо твоё дело, Алексей, идём-ка от греха!

Мимо Китайгородской стены писатели спустились по склону Неглинной горы к Охотному Ряду. Пустынная тишина города, древняя стена и башни слева, горы снега, скрадывавшие все звуки, безмолвие звёзд, мерцавших над головами путников, – всё создавало иллюзию ирреальности, настроение отрешённости от сегодняшнего дня.

Долго шли молча. Снег тихо поскрипывал под валенками. Неожиданно Алексей Николаевич произнёс:

– Талантливый парень этот Маяковский. Но нелепый какой-то. Громоздкий, как лошадь в комнате.

И опять тишина. Каждый думал о своём, возвращаясь в промёрзлые московские квартиры первой послереволюционной зимы.

«Так помни». Редактор Госиздата H. A. Брюханенко познакомилась с В. В. Маяковским летом 1926 года, постоянная связь с ним установилась в июне следующего. О степени их близости можно судить по следующим строкам воспоминаний Натальи Александровны «Пережитое»:

«Звал меня Маяковский большей частью очень ласково – Наталочка. Когда представлял кому-нибудь чужому, говорил: „Мой товарищ-девушка“. Иногда, хваля меня кому-нибудь из знакомых, добавлял: „Это – трудовой щенок“. Часто и мне говорил:

– Вы очень симпатичный трудовой щенок, только очень горластый щенок, – добавлял он с укором. – Ну почему вы так орёте? Я больше вас, я знаменитей вас, а хожу по улицам совершенно тихо».

Как-то Владимир Владимирович провожал товарища-девушку домой. Шли через пустую Лубянскую площадь. Наташа только что вернулась из Харькова, поездку куда Маяковский не приветствовал. Грустный и тихий, он пенял подруге:

– Вот вы ездили в Харьков, а мне это неприятно. Вы никак не можете понять, что я всё-таки лирик. Дружеские отношения проявляются в неприятностях.

Чувствуя себя несколько провинившейся, на следующий день Наташа позвонила сама:

– Когда увидимся?

– Сегодня я занят, – огорчил её Владимир Владимирович, – но завтра приду к вам, помахаю билетами, и мы пойдём в кино, потом в концерт, а потом в театр – сначала в Большой, потом поменьше, потом – в самый маленький.

На намеченные развлечения Маяковский шёл усталым и расстроенным. Отвлекая спутника от невесёлых мыслей, Наташа похвалила его статью о культурной революции, напечатанную в «Комсомольской правде».

– Вещь-то хорошая, – согласился Владимир Владимирович, – а из-за неё столько шума теперь. Луначарский написал в Агитпроп ЦК письмо с протестом. Я не думал, что про министров нельзя писать. Тем более предварительно звонил Луначарскому, и мне передали, что он на стихи не обижается. Строк шестьдесят выкинул после этого, и всё-таки…

Помолчал и добавил:

– Я считаю всё время, что я заодно с советской властью и о культурной революции написал не против, а за неё.

…По воспоминаниям «Пережитое», Наталья Брюханенко помогала Маяковскому в работе и скрашивала три последних года его жизни. Но оказывается – не только. Воспоминания её заканчиваются весьма многозначительным признанием: «Лиля Брик писала в 27-м году в Ялту Маяковскому, что „я слыхала, ты собираешься жениться, так помни, что мы все трое уже женаты…“ Это писалось обо мне».

Синонимы. В труднейшие годы становления СССР наиболее ответственные посты нового государства занимал Ф. Э. Дзержинский: председатель ВЧК-ОГПУ, председатель ВСНХ и нарком путей сообщения. То есть в годы экономической разрухи, вызванной Первой мировой и Гражданской войнами, Феликс Эдмундович восстанавливал железнодорожное движение и промышленность страны, ликвидировал саботаж этому, боролся с контрреволюцией, спекуляцией и детской беспризорностью. И на всех своих совмещаемых постах Дзержинский сделал достаточно много, чтобы вызвать ненависть тех, кто был так или иначе причастен к разрушению великого государства; именно с него началась вакханалия низвержения памятников советским государственным деятелям, писателям и учёным.

В Москве памятник Феликсу Эдмундовичу возвышался в центре площади, носившей его имя, и был снят с постамента 22 августа 1991 года. Расправа с железным Феликсом происходила в обстановке крайнего возбуждения огромной массы людей, потерявших всякое чувство реальности. Поэт Е. Евтушенко писал в своих мемуарах «Волчий паспорт»:

«В толпе неподалёку от меня судорожно дёргался истощённый истерическим комплексом неполноценности, весь искривлённый человек, захлебываясь от ненависти, видимо, ко всем знаменитым людям, которая у него фонтанировала изо рта, ноздрей и ушей:

– Пора скинуть с пьедесталов не только политических, но и литературных подхалимов, чекистов, стукачей, начиная с Пушкина! Да-да! С Пушкина, господа! Хватит идеализировать наши памятники! Кто как не Пушкин бегал к шефу жандармов Бенкендорфу, клянча, чтобы тот заступился за него перед царём?! А Горький, прославлявший Беломорканал, построенный на костях заключённых? А о Маяковском нечего и говорить – он сам был чекистом!

Вот такие взгляды на классиков отечественной литературы были внедрены всяческими „голосами“ и „народными“ доброхотами в сознание советской интеллигенции к концу существования СССР. Всё было плохо не только в стране рабочих и крестьян, но и в той России, „которую мы потеряли“. Наступило трагическое десятилетие нашей нелёгкой истории, десятилетие, которое не имеет аналогов в существовании развитых цивилизаций.

Телевидение, радио и пресса довели народ до полного оболванивания, и он не увидел трагедии в развале первого в мире социалистического государства. Но 22 августа кое-как ещё трепыхался. Из толпы выступил седой человек со сплошным рядом стальных зубов и заговорил, произнося каждое слово внятно и твёрдо:

– Всё это неправда. Пушкин ходил к шефу жандармов только для того, чтобы пробить через цензуру „Бориса Годунова“[9]. А скольких людей Горький спас во время революции… Я был заключённым на Соловках, когда туда приехал Горький. Нас помыли, постригли, приодели, дали в руки свежие газеты. В знак протеста мы перевернули газеты вверх ногами. Горький понял, что мы хотели этим сказать. Он подошёл ко мне и перевернул газету. Глаза его были полны слёз. Я уверен в том, что Горький поехал на Беломорканал, чтобы Сталин его выпустил, а за границей рассказал бы всему миру правду о лагерях. Но Сталин разгадал Горького, и его убили, да и Маяковский не палач, а жертва…

Ввязываться в полемику с бывшим зэком искривлённый человек не стал и переключился на современную ему знаменитость:

– Да это же Евтушенко! Посмотрите, это он, собственной персоной, наверно, только из Америки, такой доступный, без многочисленных жён и поклонниц, и пешком – не за рулём своего чёрного мерседеса! Как нам всем повезло! А вот вы нам скажите, дорогой наш будущий памятник, если вы на самом деле такой уж честный человек, почему вы никогда не были арестованы, а? За какие заслуги вас так берегла советская власть? Не хаживали ли вы, часом, как я слышал от некоторых ваших литературных коллег, вот в это самое гостеприимное здание?»

Хаживал. Конечно, по его уверениям, ради защиты преследуемых КГБ. Но кого убедишь в этом, особенно если ты человек с очень подмоченной репутацией – хамелеон и приспособленец. Как человек Евтушенко популярностью не пользовался. Люди чувствовали гнильцу в натуре поэта, и никто не вякнул в его защиту. Оскорблённый до глубины души Евгений Александрович безропотно удалился с «поля битвы», с грустью размышляя о несоответствии идеалов с действительностью:

«Не зная, что такое свобода, мы сражались за неё, как за нашу русскую интеллигентскую Дульсинею. Никогда не видя её лица наяву, а лишь в наших социальных снах, мы думали, что оно прекрасно. Но у свободных множество не только лиц, но и морд, и некоторые из них невыносимо отвратительны».

Словом, не та свобода оказалась в России, и с присущей ему прытью Евгений Александрович сиганул в США, где проблем со свободой (по его твёрдому убеждению) никогда не было.

Кстати. Характерна оговорка, сделанная Евтушенко в его воспоминаниях: «Ни разу не пересечься советскому писателю и КГБ было просто физически невозможно, потому что КГБ было везде». Вот так знаменитый поэт, с присущей ему «интеллигентностью», отождествил свою страну с Комитетом государственной безопасности. То есть это, по его мнению, даже не близнецы-братья, а просто одно и то же, синонимы.

Знатоки. Как-то С. А. Есенин ехал на извозчике из Политехнического музея (то есть по Новой площади). Разговорившись с хозяином этого средства передвижения, спросил, знает ли он Пушкина и Гоголя:

– А кто они такие будут, милой? – озадачился извозчик.

– Писатели. На Тверском и Пречистенском бульварах памятники им поставлены.

– А, это чугунные-то? Как же, знаем!

Сергей Александрович редко бывал один. На этот раз оказался вместе с писателем И. И. Старцевым, которому и посетовал на равнодушие современников:

– Боже, можно окаменеть от людского простодушия! Неужели, чтобы стать известным, надо превратиться в бронзу?

Две королевы. Напротив Политехнического музея с 1935 по 1998 год находился Музей Москвы (тогда – Музей истории города Москвы, а ещё раньше – Музей истории и реконструкции Москвы). Он размещался в здании церкви Иоанна Богослова под Вязом и имел несколько филиалов; нас интересует один – Английское подворье.

Оно находится на Варварке, между церквями Варвары и Максима (то есть внутри Китай-города). Это одна из немногих гражданских построек середины XVI столетия, дошедшая до нашего времени. Для размещения в ней музейной экспозиции требовалась очень серьёзная реставрация здания. Ею несколько лет занималась молодая сотрудница музея Инна Рощина, которая буквально жила этим уникальным памятником и посвятила ему стихи:

Есть Английский двор с обрубком крыльца,

С ростком тополиным на крыше.

Кто строил? Кто жил в нём?

Века. Они здесь сквозили по каменным нишам.

В распалубках залы звенели шаги,

А сильные люди, сгружая тюки,

Косяк задевали плечами,

И люстры слезились свечами.

Матросы, торговцы, послы, знахари —

Такие далёкие речи —

Любили погреться у русской печи,

Болтая на странном наречье.

Их море носило из дальней земли,

А с морем не всякий поспорит.

Строители, дел золотых мудрецы

Знавали, что мужество стоит.

И что мне до них? Почему не могу

Не думать, как жили, что пели?

Россия, тебе поверяли судьбу

В те давние годы Горсеи.

И льстили тебе, и бранили тебя,

Дивились, страшась разоряли.

А всё-таки деток родили

И язык твой учить наставляли.

Пожары – татары, поляки – война,

Опалы, лихие годины

Людины – людины – чужая страна,

Врозь веры – а беды едины.

Да, многое помнит тот аглицкий дом,

Тот – русский, за частым забором.

И. Рощина

До открытия экспозиции работа на Английском подворье была весьма далека от музейной: наблюдение за ходом реставрации этого памятника истории; координация научно-исследовательских работ по нему; подготовка всякого рода справок и документов в Госинспекцию, Управление культуры и другие организации… Общаться приходилось в основном с мужчинами, которые, отдавая должное внешним данным Инны и той настойчивости, с которой она отстаивала интересы музея, прозвали её королевой Английского двора.

И вот в октябре 1994 года Рощиной пришлось сыграть эту роль в действительности. Во время официального визита в СССР королева Великобритании Елизавета II изъявила желание осмотреть здание, с которым долгое время были связаны дипломатические и торговые отношения России и Англии. Честь приветствовать высокую гостью невольно досталась хозяйке Английского двора, и она с блеском выполнила эту задачу.

Рощина буквально очаровала старушку, и, поскольку она знала английский язык, королева отказалась от услуг переводчиков. Свершилось небывалое: невольно оттеснив официальных лиц, сопровождавших Елизавету II, Рощина целый час занимала её внимание рассказом о вверенном её попечению памятнике – его истории, ходу реставрационных работ и его будущем как музея Старый Английский двор.

Визит королевы невольно вышел за рамки официальщины, что она и подчеркнула при прощании. Все были довольны: представители Министерства культуры и Управления музеев, Моссовета – тем, что удалось скрыть огрехи реставрации; дирекция Музея истории Москвы – удачным приёмом высокой гостьи, а все вместе – явным удовлетворением королевы Британии своим неофициальным визитом.

И ещё, Елизавета не забыла об очаровательном «экскурсоводе». Где-то через месяц после посещения ею Английского подворья в Министерство иностранных дел СССР пришло официальное приглашение на имя Рощиной. Королева Великобритании звала в гости королеву Английского двора.

Замоскворечье

Б. Полянка, 20. Сегодня под этим адресом числится Детская городская клиническая больница № 20 неотложной хирургии и травматологии имени К. А. Тимирязева. Когда-то её корпуса занимала Иверская община, основанная в 1896 году. Для нас она интересна тем, что в ней почти треть жизни работала H. A. Пушкина (1871–1915), внучка поэта.

Надежда Александровна была дочерью старшего сына Александра Сергеевича. После окончания ею петербургской гимназии княгини Оболенской семья переехала в Москву. Жили в Трубниковском переулке, 14.

Училась девушка хорошо, проявляла необычайную склонность к химии, но жизнь у нее как-то не сложилась. Мы ничего не знаем о том, на что ушла её молодость. Но можно определённо сказать, что что-то случилось, что-то толкнуло энергичную, полную сил 33-летнюю женщину фактически порвать со светской жизнью.

В 1904 году Надежда Александровна пришла в Иверскую общину учиться на фельдшерских курсах, а после их окончания осталась работать сестрой милосердия. Некоторое время была испытуемой, а вскоре стала «крестовой», то есть приняла обет безбрачия и целомудрия.

Служение сестер Иверской общины являлось безвозмездным. Это было первое условие их христианского призвания. Сестры не имели права принимать какие-либо вознаграждения ни от учреждений, ни от отдельных лиц. Одеждой им служили тёмно-коричневые платья и длинные белые передники, на голове – белоснежный платок, который подвязывался под подбородком. Фартуки сестёр выделялись большими красным крестами. На шее носился крест с изображением лика Богородицы и надписью «Сердоболие».

В общине Надежда Александровна, как говорится, нашла себя. Всегда подтянутая, одетая в хорошо отутюженное платье и накрахмаленный передник, она была примером для других сестёр, проявляя высокий профессионализм, доброту и сердечность.

Через пять лет после вступления в общину Надежда Александровна стала её настоятельницей. В годы руководства ею Иверской общиной были построены здание аптеки, терапевтический и хирургический корпуса, часовня, а также перестроено одноэтажное здание 1860 года, обращённое фасадом к Малой Якиманке.

В ноябре 1909 года сестры общины приняли на себя несение ночных дежурств в убежище для больных туберкулезом. Убежище находилось в Большом Спасском переулке. В него Марфо-Мариинская обитель помещала безнадёжно больных бедных женщин. В течение года сестры ухаживали за 65 пациентками, 35 из них выздоровели. С началом Первой мировой войны в Иверской общине начали формироваться добровольческие бригады из священников, врачей и сестёр милосердия. Они развертывали полевые стационарные госпитали на фронтах Западной Украины и Бессарабии. Надежда Александровна на фронт не выезжала, обеспечивая деятельность общины в Москве. Дел хватало: формирование полноценного сестринского состава бригад, контроль за работой сестёр, хозяйственные заботы.

Длительное перенапряжение (бессонница, переживания, перегрузки) скоро сказались на здоровье настоятельницы. 15 июня 1915 года Надежды Александровны не стало. Прожила она только 43 года.

В заключение надо сказать, что в отличие от большинства старых московских зданий, истории которых новые владельцы не знают и не хотят знать, в Детской клинической больнице № 20 помнят истоки своего прошлого. И в 1996 году здесь отметили 100-летие Иверской общины. Многие сотрудники больницы интересуются историей и литературой, любят произведения A. C. Пушкина. Больница поддерживает связи с потомками гениального поэта.

Вычеркнутая страница. И. Η. Кнебель, основатель издательства, выпускавшего с конца 1890-х годов книги и альбомы по русскому изобразительному искусству родился в заштатном галицийском городке Бучач. В тринадцать лет он ушёл из дома, поссорившись с отцом. В двадцать с небольшим окончил Коммерческий институт в Вене и двинулся в Россию, охваченный фатальной страстью к искусству (коммерция, а до нее медицина не интересовали его).

В Москве Иосиф Николаевич устроился в магазин иностранной книги Девриена. Изучал русский язык, что давалось ему легко (к концу жизни знал четырнадцать иностранных языков), знакомился с русской живописью и русскими музеями. Но жил он одной мыслью – о создании издательства. Как-то во дворе будущей Третьяковской галереи «изловил» её основателя и представился как австрийский подданный, любитель русской живописи. Обрушив на Павла Михайловича свои длительные раздумья о величии (и безвестности) русского искусства, Кнебель заинтересовал его. Третьяков пригласил Иосифа Николаевича в дом для обстоятельного разговора. Там спросил:

– Каким капиталом вы располагаете?

– У меня нет денег.

– То есть как нет? Совсем нет?

– Ни копейки.

– Не понимаю вас, молодой человек. Вы, по-видимому хотите увлечь меня интересным делом. Вы хотите, чтобы я вложил деньги в издательство. А что вы сами собираетесь делать в этом издательстве? Хотя… это не может меня интересовать, весь мой капитал в мануфактурной фабрике, а живопись я просто люблю, я коллекционер, трачу на нее деньги и не собираюсь ничего на ней наживать.

– Вы меня не поняли, – с отчаянием сказал Иосиф Николаевич, – я хочу издавать вашу коллекцию!

– Молодой человек, вы понимаете, что вы говорите? Как же вы будете издавать без денег? Как бы мало я ни разбирался в издательском деле, но ведь всякому ясно, что на это нужны бумага, печать, фотография…

И тут Кнебель рассказал о своем плане: он брался уговорить специалистов-фотографов сделать снимки в долг; он уговорит типографию дать бумагу и напечатать издание. Долги будут уплачены после продажи продукции. Издание, он гарантирует это, будет иметь оглушительный успех. Вся прибыль пойдёт владельцу картин.

Третьяков, который редко смеялся, расхохотался:

– А себе вы сколько оставите?

– Ничего, но зато я хочу получить полностью прибыль со второго издания.

– Знаете, молодой человек, – став сразу серьезным, сказал Третьяков, – вы или сумасшедший, или очень талантливый человек. Я скорее склонен думать, что вы сумасшедший. Я ничем не рискую. Я дам вам разрешение фотографировать картины своей галереи, но имейте в виду: никогда и ни при каких условиях не просите у меня денег.

– Мне ваши деньги не нужны, – уверенно заявил Кнебель, – и не я от вас, а вы от меня через год получите очень много денег.

Так и случилось. Без средств, при наличии лишь огромной энергии и неуёмной всепоглощающей любви к искусству и книге Кнебель создал первое в России издательство, которое в течение нескольких десятилетий пропагандировало богатства русского искусства. Оно находилось на Петровских линиях и немало содействовало развитию эстетического вкуса русской интеллигенции.

Кнебель издал альбомы гравюр и репродукций Айвазовского, Верещагина, Маковского, Орловского, Перова, Федотова, альбомы русских писателей и композиторов, пятитомную «Историю русского искусства» И. Грабаря. Он много сделал для высококачественного издания детской литературы. К оформлению детских книг привлекались Билибин, Нарбут, Серов и другие замечательные мастера. Издавались разнообразные пособия для школы. «Наглядность – основа обучения», – считал Иосиф Николаевич и издавал таблицы по истории, географии, астрономии, этнографии, зоологии и пр. Над пособиями работали художники Бенуа, Билибин, Добужинский, Кардовский, Лансере, Нестеров, Рерих, Серов.

После Октябрьской революции просветительская деятельность Кнебеля привлекла внимание Ленина, и его вызвали в Кремль.

– Здравствуйте, Иосиф Николаевич, – приветствовал Кнебеля председатель Совнаркома, – ну как, саботировать или работать?

– Работать, – без малейшего колебания ответил «буржуй».

– Я так и думал, – одобрил Ленин ответ. – Чудесно. А теперь, не теряя ни одной минуты, организуйте национализацию своего издательства. Нужна точнейшая опись всего имущества, издательского и типографского. В ближайшее время я вызову вас на заседание по организации Госиздата, и пояснил: – Самый крупный издатель-капиталист не может позволить себе такого размаха, такого тиража изданий, какие наметили мы – социалистическое государство.

Здесь нет никакого Алёши. В 1935 году у артиста Б. Н. Ливанова, будущего пятикратного лауреата Сталинских премий, родился сын. Борис Николаевич хотел назвать его Алёшей в честь писателя А. Н. Толстого, с которым очень дружил. Но не назвал – помешал досадный случай.

Как-то драматург Константин Тренёв устроил у себя на квартире званый вечер, на котором были оба приятеля. Толстой незадолго до этого представил в Художественный театр пьесу «Чёртов мост». Станиславский и Немирович-Данченко отклонили её.

Было обидно. А тут ещё раздражающий фактор – хозяин вечера, пьеса которого, «Любовь Яровая», с успехом шла на сцене Художественного. И Алексей Николаевич начал за столом громко сетовать на театр и договорился до того, что МХАТ кончается, изжил себя.

Тренёв забеспокоился и попросил Ливанова угомонить друга. Борис Николаевич поднялся с бокалом в руке и повёл речь о том, что Толстой (он назвал его Алёшей) гениальный писатель, но основатели Художественного театра – хозяева в нём и у них свои художественные принципы, которые мы не всегда понимаем. Тут писатель резко оборвал друга:

– Здесь нет для вас никакого Алёши. Вы обращаетесь к депутату Верховного Совета, члену Правления Союза писателей СССР Алексею Николаевичу Толстому.

Ливанов побледнел, но поправился:

– Товарищ депутат Верховного Совета, член Правления Союза писателей СССР Алексей Николаевич Толстой! К вам обращается народный артист РСФСР Борис Ливанов и хочет вам сказать, что ваша пьеса, – выдержав паузу, закончил: – дерьмо!

И друзья бросились друг на друга. Драка была нешуточной – участники званого ужина с трудом растащили вошедших в азарт не последних представителей отечественной культуры.

Небожитель. Драматург А. К. Гладков всю свою жизнь вёл дневник, в котором скрупулёзно фиксировал всё, что считал интересным в своей жизни. А интересовали его в первую очередь театр и литература. 11 ноября 1944 года Александр Константинович встретил на Пятницкой улице Б. Л. Пастернака. Борис Леонидович шёл к себе, то есть в Лаврушинский переулок. Гладков круто развернулся и последовал за поэтом. У дома 17 они остановились и проговорили около получаса. Пастернак сказал, что закончил перевод трагедии «Отелло».

– Не хотите ли вы перевести всего Шекспира? – пошутил Александр Константинович. Пастернак только махнул рукой и стал заверять собеседника, что больше не возьмет переводов. Гладков спросил о поэме «Зарево», отрывок из которой был опубликован 16 октября прошлого года в газете «Правда». И тут у Бориса Леонидовича было неладно: читал поэму A. A. Фадееву, и тот отсоветовал её продолжать.

– Он помолчал, усмехнулся и добавил, что у него на выходе две книги и пока не стоит рисковать их судьбой.

То есть содержание поэмы было таково, что, по мнению председателя Союза писателей, могло вызвать негативную реакцию и повлиять на издание других произведений поэта. А в 1943–1944 годах печатался он довольно активно: «Зарево» в «Правде», «Смерть сапёра», «Преследование», «Летний день», «Неоглядность» – в «Красной звезде», «Зима начинается» – в «Литературе и искусстве». Вышел отдельным изданием перевод «Ромео и Джульетты». Готовились к публикации книги «Земной простор» и сборник избранных стихотворений.

То есть рисковать всем этим ради ещё не написанной поэмы смысла не было. Но отказ от выношенного сюжета и насилие над собой угнетали. Настроение у Пастернака было неважное, и это нашло отражение в его послании поэту А. Е. Кручёных:

Я превращаюсь в старика,

А ты день ото дня все краше.

О боже, как мне далека

Наигранная бодрость ваша!

Но я не прав со всех сторон.

Упрёк тебе необоснован:

Как я, ты роком пощажён:

Тем, что судьбой не избалован.

И близкий правилам моим,

Как всё, что есть на самом деле,

Давай-ка орден учредим

Правдивой жизни в чёрном теле!

«Правда жизни!» – звучит, конечно, красиво, но где, когда, в каком царстве-государстве была эта правда? Оба понимали, что это химера, и перешли к конкретным вопросам текущей жизни:

– Говорили о разных злобах дня: о переизбрании Рузвельта в четвертый раз президентом, о боях под Будапештом, о замене в Малом театре Судакова Провом Садовским после разгромной статьи в «Правде», о постановке толстовского «Грозного».

– Вот видите, как мне не везёт, – с грустью заметил Борис Леонидович. – Судаков собирался ставить весной «Ромео и Джульетту»[10].

К «злобам дня» Гладков отнёс выход книги Шкловского «Встречи». Писатель встречался со многими знаменитостями, но не все прошли цензуру военного времени. Из книги исключили очерки о писателе М. М. Зощенко, композиторе Д. Д. Шостаковиче и изобретателе Костикове. Собеседники пришли к одному выводу: книгу изуродовали, от неё остались рожки да ножки. Беседу у подъезда дома № 17 завершили обсуждением слуха о том, что в правительстве решен вопрос о вступлении СССР в войну с Японией.

Подводя итоги очередной встречи с обожаемым им поэтом, Гладков записал в тот же день: «На этот раз Б. Л. меньше, чем когда бы то ни было, показался мне отрешённым от окружающей жизни, и я даже пошутил, что он не оправдывает репутации небожителя. Он рассеянно улыбнулся».

Московские дворы. В январе 1947 года Андрей Вознесенский, ученик шестого класса 554-й школы, познакомился с Б. Л. Пастернаком. Чем-то он понравился известному поэту, и на долгие годы между ними установились дружеские отношения. Борис Леонидович довольно часто звонил Андрею (иногда несколько раз в неделю), приглашал его к себе, ходил с ним в театр и другие учреждения культуры. Невольно Пастернак стал наставником и воспитателем своего юного подопечного. «Мы шли с ним, – вспоминал Вознесенский, – от Дома учёных через Лебяжий по мосту к Лаврушинскому. Шёл ледоход. Он говорил всю дорогу о Толстом, об уходе[11], о чеховских мальчиках, о случайности и предопределённости жизни[12]. Его шуба была распахнута, сбилась на бок его серая каракулевая шапка-пирожок; он шёл легкой летящей походкой опытного ходока, распахнутый, как март в его стихотворении, как Москва вокруг. В воздухе была тёплая слабость снега, предвкушение перемен.

Как не в своём рассудке,

Как дети ослушанья…

Прохожие, оборачиваясь, принимали его за пьяного.

– Надо терять, – говорил он. – Надо терять, чтобы в жизни был вакуум. У меня только треть сделанного сохранилась. Остальное погибло при переездах. Жалеть не надо…»

Тут Андрей сказал, что в записях Блока есть место о том, что надо терять. Эту запись он сделал в связи со сгоревшей в Шахматове библиотекой.

– Разве? – удивился Борис Леонидович. – Я и не знал. Значит, я прав вдвойне.

Сокращая путь, они шли проходными дворами. У подъездов на солнышке дремали старушки, рядом сидели кошки. После ночных трудов отдыхали блатные, провожавшие странную пару затуманенными глазами. Вспоминая эту картину, Вознесенский с ностальгией писал в воспоминаниях «Волчий билет»:

«О эти дворы Замоскворечья! О мир сумерек, трамвайных подножек, буферов, игральных жосточек, майских жуков. Стук консервных банок, которые мы гоняли вместо мяча, сливался с визгом „Рио-Риты“ из окон и стертой, соскальзывающей лещенковской „Муркой“, записанной на рентгенокостях.

4-й Щипковский переулок! Двор был котлом, общиной, судилищем, голодным и справедливым. Мы были мелюзгой двора, огольцами, хранителями его тайн, законов, его великого фольклора. О эти дворы Замоскворечья послевоенной поры!

Где вы теперь, кумиры нашего двора – Фикса, Волыдя, Шка, небрежные рыцари малокозырок? Увы, увы.» – с ностальгией говорит поэт.

К счастью, у подростка было увлечение – рано начал писать стихи. В четырнадцать лет у него уже была их целая тетрадь, и он недолго думая отослал её «соседу» – Б. Л. Пастернаку. Оба жили в Замоскворечье: Борис Леонидович – в Лаврушинском переулке, 17, Андрей – в 4-м Щипковском переулке. Пастернак что-то почувствовал в юном стихотворце и позвонил, а затем и пришёл (!) к нему. С этого дня началась их дружба.

«Он не любил, когда ему звонили, – говорил Вознесенский, – звонил сам, иногда по нескольку раз на неделе. Потом были тягостные перерывы. Никогда не рекомендовался моим опешившим домашним по имени-отчеству, всегда по фамилии. Говорил он взахлёб, безоглядно. Потом на всём скаку внезапно обрывал разговоры. Никогда не жаловался, какие бы тучи его ни омрачали.

– Художник, – говорил он, – по сути своей оптимистичен. Оптимистична сущность творчества. Даже когда пишешь вещи трагические, ты должен писать сильно, а уныние и размазня не рождают произведения силы».

– Ставил ли он мне голос? – задавался вопросом Андрей Андреевич и так отвечал на него: – Он просто говорил, что ему нравится и почему.

Борис Леонидович иногда приглашал подростка в гости, когда у него бывали знаменитости того времени: A. A. Ахматова, И. Л. Андроников, А. Н. Вертинский, В. Б. Ливанов, Г. Г. Нейгауз, Р. Н. Симонов, К. А. Федин… Андрей жадно впитывал все разговоры, которые велись за столом. Тут было чему поучиться и что перенять.

В январе 1947 года Пастернак подарил Андрею первую свою книгу. «„Надпись“[13] эта, – писал Вознесенский, – была для меня самым щедрым подарком судьбы».

С переездом Пастернака в Переделкино встречи с ним проходили на природе – в парках и на бульварах. 18 августа 1953 года в скверике у Третьяковской галереи Борис Леонидович говорил много и сумбурно:

– Вы знаете, я в Переделкине рано – весна ранняя бурная странная – деревья ещё не имеют листьев, а уже расцвели – соловьи начали – это кажется банально – но мне захотелось как-то по-своему об этом рассказать – и вот несколько набросков – правда, это ещё слишком сухо – как карандашом твёрдым – но потом надо переписать заново – и Гёте – было в «Фаусте» несколько мест таких непонятных мне, склерозных – идёт, идёт кровь, потом деревенеет – закупорка – кх-кх – и оборвётся – таких мест восемь в «Фаусте» – и вдруг летом всё открылось – единым потоком – как раньше, когда «Сестра моя – жизнь», «Второе рождение», «Охранная грамота» – ночью вставал – ощущение силы, даже здоровый никогда бы не поверил, что можно так работать, – пошли стихи – правда, Марина Казимировна говорит, что нельзя после инфаркта – а другие говорят, это как лекарство – ну вы не волнуйтесь – я вам почитаю – слушайте.

И прочитал стихотворения «Белая ночь», «Август», «Сказка». Немного помолчав, заговорил о переводах:

– Мне мысль пришла: может быть, в переводе Пастернак лучше звучит – второстепенное уничтожается переводом – «Сестра моя – жизнь» первый крик – вдруг как будто сорвало крышу – заговорили камни – вещи приобрели символичность – тогда не все понимали сущность этих стихов – теперь вещи называются своими именами – так вот о переводах – раньше, когда я писал и были у меня сложные рифмы и ритмика, переводы не удавались – они были плохие – в переводах не нужна сила форм – лёгкость нужна – чтобы донести смысл – содержание – почему слабым считался перевод Холодковского – потому что привыкли, что этой формой писались плохие и переводные и оригинальные вещи – мой перевод естественный – как прекрасно издан «Фауст» – обычно книги кричат – я клей! – я бумага! – я нитка! – а здесь всё идеально – прекрасные иллюстрации Гончарова – вам её подарю – надпись уже готова.

Вознесенский уже был студентом. Борис Леонидович говорил с ним как с состоявшейся личностью. Прочитав очередную тетрадь его стихов, заявил:

– Здесь есть раскованность и образность, но они по эту сторону грани, если бы они был моими, я бы включил их в свой сборник[14].

…Размышляя в зрелые годы о причине привязанности великого поэта к нему, Вознесенский задавался вопросом: «Почему он откликнулся мне?»

И так отвечал на него:

– Он был одинок в те годы, отвержен, изнемог от травли, ему хотелось вырваться из круга – и всё же не только это. Может быть, он любил во мне себя, прибежавшего школьником к Скрябину? Его тянуло к детству. Зов детства не прекращался в нём.

На наш взгляд, тяга Бориса Леонидовича к Вознесенскому – подростку, юноше, молодому человеку объясняется во многом, как говорили раньше, и неким родством их душ.

Это очень заметно по дружественной надписи, сделанной Пастернаком на издании поэмы Гёте «Фауст», переведённой им:

«2 января 1957 года, на память о нашей встрече у нас дома 1 января.

Андрюша, то, что Вы так одарены и тонки, то, что Ваше понимание вековой преемственности счастья, называемой искусством, Ваши мысли, Ваши вкусы, Ваши движения и пожелания так часто совпадают с моими, – большая радость и поддержка мне. Верю в Вас, в Ваше будущее. Обнимаю Вас – Ваш Б. Пастернак».

Мечта поэта. В августе 1954 года в города европейской части СССР хлынул поток реабилитированных, возвращавшихся из-за Зауралья в свои пенаты. Среди них был и драматург А. К. Гладков, отсидевший шесть лет за чтение «не той» литературы. Первым, кого он встретил в Москве, был Б. Л. Пастернак. Произошло это в Лаврушинском переулке. Александр Константинович вспоминал:

– Уже слышал, что вернулись, – сказал Борис Леонидович, не понижая голоса и не обращая внимания на окружающих. – А я вот не исправился…

Фонетически это прозвучало по-пастернаковски: «А я воот не исправился…» Я обрадовался этим знакомым протяжным гласным как чему-то родному, утерянному и вновь обретенному. А семантически[15] здесь подразумевалось то, что я, освобождённый из «исправительно-трудовых лагерей», предположительно «исправился», а он, Пастернак, за это время проделал «противоположный путь».

Гладков обрадовал Бориса Леонидовича сообщением о том, что уже читал его стихи из романа «Доктор Живаго», опубликованные в журнале «Знамя». Поведал и о том, что всё время заключения возил с собой однотомник поэта; и читал его стихи по утрам, первым просыпаясь в бараке, а если ему мешало что-то сделать это, чувствовал себя весь день как будто не умывался.

– О, если бы я знал это тогда, в те тёмные годы! Мне легче было бы от одной мысли, что я тоже там… – воскликнул Пастернак и заговорил о возобновлении Центральным театром Советской Армии постановки пьесы «Давным-давно»:

– Вот видите, я оказался хорошим пророком. Сколько перемен во всём, и в наших судьбах тоже, а ваша девушка-гусар всё ещё скачет по сценам, – и грустно добавил: – А мне не повезло в театре.

– Зато вам повезло в другом, ведь после постановки в Художественном театре вашего перевода «Марии Стюарт» родилась «Вакханалия».

Борис Леонидович улыбнулся:

– А вы её уже знаете? И, конечно, заметили, что она написана наперекор всему, что я писал перед этим и после?

Гладков поспешил тут же высказать мнение о новом произведении мастера:

– Это большое и сложное по содержанию стихотворение, вернее, маленькая поэма, кажется, написанная одним дыханием, в один присест, залпом.

Пастернак был доволен замечанием младшего коллеги и дал некоторые пояснения по созданию «Вакханалии»:

– Это хорошо, если так чувствуется, но не совсем верно. Я написал это почти в два приема, как пишу большую часть своих стихотворений. Но вы правы, оно было неожиданным для меня самого. Это прилив того, что обычно называют вдохновением. Знаете, бывает так: всю зиму в чулане стояла закупоренная бутылка с наливкой. Она простояла бы ещё долго, но вы нечаянно дотронулись до нее – и пробка вдруг вылетела. Эти стихи – моя вылетевшая пробка. Они удивили меня самого, но для меня ещё большая неожиданность, что они многим так нравятся.

…Среди рукописей Б. Л. Пастернака, оставшихся после его смерти, было найдено начало большой пьесы о крепостной актрисе, которую он писал в свои последние годы, так и не расставшись с мечтой о завоевании театра.

Душа поэта. В воспоминаниях о Юрии Карловиче Олеше драматург А. К. Гладков писал: «В начале мая 1958 года я стоял с Ю. К. у дома в Лаврушинском, где он жил. Он показал на одно дерево, самое нежное из всех, покрытое светло-зелёной, словно пуховой, листвой.

– Сморите! Смотрите на него! Ведь оно больше никогда таким не будет. Оно завтра уже будет другим. Надо на него смотреть. Может, я больше этого не увижу. Могу не дожить до будущей весны».

Долго находиться на одном месте Олеша не любил, и вскоре собеседники оказались довольно далеко от места встречи:

– Мы стояли на Москворецком мосту. Юрий Карлович привёл меня сюда, чтобы показать место, с которого лучше всего смотреть на Кремль.

Полюбовались древней цитаделью власти и двинулись дальше. Обошли Красную площадь. Говорили о литературе.

Олеша в это время работал над книгой «Слова, слова, слова…». Гладкову это название не нравилось, и он решился указать Юрию Карловичу на интонацию скептицизма, звучащую в этой фразе. Олеша энергично запротестовал. Он заявил, что слышит эту фразу иначе, что в ней для него – величайшее уважение к «словам», что для Гамлета, как и для поэта, «слова» – самое дорогое. И что книга его будет как раз о том, как дорого стоят слова.

– Как я постарел! – сетовал писатель. – Как страшно я постарел за эти последние несколько месяцев! Что со мной будет? Какая мука! Боже мой, какая мука! Доходило до того, что я писал в день не больше одной фразы. Одна фраза, которая преследовала меня именно тем, что она – только одна, что она короткая, но она родилась не в творческих, а в физических муках.

Целью последней книги Олеша ставил воссоздание своей жизни, но не в её хронологической и событийной последовательности.

– Хочется до безумия восстановить её чувственно, – говорил он. – То есть запечатлеть восприятие жизни не разумом, а чувствами, во всех оттенках и нюансах человеческих эмоций.

Олеша не был уверен, что закончит книгу: мешала работа над сценарием по повести «Три толстяка», принёсшей ему славу. Гладков советовал отказаться от сценария, Юрий Карлович не соглашался:

– Ничего не поделаешь, я уже взял аванс. Нужно писать. Да. Так надо!.. Так надо!.. – и бодрился: – Нет, всё будет хорошо. Правда? Я так думаю… Всё будет хорошо! Да?

…Свою последнюю книгу Олеша закончил. Вышла она под названием «Ни дня без строчки». Её издания Юрий Карлович не дождался. Его собеседнику повезло больше: и читал книгу, и писал о ней. Вот эти вдохновенные строки: «Истинный, а не внешний сюжет книги – это история восстановления разбитого на мелкие осколки того мира художественных впечатлений, наблюдений, образов и красок, который, в сущности, и есть единственное достояние каждого художника. Это книга собирания потерявшей себя души поэта».

Звонок с Лаврушинского. Неутомимый и страстный исследователь творчества М. Ю. Лермонтова И. Л. Андроников готовился к 150-летней годовщине со дня рождения великого поэта. Зная о том, что все мысли Ираклия Луарсабовича на данный момент настроены на юбилейные торжества, великая шутница, детская писательница Агния Барто, решила разыграть его. Позвонив Андроникову на дом, она старушечьим голосом начала свою игру:

– Извините, пожалуйста, за беспокойство… Я… старая пенсионерка… Не можете ли вы помочь мне… улучшить мое жилищное положение. В связи с юбилеем… Михаила Юрьевича Лермонтова… Я его родственница.

– Родственница? – воскликнул Андроников. – По какой линии?

– По линии тёти.

– А какое колено?

– Четвёртое, – говорит Барто наугад.

– Вы не ошибаетесь?

– У меня есть доказательства.

– Скажите, а нет ли у вас писем Лермонтова?

– Письма есть, – медленно тянет слова «родственница» поэта, – маленькая стопочка и стихи там небольшие… В сундуке.

– Разрешите, я сейчас к вам приеду? – взволнованно говорит Андроников.

– Сейчас поздно… десятый час… Мы с сестрой рано ложимся, сестра ещё старше меня.

– Тогда завтра с утра я у вас буду.

– Знаете… нас с сестрой завтра утром повезут в баню. Вы после двух, пожалуйста.

– Спасибо, буду после двух, – нехотя соглашается Андроников. – Только до моего прихода вы никому не звоните.

– Зачем же? – успокаивает его Агния Львовна. – Запишите адрес: Лаврушинский переулок, 17.

В ажитации от небывалой удачи Ираклий Луарсабович не отреагировал на названный ему адрес и спросил, как имя-отчество звонящей. Барто назвала себя. Последовала длительная пауза, а затем:

– Это жестоко!

Но через мгновение уже смех и оценка розыгрыша:

– Как я попался! Нет, это грандиозно!

А. Барто

По мнению Барто, хорошо знавшей Андроникова, он был проницательным и далеко не наивным человеком, но в то же время доверчивым. Агния Львовна не раз вводила его в заблуждение и даже завела «летопись» розыгрышей. Об успехах Барто на этом поприще прослышали даже за рубежом. Как-то в Париже на заседании Международного жюри незнакомый француз сказал ей:

– Мы всё про вас знаем! Вы пишете стихи, ищете по радио детей и родных, разлучённых войной, и разыгрываете Ираклия Андроникова.

Последние встречи. Писательница Н. И. Ильина за одиннадцать лет своего знакомства с A. A. Ахматовой довольно часто встречалась с ней. Однажды Анна Андреевна поведала своей поклоннице о двух встречах с М. И. Цветаевой, которые произошли в июне 1941 года. Инициатива исходила от Марины Ивановны, которая дала свой телефон Б. Л. Пастернаку для передачи Ахматовой. Анна Андреевна рассказывала:

«Звоню. Прошу позвать ее. Слышу „Да“.

– Говорит Ахматова.

– Слушаю.

Я удивилась. Ведь она же хотела меня видеть? Но говорю:

– Как мы сделаем? Мне к вам прийти или вы ко мне придёте?

– Лучше я к вам приду.

– Тогда я позову сейчас нормального человека, чтобы он объяснил, как до нас добраться.

– А нормальный человек сможет объяснить ненормальному?

Пришла на другой день в двенадцать дня, а ушла в час ночи. Сидели в этой маленькой комнате. Сердобольные Ардовы нам еду какую-то присылали. О чём говорили? Не верю, что можно многие годы точно помнить, о чём люди говорили, не верю, когда по памяти восстанавливают. Помню, что она спросила меня:

– Как вы могли написать: „Отними и ребенка, и друга, и таинственный песенный дар…“? Разве вы не знаете, что в стихах всё сбывается?

– А как вы могли написать поэму „Молодец“? – возразила Анна Андреевна.

– Но ведь это я не о себе!

– А разве вы не знаете, что в стихах – всё о себе?

На другой день в семь утра (Цветаева вставала по парижской привычке рано) позвонила по телефону, что снова хочет меня видеть. В тот вечер я была занята, собиралась к Николаю Ивановичу Харджиеву в Марьину рощу. Марина сказала:

– Я приеду туда.

Пришла. Подарила „Поэму воздуха“, которую за ночь переписала своей рукой. Вещь сложная, кризисная. Вышли от Харджиева вместе. Она предупредила меня, что не может ездить ни в автобусах, ни в троллейбусах. Только в трамвае. Или уж пешком.

Я шла в Театр Красной Армии, где в тот вечер играла Нина Ольшевская[16]. Вечер был удивительно светлый. У театра мы расстались. Вот и вся была у меня Марина».

К рассказу Ахматовой надо, по-видимому, добавить, что в первый день встречи с Мариной Ивановной они не только разговаривали тринадцать часов.

За эти часы Цветаева прочитала ей и Ардовым «Повесть о Сонечке» и ряд стихотворений. Наверняка проходил обмен мнений об услышанном. Неслучайно же ночью Марина Ивановна переписывала для Ахматовой другую свою поэму.

…Две встречи великих поэтесс случились ровно за две недели до начала Великой Отечественной войны. А ровно через семьдесят дней после этой роковой даты Цветаева ушла из жизни. В «Комаровских набросках» Ахматова помянула свою собеседницу:

И отступилась я здесь от всего,

От земного всякого блага.

Духом, хранителем «места сего»

Стала лесная коряга.

Все мы немного у жизни в гостях,

Жить – это только привычка.

Чудится мне на воздушных путях

Двух голосов перекличка.

Двух? А ещё у восточной стены,

В зарослях крепкой малины,

Тёмная, свежая ветвь бузины…

Это – письмо от Марины.

Сквер Лаврентия Павловича. Когда Анна Андреевна Ахматова бывала в Москве, она останавливалась на Большой Ордынке, 17, у Ардовых. Из окна комнаты, где жила поэтесса, был виден крест колокольни церкви Климента Папы Римского.

Этот дом нравился Ахматовой своей суетой, криками, телефонными звонками, остротами и детскими пелёнками. Анна Андреевна любила вечную толчею в доме и называла скопище его гостей «станицей Ахматовой».

Сюда приходили многие. В числе нередких посетителей дома бывала и Фаина Георгиевна Раневская. Отношения между женщинами были довольно близкими. Нередко они секретничали. Современник вспоминал:

– Анна Андреевна рассказывала домашним, что, когда она хотела поделиться с Раневской чем-то особенно закрытым, они шли к каналу, где в начале Ордынки был небольшой сквер. Там они могли спокойно говорить о своих делах, не боясь того, что их подслушивает КГБ. И они назвали этот скверик «Сквер Лаврентия Павловича».

Тоже гений. Священник М. В. Ардов, вспоминая свое детство, писал: «Я иду замоскворецким переулком, а навстречу мне движется величественная и несколько отстранённая от уличной суеты фигура. Это Пастернак. Мне всегда казалось, что он движется как бы на вершок от земли.

– Здравствуйте, Борис Леонидович.

– А-а-а, – он некоторое время узнаёт меня, как бы спускается с неба на землю. – А-а-а… Здравствуйте, здравствуйте… Что дома? Как Анна Андреевна? Как мама? Кланяйтесь, кланяйтесь им от меня!»

Гуляя по переулкам Замоскворечья, Пастернак нередко наведывался к Ардовым. Там часто и подолгу останавливалась A. A. Ахматова. О своих визитах поэт обычно договаривался с ней заранее: «В столовой раздаётся телефонный звонок, и я (М. Ардов) слышу голос Пастернака:

– Анна Андреевна думает, что я приду через сорок минут, а я приду через сорок пять…»

Однажды он позвонил на другой день и сказал:

– Вы знаете, Анна Андреевна, мне кажется, что вчера я слишком мало смеялся анекдотам Виктора Ефимовича.

В. Е. Ардов был известным фельетонистом и величайшим рассказчиком. Как-то прочитав одну из его книг, Пастернак с некоторой долей укоризны заметил:

– Вы знаете, мне очень понравилось. Я думаю, вы могли бы в гораздо большей степени навязать себя эпохе.

Сын В. Е. Ардова упивался разговорами блестящего окружения отца, кое-что записывал для памяти: «Как-то после очередного звонка[17] мы с Ахматовой заговорили о великих русских поэтах XX века. Она вдруг указала мне рукой на телефон и произнесла:

– Этот сумасшедший старик тоже гений».

Беседы с Ахматовой были для Пастернака некой отдушиной. Поэтому визиты на Ордынку, 17, часто бывали спонтанными.

«Иногда Борис Леонидович приходил к нам как-то странно одетый. На нём бывала поношенная кофта явно домашнего вида. Мы удивлялись этому, но Анна Андреевна со свойственной ей проницательностью объясняла:

– Всё очень просто. Он не говорит жене, что идёт сюда, а объявляет, что хочет пройтись».

Ахматова хорошо знала не только творчество своего великого современника, но и его жизнь. В своих поездках по Москве указывала Михаилу Ардову на дома, связанные с Борисом Леонидовичем. Самым пастернаковским местом в столице считался ВХУТЕМАС (Мясницкая, 21). И однажды, кивнув в сторону статуи A. C. Грибоедова за станцией метро «Тургеневская», сказала:

– Здесь мог бы стоять памятник Пастернаку.

Она мне читает! Лето 1955 года Анна Андреевна провела в столице. В день своего рождения (23 июня) посетила A. A. Реформатского и его молодую супругу Н. И. Ильину. Александр Александрович был крупным лингвистом и, как знаток малейших нюансов русского языка, очень интересовал Ахматову. Супруга учёного была страстной поклонницей поэтессы и при всякой возможности старалась держаться рядом, о чём и поведала в воспоминаниях «Дороги и судьбы».

«Я часто видела Ахматову, однако всё ещё ощущала скованность в её присутствии. Помню тёплый летний вечер, мы с ней сидели в сквере на Ордынке, куда Анна Андреевна ходила иногда подышать воздухом, больше молчали, чем говорили. Затем я проводила Ахматову до дверей её квартиры. Хотела проститься.

– Зайдите, посидите со мной немного, – предложила Анна Андреевна.

В квартире тихо, кажется, кроме домработницы, нам отворившей, дома не было никого. В своей похожей на шкаф комнатушке Ахматова села не на кровать, как обычно, а к столу. Я – на стул около. Она надела очки, положила перед собой какие-то листочки. „Я вам сейчас почитаю“. И стала читать вступление к „Поэме без героя“:

Из года сорокового,

Как с башни, на всё гляжу.

Как будто прощаюсь снова

С тем, с чем давно простилась,

Как будто перекрестилась

И под тёмные своды схожу.

Впервые я слышала те мерные, торжественные интонации, с которыми Ахматова читала стихи. И строки эти слышала впервые. Я глядела на её прекрасный профиль, на крупную седую голову, радовалась, даже тщеславилась (она мне читает!), но плохо воспринимала то, что слушала. Это позже я оценила „Поэму без героя“, а тогда мне, видимо, мешали суетные, отвлекавшие меня мысли…»

На Ордынку. Как-то в феврале 1957 года A. A. Ахматова гостила у одной из своих почитательниц – Н. И. Ильиной. Наталья Иосифовна жила тогда на улице Щусева (теперь это Б. Лёвшинский переулок). Встреча с великой поэтессой была обговорена заранее, и к Ильиной пришла ещё её подруга – Т. С. Айзенман.

Погода в тот день не радовала, но за стенами старого дома было тепло и уютно. В застолье разговорились. Анна Андреевна читала свои стихи:

… А не ставший моей могилой,

Ты, крамольный, опасный, милый,

Побледнел, помертвел, затих.

Разлучение наше мнимо:

Я с тобою неразлучима,

Тень моя на стенах твоих,

Отраженье моё в каналах,

Звук шагов в Эрмитажных залах,

Где со мною мой друг бродил,

И на старом Волковом поле,

Где могу я рыдать на воле

Над безмолвием братских могил.

A. A. Ахматова

Ахматова любила родной город и, когда оставляла его на время, часто вспоминала его и говорила о нём.

Читались и другие стихи – старые и новые. Шли разговоры-воспоминания, быстро летело время. Гостья спохватилась в полночь. Попытались вызвать такси, но телефон всё время был занят. Тогда хозяйка дома предложила пройти на Зубовскую площадь, где была стоянка машин.

Пошли. На улице метель, ветер в лицо, слепит снег. Анна Андреевна начала задыхаться. С трудом дошла до Садового кольца. Видя это, Ильина оставила её с Айзенман у придорожного столба и побежала на противоположную сторону площади. На стоянке была большая очередь. Что делать? Наталья Иосифовна была в отчаянии. «Вот подошла машина, кто-то сел, но ожидающих меньше не стало, надо уходить, чудес не бывает.

Но оказалось, что чудеса бывают! Прямо на меня надвигались трое: мужчина в распахнутом пальто, в сдвинутой на затылок шапке и двое военных – фуражки, шинели. Ветер, метель, у всех подняты воротники, а этот распахнут, этому не холодно, он выпил, ему чудесно, продолжить бы веселье, не спать же заваливаться! Он приблизился, и я узнала его… Не буду называть его имени, скажу лишь, что это был один известный деятель искусств. Я видела его фотографии в газетах, и кто-то когда-то где-то показал мне его. Я-то его, в общем, узнала. Он же меня, разумеется, знать не мог.

Он видел женщину, одиноко стоящую в сторонке, чего-то ждущую. Не его ли она ждала? „А что, – сказал он, – если бы нам где-нибудь посидеть поужинать?“ Я ответила: „Почему же? С удовольствием“. Он тут же обернулся к сопровождавшим его лицам, деликатно стоявшим поодаль, сделал знак, и оба они кинулись куда-то, и я поняла: за такси. Кидаться им далеко не пришлось, машина шла, очередь затрепетала, но военные успели перехватить машину, на ходу открыв дверцу, вскочив внутрь… И вот, описав петлю вокруг очереди, машина останавливается около нас, военные выходят, держат дверцу… Глухой ропот, отдельные негодующие восклицания доносились справа, из очереди, всё понявшей, очень возмущённой, но за права свои бороться не осмеливающейся… Я сажусь первая, мой спутник ныряет следом, военные, прощаясь, берут под козырёк, шофёр спрашивает: „Куда?“ Я быстро: „В центр!“ Военные исчезают, очередь тоже, автомобиль наш выезжает на Садовую, разворачивается, слегка буксует на снегу».

– Так куда же мы? – повторил вопрос шофёра нежданный спутник Ильиной.

– Видите ли… – начала Ильина и назвала говорившего по имени и отчеству.

От неожиданности тот отшатнулся.

– Вы меня знаете?

– Ну кто ж вас не знает? Так вот. Надо отвезти на Ордынку одну даму… Шофёр, медленнее! Остановитесь вон там, у столба справа, видите?

Сквозь завесу снега проступали очертания двух фигур – высокой, замотанной платком, и маленькой.

– Даму? – сердито-удивлённо спрашивал тем временем попутчик. – Какую даму?

– Ахматову.

– Что? Ту самую?

– Ту самую, – подтвердила Наталья Иосифовна и попросила шофёра остановить машину.

Вышли из машины, и Ильина представила своего спутника Анне Андреевне. Сдавленно ахнула Таня Айзенман, а лицо Анны Андреевны совсем спокойно и слегка надменно, как всегда в присутствии посторонних. И будто не удивило её ни капли, что я, исчезнув в поисках машины, вынырнула из метели в сопровождении известного деятеля искусств… Она произнесла: «Здравствуйте!» – и хорошо мне знакомым, полным величия жестом протянула руку в старой чёрной перчатке. А тот, кому протянули руку, склонился над ней почтительно. Он уже был другой. Не бонвиван в распахнутом пальто, которому сам чёрт не брат, а человек, у которого из-под ног выбита почва: растерянный, не знающий, как ему вести себя, и от изумления совершенно отрезвевший…

«Наспех простившись, Таня Айзенман пошла к себе, а мы сели в машину: Анна Андреевна и я – сзади, а тот, кто ехал с нами, – к шофёру. Я откинулась на спинку сиденья, облегчённо закурила, мне было весело. Анна Андреевна сидела выпрямившись. Наш благодетель обернулся. Он опомнился, он составил план действий: надо развлекать Ахматову разговором. О чём бы ей интересно? О Париже, разумеется. Недавно он там был. Ещё раз убедился в любви к нам простых французов. Анна Андреевна время от времени произносила: „Да, да“. Я молчала гробом. Мне что? Мне главное, чтобы её до места доставили, её доставят, всё прекрасно… Тема о Париже исчерпана. Благодетель мучительно ищет новую тему, нашёл, обернулся: „А у меня на даче до чего хорошо, благодать!“ – „Да, да“. – „Вы как-нибудь непременно приезжайте!“ Молчание. Пауза. Он добавил – уже, видно, от отчаяния:

– Я вам рыбалку организую!

– Благодарю вас.

Наступило прочное молчание. И вот приехали. Во двор въехать нельзя – идёт какой-то очередной ремонт. Тусклый фонарь освещает сваленные доски, трубы, строительный мусор. Направо под арку, в подъезд Ардовых, не войдёшь, надо идти кружным путём, через дополнительный двор. Двинулись. Анна Андреевна оперлась на предложенную ей нашим спутником руку. Они впереди, я за ними. Я жалела, что одна наслаждаюсь неописуемым зрелищем этого захламлённого двора и медленно, величественно ступающей Ахматовой в её невероятной, с облезлым воротником шубе (каждую осень разговоры, что надо бы новую!) и богато одетого (тёмно-серое зимнее пальто, меховая шапка), почтительно рядом семенящего нового нашего знакомого…»

Угощение. Известный советский драматург Л. Г. Зорин был автором около полусотни пьес, которые пользовались неизменным успехом у зрителей; высокий авторитет имел Леонид Генрихович и в театральной среде. Об обсуждении одной из своих пьес он говорил:

– Всё способствовало тому, что пьесу приняли с энтузиазмом. Всем хотелось, чтобы она понравилась. Ощущая общую атмосферу, я читал с подъёмом и настроением и удостоился дружеских похвал. Тон задала увлечённая речь Нины Антоновны.

Обсуждалась пьеса «Увидеть вовремя». Происходило это в Центральном театре Советской Армии. Вела обсуждение режиссёр H. A. Ольшевская, бывшая актриса, с благородной и стильной внешностью. Она симпатизировала Зорину, всегда хвалила его сочинения, а о последнем сказала:

– Зорин делает громадное дело.

Как-то спросила его:

– У вас нет желания к нам прийти? Мне бы хотелось вас познакомить с Анной Андреевной Ахматовой. Я ей рассказывала о вас.

Леонид Генрихович ответил, что придёт с удовольствием, и обещал позвонить, чтобы конкретно обговорить день и час визита.

Нина Антоновна была женой писателя-юмориста В. Е. Ардова. И так случилось, что вскоре после разговора с Ольшевской драматург встретился на углу Ордынки и Климентовского переулка с Виктором Ефимовичем.

– Ну, как вы живёте? – поинтересовался Ардов. – Всё пьесы пишете?

Виктор Ефимович был уже в солидных годах, в его чёрной бородке светились белые пряди, восточные глазки искрились смехом. Красавец и остроумец, своей манерой общения, всем своим существом он контрастировал со своей сдержанной и строгой супругой. Он с ходу рассказал анекдот, а когда Зорин отсмеялся, заметил:

– В молодости и я писал. Захватывающее занятие, но опасное. Ушёл на эстраду. В конце концов, надёжное дело. Всегда имею свой бутерброд. Ну, теперь-то я уже старый пудель. «Искусству нужен Витя Ардов, как попе – пара бакенбардов».

В этой жёсткой самооценке Леонид Генрихович почувствовал печаль заката большого таланта и не нашёл слов, чтобы возразить собеседнику или поддержать его.

Помолчали. Прервав неловкую паузу, Виктор Ефимович спросил:

– Не придёте ли к нам? Примем в традициях Замоскворечья. У нас – Ахматова. Угостим старушкой.

Зорин не соблазнился «угощением», о чём потом не раз пожалел:

– Ардов был прелестнейший человек, добрый, сердечный, самоотверженный, полный благожелательства к людям, но я не поддержал разговора. Да и Нине Антоновне не позвонил.

А ведь хотел! И нравились ему эти люди, а вот что-то внутреннее, необъяснимое удержало от сближения с ними…

Я человек военный. Сегодня, когда каждый мало-мальски богатый и знатный человек отделён от окружающих стеной низколобых молодчиков, трудно себе представить, что не так уж и давно по улицам города свободно расхаживали люди, которые были не чета не только новым русским, но и новым правителям многострадальной России. Можете вы себе вообразить, например, встречу с не единожды Героем Советского Союза? А ведь такое бывало. И отнюдь нередко. Об одном таком случае рассказал известный советский дипломат O. A. Трояновский.

В 1955 году Олег Александрович участвовал в Женевской конференции глав государств и правительств четырех держав – СССР, США, Великобритании и Франции. Советская делегация состояла из председателя Совета Министров H. A. Булганина, первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущёва, министра иностранных дел В. И. Молотова, министра обороны маршала Г. К. Жукова и первого заместителя министра иностранных дел A. A. Громыко.

Жуков никак не вписывался в оговорённый круг участников конференции: не глава государства, не глава правительства. Но именно на него возлагались основные надежды советской стороны, о которых государственный секретарь США Аллен Даллес говорил, что маршал приедет в Женеву с целью «размягчить» своего бывшего соратника по оружию Д. Эйзенхауэра.

– При первой встрече в зале заседаний Дворца наций, – вспоминал Трояновский, – президент, который прибыл последним из глав делегаций, тепло приветствовал маршала, дав понять, что у него сохранились чувства уважения и дружбы к человеку, чей полководческий талант и силу воли он высоко ценил. Пресс-секретарь Белого дома Джеймс Хэгерти характеризовал то, что произошло, как «весьма восторженную встречу». Свой вклад в её теплоту постарался внести и Хрущёв, который подошёл к президенту и сказал: «Господин президент, я хочу посвятить вас в семейные секреты Жукова. Его дочь выходит замуж на этой неделе, и ему следовало бы быть в Москве на свадьбе, но он так хотел встретиться с вами, что приехал сюда».

Георгий Константинович, конечно, был не против встречи с недавним союзником по антигитлеровской коалиции, но отлично понимал мотивы, по которым оказался в составе делегации, и это смущало его. Понимала это и американская сторона. Поэтому надежды, которые связывались с миссией маршала, не оправдались.

Во время бесед Жукова и Эйзенхауэра Трояновский исполнял обязанности переводчика, и маршал хорошо запомнил его. После конференции в Женеве Олег Александрович ещё дважды встречался с Георгием Константиновичем, и оба раза случайно. Первый – на большом приеме в Кремле по случаю 20-й годовщины победы над Германией. Второй – у кинотеатра «Ударник».

Был фестиваль американских фильмов. Трояновский с женой пошёл на просмотр известной киноленты «Мост через реку Квай». При выходе из кинотеатра супруги оказались рядом с Жуковым. Олег Александрович поинтересовался, понравился ли маршалу фильм. Георгий Константинович признался, что не очень:

– Этот фильм слишком пацифистский для меня, мне что-нибудь со стрельбой вроде «Пушки Навароне». Я – человек военный, другое дело – вы.

Упомянутый Жуковым фильм тоже демонстрировался на фестивале. То есть посещение им кинотеатра было неслучайным. Случайной оказалась эта встреча с переводчиком и бывшим помощником Н. С. Хрущёва. Но в это мгновение прославленный полководец, униженный и обесчещенный в собственной стране, невольно вспомнил давние дни торжества и славы советского оружия. Дни, когда в четвёрке победителей ему бесспорно отдавалась пальма первенства.

Московские кольца

Тверской бульвар, Никитский и другие бульвары, Садовые улицы

Тверской бульвар

Это старейший бульвар Москвы. Его возникновение относится к 1796 году. В появлении бульвара некоторые современники усмотрели не рядовое событие по благоустройству города, а факт общественного значения. «Знаете ли, что и самый московский бульвар, каков он ни есть, доказывает успехи нашего вкуса? – писал Н. М. Карамзин. – Вы можете засмеяться, государи мои, но утверждаю смело, что одно просвещение рождает в городах охоту к народным гульбищам, о которых, например, не думают грубые азиатцы и которыми славились умные греки. Где граждане любят собираться ежедневно в приятной свободе и смеси разных состояний; где знатные не стыдятся гулять вместе с незнатными и где одни не мешают другим наслаждаться ясным летним вечером, там уже есть между людьми то счастливое сближение в духе, которое бывает следствием утончённого гражданского образования».

В переводе с французского слово «бульвар» означает «крепостная стена». Тверской бульвар возник на месте стены Белого города, построенной в 1586–1593 годах и просуществовавшей почти два столетия. На бульваре ещё растёт дуб (напротив дома 16), которому, как считают специалисты, около 250 лет. Он был посажен здесь, когда стены Белого города были разрушены, но ещё существовали в виде хаотического нагромождения камней.

Тверской бульвар быстро стал достопримечательностью города. Он пользовался чуть ли не такой же известностью, как Кремль. Неслучайно в «Евгении Онегине» A. C. Пушкина они упоминаются рядом, в одной строке:

Он слышит на больших обедах

Рассказы отставных бояр,

Он видит Кремль, Тверской бульвар…

Вслед за первым бульваром появились одиннадцать следующих, составивших Бульварное кольцо. В одном из альманахов 1829 года читаем о них: «Устроение бульваров есть счастливая выдумка; ибо это придало неимоверную красоту древней нашей столице».

Довольно долгое время Тверской бульвар являлся местом встреч и времяпрепровождения в основном представителей имущих и интеллигенции. С конца XIX столетия положение изменилось. Леонид Андреев, бывший тогда корреспондентом газеты «Курьер», писал в фельетоне «Московское лето наступает»: «Своеобразная эта толпа – московская бульварная публика. Словно по обязанности, мерно движется она с одного конца бульвара в другой под глухие рыкающие звуки оркестра, заглушаемые громом уличной езды. Лица утомлённые, невесёлые; говорят, смеются, но без радости. Это всё каторжники городской жизни. Как крепко прикованные к своей тачке, они обречены гулять всё лето в одном узком отмежёванном для них пространстве бульвара, и они гуляют, гуляют…»

Невозможно перечислить всех, кто бывал на Тверском бульваре, ибо имя им легион. Каждый из известных людей (поэтов, писателей, артистов, художников, учёных), конечно, по-своему воспринимал этот зелёный уголок Москвы, но никто из них не остался к нему равнодушным. Наш современник писатель В. Б. Муравьев посвятил Тверскому проникновенные строки: «Сильны власть и очарование Тверского бульвара. Он красив летом, когда кроны лип смыкаются над головой, и пробивающийся сквозь листву солнечный луч, переливаясь, играет на дорожке. Прекрасен зимой, когда тёмные стволы и ветви сплетаются на фоне снега и неба в причудливый узор. Он чудесен утром и днем, звенящий детскими голосами, праздничен к вечеру, окутанный ласковой истомой клонящегося на закат солнца, таинственен ночью в свете фонарей. А ещё он пробуждает воспоминания».

Да, бульвар напоминает о многом, навевает воспоминания и мысли о тех, кто когда-то проходил по его аллеям, стоял под кронами дерев, вслушиваясь в шорох ветвей старого дуба, так много повидавшего на своем веку.

Французы на бульваре. Московский барин Иван Алексеевич Яковлев готовился оставить Москву. Делать ему этого не хотелось, и он каждый день откладывал свой отъезд. Но 2 сентября наконец решился.

В десятом часу утра Иван Алексеевич распорядился закладывать лошадей и, потолкавшись немного среди многочисленной дворни, пошёл обедать. За столом спросил воды. Её не было. Раздражённому барину сказали, что дворник уехал по воду давно, но почему-то ещё не вернулся.

Семейство Ивана Алексеевича ещё не успело встать из-за стола, как вошёл камердинер и осипшим голосом доложил, что дворник вернулся без лошади и бочки – отобрали французы. Известие это было встречено гробовым молчанием. И именно в это мгновение на улице послышался цокот копыт, который всё нарастал и приближался. Все бросились к окнам, выходившим на Тверской бульвар. По булыжной мостовой скакали французские драгуны, над их касками развевались конские хвосты.

Боясь за грудного ребенка (будущего революционного демократа А. И. Герцена), Яковлев отослал семью к княгине Анне Борисовне Мещерской, сестре покойной матери. Та жила почти в начале бульвара, на месте современного Театра на Малой Бронной. Няня Герцена Вера Артамоновна рассказывала:

– Сначала ещё шло кое-как, первые дни, то есть, ну, так, бывало, взойдут два-три солдата и показывают: нет ли выпить; поднесём им по рюмочке, как следует, они и уйдут, да ещё сделают под козырек. А тут, видите, как пошли пожары, всё больше и больше, сделалась такая неурядица, грабёж пошёл и всякие ужасы.

Яковлевы занимали у княгини деревянный флигель. Когда он загорелся, муж одной из сестер Ивана Алексеевича, Павел Иванович Голохвостов, предложил перебраться в его дом. При выходе с М. Бронной на Тверской бульвар это было второе здание по нечётной стороне (от дома княгини его отделял только сад). Дом был кирпичный, стоял в глубине квартала, и Голохвостов был уверен, что огонь его не захватит.

– Пошли мы, – вспоминала Вера Артамоновна, – и господа, и люди, все вместе, тут не было разбора; выходим на Тверской бульвар, а уж деревья начинают гореть. Добрались мы наконец до голохвостовского дома, а он так и пылает, огонь из всех окон. Павел Иванович остолбенел, глазам не верит.

Спасаясь от огня, Яковлевы и их дворня бросились в сад Голохвостова. Но туда вскоре ввалилась ватага пьяных солдат. Начался грабёж погорельцев. Дошло до того, что вырвали из рук кормилицы пятимесячного Герцена и стали рыться в пелёнках в поисках денег и драгоценностей. Поистине, солдатня выкинула из пелён жемчужину, даже и не заметив этого. А великий революционер и замечательный русский писатель с удовольствием вспоминал этот случай из своего младенчества:

– Я с гордостью улыбался, довольный, что принимал участие в войне, – с ностальгической иронией писал Александр Иванович в воспоминаниях «Былое и думы».

Туз идёт! Во время своих наездов в Москву A. C. Пушкин обязательно посещал Тверской бульвар. В марте 1827 года А. Я. Булгаков, чиновник для особых поручений при московском генерал-губернаторе, писал брату: «Мороз, и снегу более теперь, нежели когда-либо, а дни такие весенние, что я поэта Пушкина видал на бульваре в одном фраке; но правда и то, что пылкое воображение стоит шубы».

Возможно, в этот же день молодой писатель и будущий академик С. П. Шевырёв наблюдал на бульваре интересную сцену:

– В субботу на Тверском я в первый раз увидел Пушкина. Он туда пришёл с Корсаковым. Сел с несколькими знакомыми на скамейку и, когда мимо проходили советники Гражданской палаты Зубков и Данзас, он подбежал к первому и сказал: «Что ты на меня не глядишь? Жить без тебя не могу». Зубков поцеловал его.

A. C. Пушкин

Б. К. Данзас – брат лицейского товарища Пушкина. В. П. Зубков – советник Московской палаты гражданского суда. Знакомство поэта с Василием Петровичем состоялось после его возвращения из ссылки в Михайловском. Поводом для этого стало увлечение поэта своей дальней родственницей С. Ф. Пушкиной. «Я вижу раз её в ложе, в другой на бале, в третий сватаюсь», – признавался поэт.

Софья, двадцатилетняя красавица, стройная, с прекрасным греческим профилем и чёрными как смоль глазами, была свояченицей Зубкова. Конечно, она пользовалась успехом. Один из почитателей Софьи, поэт Фёдор Туманский, посвятил ей следующее стихотворение:

Она черкешенка собою

Горит агат в её очах,

И кудри чёрные волною

На белых лоснятся плечах.

Любезна в ласковых приветах,

Она пленяет простотой

И живостью в своих ответах,

И милой резвой остротой.

В чертах лица её восточных

Нет красоты – видна душа

Сквозь пламень взоров непорочных

Она как радость хороша.

Большому ревнивцу Пушкину стихи эти не понравились, и он написал «Ответ Ф. Т.»:

Нет, не черкешенка она;

Но в долы Грузии от века

Такая дева не сошла

С высот угрюмого Казбека.

Нет, не агат в глазах у ней,

Но все сокровища Востока

Не стоят сладостных лучей

Её полуденного ока.

Зубков представил Александра Сергеевича Софье, и поэт не замедлил объясниться с ней. Это признание было встречено кокетливым приглашением явиться в начале зимы.

Пушкин уехал в Михайловское, где было время подумать о возможной женитьбе и связанных с этим материальных докуках. 1 декабря он писал своему невольному свату: «Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость!

Не моё личное счастье заботит меня, могу ли я возле неё не быть счастливейшим из людей, – но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, её ожидает – содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать её столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья. – Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером – судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?

Бог мой, как она хороша! и как смешно было моё поведение с ней! Дорогой друг, постарайся изгладить дурное впечатление, которое оно могло на неё произвести, – скажи ей, что я благоразумнее, чем выгляжу… Объясни ей, что, увидав её хоть раз, уже нельзя колебаться, что у меня не может быть притязаний увлечь её, что я, следовательно, прекрасно сделал, пойдя прямо к развязке, что, раз полюбив её, невозможно любить её ещё больше, как невозможно с течением времени найти её ещё более прекрасной, потому что прекраснее быть невозможно».

Увы, коварная красавица не случайно уклонилась от ответа поэту до начала зимы – ждала чего-то другого. Это следует из сообщения H. A. Мухановой сыну от 8 декабря: «Новости здешние – интересные свадьбы Офросимова Андрея на Катерине Корсаковой и малютке Панина на крошке Пушкиной».

Словом, матримониальные намерения поэта не осуществились осенью 1826 года, но это не разрушило зародившейся дружбы с В. П. Зубковым, ибо она основывалась на духовных началах – Василий Петрович был членом «Общества Семисторонней, или Семиугольной, звезды» и привлекался к следствию по делу декабристов. И неслучайно именно в его доме (Малая Никитская, 12, правый флигель) Пушкин написал свои знаменитые «Стансы», в которых призывал царя к милосердию и облегчению участи декабристов, упрятанных Николаем I «во глубине сибирских руд»:

В надежде славы и добра

Гляжу вперёд я без боязни…

…С Тверским бульваром связана первая встреча Пушкина с будущей супругой. Случилось это зимой 1828/29 годов в особняке Кологривовых (сейчас на его месте находится новое здание МХАТа). В нём известный танцмейстер П. А. Иогель устраивал платные балы и обучал танцам детей. Сюда ездила лучшая московская публика, на балах было весело, на них царила чистая и целомудренная атмосфера.

– Всё было чинно и благопристойно, да никто не решился бы на грязный поступок, чтобы не оскорбить хозяина и всё общество и не потерять доброго мнения, – свидетельствует современник.

О встрече Натальи Николаевны с поэтом мы узнаём из рассказа А. П. Араповой, дочери Гончаровой от её второго брака:

– Наталье Николаевне только минуло шестнадцать лет, когда они впервые встретились с Пушкиным на балу в Москве. В белом воздушном платье, с золотым обручем на голове, она в этот знаменательный вечер поразила всех своей классической, царственной красотой. Александр Сергеевич не мог оторвать от неё глаз. Слава его уже тогда прогремела на всю Россию. Он всюду являлся желанным гостем; толпы ценителей и восторженных поклонниц окружали его, ловя всякое слово, драгоценно сохраняя его в памяти. Наталья Николаевна была скромна до болезненности. При первом знакомстве их его знаменитость, властность, присущие гению, не то что сконфузили, а как-то придавили её. Она стыдливо отвечала на восторженные фразы, но эта врождённая скромность только возвысила её в глазах поэта.

С именем Пушкина связаны и два соседних дома (№№ 24 и 26). Эти изящные ампирные здания были в 1820-х годах одним владением. В путеводителе «По Москве» (1917) о них говорилось: «По левой стороне бульвара, до самого дома градоначальства, тянутся невысокие строения, по большей части уцелевшие от пожара 1812 года и дающие представление о небольших дворянских домах этой эпохи. С архитектурной точки зрения некоторые из них недурны».

В пушкинское время эти дома принадлежали И. Н. Римскому-Корсакову, ответственному вельможе и богачу. Современник, князь И. М. Долгоруков, говорил о нём:

«– Тщеславный богач, не одарённый ничем от природы и обязанный одной слепой фортуне, пригожему лицу и юности – минутным блеском своим у трона».

Будучи фаворитом Екатерины II, Римский-Корсаков позволял себе романы на стороне, за что и был изгнан из Петербурга. Пушкин неоднократно посещал опального вельможу, допытываясь от него о времени Екатерины, которое очень интересовало его. В заметках об истории России XVIII века он писал:

«Со временем история оценит влияние её (Екатерины II) царствования на нравы, откроет жестокую деятельность её деспотизма под личиной кротости и терпимости, покажет важные ошибки её в политической экономии, ничтожество в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами её столетия – и тогда голос обольщённого Вольтера не избавит её славной памяти от проклятия России.

Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. От канцлера до последнего протоколиста всё крало и всё было продажно. Таким образом развратная государыня развратила и своё государство.

Екатерина уничтожила звание (справедливое, название) рабства, а раздарила около миллиона государственных крестьян (свободных хлебопашцев) и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции. Екатерина уничтожила пытку, а Тайная канцелярия процветала под её патриархальным правлением. Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первые лучи его, перешёл из рук Шешковского в темницу. Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами, и Фонвизин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если бы не чрезвычайная его известность».

Конечно, Пушкин хорошо знал историю XVIII века, Римский-Корсаков интересовал его как живой свидетель этого времени, сохранивший в памяти многие бытовые подробности его, некоторые из которых Александр Сергеевич использовал в последней главе «Капитанской дочки».

Словом, Тверской бульвар был для Пушкина не столько местом отдохновения, сколько своеобразным клубом, источником дополнительной информации и нетривиальных впечатлений. Здесь он был своим. В этом плане характерен следующий случай. Как-то Александр Сергеевич повстречался на бульваре с одним из многочисленных знакомых. Тот предупредительно уступил ему дорогу, громко воскликнув:

– Прочь, шестёрка! Туз идёт!

– Козырная шестёрка и туза бьёт, – скромно заметил поэт.

Выбор. Поэта Марину Цветаеву создавала русская литература. С младенческих лет в её сознание вошёл A. C. Пушкин и на первых порах – не столько творчеством, сколько своей персонификацией в виде памятника Опекушина. В очерке, посвящённом великому поэту, Марина Ивановна писала:

«Памятник Пушкина был цель и предел прогулки: от памятника Пушкина – до памятника Пушкина. Памятник Пушкина был и цель бега: кто скорее добежит до Памятник-Пушкина. Только Асина нянька иногда, по простоте, сокращала: „А у Пушкина – посидим“ – чем неизменно вызывала мою педантическую поправку: „Не у Пушкина, а у Памятник-Пушкина“.

Памятник Пушкина был моя первая пространственная мера: от Никитских ворот до памятника Пушкина – верста, та самая вечная пушкинская верста, верста „Бесов“, верста „Зимней дороги“, верста всей пушкинской жизни наших детских хрестоматий, полосатая и торчащая, непонятная и принятая.

Памятник Пушкина был – обиход, такое же действующее лицо детской жизни, как рояль или за окном городовой Игнатьев, – кстати, стоявший так же непреложно, только не так высоко, – памятник Пушкина был один из двух ежедневных прогулок – на Патриаршие пруды – или к Памятник-Пушкину, потому что мне нравилось, раскрывая и даже разрывая на бегу мою белую дедушкину удавочную „кофточку“, к нему бежать и, добежав, обходить, а потом, подняв голову, смотреть на чернолицего и чернорукого великана, на меня не глядящего, ни на кого и ни на что в моей жизни не похожего. А иногда просто на одной ноге обскакивать. А бегала я, несмотря на Андрюшину долговязость, Асину[18] невесомость и собственную толстоватость – лучше их, лучше всех: от чистого чувства чести: добежать, а потом уже лопнуть. Мне приятно, что именно памятник Пушкина был первой победой моего бега.

Памятник Пушкина был и моей первой встречей с чёрным и белым: такой чёрный! такая белая! – и так как чёрный был явлен гигантом, а белый комической фигурой, и так как непременно нужно выбрать, я тогда же и навсегда выбрала чёрного, а не белого, чёрное, а не белое: чёрную думу, чёрную долю, чёрную жизнь».

М. И. Цветаева

Как известно, из этой «выбранной» жизни Цветаева ушла через самоубийство, оставив записку с признанием: «простите – не вынесла».

…Это был конец жизни замечательной поэтессы, в которой она была самостоятельна и самоуверенна.

Но пока она находилась под защитой любящих родителей, всё благоприятствовало её развитию: сказки и рассказы матери, чтение детской литературы, обучение музыке, наблюдения за кругом общения отца, профессора и основателя Музея изящных искусств. Была даже встреча со старшим сыном Александра Сергеевича. Мимолётная, неосознанная, но тем не менее запомнившаяся:

«Позвонили, и залой прошёл господин. Из гостиной, куда он прошёл, сразу вышла мать, и мне, тихо:

– Муся! Ты видела этого господина?

– Да.

– Так это – сын Пушкина. Ты ведь знаешь памятник Пушкина? Так это его сын. Почётный опекун. Не уходи и не шуми, а когда пройдёт обратно – гляди. Он очень похож на отца. Ты ведь знаешь его отца?

Конечно, знала, а потому сидела тихо и терпеливо ждала выхода гостя. Но он появился не один, а в сопровождении родителей, и Марина растерялась: на кого же смотреть? Но уловив гневный взгляд матери, вспомнила – на Пушкина! Вернувшаяся мать спросила:

– Ну, Муся, видела сына Пушкина?

– Видела.

– Ну, какой же он?

– У него на груди звезда.

– Звезда! Мало ли у кого на груди звезда! У тебя какой-то особенный дар смотреть не туда и не на то…»

– Так смотри, Муся, запомни, – продолжал уже отец, – что ты нынче, четырёх лет от роду, видела сына Пушкина. Потом внукам своим будешь рассказывать.

Исполнение совета отца Марина не стала откладывать в долгий ящик:

«Внукам я рассказала сразу. Не своим, а единственному внуку, которого я знала – няниному: рабочему оловянного завода:

– Ваня, а у нас был сын Памятник-Пушкина.

– Что, барышня?

– У нас был сын Памятник-Пушкина, и папа сказал, чтобы я это тебе сказала.

– Ну, значит, что-нибудь от папаши нужно было, раз пришли, – неопределённо отозвался Ваня».

Как в воду глядел простой рабочий: разговор шёл о создании будущего Музея изящных искусств императора Александра III.

Шёл 1896 год.

Мимо Страстной. Сёстры Цветаевы, Марина и Анастасия, любили поэзию. Старшая из них довольно рано преуспела на этом поприще. Первым выделил её из сонма начинающих Валерий Брюсов, к которому (как поэту) Марина относилась, мягко говоря, более чем сдержанно. Зато Анастасия благоговела перед ним. И вот:

– В один весенний день, – рассказывала она, – я ехала в трамвае по бульварному кольцу «А» с книгой стихов. На этот раз это был сборник Брюсова. Перевёртывая страницу, я подняла глаза и заметила, восхищённо, с испугом: напротив меня сидел Валерий Брюсов. Перебарывая сердцебиение, я, будто глядя в книгу, а на деле – наизусть, начала вполголоса читать его стихи:

Близ медлительного Нила, там, где озеро Мериды,

в царстве пламенного Ра,

Ты давно меня любила, как Озириса Изида,

друг, царица и сестра,

И клонила пирамида тень на наши вечера…

Пятнадцатилетняя озорница, конечно, ещё плохо владела собой, и Брюсову явно не понравилась эта демонстративная декламация, к которой начали прислушиваться другие пассажиры. Поэту было явно не по себе, и это тешило Анастасию:

– Я и жалела его, и забавлялась. Я понимала отлично, как мой вид – девочка в очках, с волосами до плеч – полнил его недоумением. Наконец он не выдержал – встал и направился к выходу. Я встала тоже. Я уже проехала свою остановку (Страстную площадь), но ему (я знала, он живёт на Цветном бульваре) было рано выходить.

Вышли вместе. При этом Анастасия пересекла Брюсову дорогу и дерзко бросила:

– Кланяйтесь Эллису[19]!

Валерий Яковлевич остановился и вежливо спросил:

– От кого?

– От Аси Цветаевой.

Притронувшись к шляпе, Брюсов поклонился, а озорница уже бежала от него с чувством раскаяния:

– Сердце билось… Зачем я сделала это? Я не знала сама. Я, не заряжаясь Марининой нелюбовью к нему, так любила его стихи!

Конечно, о случившемся Анастасия рассказала сестре, и Марина откликнулась на происшедшее стихотворением «Недоумение»:

Ты, такой не робкий,

Ты, в стихах поющий новолунье,

И дриад, и глохнущие тропки,

Испугался маленькой колдуньи?

В трамвае. В 1910–1911 годах Лидия Евреинова (Иконникова) занималась в мастерской художника П. И. Келина. Там же учился В. В. Маяковский. В воспоминаниях, посвященных годам учёбы, Евреинова не раз упоминала будущего поэта. Но сближения с ним не было. Только раз они встретились вне стен мастерской. «Был август, – вспоминала Лидия Александровна. – У Страстного монастыря я села в трамвай, с трудом втиснувшись на переполненную до отказа площадку.

– Здравствуйте, Иконникова! – вдруг раздался громкий голос Маяковского. – Я узнал вас по вашему оперению (на мне была надета шляпа с двумя крылышками по бокам).

– Здравствуйте, – ответила я, отыскивая его глазами».

Трамвай проехал одну остановку. Несколько человек на ней вышли. Стало немного свободнее, и Маяковский предложил Евреиновой пройти из тамбура в салон вагона, обещая угостить грушей, которую держал в высоко поднятой руке. Пассажирам же объявил:

– Самая лучшая груша в Москве.

«Расслабленность» в поведении в начале прошлого века не приветствовалась и не понравилась Лидии; поэтому в вагон она не прошла. А Маяковский не унимался:

– Да что вы краснеете, как печёное яблоко, не стесняйтесь, у меня есть ещё одна.

Евреинова демонстративно отвернулась и стала смотреть в другую сторону. А Маяковский продолжал ёрничать:

– Дядя, который в фартуке, посмотрите, что она, взаправду рассердилась или так, только притворяется?

«Дядя», стоявший за спиной девушки, судя по белому фартуку – дворник, старательно вытянул шею и заглянул Лидии в лицо, а затем под смех публики доложил:

– Шибко осерчали.

Пришлось Маяковскому есть «самые лучшие груши» в одиночестве, и отнюдь не в гордом.

Личность без двойника. Николай Асеев увидел его издалека. Маяковский шёл широким шагом по Тверскому бульвару. Высокий, очень приметный в толпе, в чёрной, распахнутой на груди блузе. Вот уже поэт почти рядом. Асеев мельком отметил сияние его глаз и решительно шагнул навстречу.

– Вы Маяковский?

– Да, деточка.

«Деточка» была на шесть лет старше, но это не задело Асеева. В снисходительном ответе поэта не было ни насмешки, ни барства. Низкий бархатный голос обладал добродушием и важностью тембра.

Николай представился. Сказал, что тоже пишет, читает стихи Маяковского. Удивил вопрос Владимира Владимировича, который спросил коллегу не о том, как он пишет, а «про что».

– Помню, прошагали мы с ним весь Сретенский бульвар, поднялись вверх, к тогдашним Мясницким воротам, а я всё ещё не понял Маяковского, его коротких реплик, его старшинства по праву жизненного опыта, сверходарённости, той особенной привлекательности, которой после не встречал ни у кого.

Непонимание это не помешало сближению поэтов, которые случайно встретились в 1913 году в сени Тверского бульвара. Впрочем, для сближения имелась и другая причина – равнозначимость (на середину 1910-х годов), о чём свидетельствуют их великие современники. В стихотворении «Маяковский в 1913 году» Анна Ахматова писала:

Я тебя в твоей не знала славе,

Помню только бурный твой расцвет,

Но, быть может, я сегодня вправе

Вспомнить день тех отдалённых лет.

Как в стихах твоих крепчали звуки,

Новые роились голоса…

Не ленились молодые руки,

Грозные ты возводил леса.

Всё, чего касался ты, казалось

Не таким, как было до тех пор,

То, что разрушал ты, – разрушалось,

В каждом слове бился приговор.

Одинок и часто недоволен,

С нетерпеньем торопил судьбу,

Знал, что скоро выйдешь весел, волен

На свою великую борьбу.

И уже отзывный гул прилива

Слышался, когда ты нам читал,

Дождь косил свои глаза гневливо,

С городом ты в буйный спор вступал.

И ещё не слышанное имя

Молнией влетело в душный зал,

Чтобы ныне, всей страной хранимо,

Зазвучать, как боевой сигнал.

Что касается Асеева, то Валерий Брюсов, бесспорный поэтический авторитет, ставил его выше Маяковского. А извечный художественный оппонент Николая Николаевича Илья Сельвинский утверждал:

– Сила Асеева в том, что это прежде всего – личность. Можно не помнить его стихов, не знать ни одной строчки, но когда говоришь «Асеев» – перед тобой возникает силуэт, у которого нет двойника.

Да и сам Маяковский признавал:

– Есть у нас Асеев Колька. Этот может. Хватка у него моя.

…Печататься Николай Асеев начал рано, но регулярно только с девятнадцати лет (1908 г.). Дебютировал как символист, и это свело его с Вячеславом Ивановым и Валерием Брюсовым. Шапочное знакомство быстро переросло в дружбу. Одно время поэты даже жили вместе (Лубянский проезд, 3/6).

Через год после начала Первой мировой войны Асеева призвали в армию. Судьба занесла его во Владивосток, откуда он вернулся в Москву только в 1933 году. Время, отведённое ему судьбой на жизнь и творчество, было сложным, но антисоветчиной Николай Николаевич никогда не пробавлялся. Современный поэт Максим Замшев писал по этому поводу: «Все мы помним, как иные из отечественных литераторов умело совмещали лидерство по гонорарам и поездкам за границу за казённый счет с бесконечным хулением тех, кто им эти блага обеспечивал. Асеев был из другого теста».

Н. Асеев

По мнению многих критиков, Асеев владел словом едва ли не лучше всех советских поэтов, был бесспорным поэтическим виртуозом. Самая популярная его поэма «Синие гусары» была посвящена декабристам:

Белыми копытами

лёд колотя,

тени по Литейному

дальше летят.

– Я тебе отвечу,

друг дорогой,

Гибель не страшная

в петле тугой!

Позорней и гибельней

в рабстве таком

голову выбелив,

стать стариком.

Страшным ударом стала для поэта гибель В. В. Маяковского. Человек с необычайно высоким порогом совестливости, он винил в этом и себя, как участника окружения Владимира Владимировича, не сумевшего сберечь его. На смерть друга Асеев откликнулся поэмой «Маяковский начинается», за которую был удостоен Государственной премии СССР.

Николай Николаевич прожил семьдесят четыре года (по 1963-й). Буквально накануне своей кончины он написал стихотворение «Пять сестёр», в котором говорится о счастье, данном ему одной из них:

Я каждый день, проснувшись, долго думаю

при утреннем рассыпчатом огне,

как должен я любить тебя, звезду мою,

упавшую в объятия ко мне!

На долю Асеева выпала поэтическая траектория редкого размаха – от позднего символизма до оттепели 1960-х годов, и он ни разу не оступился на ней.

Камерный театр. Молодой режиссёр А. Я. Таиров искал помещение для театра. Была труппа, были идеи и планы, но не было здания, в котором можно воплотить в жизнь желаемое. Театр мыслился небольшим, мест на четыреста. Как-то прохаживаясь по бульвару с группой артистов, Александр Яковлевич воскликнул, указывая на один из домов:

– Вот здесь можно было бы сделать прекрасный театр!

– Эта мысль, – говорила позднее А. Г. Коонен, – показалась мне просто гениальной. С этого дня наши прогулки по Тверскому бульвару участились. Гуляя, мы с увлечением обсуждали, какой из особняков больше подходит для театра. Однажды Таиров обратил наше внимание на красивый дом, окна которого были ярко освещены. Сверкающие хрустальные люстры создавали впечатление, что за окнами тянется большой нарядный зал. Мы остановились и как зачарованные смотрели в окна.

– Завтра же пойду разговаривать с владельцем дома, – решительно заявил Таиров.

Сходил. Приняли Александра Яковлевича вежливо, но так же вежливо и отказали.

– К сожалению, ваша идея, молодой человек, не из удачных, – заявил владелец красивого особняка.

В другом владении Таирова не пустили дальше передней, а на его предложение прозвучало:

– А вы, батенька, в своём уме?

Коонен предложила перенести поиски на нечётную сторону бульвара, надеясь этим обмануть судьбу:

– Моё внимание ещё раньше привлекал один особняк с красивой резной дверью чёрного дерева. Дом казался пустым и таинственным. По вечерам в окнах не было света. Таиров, оглядев этот дом, согласился со мной, что в нём что-то есть и, подойдя к двери, решительно позвонил. Всей компанией мы пошли на бульвар и стали ждать. Александр Яковлевич долго не возвращался, но из облюбованного дома вышел с сияющими глазами. Все сели на скамейку, и он начал рассказывать:

– Четыре зала, идущие анфиладой, не годятся для того, чтобы сделать театр. Ломать их грешно. Но есть возможность пристроить к ним небольшой зрительный зал и сцену. Само здание создано для театра. И подумать только, что в этом доме размещаются воинское присутствие и бухгалтерские курсы!

Сейчас это дом № 23. В начале XIX столетия он представлял собой ампирный особняк и принадлежал братьям Паршиным. Они взяли на себя обязательство перестроить здание под театр, а театр должен был выплачивать им по 36 тысяч рублей в год. По поводу этих выплат Коонен говорила:

– Никому из нас даже в голову не пришло, из каких доходов сможет маленький театр выплачивать эту сумму. Главное, мы уже видели в своём воображении театр! Мечта становилась реальностью.

Открытие театра, названного Камерным, состоялось в пятницу 12 (25) декабря 1914 года. На премьере присутствовали М. Н. Ермолова, Е. В. Гельцер, A. B. Нежданова, A. B. Собинов, почти все ведущие актёры Малого и Художественного театров. Пьеса «Сакунтала», имевшая полуторатысячную историю, по выражению Скрябина, передавала дыхание Индии и имела чрезвычайный успех. С этой пьесы в Москве началась жизнь театра, избравшего независимый путь от корифеев МХТ.

Но отметить успех должным образом труппа не смогла (не было средств). Поэтому после спектакля просто собрались в фойе за чашкой чая, делились впечатлениями, мечтами о будущем. И, как сказала Коонен, засиделись:

– Когда забрезжил рассвет, мы вышли на улицу и долго бродили по бульвару в ожидании первого выпуска газет. Наконец открылся киоск. Мы сразу же увидели «Русские ведомости» и заголовок «Московский Камерный театр. „Сакунтала“». Статья была более чем благожелательна. Этого мы не ожидали. Другие статьи, последовавшие за этой, также были очень благосклонны. Даже те рецензенты, которые не хвалили нас, яду по нашему адресу не расточали.

Коонен была звездой Камерного театра. Здесь не место описывать её сценическую карьеру, но пару штришков отметить хочется. Двадцать девять лет (!) Алиса Григорьевна с неизменным успехом играла роль французской актрисы Адриенны Лекуврёр (в одноимённой пьесе). Зрителей Коонен завораживала пластикой, глазами и голосом.

– Как великолепны её глаза в приливах гнева, страсти, либо веселья, – восторгался один из почитателей актрисы. – Они были чёрными, коричневыми, тёмно-синими. В один момент они показались даже голубыми. Они вроде бы меняли собственный цвет в зависимости от роли.

Успешный и любимый публикой театр был закрыт 29 мая 1949 года, в период кампании по борьбе с космополитизмом. Подводя итоги его короткого существования, Илья Эренбург говорил: «Это был прекрасный театр, который родился под несчастливой звездой».

Александр Яковлевич Таиров не вынес умерщвления своего детища, бывшего смыслом его жизни. Алисе Георгиевне повезло больше. Обладая голосом, исключительным по красоте и тембру («Голос раскалённый, как магма», – говорил один из её современников), она выступала с сольными концертами, по-прежнему завораживая публику. А однажды…

– Я неожиданно начала записываться на радио. К микрофону привёл меня мой неизменный друг – случай. Как-то, когда я шла по Тверскому бульвару, ко мне подошёл очень приятного вида незнакомый мужчина, низко поклонился и представился – Аджемов. Имя Константина Христофоровича Аджемова, великолепного музыканта, было мне хорошо знакомо. Сказав несколько горячих слов о моих ролях в спектаклях Камерного театра и о моих творческих вечерах, он неожиданно обратился ко мне с вопросом, нет ли у меня желания поработать на радио, сделать ряд записей из моего репертуара Камерного театра либо приготовить что-то новое.

В своё время спектакли Камерного театра записывались, но он так скоропалительно был закрыт, что эти записи исчезли. Конечно, Коонен захотелось хоть что-то вернуть к жизни, хоть частично восстановить живую историю театра, и она с надеждой внимала голосу неожиданного друга:

– Шагая по дорожке бульвара, мы с Аджемовым скоро разговорились как добрые старые знакомые. Константин Христофорович настойчиво уговаривал меня «подружиться с микрофоном» и вынести своё искусство на широкую аудиторию радиослушателей. Для начала он предложил мне принять участие в его ближайшей передаче о жизни и творчестве Шарля Гуно.

Первое выступление на радио оказалось весьма успешным и стало отправной точкой работы Коонен в эфире. Но главным для Алисы Георгиевны была возможность увековечить на плёнке фрагменты спектаклей Камерного театра, единственной любви в её жизни и жизни её супруга. «Если можно считать мою работу удачей, – говорила она, – то это только частично относится ко мне, это победа Таировского театра, нашей театральной культуры и неустанной борьбы Таирова за внедрение трагедии в современный репертуар».

Осенью 1917 Тверской бульвар стал центром общественной и политической жизни города. Современник событий вековой давности свидетельствует:

«За несколько месяцев Россия выговорила всё, о чём молчала столетиями. С февраля до осени по всей стране днём и ночью шёл сплошной беспорядочный митинг. Особенно вдохновенно и яростно митинговала Москва.

Кого-то качали, кого-то стаскивали с памятника Пушкину за хлястик шинели, с кем-то целовались, обдирая щетиной щёки, кому-то жали руки, с какого-то интеллигента сбивали шляпу. Но тут же, через минуту, его триумфально несли на руках, и он, придерживая скачущее пенсне, посылал проклятия неведомо каким губителям русской свободы. То тут, то там кому-то отчаянно хлопали, и грохот жёстких ладоней напоминал стук крупного града по мостовой.

На митингах слова никто не просил. Его брали сами. Охотно позволяли говорить солдатам-фронтовикам. Чтобы сразу взять толпу в руки и заставить слушать себя, нужен был сильный приём. Однажды на пьедестал памятника Пушкину влез бородатый солдат в стоявшей коробом шинели. Толпа зашумела:

– Какой дивизии? Какой части?

Солдат сердито прищурился.

– Чего орёте! – закричал он. – Ежели хорошенько поискать, то здесь у каждого третьего найдётся в кармане карточка Вильгельма! Из вас добрая половина – шпионы! Факт! По какому праву русскому солдату рот затыкаете?!

Это был сильный приём. Толпа замолчала.

– Ты вшей покорми в окопах, – закричал солдат, – тогда меня и допрашивай! Царские недобитки! Сволочи! Красные банты понацепляли, так думаете, что мы вас насквозь не видим? Мало что нас буржуям продаёте, как курей, так ещё ощипать нас хотите до последнего пёрышка. Из-за вас и на фронте, и в гнилом тылу одна измена!

…Людские сборища шумели на городских площадках. Клятвы, призывы, обличения, ораторский пыл – всё это внезапно тонуло в неистовых криках „долой!“ или в восторженном хриплом „ура!“. Эти крики перекатывались, как булыжный гром, по всем перекрёсткам».

Человек в искусстве. Весной 1920 года Сергей Есенин увлекся девятнадцатилетней Наденькой Вольпин, курносенькой миленькой девушкой. Она работала в Белостокском военном госпитале, который находился в Камергерском переулке, а жила на Остоженке. Провожая Надю с работы до дома, поэт часто ходил бульварами. Вольпин зафиксировала три прогулки с тем, кто через четыре года стал отцом её ребёнка.

«Тёплой майской ночью мы идём вдоль Тверского бульвара от памятника Пушкину. Я рассказываю:

– Встретила сегодня земляка. Он меня на смех поднял: живёшь-де в Москве, а ни разу Ленина не видела. Я здесь вторую неделю, а сумел увидеть. Что же, Ленин им – экспонат музейный?

Есенин резко остановился, вгляделся мне в лицо. И веско сказал:

– Ленина нет. Он распластал себя в революции. Его самого как бы и нет!

Вместо ответа я прочла:

… вам я

душу вытащу,

растопчу —

чтоб большая! —

и окровавленную дам, как знамя.

– Так, что ли? Из Маяковского? Не узнали?

Я нарочно поддразниваю спутника этим именем.

– Узнал, конечно. Из „Облака…“ – и, возвращаясь к сути разговора, повторил:

– Ленина нет! Другое дело Троцкий. Троцкий проносит себя сквозь историю как личность!

– „Распластал себя в революции“ и „проносит себя как личность!“ – что же, по-вашему, выше? Неужели второе?

И слышу ответ:

– И всё-таки первое для поэта – быть личностью. Без своего лица человека в искусстве нет.

(Вот как! Политика, революция, сама жизнь – отступи перед законами поэзии)».

* * *

Есенин был частым посетителем Кафе поэтов (бывшем «Домино»), которое находилось почти напротив сегодняшнего Центрального телеграфа, чуть ближе к центру. Выступал там – и, конечно, его критиковали. Особенно преуспел в этом юный Ипполит Соколов, который утверждал, что у поэта нет ничего своего. Все его богородицы, тёлки и младенцы заимствованы, мол, у немца Рейнера Марии Рильке. Из зала кричали:

– Брось, Ипполит, Есенин не знает немецкого языка!

Но «критик» гнул своё и однажды договорился до слова «плагиат». Не успел он закончить фразу, как Есенин взлетел на эстраду и залепил Ипполиту пощёчину. В кафе шум, смятение.

Из кафе выходим втроём: Есенин с Грузиновым провожают меня Тверским бульваром домой. Сергей разволнован. Он явно недоволен собой. Но, словно готовясь уже сейчас к предстоящему суду, оправдывает свой поступок. Это недовольство собой ещё углубилось, когда он услышал от меня, что Ипполит «только выглядит солидным дядей, а на самом деле ему от силы восемнадцать лет». И тут Грузинов, добрая душа, одёрнул меня и тихо отругал:

– Где ваша женская чуткость? Не видите, что ли? Он и так расстроен.

А Сергей храбрился и всё доказывал – скорее себе, чем нам двоим, – что поступил по справедливости.

– Не оставлять же безнаказанной наглость завравшегося буквоеда! Нет, не стану я перед ним публично извиняться…

И вдруг сам себя перебивает:

– А этот его Рейнер Мария, видно, и впрямь большой поэт!

* * *

У Есенина было трепетное отношение к А. С. Пушкину, и он любил посидеть у его памятника. Делал это, и провожая Надежду Вольпин:

«Хозяин стоит чугунный, в крылатке, шляпа за спиной. Стоит ещё лицом к Страстному монастырю. А мы, его гости, сидим рядком на скамье. Втроём: я в середине, слева Есенин, справа Мариенгоф. Перед лицом хозяина Анатолий отбросил свою напускную надменность. Лето, губительное жаркое, лето двадцатого года в разгаре.

– Ну как, теперь вы его раскусили? Поняли, что такое Сергей Есенин?

Отвечаю:

– Этого никогда до конца ни вы не поймете, Анатолий Борисович, ни я. Он много нас сложнее. Мы с вами против него как бы только двумерны. А Сергей… Думаете, он старше вас на два года, меня на четыре с лишком? Нет, он старше нас на много веков!

– Как это?

– Нашей с вами почве – культурной почве – от силы полтораста лет, наши корни – в XIX веке. А его вскормила Русь – и древняя, и новая. Мы с вами – россияне, он – русский.

Сергей слушал молча, потом встал.

– Ну а ты, Толя? Ты-то её раскусил? – и, простившись с другом и с хозяином, зашагал вниз по Тверскому бульвару, провожая меня».

Тоже издаю кое-что. Начинающий писатель Н. К. Вержбицкий в марте 1921 года шёл по бульвару. Ярко светило солнце. В воздухе уже дохнуло весной. После холодной и голодной зимы впервые появилось ощущение радости бытия.

Как всегда, Николай Константинович был занят своими мыслями. Но вдруг внимание его привлёк молодой человек, небрежно развалившийся на скамейке. У его ног суетилась стайка воробьёв. От неожиданности Вержбицкий вздрогнул: воробьи растаскивали от ног сидящего крошки хлеба. Довольно большой кусок оставался у молодого человека в руках.

От изумления писатель остановился: кормить воробьёв хлебом, когда его не хватает людям! Не выдержал и обратился к расточителю такого богатства:

– Простите за нескромность, но не находите ли вы, что это слишком роскошное угощение для таких бездельников, как воробьи?

– Ничего! – отмахнулся молодой человек, – Мне кое-что присылают из деревни. Вот, клюйте и вы, пожалуйста!

С этими словами он вынул из кармана другой кусок хлеба и протянул Вержбицкому. Для того времени это в буквальном смысле был чуть ли не королевский жест. Щедрое и непринуждённое хлебосольство незнакомца растрогало Николая Константиновича, и он присел на скамейку.

Разговорились. По ходу беседы Вержбицкий понял, что случай столкнул его с Сергеем Есениным. Николай Константинович представился, сказал, что работает в Центропечати. Поэт обрадовался, узнав, что перед ним литератор, и попросил познакомить его с Б. Ф. Малкиным, руководителем Центросоюза.

– Я тоже издаю кое-что, – скромно заявил он, – и хотелось бы воспользоваться помощью вашего директора.

Так на бульваре завязалась связь, переросшая впоследствии в довольно близкие отношения этих людей.

Квартира. В. В. Иванов был ровесником Сергея Есенина, но как по-разному сложились их судьбы! Всеволод Вячеславович участвовал в Гражданской войне в Сибири. Уже в самом начале 20-х годов стал автором повестей «Партизаны» и «Бронепоезд 14–69», в которых изобразил борьбу сибирских партизан с Колчаком. И это не осталось незамеченным советской властью:

– Пьесу «Бронепоезд»[20], – рассказывал писатель, – я написал в своей собственной трёхкомнатной квартире в полуподвале дома на Тверском бульваре. Квартира была сумрачная и пасмурная. Я оклеил её очень дорогими моющимися обоями, потратив на это все деньги. Спал на полу, а рукописи писал на фанерке, которую держал на коленях.

В этой «творческой» обстановке и застал как-то Всеволода Вячеславовича Есенин, приведя хозяина квартиры в немалое смущение.

– Когда узнал, что ты переехал на собственную квартиру, – заявил Сергей Александрович, – я испугался. Писатель не должен иметь квартиры. Удобнее всего писать в номере гостиницы. А раз ты спишь на полу, то ты, значит, настоящий писатель. Поэт должен жить необыкновенно. Боже, как хорошо!

Есенин лежал на спине и читал стихи.

Был 1922 год. Вскоре Сергей Александрович уехал за границу, а когда вернулся на родину, поселился у Г. А. Бениславской в Брюсовом переулке, 2/14, и что примечательно, хозяйка спала на полу, а Есенин – на кровати, и это не смущало поборника необыкновенности.

Собственного жилья в Москве поэт не имел, но это не значит, что он не хотел этого. Друзья хлопотали за него перед Троцким и перед Луначарским, в Моссовете и в Союзе писателей. Всё было тщетно. Почему? В. Ф. Ходасевич, современник поэта, свидетельствует:

– Так «крыть» большевиков, как это публично делал Есенин, не могло и в голову прийти никому в советской России. Всякий, сказавший десятую долю того, что говорил Есенин, давно был бы расстрелян.

Какие уж тут квартиры! Разве что за железной решёткой с часовым у дверей? Но советская власть разобралась с последним поэтом деревни несколько по-другому…

Шутка. Из заграницы Сергей Есенин привёз десяток неподъёмных чемоданов всяческого добра, среди которого были цилиндр и чёрная накидка на белой шёлковой подкладке. Однажды в этом опереточном наряде он разгуливал с начинающим писателем В. П. Катаевым по ночной Москве, пугая редких прохожих. На углу Тверского бульвара и Никитских ворот друзья заметили дряхлого извозчика, уныло ожидавшего клиентов.

Извозчик дремал на козлах. Есенин осторожно подошёл к дрожкам, вскочил на их переднее колесо и, заглянув в лицо старика, пощекотал ему бороду. Извозчик очнулся, увидел барина в цилиндре и решил спросонья, что спятил. А пассажир из прошлой жизни (при царе-батюшке) предложил:

– Давай, старче, садись на дрожки, а я сяду на козлы и лихо тебя прокачу! Хочешь?

– Ты что? Не замай! – испугался извозчик. – Не хватай вожжи! Ишь фулиган! – закричал он в испуге и пригрозил позвать милицию. Но тут произошло чудо: Есенин вдруг улыбнулся прямо в лицо хозяина дрожек такой добротой, ласковой и озорной улыбкой, его детское личико под чёрной трубой шёлкового цилиндра осветилось таким простодушием, что извозчик вдруг и сам засмеялся всем своим беззубым ртом. После этого они трижды поцеловались, как на Пасху. И мы ещё долго слышали за собой бормотание извозчика не то укоризненное, не то поощрительное, перемежающееся дребезжащим смехом.

…Этот рассказ о Королевиче, как называет Валентин Петрович великого поэта, озорника и буяна, он закончил многозначительной фразой:

– Это были золотые денёчки нашей лёгкой дружбы. Тогда он ещё был похож на вербного херувима.

Предчувствие. В 20-е годы XX столетия в Кривоколенном переулке Москвы располагалась редакция первого толстого советского журнала «Красная новь», вокруг которого крутились все поэты и писатели того времени. С напором, присущим почти всем провинциалам, «атаковал» журнал и одессит В. П. Катаев. За короткий промежуток времени он познакомился в редакции со всеми знаменитостями. Да что познакомился! Со многими подружился, а с некоторыми сошёлся на «ты».

Об одном из таких сближений Валентин Петрович писал позднее: «Однажды по дороге в редакцию я познакомился с наиболее опасным соперником Командора, широко известным поэтом – буду называть его с маленькой буквы королевичем, – который за несколько лет до этого сам предсказал свою славу:

Разбуди меня завтра рано,

Засвети в нашей горнице свет.

Говорят, что я скоро стану

Знаменитый русский поэт».

По-видимому, многие из читателей сразу вспоминают автора этих строк – гениального русского лирика С. А. Есенина. Но классик (или почти таковой) был не слишком высокого мнения о своих читателях, поэтому дал весьма обстоятельную расшифровку личности Королевича[21]: «Он был в своей легендарной заграничной поездке вместе с прославленной на весь мир американской балериной-босоножкой, которая была в восхищении от русской революции и выбегала на сцену Большого театра в красной тунике, с развёрнутым красным знаменем, исполняя под звуки оркестра свой знаменитый танец „Интернационал“».

Из дальнейшего описания истории покорения Королевичем Босоножки все сомнения рассеиваются, и читатель понимает, что речь идёт именно о Есенине и его заморской супруге Айседоре Дункан. Это, конечно, сразу и многократно увеличивает интерес к случайному знакомству, происшедшему как бы на наших глазах.

– Во мне всё вздрогнуло: это он! Мы назвали себя и пожали друг другу руки. Я не ошибся. Это был он. Но как он на первый взгляд был не похож на того молодого крестьянского поэта, самородка, образ которого давно уже сложился в моём воображении, когда я читал его стихи: молодой нестеровский юноша, почти отрок, послушник, среди леса тонких молодых берёзок легкой стопой идущий с котомкой за плечами в глухой, заповедный скит, сочинитель «Радуницы». Или бесшабашный рубаха-парень с тальянкой на ремне через плечо. Или даже Ванька-ключник, злой разлучник, с обложки лубочной книжки. Словом, что угодно, но только не то, что я увидел: молодого мужчину, я бы даже сказал господина, одетого по последней парижской моде, в габардиновый светлый костюм – пиджак в талию, – брюки с хорошо выглаженной складкой, новые заграничные ботинки, весь с иголочки, только новая фетровая шляпа с широкой муаровой лентой была без обычной вмятины и сидела на голове аккуратно и выпукло, как горшок. А из-под этой парижской шляпы на меня смотрело лицо русского херувима с пасхально-румяными щёчками и по-девичьи нежными голубыми глазами, в которых, впрочем, я заметил присутствие опасных чёртиков, нечто настороженное: он как бы пытался понять, кто я ему буду – враг или друг. И как ему со мной держаться.

К счастью, они понравились друг другу. Знакомство это произошло в августе 1923 года. А вскоре состоялась новая встреча (на Тверской), которая оказалась более обстоятельной и весьма продолжительной. Катаев был с другом, которого называл Птицеловом. Конечно, любитель пернатых был представлен знаменитости. Птицелов и Есенин быстро сошлись на любви ко всему живому. Сергей доброжелательно улыбался провинциальному поэту, хотя не прочитал ещё ни одной его строчки.

Разговаривая, подошли к памятнику Пушкину и уселись на бронзовые цепи, окружающие его. Фигура поэта со склонённой курчавой головой, в плаще с гармоникой прямых складок красиво рисовалась на фоне Страстного монастыря нежно-сиреневого цвета.

Желая поднять авторитет нового знакомого в глазах Есенина, Катаев сказал:

– Птицелов настолько владеет стихотворной техникой, что может, не отрывая карандаша от бумаги, написать настоящий классический сонет на любую заданную тему.

Есенин с интересом посмотрел на Птицелова и предложил ему написать сонет на тему «Пушкин». На обложке журнала «Современник», взятого у Катаева, его приятель в один момент настрочил «Сонет Пушкину». Есенин недовольно нахмурился и заявил, что и он может сделать то же самое. Долго думал, от напряжения слегка порозовел, наконец выдал:

Пил я водку, пил я виски,

Только жаль, без вас, Быстрицкий.

Нам не нужно адов, раев,

Только б Валя жил Катаев.

Потому нам близок Саша,

Что судьба его как наша.

– Сонет? – с сомнением спросил Птицелов.

– Сонет! – запальчиво ответил Есенин.

Его новые друзья предложили перенести спор в более удобное место, чем цепи, окружавшие пьедестал памятника. Не спеша перешли Страстную площадь и пошли вниз по бульварам. Остановились на пересечении Мясницкой с Чистыми прудами и крепко засели в трактире, который находился тогда примерно на месте сегодняшней станции метро «Чистые пруды» (до 5 ноября 1990 года – станция «Кировская»). Чем больше пили, тем ближе становились друг другу. Спустя половину века Катаев писал: «Помню, что в первый же день мы так искренне, так глубоко сошлись, что я не стесняясь спросил Королевича, какого чёрта он спутался со старой американкой, которую, по моим понятиям, никак нельзя было полюбить».

Бурный роман Есенина и Дункан на фоне пуританства первых лет революции воспринимался как скандал. В очень молодом мире московской богемы на заморскую диву смотрели как на порядком поношенную старую львицу. Есенин знал это, и вопрос нового друга не смутил его, не вывел из равновесия.

– Богом тебе клянусь, вот святой истинный крест! – Сергей перекрестился на трактирную икону и продолжил: – Хошь верь, хошь не верь: я её любил. И она меня любила. Мы крепко любили друг друга. Можешь ты это понять? А то, что ей сорок, так дай бог тебе быть таким в семьдесят!

Есенин положил свою кудрявую голову на мокрую клеёнку стола и заплакал, бормоча: «И какую-то женщину сорока с лишним лет называл своей милой…»

Айседора Дункан

Поэт был пьян, на этом бы и остановиться. Но нет, ему вдруг захотелось домой, в деревню.

– Братцы! Родные! Соскучился я по своему Константинову. Давайте плюнем на всё и махнём в Рязань! Чего там до Рязани? Пустяки. По железке каких-нибудь три часа. От силы четыре. Ну? Давайте! Я вас познакомлю с моей мамой-старушкой. Она у меня славная, уважает поэтов. Я ей всё обещаюсь да обещаюсь приехать, да всё никак не вырвусь. Заел меня город, будь он неладен…

– Он был так взволнован, – вспоминал Катаев, – так настойчив, так убедительно рисовал нам жизнь в своём родном селе, которое уже представлялось нам чем-то вроде русского рая, как бы написанного кистью Нестерова. Мы с Птицеловом заколебались, потеряв всякое представление о действительности, и вскоре очутились перед билетной кассой Казанского вокзала, откуда невидимая рука выбросила нам три картонных проездных билета.

До отхода поезда было два часа. Время коротали в очередной пивной, колоритное описание которой оставил Катаев:

– Мы сидели в просторной прохладной пивной, уставленной традиционными ёлками, с полом, покрытым толстым слоем сырых опилок. Половой в полотняных штанах и такой же рубахе навыпуск, с полотенцем и штопором в руке, трижды хлопнув пробками, подал нам три бутылки пива завода Корнеева и Горшанова и поставил на столик несколько маленьких стеклянных блюдечек-розеток с традиционными закусками: виртуозно нарезанными тончайшими ломтиками таранки цвета красного дерева, мочёным сырым горохом, крошечными кубиками густо посоленных ржаных сухариков, такими же крошечными мятными пряничками и прочим в том же духе доброй, старой, дореволюционной Москвы. От одного вида этих закусочек сама собой возникала такая дьявольская жажда, которую могло утолить лишь громадное количество холодного пива, игравшего своими полупрозрачными загогулинами сквозь зелёное бутылочное стекло.

Но ограниченность денег не давала возможности развернуться. Тогда Птицелов, проявив благородство, сдал свой билет в кассу. Вскоре его примеру последовал Катаев. Сдал свой билет и Есенин – не ехать же в Константиново одному?

Разом забыв старушку-мать в ветхом шушуне, Сергей читал свою поэму «Анна Снегина»:

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет,

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»

Далекие, милые были.

Тот образ во мне не угас…

Мы все в эти годы любили,

Но мало любили нас.

При этих словах Есенин всхлипнул, по щекам его текли горючие слёзы. Расчувствовались и его застольные друзья. По щекам Катаева тоже потекли ручейки. Птицелов опустил на стол свою лохматую голову и издавал носом горестное мычание.

…Через пятьдесят лет Валентин Петрович, умудрённый горьким опытом жизни, писал: «Уже тогда, в первый день нашей дружбы, в трактире на углу Чистых прудов и Кировской, там, где теперь я вижу станцию метро „Кировская“ и памятник Грибоедову, я предчувствовал ужасный конец Есенина. Почему? Не знаю!»

Растить человека. Сергей Есенин был человеком контрастов и неожиданностей. В 1925 году поэт вдруг решил перемениться, зажить по-иному. Планы на ближайшее будущее он связывал с женитьбой. Вот что услышал от него в один из первых летних вечеров коллега по поэтическому цеху Рюрик Ивнев, сидя на скамейке Тверского бульвара:

– Ты должен дать мне один совет, очень… очень важный для меня.

– Ты же никогда ничьих советов не слушаешь и не исполняешь!

– А твой послушаю. Понимаешь, всё это так важно. А ты сможешь мне правильно ответить. Тебе я доверяю.

Я прекрасно понимал, что если Есенин на этот раз не шутит, то, во всяком случае, это полушутка… Есенин чувствовал, что я не принимаю всерьез его таинственность, но ему страшно хотелось, чтобы я отнёсся серьёзно к его просьбе – дать ему совет.

– Ну хорошо, говори, – сказал я, – обещаю дать тебе совет.

– Видишь ли, – начал издалека Есенин. – В жизни каждого человека бывает момент, когда он решается на… как бы это сказать, ну, на один шаг, имеющий самое большое значение в жизни. И вот сейчас у меня… такой момент. Ты знаешь, что с Айседорой я разошёлся. Знаю, что в душе осуждаешь меня, считаешь, что во всём я виноват, а не она.

– Я ничего не считаю и никогда не вмешиваюсь в семейные дела друзей.

– Ну хорошо, хорошо, не буду. Не в этом главное.

– А в чём?

– В том, что я решил жениться. И вот ты должен дать мне совет на ком.

– Это похоже на анекдот.

– Нет, нет, Ты подожди. Я же не досказал. Я же не дурачок, чтобы просить тебя найти мне невесту. Невест я уже нашёл.

– Сразу несколько?

– Нет, двух. И вот из этих двух ты должен выбрать одну.

– Милый мой, это опять-таки похоже на анекдот.

– Совсем не похоже… – рассердился или сделал вид, что сердится, Есенин. – Скажи откровенно, что звучит лучше: Есенин и Толстая или Есенин и Шаляпина?

– Я тебя не понимаю.

– Сейчас поймёшь. Я познакомился с внучкой Льва Толстого и с племянницей Шаляпина. Обе, мне кажется, согласятся, если я сделаю предложение, и я хочу от тебя услышать совет: на которой из них мне остановить выбор?

– А тебе разве всё равно, на какой? – спросил я с деланым удивлением, понимая, что это шутка. Но Есенину так хотелось, чтобы я сделал хотя бы вид, что верю в серьёзность вопроса. Не знаю, разгадал ли мои мысли Есенин, но он продолжал разговор, стараясь быть вполне серьёзным.

– Дело не в том, всё равно или не всё равно… Главное в том, что я хочу знать, какое имя звучит более громко.

– В таком случае я должен тебе сказать вполне откровенно, что оба имени звучат громко.

Есенин засмеялся:

– Не могу же я жениться на двух именах!

– Не можешь.

– Тогда как же мне быть?

– Не жениться совсем.

– Нет, я должен жениться.

– Тогда сам выбирай.

– А ты не хочешь?

– Не не хочу, а не могу. Я сказал своё мнение: оба имени звучат громко.

Есенин с досадой махнул рукой. А через несколько секунд он расхохотался и сказал:

– Тебя никак не проведешь! – и после паузы добавил: – Вот что, Рюрик. Я женюсь на Софье Андреевне Толстой.

Биографы по-разному оценивали этот шаг поэта: польстился на фамилию гения, надоело бродяжничать по чужим углам, попытался отойти от мнимых «друзей» и зажить по-новому… Лишь немногие видят в этом поступке искреннее проявление чувств. Писатель H. H. Никитин свидетельствует: «Встреча с замечательным человеком, С. А. Толстой, была для Есенина не „проходным“ явлением. Любовь Софьи Андреевны к Есенину была нелёгкой. Вообще это его последнее сближение было иным, чем его более ранние связи, включая и его роман с Айседорой Дункан. Однажды он сказал мне:

– Сейчас с Соней другое. Совсем не то, что прежде, когда повесничал и хулиганил…

– Но что другое?..

Он махнул рукой, промолчал».

Толстая была для поэта как последняя соломинка для тонущего. Его свояк Василий Наседкин, вспоминая поездку в Константиново 7 июня, писал: «До этого я, как и все знавшие Есенина, считал его за человека сравнительно здорового, но здесь, в деревне, он был совершенно невменяем. Его причуды принимали тяжёлые и явно нездоровые формы.

Через два дня, возвращаясь вдвоём на станцию, я осторожно сказал ему:

– Сергей, ты вёл себя ужасно.

Слегка раздражаясь, Есенин стал оправдываться.

Но чуть ли не в этот же день, вспоминая деревню, Есенин оправдывался уже по-другому. Он жаловался на боль от крестьянской косности, невежества и жадности. Деревня ему противна, вот почему он так…

– Это не оправдание. Тебя все ценят и любят как лучшего поэта. Но в жизни этого мало. Пора растить в себе человека.

Есенин был почти трезв, заговорил торопливо:

– Ты прав, прав… Это хорошо – „растить человека“. Разве вот жениться на С. Толстой и зажить спокойно».

Где эта улица, где этот дом? Писатель Н. С. Тихонов был ровесником Сергея Есенина, но пережил его более чем на половину столетия. На закате своих дней ему было что вспомнить:

– Однажды весенним утром шёл я с Есениным по московским улицам. Мы опаздывали и должны были торопиться. После бессонной ночи, когда было о многом переговорено, у нас в распоряжении были только обычные утренние слова. Вдруг Есенин остановился. Улыбка осветила его лицо. Он взял меня под руку и сказал весело: «Свернём в сторону. Я тебе покажу кое-что забавное».

Николай Семёнович удивился: в какую ещё сторону? Ведь опаздываем!

– Ничего, это недалеко, – настаивал поэт, и Тихонов согласился.

Они прошли одну улицу, другую, прошли пару переулков, и всё это в сторону от первоначальной цели.

– Ничего, – успокаивал Есенин приятеля, – зато ты увидишь очень забавное.

В конце концов, миновав два квартала, Есенин подвёл Николая к витрине с фотографиями, среди которых был и его портрет.

– Разве это не забавно? – спросил Сергей Александрович и засмеялся своим лёгким смехом.

Портрет был хорош. Прохожие останавливались и любовались им, с восхищением в голосе говорили: «Есенин!».

– Ты прав, – согласился Тихонов. – Пусть мы опоздали и пусть это дело подождёт или провалится, но это действительно забавно. Ты очень похож, и, чтобы посмотреть на Есенина, можно пройти побольше, чем несколько улиц.

Апофеозом поэта звучит сегодня последняя строфа писателя, умудрённого долгим жизненным опытом: «В эту минуту я увидел всего Есенина. Его наполняла гордость, какой-то лёгкий и свободный восторг; светлые кудри его развевались, его глаза странника, проходящего по весенней земле с песней и любовью ко всему живущему, лукаво усмехались».

* * *

Есенин пользовался необычайной популярностью, особенно у женщин. Как-то он ехал с приятелями – В. И. Вольпиным и В. И. Эрлихом. Не успела пролётка остановиться, как была окружена изрядной толпой. С трудом к поэту пробилась женщина лет сорока, чёрненькая, невзрачная. Попросила автограф и назвала свою фамилию – Брокгауз.

– А… словарь? – спросил Александр Сергеевич.

– Да-да, это мой дядя.

– Здесь неудобно. Едем с нами, – предложил Есенин и втащил любительницу автографов на пролётку.

Спутники поэта не слышали его разговора с «Брокгаузихой», очень удивились её внезапному соседству и с присущей им свободой в обращении осведомились, с чего это ему вздумалось прихватить «эту дурёху».

– Знаете, всё-таки племянница словаря, – пояснил Есенин.

С миллиардом в кармане. Весной 1922 года будущий писатель Н. К. Чуковский издал в Петрограде поэму «Ушкуйники». 1000 экземпляров небольшой тощей книжонки обошлись ему в… 381 миллион рублей, которые надо было отдавать. Конечно, молодой автор рассчитывал на успех и отправился с младшим братом Бобой по магазинам города.

– Оказалось, что в Петрограде, – вспоминал Николай Корнилович, – нет и двадцати книжных магазинов. Мы все их обошли за два часа. НЭП был в самом разгаре, и почти все книжные лавки принадлежали частным владельцам. В двух магазинах у нас купили по пять экземпляров. В одном купили три, – и только потому, что Боба был очень хорошенький мальчик и понравился продавцу. В двух магазинах у нас взяли по десять экземпляров, но на комиссию, – с тем, что деньги нам будут уплачены только тогда, когда экземпляры разойдутся. В остальных не взяли ничего. Когда нам отказывали, Боба, выходя из магазина, плевал на порог.

После недолгих раздумий Николай засобирался в Москву:

– Я запаковал весь тираж «Ушкуйников» в рогожу, нанял человека с тачкой, злополучный сборник был отвезён на Московский вокзал, называвшийся тогда Октябрьским, и сдан в багаж. Я стал готовиться к отъезду. Достал заплечный мешок на ремнях, положил в него три банки сгущённого молока, полученного папой из Ара, чистую рубаху и полбуханки хлеба; мама дала мне немного денег на путевые расходы – миллионное двадцать.

Москва встретила юного поэта жарой и солнцем. Денег на трамвай (билет за один проезд стоил 250 тысяч) у Николая не было; спросив дорогу в центр, он побрёл по Мясницкой, Кузнецкому Мосту и Тверской. По пути заходил в книжные магазины и предлагал своих «Ушкуйников»:

– Очень скоро мне стало ясно, что все книжные магазины Москвы не взяли бы у меня и пятидесяти экземпляров. Так что всё зря, расплатиться с типографией не было надежды. Да и пятьюдесятью экземплярами я не мог располагать, потому что по своей багажной квитанции я должен был получить весь груз целиком, а что мне с ним делать, когда у меня не было денег даже на то, чтобы сдать его в камеру хранения. У меня не было денег даже на телеграмму маме, даже на почтовую открытку.

Дойдя до Тверского бульвара, Николай, разомлённый жарой, присел на скамейку. Хотелось пить. Достал из своих запасов банку сгущённого молока – от него тошнило. Бросил банку в траву и побрёл по бульвару. С трудом дождался окончания долгого жаркого дня. Опять сел на скамейку и задремал.

Бульвар постепенно пустел. Дольше всех на нём оставались проститутки. Как солдаты на часах, они ходили от фонаря к фонарю, когда поворачивались, под фонарём вспыхивали их серьги.

Перед рассветом стало холодно, захотелось есть. Николай достал хлеб и последнюю банку сгущёнки. Поев, растянулся на скамейке и заснул. Проснулся от чьего-то пристального взгляда. Открыл глаза и увидел О. Э. Мандельштама. Оказалось, ночь он провёл напротив Дома Герцена, в левом флигеле которого жил Осип Эмильевич. Знакомство семьи Чуковских с поэтом было довольно поверхностным, но Мандельштам участливо отнёсся к начинающему автору. Николай Корнеевич вспоминал:

«На его расспросы я, со сна, отвечал сбивчиво и не очень вразумительно, и он повёл меня в сад Дома Герцена, за палисадник, и усадил там меня рядом с собой на скамейку, в тени под липой.

Мы начали прямо со стихов – всё остальное нам обоим казалось менее важным. Мандельштам читал много.

Потом он попросил читать меня.

Я читал последние свои стихи, читал старательно и именно так, как читал он сам и все акмеисты, – т. е. подчёркивая голосом звуковую и ритмическую сторону стиха, а не смысловую. Мандельштам слушал меня внимательно, и на лице его не отражалось ни одобрения, ни порицания. Когда я кончал одно стихотворение, он кивал головой и говорил:

– Ещё.

И я читал ещё.

Когда я прочитал всё, что мог, он сказал:

– Каким гуттаперчевым голосом эти стихи ни читай, они всё равно плохие.

Это суждение его было окончательным. Никогда уже больше он не просил меня читать мои стихи.

Однако отношение его ко мне нисколько не изменилось. Всё так же участливо повёл он меня к себе в комнату, на второй этаж.

Комната, в которой он жил, большая и светлая, была совершенно пуста. Ни стола, ни кровати. В углу большой высокий деревянный сундук с откинутой крышкой, а у раскрытого настежь окна – один венский стул. Вот и все предметы в комнате. На подоконнике рыжей горкой лежал табак. Он предложил мне свёртывать и курить.

Он расспрашивал меня о своих петроградских знакомых, и я рассказывал ему всё, что знал.

Осип Эмильевич отнёсся к „Ушкуйникам“ с полным презрением, но мой долг в 381 миллион заинтересовал и взволновал его.

– Ну, это мы сейчас уладим, – сказал он мне. – Пойдёмте.

И он повёл меня по раскаленным московским улицам и привёл в какое-то частное контрагентство печати, помещавшееся в одной комнатке в полуподвале. Там сидели четыре нэпмана средних лет, которые, как объяснил мне Мандельштам, открыли множество книжно-газетных ларьков по станциям железных дорог, но почти не имели товара для продажи. И они тут же купили у меня мою накладную на „Ушкуйники“ и сразу же заплатили мне за неё один миллиард рублей.

Крупных купюр тогда не существовало, и весь этот миллиард с трудом запихался в мой пустой заплечный мешок. И все мои горести рухнули разом. Я мог сегодня же ехать домой и расплатиться с типографией».

Редкая удача начинающего автора! Но на дальнейшие дерзания на поэтическом поприще она его не подвигла – перешёл на прозу, подарив миру ряд биографических повестей о знаменитых мореплавателях и роман «Балтийское небо».

Кстати, невольно возникает вопрос: сколько же заработал будущий писатель на своём слабом поэтическом опыте? Как упоминалось выше, билет на проезд в трамвае стоил в 1922 году 250 тысяч рублей, сейчас[22] он стоит 24 рубля, то есть в 10 тысяч раз меньше (округлённо). Делим 1 млрд на 10 тысяч, и получается 100 тысяч рублей на наши деньги, то есть прибыль (1 млрд минус 380 тысяч) составляет 250%. В сегодняшних условиях, когда большинству авторов вообще ничего не платят, это просто фантастика. После такой удачи можно было и «взбрендить», то есть, игнорируя оценку старшего собрата по перу, уверовать в свои поэтические способности. К счастью, истинный писатель не мерит свои творческие возможности рыночными отношениями: товар-деньги-товар.

Моряк на суше. В последние годы жизни Александр Степанович Грин редко и неохотно оставлял Феодосию. Но если это случалось, то использовал каждый час, чтобы восполнить пробелы, которые возникали из-за оторванности от очагов культуры.

В 1928 году писатель был в Москве. В этот период Владимир Лидин встретил его на торжествах по случаю пятилетия журнала «Огонёк». В Доме учёных Грина видели за бильярдным столом. За игрой Александра Степановича с интересом наблюдал нарком просвещения A. B. Луначарский. С поэтом Дмитрием Шепеленко писатель гулял по Тверскому бульвару.

Была осень. Золотая россыпь листопада похрустывала под ногами. Грин говорил:

– Да, эпоха роскошных удач миновала, и впереди как никогда трусливо-тускло. Риск выродился. Египет и фараоны уважали случай. Французы превратили его в азарт. А русские вынесли азарт на базар.

Писатель только что закончил одну из лучших своих повестей – «Бегущая по волнам». В Москве отдыхал, отходил от творческого напряжения последних недель.

– Писательская работа для меня, – посетовал Александр Степанович, – как ядро на ногах каторжника.

Молча прошли с полсотни шагов. Как бы стряхнув с себя тяжесть дум, писатель вдруг весело заявил спутнику:

– В качестве пирата, золотоискателя и следопыта я, Грин, ваш покорнейший слуга, пойду сегодня с вами на «Отелло».

Вечером были на постановке знаменитой трагедии. Наибольшее впечатление произвёл на Грина актёр, игравший роль Яго. Писатель почувствовал в нём какую-то надломленность, скрытую внешней раскованностью, свободой в движениях и поступках.

– Поверьте мне, старому морскому волку: этот клипер чересчур презирает бурю. Он очень скоро очутится под волнами. Он умрёт не больше как через три дня, – подытожил Грин свои наблюдения.

Как ни странно, писатель оказался точен в своем печальном прогнозе. «Предсказание Грина, увы, оправдалось, – заключает свои воспоминания о великом романтике Шепеленко. – Ровно через три дня, переходя в пьяном виде с бутылкой в руках по карнизу пятого этажа из окна в окно, актёр сорвался и погиб».

Автографы. В июне 1929 года на Тверском бульваре была организована продажа книг – книжный базар. В один из этих дней в роли продавцов выступали писатели. Наибольшей популярностью пользовался В. В. Маяковский. Всю литературу он продавал со своими автографами. На одном из романов Диккенса зачеркнул эту фамилию и написал свою. Ошарашенного покупателя с нажимом спросил:

– Ведь так вам приятней?

На своей фотографии в первом томе собрания сочинений Маяковский подрисовал шевелюру, так как был в это время уже «не стружатый». На исследовании П. С. Когана «История западной литературы» написал:

Тихо и растроганно

Всучил безумцу Когана.

Редактор Госиздата H. A. Брюханенко, увидав на одной из палаток надпись: «Здесь торгует писательница Таратута», спросила Владимира Владимировича, знает ли он такую.

– Да это не писательница, а припев: та-ра-ра-ра-ра-ту-та…

На этом же книжном базаре Наталья Александровна услышала о намерении Маяковского написать роман «Двенадцать женщин». Владимир Владимирович сказал, что уже заключил договор с Госиздатом на его издание, и прочитал Брюханенко эпиграф к роману:

О женщины!

Глупея от восторга,

Я вам

готов

воздвигнуть пьедестал.

Но…

измельчали люди…

и в Госторге

Опять я

пьедесталов

не достал.

Молодой сотруднице Госиздата Маяковский подарил пятый том собрания своих сочинений и, конечно, с автографом:

Наталочке Александровне.

Гулять

Встречаться

есть и пить

Давай

держись минуты сказанной.

Друг друга

можно не любить

но аккуратным быть

обязаны.

Это была не последняя их встреча, что и отразила Наталья Александровна в воспоминаниях «Пережитое».

А снег летит. Аркадий Гайдар стоял у входа в Дом Герцена и что-то шептал.

– Стихи сочиняете? – шутливо спросила Агния Барто.

Писатель отрицательно покачал головой.

– Разве прозаики тоже бормочут на ходу? – не унималась поэтесса.

– Не знаю, – буркнул Гайдар.

Барто понимала, что мешает, но ей хотелось блеснуть знанием писательского мастерства.

– Очень важно иметь запас предварительных заготовок, – просвещала она собрата по перу. – Маяковский пишет, что у него уходит на заготовки от десяти до восьми-десяти часов в сутки. И всё является для него объектом наблюдений.

– И для меня тоже, – сердито ответил Гайдар, глядя Барто прямо в лицо.

Сделав вид, что не поняла колкости, поэтесса подалась восвояси.

Аркадий Петрович с иронией относился к Барто, но после её поездки в сражающуюся с фашистами Испанию помягчал, и поэтесса пытала его:

– Кого слушаться? Ведь все говорят разное. Горький, беседуя с молодыми, сказал, что лучше всего учиться на миниатюрах, на маленьких вещах. Брюллов советовал художникам: «Пишите шире, шире, не вдавайтесь в миниатюрность».

– Всех надо выслушать, а потом, придя домой, работать по-своему, – отвечал Гайдар.

Писатель навсегда остался в памяти Барто как простой добрый человек, светлая личность. Поэтесса посвятила ему поэму «Двое из книжки»:

Про ваш мальчишечий народ

Уже он не напишет,

И во дворе не соберёт

Вокруг себя мальчишек.

Погиб писатель на войне

А снег летит, летит в окне,

А снег летит,

Всё снег да снег,

Протяжный свист метели.

«Чук-Чук и Гек,

Чук-Чук и Гек…» —

Колёса вдруг запели.

«Чук и Гек» – одна из повестей Аркадия Петровича для детей. Из других наиболее известных – «Тимур и его команда», «РВС», «Школа», «Военная тайна». Все они написаны в 30-е годы прошлого столетия, но подростки зачитывались ими и несколько десятилетий позже.

Не в своей тарелке. И. М. Гронский в 1925–1934 годах был заместителем, а затем главным редактором «Известий». В газете часто печатались стихотворения В. В. Маяковского, и Иван Михайлович хорошо знал поэта. Вот что он рассказывал о своих последних встречах с Владимиром Владимировичем.

«Одна из таких встреч произошла в Доме Герцена на одном из банкетов художников. Я заказал ужин. Приходит Маяковский. Он поздоровался со мной, я предложил ему сесть. Маяковский не сел, топтался на месте, жевал папиросу. Я говорю:

– Какая муха вас укусила?

– А что такое?

– Вы же явно в расстроенных чувствах.

Перекинулись несколькими словами, и неожиданно Маяковский меня спрашивает:

– Скажите, Иван Михайлович, будете вы меня печатать?

Я говорю:

– Владимир Владимирович, приходите ко мне в „Известия“, домой, если хотите, приходите, и мы с вами посидим потолкуем. Приносите всё, что вы написали, почитаем, обсудим и решим, что, где и как печатать.

Он продолжал стоять, топтаться на месте.

Я говорю:

– Знаете, Владимир Владимирович, а может быть, вам стоило бы отдохнуть? Поезжайте-ка куда-либо. Я вам дам командировку, деньги, всё вам устрою, что необходимо.

– Нет, я не поеду никуда.

– Может быть, стоит поехать за границу? Я вам командировку за границу дам.

– Никуда не поеду, никуда не поеду – такой был ответ Маяковского, сколько я его ни уговаривал поехать куда-либо».

Отойдя от Ивана Михайловича, поэт подошёл к столику, за которым сидели Асеев и Пастернак. Поговорив с ними минут пять, вернулся к Гронскому и к разговору о том, будут ли его печатать в «Известиях». Наконец ушёл. Тогда к Гронскому подсел Асеев:

– Иван Михайлович, как-то надо Володе помочь. Он не в своей тарелке. Он болен. Причём, по-видимому, болен очень серьёзно. Какой-то надлом.

Был декабрь 1929 года… Следующая встреча Ивана Михайловича с Маяковским произошла в конце февраля. Рабочий день главного редактора «Известий» заканчивается обычно около трёх-четырёх часов. Домой Гронский шёл пешком через Тверской бульвар.

– И вот в одну из таких ночных прогулок, – вспоминал Иван Михайлович, – я совершенно неожиданно встретил Маяковского. Была ночь. Но было тепло. Ну, поздоровались и пошли с ним гулять. Причём гуляли мы довольно долго. Может быть, час, может быть, два. Я с удовольствием бродил, тем более что такой спутник, собеседник. И он никуда не спешил. Вот мы и ходили с ним туда и обратно и разговаривали.

Ну, вновь беседа об отношении к нему людей и редакции «Известий». Против него, по-моему, уже не было никого, кроме разве Демьяна Бедного, который относился к нему отрицательно. И кроме, скажем, Алексея Максимовича Горького, который редактировал литературную страницу «Известий». Но эта литературная страница вышла всего один раз, по-моему. Ну вот… И я говорю Маяковскому, что старые большевики относятся к нему отрицательно. Это его очень заинтересовало: «Почему?». Ведь он же работает на советскую власть, на революцию, причем работает как чернорабочий, что называется, как ломовая лошадь. Он даже употреблял эти выражения. Я говорю: «Владимир Владимирович, дело в том, что у вас расхождения с партией по вопросам художественным, точнее говоря, философско-этическим, более глубокие, чем вы думаете». И я ему рассказал, что футуристы, вообще формалисты, особенно художники, считают, что главной задачей искусства изобразительного является делание вещей. Тут я ему напомнил декларацию Брика, Малевича, Кандинского и других… Но ведь у искусства изобразительного задача-то другая: изображение действительности во всех её существенных проявлениях. А в литературе вы, футуристы, сбиваетесь на литературу факта, т. е. описание того, что есть. Но это же натурализм. А большевики никогда не поддерживали натуралистические течения в эстетике. Они всегда стояли на позициях реализма, и с позиций реализма ни один эстетически художественно грамотный большевик никогда не сходил.

Маяковский возражал тем, что он, во-первых, классиков не отрицает, он считает необходимым классиков наследовать и, так сказать, их традиции развивать. «Всё положительное, что было в искусстве изобразительном, всё положительное, что было в литературе художественной, надо беречь и надо развивать. Это традиции народа русского, и они мне близки и дороги. Но сейчас время такое, кипятковое, тяжёлое, когда вопрос стоит о жизни и смерти революции. Поэтому поэтам надо быть агитаторами, мобилизовать массу, народ, потому что мы одни, а кругом океан враждебных сил, и внешних, и внутренних. Так что поймите, почему я именно так работаю, а не по-другому. Может быть, кое в чём вы правы. Это надо основательно продумать. Кстати, я уж не такой большой знаток философии».

Неожиданно для Гронского Владимир Владимирович затронул интимную тему:

– На Серёжку бабы вешались, а от меня бежали и бегут. Не понимаю почему.

– Не может быть, чтобы от вас девушки бежали, – удивился Иван Михайлович.

– Да нет, бегут, – возразил поэт. – Я связан с Бриками, но это больше дружба, чем, собственно говоря, какая-то другая форма близости.

От Бриков Маяковский перешёл к Татьяне Яковлевой, с которой познакомился в Париже и в которую, по его выражению, влюбился по уши. Не ручаясь за точность выражений поэта, Гронский так передавал их:

«– Она знала, что я выдающийся поэт, что у меня в Советском Союзе уйма поклонников, что слава у меня, так сказать, большая и что меня везде принимают как большого поэта. Но, говорит, несмотря на всё это, я получил отказ. И ещё он мне сказал, что он внёс в цветочный магазин деньги на год вперёд. Уезжая из Парижа, он внёс в магазин деньги, и цветочный ежедневно присылал цветы. Ну сколько стоило?.. Даже назвал сумму. Я её не помню. И когда Маяковский покончил жизнь самоубийством, я вспомнил этот разговор. Татьяна Яковлева получала цветы, если только она оставалась в Париже. Она к тому времени уже вышла замуж. Если она оставалась в Париже, то получала цветы от Маяковского после его смерти».

Словом, последние встречи с Маяковским посеяли тревогу в уме главного редактора «Известий», и к воспоминаниям о них он прибавлял позднее следующее: «Уже после самоубийства Маяковского мне сообщил Каменский: когда готовили выставку, Маяковский обратился к нему с вопросом:

– Вася, а где плакаты такие-то? Надо бы их выставить.

– Володя, они у меня на Каменке.

– Съезди, привези.

– Володя, зачем? Будет ещё какая-нибудь выставка, тогда всё соберём.

– Если бы ты знал, то бы поехал, – возразил поэт».

Мало этого, спустя несколько минут, находясь на стремянке, Маяковский достал из кармана револьвер и, передавая его Каменскому, сказал:

– Вот этот пистолет сейчас ничего не значит. Пройдёт немного времени – за него будут бороться все музеи.

Были и другие намёки такого же плана. А это говорит о том, что к роковому выстрелу 14 апреля 1930 года поэт шёл сознательно, навсегда оставив потомков в неведении относительно его истинной причины.

Впрочем, умствований на этот счёт хватает. Вот рассказ Василия Катаняна, запечатлённый на магнитофонной плёнке и в воспоминаниях «Прикосновение к идолам». Согласно ему, Лиля Брик ещё в 1918 году, прогуливаясь с P. O. Якобсоном по Охотному Ряду, говорила ему:

– Не представляю Володю старого, в морщинах.

– Он никогда не будет старик, – последовало в ответ, – обязательно застрелится. Он уже стрелялся – была осечка. Но ведь осечка бывает не каждый раз.

– Да, мысль о самоубийстве была хронической болезнью Володи, – говорила позднее и Брик. – И как каждая хроническая болезнь, она обострялась при неблагоприятных обстоятельствах.

Невозможность помешать року. В 1932–1933 годах поэт Осип Мандельштам и его супруга Надежда проживали в правом флигеле дома № 25 по Тверскому бульвару. Их поселили в сырой комнате с одним окном и неисправным туалетом. Месяца через три перевели в «квартиру 8». Это была большая светлая комната с продавленным диваном и парой стульев. Приходивших гостей (а среди них бывала Анна Ахматова, которая считала Мандельштама первым поэтом XX века) устраивали на ящиках. В этой квартире в ноябре 1933 года и родилось стихотворение, сломавшее судьбу поэта и в конечном счёте стоившее ему жизни:

Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучет, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, куёт за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него, то малина

И широкая грудь осетина.

Своё творение Мандельштам считал гениальным (в художественном плане) и горел желанием оповестить о нём весь мир. Весной, встретив Б. Л. Пастернака на Тверском бульваре, прочитал ему свой «шедевр». Борис Леонидович в это время ещё не был настроен против советской власти и посоветовал Осипу Эмильевичу не играть с огнём.

– Я этого не слыхал, – заявил он, – вы этого мне не читали, потому что знаете, сейчас начались странные, странные явления, людей начали хватать: я боюсь, что стены имеют уши, может быть, скамейки бульваров тоже имеют способность слушать, разговаривать, так что будем считать, что я ничего не слышал.

Через месяц после предупреждения Бориса Леонидовича Мандельштам был арестован. На первом допросе 18 мая 1934 года в ГПУ он с готовностью поведал следователю Н. Х. Шиварову, кому и когда читал свои антисталинские стихи:

– Жене, своему брату Александру Эмильевичу Мандельштаму, брату моей жены Евгению Яковлевичу, Хазину – литератору, автору детских книг, подруге моей жены Эмме Григорьевне Герштеин, Анне Ахматовой – писательнице, её сыну Льву Гумилёву, литератору Бродскому Давиду Григорьевичу, сотруднику Зоологического музея Кузину Борису Сергеевичу.

Это были самые близкие люди из окружения поэта, и он предал их. Потом, конечно, раскаивался, но сделанного не воротишь.

Среди названных Мандельштамом лиц нет Пастернака. Почему? Они не были друзьями. Борис Леонидович не входил в круг тесного общения Осипа Эмильевича, и органы не могли заподозрить его в причастности к крамоле. То есть, давая свои показания, экспансивный поэт был вполне вменяем и знал, что творит зло, подставляет под удар людей, близких по духу, по мировоззрению, по товарищеским отношениям. Словом, мужеством и порядочностью это не назовёшь, борцом Мандельштам не был, но гибельность пути, на который вступил, понимал и подсознательно жаждал жертвенности.

– Мы шли по Пречистенке, – вспоминала A. A. Ахматова, – о чём говорили, не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». Вот уже двадцать восемь лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места.

На углу Пречистенки и Гоголевского бульвара Анна Андреевна с необыкновенной остротой почувствовала: поэт прозревает свою судьбу! Слова о готовности к смерти были цитатой из поэмы «Гондла» его кумира Н. С. Гумилёва. Говоря о своём конце, Мандельштам думал о благородном и прямом пути супруга Ахматовой. А она, ещё не пережившая свою потерю, вдруг поняла: предстоит следующая. Так и осталась в её сознании эта встреча немым укором в своей бесполезности, в невозможности помешать року.

Прости меня. Н. П. Кончаловская часто бывала у поэта Михаила Герасимова и его красавицы – жены Нины, которые жили в Доме писателей (№ 25). Туда захаживали поэты Кириллов, Грузинов, Клычков, прозаик Михаил Никитин. В 1934 году Наталья Петровна познакомилась у Герасимовых с Павлом Васильевым, который в это время приударял за Ниной:

Опять вдвоём,

Но неужели,

Чужих речей вином пьяня,

Ты любишь взрытые постели,

Моя монгольская княжна.

Кончаловская только-только вернулась из Америки после шестилетнего пребывания в ней. Она хорошо говорила по-английски, писала стихи, пела американские песни и, подражая неграм, ловко выплясывала их танцы, подпевая себе. В литературной среде Наталья Петровна пользовалась успехом. Увлёкся ей и Павел Васильев.

Первое впечатление о нём было неприятное: невзрачный, худой, скуластый, с хищным разрезом зелёных глаз, властным очертанием рта и капризно оттопыренной нижней губой. В манерах он был развязен и самоуверен, много курил, щурясь на собеседника и стряхивая пепел от папиросы куда попало. Молодую и интересную женщину Павел подкупил чтением своих стихов:

– Стоило ему начать читать стихи, как весь его облик неузнаваемо менялся, в нём словно загорался какой-то внутренний свет. Глубокий, красивого тембра голос завораживал. Читал он обычно стоя, читал только наизусть, даже только что написанные стихи, выразительно жестикулируя, и лицо его, с тонкими, трепещущими ноздрями, становилось красивым, вдохновенным, артистичным от самой природы. Это был подлинный талант, всепобеждающий, как откровение, как чудо.

Васильев не на шутку увлёкся Натальей Петровной. Стал встречаться не только у Герасимовых, но и у скульптора Златовратского и у старой поэтессы Марьяновой, которая обожала Павла и устраивала вечера с чтением его стихов. После каждой из этих встреч поэт провожал даму на Большую Садовую. Часто они бродили по летнему ночному городу, встречая рассвет на набережных Москвы-реки. В стихотворении «Горожанке», посвящённом Кончаловской, Васильев описывает эти прогулки:

Мы с тобою в городе как дома.

Дождь идёт. Смеёшься ты. Я рад.

Смех знаком, и улица знакома,

Грузные витрины Моссельпрома,

Как столы на пиршестве, стоят.

Голову закинув, смейся! В смехе,

В громе струй, в ветвях затрепетав,

Вижу город твой, его утехи,

В небеса закинутые вехи

Неудач, побед его и слав.

Дождь идёт. Недолгий, крупный, ранний.

Благодать! Противиться нет сил!

Вот он вырос, город всех мечтаний,

Вот он встал, ребёнок всех восстаний, —

Сердце навсегда моё прельстил!

Кроме «Горожанки» Васильев посвятил Кончаловской ещё стихотворения «Шутка», «Клятва на чаше», «Послание к Наталье», «Стихи в честь Натальи». Ближе всего к себе Наталья Петровна считала «Шутку»:

Негритянский танец твой хорош,

И идёт тебе берет пунцовый,

И едва ль на улице Садовой

Равную тебе найдешь.

И покуда рядом нет Клычкова,

Изменю фольклору – каково!

Румба, значит. Оченно толково.

Крой впристучку. Можно. Ничего.

Только не забудь, что рядом с нами,

Разбивая острыми носами

Влаги застоялый изумруд.

По «Москве» под злыми парусами

Струги деда[23] твоего плывут.

Свои отношения с поэтом Наталья Петровна считала дружескими и романтично-целомудренными. Васильев на этот счёт был несколько иного мнения и с присущим ему не знающим границ воображением писал:

В наши окна, щурясь, смотрит лето,

Только жалко – занавесок нету,

Ветреных, весёлых, кружевных.

Как бы они весело летали

В окнах приоткрытых у Натальи,

В окнах незатворенных твоих.

И ещё прошеньем прибалую —

Сшей ты, ради бога, продувную

Кофту с рукавом по локоток,

Чтобы твоё яростное тело

С ядрами грудей позолотело,

Чтобы наглядеться я не мог.

Я люблю телесный твой избыток,

От бровей широких и сердитых

До ступни, до ноготков люблю,

За ночь обескрылевшие плечи,

Взор, и рассудительные речи,

И походку важную твою.

Восславляю светлую Наталью,

Славлю жизнь с улыбкой и печалью,

Убегаю от сомнений прочь,

Славлю все цветы на одеяле,

Долгий стон, короткий сон Натальи,

Восславляю свадебную ночь.

Наталью Петровну возмутила столь вольная интерпретация поэтом их отношений, и на очередной встрече у Герасимовых она высказала Васильеву всё, что думала по поводу приведённых выше строк. Реакция Павла для всех оказалась неожиданностью: он с размаху ударил воспетую им женщину и с перекошенным побелевшим лицом выбежал из квартиры.

Последовала (как в «Ревизоре» Гоголя) немая сцена. Затем опомнившиеся мужчины бросились догонять Павла. По Тверскому бульвару неслись поэты Ярослав Смеляков, Владимир Кириллов и Михаил Герасимов, прозаик Михаил Никитин и художник Михаил, брат виновницы происшедшего. Москвичи, прогуливавшиеся по бульвару, шарахались в сторону и с удивлением провожали глазами молодых людей, кричавших что-то невразумительное.

Васильева не догнали, а Кончаловскую, впавшую в истерику, отвезли домой. Только она пришла в себя, как раздался звонок. Открыв дверь, Наталья Петровна увидела Павла.

– Прости меня, – взмолился он. – Если не простишь, я встану на колени перед твоей дверью и буду стоять, пока не простишь.

И стоял до трёх часов следующего дня. По телефону Кончаловской сообщили, что какой-то ненормальный не хочет уходить с лестничной площадки, несмотря на все уговоры жильцов дома. В конце концов побеспокоили из милиции. Пришлось простить, но романтично-целомудренной дружбе пришёл конец, а вскоре – и нечто большему: «Ещё два года Павел жил своей бурной, беспорядочной и насыщенной творческой жизнью. Друзья его, поэты Смеляков, Клычков, Уткин, любившие его, преклонялись перед его талантом, но удержать от скандалов не могли. Сам Алексей Максимович Горький, очень любивший Васильева, был вынужден вызвать его на суровый разговор. Всё было напрасно»[24].

Не перестаю удивляться. Учительница Людмила Уварова оставила интересные воспоминания о работе в 1939–1940 годах в спецшколе, где учились дети высокопоставленных родителей, в том числе и Василий Сталин. Атмосферу того времени хорошо передаёт её разговор с учителем математики В. В. Гороховым, который состоялся при их случайной встрече. То, о чём говорили педагоги, можно было сказать в то время только с глазу на глаз.

«Вечером я пошла к Никитским воротам в аптеку купить для мамы лекарства и встретила там Вячеслава Витальевича. Мы вместе прошли на Тверской бульвар к памятнику Тимирязеву. Внезапно он спросил меня тихо:

– У вас, кажется, учился Юра Холмогоров.

– Да, – сказала я. – Один из лучших наших учеников. Только почему вы говорите о нём в прошедшем времени?

– Больше он не будет ходить в школу.

– Почему?

Вячеслав Витальевич прошептал мне на ухо:

– Вчера стало известно, что отец его…

Он сделал характерный жест, популярный в те годы, перекрестил пальцы обеих рук.

– Боже мой, – воскликнула я, не сдержавшись. – Боже мой, ведь отец только что вернулся из Парижа! Юра так ждал его…

– И вот, как видите, дождался, – с неподдельной горечью заметил Вячеслав Витальевич.

Я была ошеломлена. Стало быть, Юриного отца забрали? Должно быть, недаром он показался Юре странным, непохожим на себя. Наверное, неспроста его вызвали из Парижа, и он со дня на день ждал ареста.

Вячеслав Витальевич прошёл несколько шагов, остановился. Я невольно остановилась вместе с ним.

– Скажите, вас это всё не удивляет?

– Что именно? – спросила я.

– Всё.

Я промолчала, а он проговорил мрачно.

– Всё время только и делаю, что не перестаю удивляться, даю слово! Право же, не верится подчас: неужели теперь XX век? Нет, в самом деле».

Нарочно не придумаешь. На Тверском бульваре наибольшее внимание привлекает дом № 25, украшенный коринфским пилястровым портиком и коринфским же фронтоном; вдоль бульвара возведена белокаменная ограда с коваными решётками. В 1840-х годах в нём существовал литературный салон Д. Н. Свербеева, в котором бывали Гоголь, Белинский, Чаадаев, Аксаковы, Хомяков, Баратынский, Щепкин и другие. На рубеже XIX–XX столетий в этом здании размещалось издательство братьев Гранат. В 1933 году был открыт Вечерний рабочий университет, вскоре преобразованный в высшее учебное заведение Союза писателей СССР – Литературный институт имени A. M. Горького.

За восемь десятилетий существования этого учебного заведения его окончили сотни писателей и поэтов, тысячи рядовых литературных работников. Многие выпускники Литературного института вписали свои имена в скрижали отечественной культуры и вошли в историю русской литературы и литературы других народов бывшего СССР. Рассказ о них не является нашей целью, так как мы ограничены задачей, поставленной в названии этой книги, но об одном комичном случае в его жизни вспомним.

…Москва ликовала – долгожданный День Победы. Люди словно сошли с ума. Всё перемешалось: песни, слёзы, печаль и радость. Военных встречали криком «ура!». Качали на руках. Угощали чем бог послал. Ошалевшие мороженщицы раздавали бесплатно свой сладкий товар, не думая о подотчётности. Даже многие советские учреждения, скупые на любовь и ласку, постарались чем-то порадовать своих работников.

Не остался в стороне от общего энтузиазма и Литературный институт на Тверском бульваре. Здесь студентам выдавали талоны на водку. На неё, родимую! Талонов на закуску, к сожалению, не нашлось.

По талонам водка тогда стоила сущие копейки, которые даже у полунищих студентов нашлись. И пошёл дым коромыслом в бывшем владении родителей великого революционера-демократа А. И. Герцена, о чём один из участников веселья скромно вспоминал:

– Мы перестарались и по-праздничному захмелели. И один из наших студентов после этого зашёл со студенткой в кабинет директора, да и остался с ней там ночевать.

На следующий день, как и положено, первой на работу пришла уборщица. Обнаружив на директорском диване мирно спавшую парочку, укрытую старой солдатской шинелью, она не стала её тревожить, а шустренько побежала скликать свидетелей. Скандал получился грандиозный.

Через день после праздника на подобающем месте висел приказ: «Студентку первого курса Ф. перевести с очного отделения на заочное, а студента второго курса М. отчислить из института за осквернение директорского дивана!»

Фёдор Васильевич Гладков, возглавлявший тогда институт, был известным писателем и сердечным человеком. Вышел из самых низов общества, повидал на своём веку всякое и понять, как до этого «всякого» мог опуститься студент такого института, не мог. Поэтому все уговоры изменить формулировку приказа оказались тщетны. Так и ушёл студент М. из знаменитого вуза с клеймом осквернителя диванов.

Последняя прогулка. Победной весной 1945 года по Тверскому бульвару шли двое: сухонький старичок с бородкой клинышком и мужчина средних лет, полный сил и здоровья. Шли медленно. Мужчина сдерживал шаг, чтобы не опередить своего спутника, бережно поддерживая его за локоть.

В. В. Вересаев

Старейший писатель русской литературы Викентий Викентьевич Вересаев и один из родоначальников советской литературы Владимир Германович Лидин. Все годы Великой Отечественной войны Лидин провёл на фронте, будучи корреспондентом «Известий». Повидал всякого. Было что рассказать и что вспомнить. Но сейчас он внимал человеку, практически десятки лет не покидавшему своего кабинета в Шубинском переулке.

Несколько раз Лидин бывал в этом святая святых старого писателя. Квартира в большом доме поражала своей пустотой – кроме книг, почти ничего не было. Вересаеву были чужды внешние атрибуты благополучия; он жил в себе. Для беседы с великими (Пушкин, Гоголь, Л. Толстой, Достоевский) ему не нужно было ничего отвлекающего. Среди голых стен кабинета рождались переводы Сафо и Архилоха, «Илиады» и «Одиссеи». Как-то Владимир Германович не удержался и спросил, каков же объем переведенных поэм.

– Двадцать семь тысяч строк, – сразу ответил Вересаев.

Труд был титанический, каждая строка стоила страницы прозы.

Викентий Викентьевич между тем говорил:

– В природе всё закономерно. Одни явления заступают место других, как это происходит и в материи. Я стал хуже видеть и слышать, но зато сильнее чувствую мир вокруг.

Лидин не задавал вопросов: понимал, что Вересаеву хочется высказаться перед редким слушателем.

– Дети в старости восполняют многие утраты, – продолжал писатель с душевной теплотой, – детей я необыкновенно хорошо ощущаю. И знаете, что ещё? – вдруг оживился он. – Говорят, что с годами человек устаёт жить, а я бы, будь у меня достаточно физических сил, мог бы по состоянию своего духа прожить ещё сколько же, сколько уже прожил.

А прожил к тому времени писатель уже полных 78 лет. И сделал немало. Ещё в конце двадцатых годов собрание его сочинений было издано в шестнадцати томах. Но после этого он не сидел сложа руки: написал роман «Сестры», «Невыдуманные рассказы о прошлом», «Записки для себя», «Воспоминания». Широкую известность у советских читателей принесли ему документальные книги «Пушкин в жизни», «Гоголь в жизни», «Спутники Пушкина». И это не считая тысячестраничных переводов.

– Жить стало удивительно интересно, каждый день что-нибудь новое, и при этом какие масштабы! – закончил Вересаев свою мысль.

…Двое медленно шли по бульвару. Старший бережно прижимал к себе пачку писчей бумаги – дефицит последнего военного года, выданной под расписку тут же на Тверском, в бывшем Доме Герцена.

Вне конкурса. Весной 1946 года появился указ о демобилизации военнослужащих со средне-техническим образованием. Он напрямую касался рядового полка специального назначения Владимира Солоухина, перед которым встал вопрос: куда податься?

В родное Алепино что-то не тянуло. За четыре года службы в Кремле столица полностью завладела интересами и помыслами будущего писателя. И тут, как говорится, не было б счастья, да несчастье помогло. Выругался как-то солдат при высоком начальстве, и повело-поехало. Вызвали в спецотдел:

– Было?

– Было.

А через несколько дней появился приказ об откомандировании провинившегося из полка специального назначения. Полк находился в ведении МВД, а управление этого ведомства размещалось на Большой Бронной. И вот из Кремля по улице Горького потопал солдатик навстречу своей судьбе. Как проштрафившийся, шёл в сопровождении сержанта Агеева.

В управлении попали в кабинет какого-то майора. Тот начал знакомиться с документами Солоухина, который робко спросил:

– Куда направите меня, товарищ майор?

– В строительный батальон. На Камчатку, – последовало в ответ.

«Вот тебе раз! – мелькнуло в сознании. – А как же стихи? Голубой зал „Комсомолки“? Подвал Политехнического?»

Но тут неожиданно в разговор вмешался молчавший всю дорогу от Кремля Агеев:

– А вы зря его берёте, на свою только голову.

– Почему? – оторвался майор от бумаг.

– Он подлежит демобилизации по указу – средне-техническое образование. Так что вам придётся его срочно демобилизовать.

– Почему же его не демобилизовали в Кремле?

– Нашему генералу закон не писан.

– Ну уж нет, – встрепенулся майор. – За генерала Спиридонова мы отходные деньги платить не будем. Пусть комендант Кремля платит сам.

Демобилизовали. Расплатились. И к вечеру как неприкаянный Солоухин третий раз брёл по улице Горького. За четыре года жизни в Москве перед ним впервые встал вопрос: куда идти? Где притулиться? Чем заняться? Что делать?

Вдруг кто-то ухватил его за руку:

– Старик, привет! Ты чего это с вещмешком? Тебя демобилизовали, что ли?

Это был Александр Соколовский, молодой поэт, с которым Владимир встречался на вечерах в Голубом зале «Комсомольской правды». Получив утвердительный ответ, Саша предположил:

– Так тебе, наверное, отходные дали?

– Дали.

– Так пойдём спрыснем твою демобилизацию.

Зашли в коммерческий ресторан. Довольно скоро Солоухин понял, что от его денег, пожалуй, ничего не останется, и погрустнел. Приятель заметил это:

– Да не жалей ты, старик, этих денег. Ведь демобилизация у тебя только раз в жизни.

Затем поинтересовался:

– А вообще-то говоря, что ты собираешься делать?

– Уеду в деревню, буду бригадиром в колхозе, – пожал плечами Владимир.

– Ты с ума сошёл? – аж подпрыгнул Соколовский на стуле. – Тебя знают классики литературы Луговской, Сельвинский, Антокольский, Кирсанов. Они слышали твои стихи, и стихи им понравились. А ты – в бригадиры! Вот что, давай расплачивайся и пойдём, сейчас я устрою тебя в Литературный институт.

Но сначала Саша привёл приятеля в свою маленькую квартирку, где ютился с матерью. Здесь он быстро отстукал на старенькой машинке семь стихотворений Солоухина. После чего молодые люди пошли на Тверской бульвар, 25.

В приёмной института сидела симпатичная молодая женщина – Людмила Купер.

– Вот, Людочка, – обратился к ней Саша. – Вот поэт Владимир Солоухин. Его знают Луговской, Сельвинский, Антокольский, Кирсанов. Принимай документы.

Владимир, несколько смущённый напористостью приятеля, машинально посмотрел в окно и обомлел – на другой стороне улицы он увидел подъезд тёмно-серого здания, в котором был с младшим сержантом Агеевым несколько часов назад.

Поистине этот день стал судьбоносным для писателя Владимира Алексеевича Солоухина. Позднее он имел возможность видеть своё заявление о приёме в институт. На нём красным карандашом с тремя восклицательными знаками было написано: «Вне конкурса, без экзаменов!!!». И подписи: директор – Фёдор Гладков, председатель приёмной комиссии – Василий Казин. А конкурс в тот год был немалый – шесть тысяч человек на двадцать мест!

Они нас любили. В конце июля 1948 года документы для поступления в Литературный институт сдала будущая писательница Н. И. Ильина, о чём с ностальгией вспоминала на закате своих дней:

«Знакомая решётка сада на Тверском бульваре, дома не видно за буйной зрелой зеленью дубов и лип, на лестнице следы извёстки, в коридоре брошенная стремянка (ступеньки истоптаны белым), двери в пустые аудитории настежь, безлюдье, лето, лето… Перед дверью в канцелярию я суеверно перекрестилась („Господи, помоги!“), готовила себя к худшему, худшего не произошло, пока пути не отрезаны, лишь в августе станет известно, допустили меня к экзаменам или нет. Дни отсрочки я собиралась провести в Ленинской библиотеке, продолжать готовиться к экзаменам, но мне сказали:

– Хорошо бы вам заручиться поддержкой писателя, писателя с именем! Чтобы он поддержал ваше заявление о приёме, рекомендовал бы вас!»

Легко сказать, представьте рекомендацию писателя с именем! Где его взять эмигрантке, всего полгода живущей в СССР? Молодая женщина шла как в тумане. Пересекла бульвар и очутилась на улице Горького, зачем-то перешла на другую её сторону, постояла у Дома Всероссийского театрального общества и направилась к Елисеевскому магазину. Здесь её захлестнула толпа выходивших из него покупателей, в которой она, лицо в лицо, столкнулась с А. Н. Вертинским.

– Боже мой! – воскликнули оба.

– И вы здесь! – удивился Александр Николаевич. – Когда приехали?

В руке у артиста был пакетик – что-то съестное в пергаментной бумаге.

– Можете себе представить, – продолжал он, – тут нет вестфальской ветчины! Мало того! О ней тут даже не слыхивали! – и тревожно: – Как вы находите, я очень постарел?

– Что вы! Ни капли! – успокоила московскую знаменитость Ильина.

– Не торопитесь? – осведомился артист. – Тогда зайдём ко мне, это два шага, вот и дом! «Москва, улица Горького», звучит шикарно! Адрес – это, знаете ли, не последнее дело, – на лестнице добавил: – Недавно купил по случаю наполеоновский стол.

И тут Ильину осенило: вот кто может помочь найти писателя с именем! И помог. Именитым писателем оказался Константин Симонов, бывший в то время главным редактором журнала «Новый мир». Но экзаменов вчерашняя эмигрантка не выдержала:

«В аудиторию вошли двое. Тот, кто диктовал нам, и с ним – заместитель директора. В их лицах, в их поступи было что-то грозно-торжественное: суд идёт! Это и в самом деле был суд, явившийся назвать имена тех, кто не вынес первых испытаний, и объявить приговор: их осуждали на недопуск к дальнейшим экзаменам, закрывали дверь в институт…

Замдиректора поднял к лицу бумагу со списком осуждённых, начал читать голосом нейтрально-спокойным, и вдруг громовой удар, будто рядом разрядили огнестрельное оружие, – так выстрелила мне в ухо моя собственная фамилия. Замдиректора теперь уже беззвучно, как в немом кино, шевелил губами: я – оглохла.

В том же оглушённом состоянии я вышла из института, шла по бульвару, бормоча: „Я люблю подмосковные рощи…“ Шла и шла, ничего кругом не видя, надо бы на троллейбусе, но я шла и шла, и к реальности, к Москве, к жаркому августовскому дню меня вернули рядом взвизгнувшие тормоза, чьи-то проклятья и лицо милиционера, передо мной возникшее. Я увидела залитую солнцем Арбатскую площадь (в те годы бестуннельную), мы с милиционером стояли в самом её центре, автомобили огибали нас, я, оказывается, пыталась пересечь площадь по диагонали и едва не стала жертвой наезда».

Симонов не оставил без внимания нежданную подопечную – позвонил директору института. В тот же день Ильину вызвали к В. Сидорину. Он предложил ей подать заявление на заочное отделение, куда примут без экзаменов. Если выдержит испытания первого курса, переведут на очное отделение. И что интересно, сразу нашли у Ильиной задатки писателя:

– Идём вам навстречу из уважения к вашему несомненному литературному дарованию.

И вот настала весна 1949 года. Первые экзамены. Их восемь. Ни один не запомнился, а вот преподаватели…

«Сергей Иванович Радциг: хрупкость и белоснежность. Мал ростом, худощав, белейшая маленькая борода, белейшие волосы, белый костюм, и такой весь чистенький-чистенький. Я села напротив него, отдала свой билет, и Сергей Иванович взглянул на меня влажными глазами: он только что плакал. Студенту, отвечавшему до меня, был задан вопрос:

– Какие переводы Пушкина из Анакреонта вам известны?

Студенту эти переводы известны не были. Молчание длилось. И вдруг Сергей Иванович воздел к небу свои маленькие руки и вскричал прерывистым голосом:

– Заросла, заросла народная тропа!

Всхлипнул… Печально, не ожидая ничего доброго, глядел на меня невысохшими глазами».

…Лингвист A. A. Реформатский вошёл в аудиторию стремительно, под мышкой старый, туго набитый портфель, потёртый пиджак, рубашка без галстука, лицо располагающе добродушное, взгляд проницательный и не без хитрости. Тут же повернулся к доске и – грозно:

– А где тряпка? Да-с. Всё бедность, да бедность, да беспорядки нашей жизни!

Обращаясь к студентам, сидевшим к нему ближе других:

– А ну, отцы, кто из вас поживее, бегите за тряпкой! Да чтоб была влажная!

Никакой академичности, никакого отграждения от студентов. К преподавательской кафедре даже не подошёл; стал спрашивать, кому что непонятно в его учебнике, и тут же объяснял. Не лекция – оживлённая беседа.

Но вот экзамен. Реформатский удаляется из аудитории, и студенты судорожно хватаются за учебники. Минут через десять за дверью слышатся шаги и голос преподавателя. Книги и шпаргалки моментально прячутся. Но так называемая кривая на экзаменах Реформатского не вывозила никогда, и для студентов легкомысленных, неподготовленных экзамен превращался в пытку. Ильина вспоминала:

– Один мой однокашник появился в коридоре с таким лицом, будто вышел из бани; сел на первый попавшийся стул, вцепился руками в голову и забормотал: «Дубина. Осёл. Остолоп». Не мучителя проклинал, провалившись, проклинал себя.

Студенты обожали A. A. Реформатского, чувствовали, что они не безразличны ему. В преподавательской деятельности Александр Александрович руководствовался заветом своего учителя – Д. Н. Ушакова:

– Студент – он бывает со всячинкой, но его, сукиного сына, любить нужно!

Учеников у Реформатского было всегда много. В каких бы аудиториях ни читал он лекции, они заполнялись слушателями до предела. Студенты интуитивно ощущали его небезразличие к ним. Годы и годы спустя, старым человеком, Александр Александрович помнил не только всех своих учеников, но даже кто из них как учился.

– Такой-то? Как же, помню. Троечник.

– Такой-то? На твёрдую четверку знал, выше не шёл.

Да, он любил молодёжь. Студенты платили ему тем же. Ильина вспоминала:

«В октябре 1950 года мне представился случай воочию убедиться в том, как популярен Реформатский среди своих учеников… Александр Александрович позвал меня пойти с ним в Горпед[25] на обсуждение повести Юрия Трифонова „Студенты“, опубликованной в „Новом мире“. Мы явились в институт с опозданием, нас провели через боковую дверь, и, войдя, мы очутились за спинами президиума и того, кто в этот момент выступал… Внезапно зал взорвался аплодисментами. Недоумение президиума, растерянность выступавшего: с чего это они? Но глаза сидящих в зале устремлены поверх голов и членов президиума, и выступавшего, тот оборачивается, улыбается и сам начинает аплодировать…

И я была изумлена, пока не догадалась: студенты увидели Реформатского и бурно выражают свою радость. К нему подскакивают, его ведут, усаживают, а зал всё рукоплещет, я плетусь следом, ощущая неловкость, – эдакое триумфальное шествие под аплодисменты, не ко мне относящиеся. Усадили в первый ряд. Зал успокоился».

…Для сегодняшнего дня такие отношения между учащимися и преподавателями кажутся просто сказкой, фантазией старпёров. Но было, всё это было. Неслучайно ведь советская система образования считалась лучшей в мире, неслучайно её перенимали на Западе, перед которым мы уже около трёх десятилетий елозим на коленях.

К. Ваншенкин на рубеже 1940-1950-х годов учился в Литературном институте, поэтому ему пять лет пришлось потоптать его дорожки. Первый раз это случилось в августе 1948-го:

«– Мы вышли вместе и бесцельно пошли по Тверскому вниз, к Никитским. Сеялся чуть различимый дождик, – мой новый знакомый поднял воротник бушлата. Я обратил внимание, что у него очень широкий шаг.

Обгоняя нас, звенели по Бульварному кольцу трамваи – к уютной Арбатской площади или направо, по улице Герцена, к Пресне. Ни у него, ни у меня не было денег, чтобы отметить наш триумф (сквозь конкурс мы продрались нешуточный: более тридцати претендентов на место).

В Кинотеатре повторного фильма показывали „Мы из Кронштадта“, и Иван пригласил меня с таким видом, будто приглашал к себе домой. Это было то немногое в Москве, что он знал досконально. Он смотрел эту картину двадцать два раза, я – всего тринадцать. В фойе, кивая на пол, он сказал пренебрежительно:

– Палуба грязная!..»

Спутником начинающего поэта был Иван Завалий.

– Мы познакомились, – вспоминал Ваншенкин, – когда стало известно, что мы приняты. Он сидел в конце узкого коридора, на подоконнике. До этого я видел его мельком раза два. Одет он был по-флотски: клеша, форменка с треугольничком тельняшки на груди, бушлат, ремень с бляхой. Только держал он в руках не бескозырку с лентами, а цивильную, хотя и чёрную, кепочку. Он поинтересовался, кто я и откуда, и был заметно разочарован, что я не прозаик.

Оба получили места в общежитии института (в полукруглом крыле основного здания) и оказались соседями по комнатам.

Иван Завалий был весёлый, немного безалаберный, компанейский парень. Думаю, что мы стали друзьями и завели общий котёл не только потому, что и в комнате были соседями. Это, разумеется, осталось от службы – потребность иметь напарника, вести «хозяйство» не в одиночку, – ведь время было ещё трудное, особенно для нас, с нашими стипендиями. Тем не менее объединились в комнате только мы. В общежитии была кухня, и, когда случались деньги, мы покупали на соседнем Палашёвском рынке полмешка картошки, варили помаленьку, а к ней уж что бог пошлёт – то Ивану посылочка из дому, то мне мелкий гонораришко.

К 800-летию Москвы проводилось озеленение её главных улиц. В этом принимали участие студенты Литературного института. «На Пушкинской площади, – вспоминал Ваншенкин, – в то время не было деревьев, их сажали при нас, а вернее, мы сами. Группа, в которой работал я, посадила несколько сорокалетних литовских лип прямо против главного входа в „Известия“. Площадь была большая, круглая и ровная, без фонтанов».

Летом 1949 года на бульваре проходил митинг, посвященный 150-летию со дня рождения A. C. Пушкина. У памятника поэту соорудили трибуну, с которой выступал председатель Союза писателей СССР A. A. Фадеев. Его молодой голос звонко разносился над собравшимися.

Недалеко от памятника шумел книжный базар – продавались различные издания русского гения, и среди них совершенно уникальное полное собрание сочинений в одном томе. Причём в томе небольшом, выпущенном на специальной тонкой бумаге.

К окончанию института три поэта – К. Ваншенкин, Е. Винокуров и Вл. Солоухин – решили выпустить совместный сборник. У всех было много стихов об армейской жизни, поэтому сборник отнесли в Воениздат. Там обещали полную поддержку. Конечно, событие это отметили. Солоухин произнёс тост:

– Чтобы плавно шло, ни за что не задевало и страницы не вылетали бы.

Позднее Ваншенкин писал о своих компаньонах:

«Винокуров был тогда широкий, щедрый, типично московский парень, никому не дающий спуску, готовый ввязаться в любую заваруху, но за себя постоять. Солоухин писал только стихи, где рядом с темой деревенского детства и природы звучали мотивы сказочные, романтические. Однажды поздним вечером он возвращался в общежитие. Неподалеку от института, на углу Сытинского переулка, что-то ремонтировалось, стояла оградка и горели две предупреждающие багрово-красные лампочки. Обжигая пальцы, он выкрутил одну из них и шёл, размахивая ею над головой: ему казалось, что она должна продолжать светить и что он несет людям огонь, держит в руках факел».

С Тверского бульвара Ваншенкин ходил и в издательство «Советский писатель», которое располагалось тогда в Большом Гнездниковском переулке. А во дворе Литературного института находилась редакция журнала «Молодая гвардия». Туда как-то и завернул поэт. В одной из комнат увидал Е. Винокурова и Вл. Соколова. Узнав, куда направляется приятель, Евгений попросил одно из стихотворений посвятить ему. Идея понравилась и Соколову. Раскрыв папку, Ваншенкин великодушно предложил:

– Выбирайте.

Винокуров выбрал «Стучит по крыше монотонно», а Соколов – вот это:

Зимний лес! От края и до края

Он застыл смолистою стеной,

Сердце беспокойное смущая

Неправдоподобной тишиной.

Он меня гнетёт своим величьем,

Полным отрешеньем от всего

И высокомерным безразличьем

К жизни за пределами его.

Будто нет весёлого сиянья

Городов, затерянных вдали,

Будто нет ни счастья, ни страданья,

Будто нет вращения Земли.

Лишь порой взлетает ворон круто,

Потревожив царственную ель,

И бушует целую минуту

Маленькая тихая метель.

Вскоре оба ответили взаимностью: Винокуров – стихотворением «Марианне», Соколов – тоже стихотворением о зимнем лесе:

Легко обременённый снегом,

Зелёный, постоянный бор

Возносит вровень с желтым небом

Свой пухом веющий убор.

На плавных вогнутых сугробах

Мерцают иглы и сучки,

А между елей густобровых

Проталин чёрные очки…

Неплохо сказано. Несколько лет К. Г. Паустовский вёл семинар в Литературном институте. Жил он в это время в Лаврушинском переулке и все годы ходил по Тверскому бульвару к Никитским воротам, где садился на троллейбус № 8. Обычно на этом пути писателя сопровождал кто-нибудь из его учеников.

Прозаику М. С. Бременеру в 1947 году было девятнадцать лет. Константин Георгиевич являлся для него эталоном писателя. Это вызывало естественную робость. Поэтому когда он увидел на бульваре Паустовского со своим приятелем Лёвой Кривенко, то и не подумал присоединиться к ним. Обгоняя медленно идущую пару, он бросил на ходу:

– До свидания, Константин Георгиевич! До завтра, Лёва!

Паустовский спросил вслед:

– Спешите на трамвай?

– Нет. Я живу близко, – ответил Макс, приостанавливаясь.

– Где же? – поинтересовался писатель.

Для студента это был трудный вопрос, так как ответ требовал пояснения, которое нередко принималось за оправдание.

– Представьте, на Тверском бульваре, на той же стороне, что Дом Герцена, в пяти минутах ходьбы, – привычно начал Макс и добавил: – Но в Литинститут поступил не потому, что Дом Герцена так близко от моего дома.

– Учиться близко от дома удобно, – весело заметил Константин Георгиевич, – единственное неудобство состоит, как я понимаю, в том, что приходится оправдываться. Не оправдывайтесь.

– Да он не может! – вмешался Кривенко. – Интеллигентская черта.

– Совершенно забыл, – шутливо посетовал Паустовский. – Как там было сказано – «выходец из интеллигенции»? – и посоветовал: – Между прочим, если будете входить в детскую литературу чуть ли не из детства, тоже не оправдывайтесь.

Явная поддержка мэтра окрылила Макса, и неожиданно для самого себя он выпалил:

– Не знаю, войду ли я в детскую литературу, до этого ещё далеко, но из интеллигенции выходить не хочу и постараюсь не выйти.

Паустовский остановился и внимательно посмотрел на Макса, будто только заметил.

– Неплохо сказано, – задумчиво уронил Кривенко.

Паустовский согласно кивнул и неожиданно спросил:

– У вас есть мой номер телефона? Запишите.

Подошёл троллейбус. Константин Георгиевич попрощался с попутчиками и уехал. А они ещё долго смотрели вслед.

Крым – евреям! Кто только не зарился на этот благодатный край, начиная с древних греков и римлян! Приобретённый Россией ценой немереной крови нескольких поколений её сынов, он был бездарно передан в 1954 году Украинской ССР, ставшей в наши дни самостоятельным государством.

Для России это, конечно, невосполнимая потеря. Утешает одно: Крым всё-таки находится в составе славянского государства, а мог быть еврейским, филиалом Израиля. Поползновения к этому сорвал «плохой» Сталин, а первым, кто понял это, был великий Соломон Михоэлс, основатель первого еврейского театра в Москве и председатель Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Свидетельство об этом мы находим в мемуарах театроведа Лидии Шатуновской, столкнувшейся с Михоэлсом на Тверском бульваре 27 декабря 1947 года.

– Он был очень взволнован, – вспоминала Шатуновская, – и обеспокоен тем, что в газетном изложении его выступления на общественном собрании были опущены все те места, где он говорил о предстоящем образовании государства Израиль. Он сказал мне: «Это начало конца!»

Конечно, Михоэлс испугался не за судьбу Израиля, а за гибель своей мечты о создании еврейского государства в Крыму, о чём он ходатайствовал в письмах И. В. Сталину (15 февраля 1944 года) и В. И. Молотову (21 февраля). В записке, переданной Вячеславу Михайловичу через его супругу Полину Жемчужину, говорилось:

«В ходе Отечественной войны возник ряд вопросов, связанных с жизнью и устройством еврейских масс Советского Союза. Весь еврейский народ переживает величайшую трагедию в своей истории, потеряв от фашистских зверств в Европе около 4 миллионов человек, т. е. ¼ своего состава.

Советский Союз – единственная страна, которая сохранила жизнь почти половине еврейского населения Европы. С другой стороны, факты антисемитизма, в сочетании с фашистскими зверствами, способствуют росту националистических и шовинистических настроений среди некоторых слоёв еврейского населения.

С целью нормализации и развития еврейской советской культуры, с целью максимальной мобилизации всех сил еврейского населения на благо Советской Родины, с целью полного уравнения положения еврейских масс среди братских народов мы считаем своевременной и целесообразной, в порядке решения послевоенных проблем, постановку вопроса о создании еврейской советской социалистической республики.

Нам кажется, что одной из наиболее подходящих областей явилась бы территория Крыма, которая в наибольшей степени соответствует требованиям как в отношении вместительности для переселения, так и вследствие имеющегося успешного опыта в развитии там еврейских национальных районов»[26].

Соблазняя лидеров СССР «лёгкостью» решения проблемы создания 17-й советской республики, Михоэлс писал, что в этом существенную помощь оказали бы еврейские народные массы всех стран мира, где бы они ни находились.

Молотов весьма благожелательно отнёсся к инициативе Михоэлса и К°. Сталину идея о создании на юге страны анклава из космополитических масс еврейского населения очень и очень не понравилась. На одном из пленумов ЦК КПСС он говорил по этому поводу:

– Молотов – преданный нашему делу человек. Позови – и, я не сомневаюсь, он не колеблясь отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Чего стоит предложение Молотова передать Крым евреям! Это грубая политическая ошибка товарища Молотова. На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым.

Конечно, Сталин немного лукавил, говоря о том, что у Молотова не было оснований на «такое предложение». Были. Вот что говорил по этому поводу ас советской разведки Павел Судоплатов:

– Сразу же после образования Еврейского антифашистского комитета советская разведка решила использовать связи еврейской интеллигенции для выяснения возможностей получить дополнительную экономическую помощь в борьбе с фашистской Германией через сионистские круги. С этой целью Михоэлсу и Феферу, нашему проверенному агенту, было поручено прозондировать реакцию сионистских организаций на создание еврейской республики в Крыму.

Тихой сапой завладеть таким лакомым кусочком! Кто же от этого откажется? По замечанию Судоплатова, «задача специального разведывательного зондажа была успешно выполнена». На этом бы и успокоиться председателю ЕАК, но его, что называется, понесло – подай еврейскую ССР в Крыму, да и только!

Пришлось принимать превентивные меры: были закрыты еврейская газета и Еврейский театр, распущен Еврейский антифашистский комитет, началась борьба с «безродными космополитами», под которыми подозревались в основном евреи. Словом, Михоэлс был провидчески прав в своей горькой интуиции:

– Это начало конца!

Умным человеком был великий еврейский трагик.

Сила слова. В дни прощания с вождём (март 1953 года) писателю М. И. Рудерману страшно повезло: кто-то из друзей отказал ему диван, который надо было забрать немедленно.

Это была удача. Михаил Исаакович погрузил диван на тележку и повёз.

Составленный Рудерманом маршрут проходил через Пушкинскую площадь, которая уже была заполнена народом, рвавшимся взглянуть последний раз на усопшего правителя. Когда Михаил Исаакович попытался вступить со своим непомерным грузом на площадь, его остановил первый же милиционер, ошарашенный наглостью очкарика, возмутившего своим вторжением всю площадь.

– Ты куда прёшь с таратайкой своей? – закричал он. – Пошёл вон! Убирайся отсюда.

Озадаченный волокушник смиренно представился:

– Товарищ капитан, я писатель Рудерман…

– Ты пьян! – в рифму ответил милиционер.

– Нет, товарищ капитан, я нисколечко не пьян.

– Вон отсюда, к еб… матери, – рассвирепел блюститель порядка.

– Но, товарищ капитан, я писатель Рудерман, я купил себе диван и нисколечко не пьян.

Тут уже милиционер понял, что перед ним не только писатель, но и поэт. Под смешки не к месту развеселившийся публики он очистил проход через площадь и выпроводил с неё не в меру радетельного хозяина, которому было нипочём всенародное горе.

Поверил миру об этом анекдотическом случае писатель Юлий Крелин, а подтвердила его достоверность поэтесса Маргарита Алигер, бывшая в тесной связи с творческой элитой. «Несчастный человек», – отозвалась она о Рудермане, познавшем в своё время почёт и славу.

Своё восхождение на писательский олимп Михаил Исаакович начинал со стихотворных произведений для детей: «Петрушка беспризорный», «Субботник», «На крейсере», «Путешествие за облака». Все они были написаны в первой половине 30-х годов. Тогда же вышли сборники его стихотворений «Эстафета» и «Звёздный пробег», повесть о А. Полежаеве «Штрафная жизнь».

Широкую известность принесло Рудерману стихотворение «Тачанка» (1935). Композитор К. Я. Листов написал на её слова музыку, и в предвоенные годы песня приобрела всенародную известность. Её распевала молодёжь, её часто передавали по всесоюзному радио, она постоянно звучала на концертах. С каждого исполнения «Тачанки» Михаил Исаакович получал гонорар и жил припеваючи. Но после окончания Отечественной войны потребность во взбадривании народа поутихла, и Михаил Исаакович оказался на мели.

Сладкая жизнь кончилась. Всё как-то сразу оказалось в прошлом: участие в создании Союза писателей СССР, участие в работе его Правления, встречи на равных с «китами» литературы, торжественные заседания с избранием в президиум. Всё разом (и казалось, навсегда) кануло в Лету.

Порвались былые связи, исчезло былое подобострастие обслуги Центрального дома писателей. Был даже такой случай. Зашёл как-то Михаил Исаакович побриться. Парикмахер Моисей намылил ему щёки, обрил одну и взялся за другую. Тут вошёл в помещение A. A. Фадеев. Парикмахер, поспешно положив бритву на стол, кинулся к нему:

– Александр Александрович, садитесь, пожалуйста! – и показал на кресло, в котором пребывал Рудерман.

– Но там же человек! – буквально вскричал председатель Союза писателей.

– Где человек? Не вижу человека! – развёл руками Моисей.

…К счастью для Михаила Исааковича, он сумел вернуться на временно заброшенную стезю – в годы, последовавшие за смертью Сталина, написал ещё ряд стихотворных произведений для детей: «Здесь будет вода», «В Москве весна», «Дедушкина тачанка», «Северный май». В 1966 году вышел сборник его стихов «Ты лети с дороги, птица».

Сюрприз. Более сорока лет литературный критик Лазарь Лазарев проработал в журнале «Вопросы литературы», в последние годы был его главным редактором. Естественно, что на обилие знакомств он не жаловался.

Однажды ужинал с женой и однокурсницей по университету в ресторане «Арагви». Сидели в отдельном кабинете, и в какой-то момент Лазарев обратил внимание на то, что официант очень уж пялится на его знакомую. Это повторялось при каждом его появлении в кабинете, а делал он это неоправданно часто.

Заметили это и женщины, что вызвало атмосферу некоторой напряжённости. Почувствовав это, официант обратился к гостье супругов:

– Простите меня, вы ведь учились после войны в университете? Вы были такой красавицей, – и отвечая на вопрошающие взгляды клиентов, пояснил: – Я тогда был «топтуном» у американского посольства. Я вас часто видел, когда вы шли мимо в университет.

Вспоминая этот случай, Лазарев говорил о сокурснице:

– Она была в первом ряду университетских красавиц той поры.

Да, всё канувшее в Лету печально, но не только:

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

Оплошность. Когда они познакомились, ему было около пятидесяти, ей – двадцать. Он заведовал одним из отделов ЦК КПСС, но всеми своими помыслами жаждал большего. Будучи человеком умным, полагал это вполне реальным. Партийную серость, возвышавшуюся над ним, в душе презирал и к разряду серьёзных соперников не относил. Словом, весь был в будущем: власть, власть и ещё раз власть!

А Она? Она была молода и ослепительно красива, к тому же умна. Последнее качество женщин большинство мужчин и на дух не воспринимают, но не Он. Стройность фигуры, необычность лица с озорными карими глазами, на китайский манер вытянутыми к вискам, буквально ошеломили Его, убеждённого аскета и человека высокой нравственности.

Впервые они встретились у общих знакомых. Обычно Он не задерживался в гостях, но тогда явно проявил слабость: увлёкся беседой с прекрасной дамой о событиях театральной жизни Москвы, да ещё… Но об этом позже.

Были и другие встречи, но всё накоротке и всё на людях. Минуло десять лет, и вдруг она позвонила. А Он был уже министром КГБ и членом ЦК КПСС. Фигура! Всё было в Его власти. Всё ли? Ведь высшая цель ещё не достигнута, но была уже не за горами, а рядом – километр с небольшим от его владений.

Мог ли Юрий Андропов (а это был он) рисковать из-за шапочного знакомства? Конечно, нет. Но знать, чего Ей надо, он должен. Выяснить это Юрий Владимирович поручил Вячеславу Кеворкову, который однажды видел Её. Тот позвонил прекрасной даме и назначил встречу на детской площадке Тверского бульвара с видом на памятник Пушкину.

Кеворкову не составило особого труда найти Её среди толпы. Автоматически он отметил, что Она стала ещё красивей, но чем-то чрезвычайно взволнована. Она протянула посланцу Андропова руку и сказала:

– Как только я услышала в трубке «вам позвонят», я подумала, что этим «позвонят» будете непременно вы. И слава богу!

Пальцы Её руки дрожали. Она была явно не в себе. Чтобы дама успокоилась, Кеворков дал Ей выговориться.

– Скажите, вы можете жить в этой стране? – поинтересовалась Она.

– Живу, стало быть – могу.

– А я – нет! Как можно жить в стране, где все ненавидят друг друга? Говорят друг о друге, в лицо или за спиной, одни только гадости. Сделать ближнему больно доставляет удовольствие.

Они шли в сторону Никитских ворот, и Она предложила:

– Знаете, если вас действительно интересуют мои проблемы, давайте поговорим не на ходу.

Её проблема была проста: муж получил возможность выехать на какое-то время за границу и остался там навсегда. Она рвалась туда же, но её не пускали. Как женщина, Она считала себя существом слабым, нуждающимся в покровителе, пусть даже кажущемся. Поэтому об Андропове говорила:

– Я сама придумала его себе, на пустом месте. То есть почти на пустом.

В подтверждение этого «почти» Она достала из сумочки небольшой продолговатый конверт. В нём оказался листок из записной книжки. На одной его стороне было два четверостишия, на другой – одно. Кеворков прочитал:

Не грустите, Н., не грустите,

Всё забудьте и всем простите. …

А Она продолжала свою исповедь:

– Как видите, таким покровителем я выбрала себе автора этих стихов, и не напрасно. Он защищал меня от неприятностей, даже не подозревая об этом.

Кеворков внимательно вгляделся в строчки стихотворения и с изумлением осознал, что это почерк Андропова. Он не верил своим глазам: чтобы этот аскет писал стихи, да ещё лирические! Но Она утверждала это:

– Листок помог мне в жизни. Я вынимала его каждый раз, когда мне становилось трудно, и говорила себе: «Если мне будет ещё хуже, я решусь просить его о помощи». Вы, конечно, скажете, это мистика, но жизнь считается с сильными личностями. Всякий раз, когда я произносила эту фразу, зло отступало. Я раскаиваюсь, что позвонила ему сегодня. Не следовало мне это делать. В конце концов, он мне ничем не обязан. Виделись мы всего несколько раз, и всегда на людях.

– Как это вам удалось «на людях» вдохновить его на эти стихи?

– Поверьте, моей заслуги здесь нет. В тот вечер мы увиделись с ним в том же доме, где познакомились с вами. Он, как всегда, скучал в обществе пьющих людей. Я – тоже. Случайно мы остались вдвоём за кофейным столиком в углу гостиной. Мне было грустно. Это был период моего полного разочарования в людях. Он, как всегда, куда-то спешил, но, поняв моё настроение, несколько задержался. Поинтересовался, что меня угнетает, и я пожаловалась на своё окружение. Немного помолчав, он неожиданно вынул блокнот и, вглядываясь в меня, как художник в свою модель, записал два первых четверостишия. Затем, подумав, дописал третье на обороте. Вынув листок из блокнота, он протянул его мне со словами: «Когда вам будет трудно, перечитайте эти стихи. Может быть, они вам помогут». С этим он попрощался и тут же уехал.

Она считала, что своим необдуманным поступком (звонок Андропову) лишила стихотворение силы талисмана и вернула его автору. Кеворков поинтересовался Её дальнейшими планами.

– Планы? – усмехнулась Она. – Уехать отсюда как можно дальше. С кем? На чём? Теперь это безразлично. Главное – подальше, на край света.

На этом простилась. Посланец главы страшного ведомства был не из слабовольных, но Она за полчаса общения обворожила его, настроила на лирический лад, расположила к себе и своим «трудностям».

– Я глядел вслед удалявшемуся, ренуаровски красивому силуэту с подрагивавшими от рыданий плечами, и во мне поднималось негодование против тех, кто повинен в том, что такие женщины покидают нас, отчаявшись в жизни.

В этом настроении Кеворков явился к шефу и, по его выражению, с садистской точностью передал беседу с Н., как обозначена она была в стихотворении. Андропов сидел, не поднимая головы от бумаг, стараясь скрыть свои чувства. Выслушав всё, зло отчеканил:

– Так вот, прошу передать Ей: несколько случайных встреч в доме у друзей – не повод обращаться ко мне с личными просьбами. Способствовать каким-то авантюрам с эмиграцией за границу я вовсе не намерен. Я уже дал указание секретариату меня с ней больше по телефону не соединять.

Кеворков был молод, полон сил и находился под впечатлением стихотворения Андропова, которое показало его подлинное лицо, скрываемое под маской непроницаемости и отстранённости от радостей бытия. Поэтому его не ввела в заблуждение суровость шефа, и с внутренним торжеством он заявил, что Её звонков больше не будет.

– Почему ты так решил? – оживился Андропов.

Невольный его посредник в общении с Н. молча положил на стол конверт.

– Что это?

Взяв конверт, Андропов вынул из него листик, и лицо его сразу прояснилось:

– Вот за это тебе спасибо. Ты сделал мне хороший подарок. Представь, появились бы эти стихи, написанные моей рукой, в какой-нибудь газетёнке за границей.

С нескрываемым наслаждением на лице он разорвал листок пополам, но, заметив неодобрительный взгляд Кеворкова, замер в нерешительности:

– Что, не одобряешь?

– Я не стал бы этого делать, потом интересно будет прочесть… Больше вы таких стихов не напишете.

– Почему так думаешь?

– А потому, что при этом надо что-то чувствовать. А у вас теперь для этого нет времени.

– Это верно. К тому же такие стихи пишут для двоих.

И завтрашний владыка Кремля бережно положил разорванный листок в ящик своего большого стола.

…Андропов часто повторял, что настоящий политик должен скрывать свои чувства. Поэтому допустить, что женщина могла понравиться ему настолько, что он посвятил ей стихи, да ещё оставил у неё собственный автограф, было для него полным абсурдом, это не соответствовало идеалу, созданному им для себя в молодости, – главное цель и никаких отклонений, могущих притормозить движение к оной.

Об оплошности, допущенной некогда кратковременным обитателем Кремля, мир узнал лишь спустя десять лет после его смерти[27]. И хорошо, если она была одна и столь же невинна для сегодняшнего общества, впадающего в маразм.

Я обижал порой друзей.

Прости меня за это, Боже,

Хотя никто из них, ей-ей,

В долгу не оставался тоже.

В. Бушин

По известному адресу. Однокашники по Литературному институту, они стали (что случается не всегда) писателями. К тому же А. Я. Марков достиг ещё и «степеней известных», будучи человеком пробивным и не слишком отягощённым моральными принципами. B. C. Бушин добился широкой известности талантливой публицистикой и нелицеприятной критикой. Словом, это были совершенно разные люди, а посему случайная встреча в вестибюле «Известий» закончилась крупной размолвкой.

Марков был крайне возбуждён тем, что, находясь в Никарагуа, Е. Евтушенко заявил: главной проблемой СССР является однопартийность. Владимир Сергеевич не жаловал поэта-перевёртыша; говорил о нём:

– Цепкость, ухватистость, безмылопролезаемость, кабычегохватизм – вот главные черты этого человека.

И не только говорил, но и писал, открыто называя Евтушенко воплощением лицемерия:

Как много у него идей!

Как он печёт за книгой книгу!

И с разрешения властей

Властям показывает фигу.

Тем не менее правого гнева однокашника Бушин не поддержал, флегматично заметив:

– Да мало ли кто что брешет в подлунном мире!

На улицу Горького вышли уже недовольные друг другом, но разговор продолжили. С поэта-ловкача Марков переключился… на Сталина:

– В 33-м году я слышал ежедневно по радио: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» А в это время умирали от голода двенадцать моих сестёр и братьев! Когда они умерли, отец покончил жизнь самоубийством.

Бушин был несколько иного мнения о вожде и писал о нём весьма сочувственно как о правителе и человеке:

Чуть седой, как серебряный тополь,

Он стоит, принимая парад.

Сколько стоил ему Севастополь!

Сколько стоил ему Сталинград!

В эти чёрные, тяжкие годы

Вся надежда была на него.

Из какой сверхмогучей породы

Создавала природа его?

Как высоко вознёс он державу,

Вождь советских народов-друзей,

И какую всемирную славу

Создал он для Отчизны своей!

…Тот же взгляд. Те же речи простые.

Так же скупы и мудры слова…

Над военною картой России

Поседела его голова.

Кроме того, у Владимира Сергеевича хранилась вёрстка поэмы Маркова «Не снимая шинели». В ней было пять тысяч строк, и каждая – превознесение Сталина до небес. Напомнив бывшему сокурснику об этой странице его творческого усердия, Бушин сказал:

– В 33-м году ты был подростком и многого мог не понимать и даже не пережить со всей глубиной семейное горе. Но поэму ты писал, когда уже перевалило за тридцать. В этом возрасте невозможно не понимать, что такое смерть ближайших родственников. Что же заставило тебя на четвёртом десятке так холуйски превозносить Сталина, которого ныне считаешь убийцей сестёр и братьев? В чём дело?

Да, с 1953 года в жизни народов СССР многое изменилось, и Марков хотел бы забыть о своём творческом «промахе». Поэтому напоминание о поэме «Не снимая шинели» буквально взбесило писателя, он наговорил Бушину вагон гадостей, в том числе и то, что его оппонент ради абстрактной истины готов защищать даже Гитлера. Тут уже не выдержал Владимир Сергеевич и послал бывшего однокашника на х…

Случилось это на Пушкинской площади. Поэтому в весточке, отправленной «другу» 18 сентября 1984 года, Бушин писал: «Алексей Марков, несколько разгрузившись от неотложных дел, хочу кое-что добавить к тем четырём словам напутствия, что сказал тебе 21 августа в ста шагах от священного для всякого русского человека места – от памятника Пушкину».

Краткое «напутствие» не удовлетворило Владимира Сергеевича, и он решил высказаться до конца в письме, которым адресат заведомо не похвастается: «На какое-то моё высказывание ты брякнул, что я то ли защищаю Гитлера, то ли являюсь его последователем. Я тебе напомнил, что был на войне против Гитлера. А сейчас добавлю: у меня есть медали „За отвагу“ и „За взятие Кёнигсберга“, полученные на той войне, но нет медали „За оборону Махачкалы“, которую вполне заслужил ты, просидев там всю войну».

За прошедшие две с половиной недели Бушин не раз мысленно возвращался к инциденту на Пушкинской, вспоминал детали своих отношений с однокашником, и они оказались не в пользу последнего. Даже о судьбе родных он лгал, путаясь в количестве сестёр и братьев. По этому поводу Бушин напомнил адресату о герое фильма «Праздник святого Иоргена», который говорил: «Моя бедная мамочка уронила меня в детстве с пятого этажа» (в итоге эта цифра дошла до четырнадцати).

Зрители встречали уверения героя, резюмировал Бушин, весёлым смехом, так как все понимали, что человек врёт, «а ведь тебе многие верят – писатель! – и поэтому у тебя гнусно. И потому ещё верят, что простодушным людям и в голову не приходит, что человек способен так бесстыдно лгать, что для него народное горе и, возможно, горе собственной семьи только предмет демагогии и саморекламы. Всю жизнь ты рвался к жирному пирогу – любыми средствами, любыми путями, даже топча могилы своих сестёр и братьев. А ухватить столько, сколько хотелось бы, тебе никогда не удавалось, вот ты и беснуешься…».

Но не будем углубляться в тему взаимоотношений писателей – она выходит за рамки данной книги. Главное понятно: на Пушкинской площади произошёл разрыв отношений бывших однокашников, выбравших в жизни одну стезю, но прошедших её отнюдь не однозначно.

Никитский и другие бульвары

В осаде. Осенью 1917 года будущий писатель К. Г. Паустовский жил в двухэтажном доме у Никитских ворот. Дом выходил своими фасадами на три улицы: Тверской бульвар, Большую Никитскую и Леонтьевский переулок. С четвёртой стороны он был вплотную прижат к глухой стене – брандмауэру шестиэтажного здания. Окна комнаты Константина Георгиевича смотрели на бульвар.

– Однажды, – вспоминал писатель, – в седую от морозного дыма осеннюю ночь я проснулся от странного ощущения, будто кто-то мгновенно выдавил из комнаты весь воздух. От этого ощущения я на несколько секунд оглох. Я вскочил. Пол был засыпан осколками оконных стёкол. Они блестели в свете высокого и туманного месяца, влачившегося над уснувшей Москвой. Глубокая тишина стояла вокруг. Потом раздался короткий гром. Нарастающий резкий вой пронёсся на уровне выбитых окон, и тотчас с длинным грохотом обрушился угол дома у Никитских ворот.

Так начались в Москве семидневные бои, получившие тогда название Октябрьского переворота, который привёл к установлению в старой столице советской власти. Все эти дни жильцы дома, стоявшего на углу Большой Никитской и Тверского бульвара, находились под перекрёстным огнём сражавшихся. Страху, конечно, натерпелись немало, но больше всех досталось Паустовскому: он был в студенческой куртке, а те сражались на стороне Временного правительства. Поэтому когда в многострадальный дом ворвались их противники, Константина Георгиевича арестовали:

«В комнату вошёл молодой рабочий в натянутой на уши кепке, лениво взял мою правую руку и внимательно осмотрел мою ладонь.

– Видать, не стрелял, – сказал он добродушно. – Пятна от затвора нету. Рука чистая.

– Дурья твоя башка! – крикнул человек в ушанке. – А ежели он из пистолета стрелял, а не из винтовки? И пистолет выкинул. Веди его во двор!

– Всё возможно, – ответил молодой рабочий и хлопнул меня по плечу. – А ну, шагай вперёд! Да не дури.

Двор был полон красногвардейцев. Увидав арестованного, они зашумели:

– Разменять его! В штаб господа бога!

– Командира сюда!

– Нету командира!

– Был приказ – пленных не трогать!

– Так то пленных. А он в спину бил.

– За это один ответ – расстрел на месте.

– Без командира нельзя, товарищ!

– Какой законник нашёлся! Ставь его к стенке!

К счастью для отечественной литературы, в самый критический момент командир нашёлся:

– Отставить! – сказал он резко. – Я знаю этого человека. В студенческой дружине он не был. Юнкера наступают, а вы галиматьёй занимаетесь.

Человек в ушанке схватил Паустовского за грудки, сильно встряхнул и сказал со злобой:

– Ну и матери твоей чёрт! Чуть я совесть не замарал из-за тебя, дурья твоя башка. Ты чего молчал? А ещё студент!

– Катись с богом! – отпустил „студента“ молодой рабочий.»

…Конечно, и этот эпизод с «расстрелом», и пребывание в здании, которое обстреливалось со всех сторон, запечатлелись в памяти Константина Георгиевича навсегда; и на склоне лет он писал о конце недельной «эпопеи»: «В серой изморози и дыму стояли липы с перебитыми ветками. Вдоль бульвара до самого памятника Пушкину пылали траурные факелы разбитых газовых фонарей. Весь бульвар был густо окутан порванными проводами. Около наших ворот длинным ручейком тянулась по камням замёрзшая кровь. Дома, изорванные пулемётным огнём, роняли из окон острые осколки стекла, и вокруг всё время слышалось его дребезжание.

Всё было кончено. С Тверской нёсся в холодной мгле ликующий кимвальный гром нескольких оркестров».

Это не комедь. В конце 1920-х годов крестьянский поэт H. A. Клюев получил комнату в Гранатном переулке. Человек общительный, он имел много знакомых в среде творческих людей: писателей и поэтов, артистов и художников. Многие из них жили в центре города, и для посещения их был удобен трамвай «А», ходивший по Бульварному кольцу.

«Аннушка», как москвичи называли трамвай этой линии, неспешно катила мимо усталого Гоголя и спокойного Пушкина; мимо Трубного рынка, где никогда не умолкал птичий гам, мимо кремлёвских башен, златоглавой громады храма Христа Спасителя и горбатых мостов через Москву-реку.

Несколько раз попутчиком Николая Алексеевича был Рюрик Ивнев, бывший друг Сергея Есенина. Клюев, человек экстравагантный, удивлял его многими своими поступками. Как-то ехали они в переполненном трамвае. Вдруг Николай Алексеевич засуетился и начал протискиваться к выходу. Пассажиры, конечно, ворчали; слышались возмущённые возгласы. Клюев жалобным голосом умолял пропустить его, так как ему надо выходить. Но пробившись на переднюю площадку, он прижался к стенке и стал пропускать выходящих. Послышались голоса:

– Гражданин! Гражданин! Что же вы не выходите – ваша остановка?

Трамвай тронулся, и Клюев спокойно заявил:

– Ну, теперь уже всё равно. Поеду дальше.

Проехали ещё остановок пять. Когда вышли, Ивнев спросил:

– Николай Алексеевич, для чего ты разыграл эту комедию?

– Это не комедь, – ответил Клюев серьёзным тоном, но в глазах его сверкали искорки смеха. – Я задумался, и мне показалось, что пора сходить.

– Что же ты тогда меня не поторопил?

– За всем не усмотришь…

В другой раз, когда трамвай остановился на Никитском бульваре напротив церкви Фёдора Студита, Клюев стал расспрашивать рядом сидящих:

– Уж вы простите меня, деревенского жителя. Я в Москве первый раз. Какая это церковь? Какого века? Я в этом деле ничего не понимаю, но хочется знать, а то скажут в деревне, что в Москве-то я был, а назвать церковь не могу.

Какой-то старичок сказал пару слов о храме. Это не удовлетворило вопрошавшего, и он спокойно заявил:

– Вы ничего в этом не понимаете, а берётесь объяснять.

И как учитель, поправляющий ответ ученика, поведал изумлённым пассажирам следующее. Церковь Феодора Студита построена в конце XV столетия и посвящена святому, в день празднования памяти которого закончилось «стояние на Угре» (ноябрь 1480) – бескровная победа над ордынцами.

В 1547 году церковь сгорела. Через 80 лет были построены кирпичный храм и колокольня, стоящая от него отдельно. Место расположения церкви знаменательно – тут москвичи встречали отца первого государя из династии Романовых Фёдора Никитича, когда он возвращался из польского плена. Церковь в это время была соборным храмом Фёдоровского-Смоленского-Богородицкого «больничного» монастыря, который предназначался для слуг Патриаршего двора.

При Петре I монастырь упразднили и церковь Феодора Студита стала приходской. В приходе этой церкви жил A. B. Суворов, около неё были похоронены его родители.

Храм сильно пострадал во время пожара 1812 года и был перестроен в стиле ампир. Двухъярусная колокольня храма – одна из первых шатровых колоколен Москвы.

…Сконфуженный «знаток древностей» протиснулся к выходу, не дожидаясь конца лекции, а Ивнев уже не спрашивал Клюева, зачем ему понадобилась очередная «комедь».

Быт и грёзы. Татьяне Окуневской предстояло сниматься в фильмах «Пышка», «Горячие денёчки», «Майская ночь», «Последняя ночь», «Ночь над Белградом», «Ах, капитан!», «Пархоменко»… Но в 1929 году будущая кинозвезда была ещё школьницей и мечтала о своём «рыцаре». Впрочем, она его уже встретила:

– Встретила виолончелиста. Он играет в фойе нашего маленького кинотеатра «Великий немой» на Пушкинской площади; они сидят втроём в углу под пальмой и играют перед каждым сеансом, а я улетаю и прилетаю обратно на землю, когда они складывают инструменты. Я бегаю туда всю зиму на деньги для школьных завтраков. Виолончелист ничего обо мне не знает, я прячусь за зрителями… Почему же тогда сейчас, на бульваре, он мне улыбнулся и поздоровался?

В размышлениях и грёзах Таня вышла к площади Никитских ворот, и там случилось невероятное, о чём пришлось отчитываться перед отцом:

– Папочка! Я бежала по бульвару, я встретила того виолончелиста, про которого я тебе рассказывала, на углу нашей площади что-то случилось, было много народа, я подбежала. Папочка, милый, дорогой, ты должен меня простить, ты бы поступил так же, нагруженная телега, на земле лежит лошадь, в глазах слезы, совсем, совсем беззащитная, ломовик хлещет её по глазам, по животу, страшный, огромный, красный, бешеный, ругается при маленьких детях, я прыгнула ему на грудь, вцепилась в волосы и начала его кусать за лицо, он замер, а потом не мог меня оторвать, а потом я увидела, что меня ведут, а потом ты из подъезда…

Кирилл Титович долго молчал, а Таня мучилась в ожидании выговора отца. Наконец он заговорил:

– Я нарочно воспитывал тебя мальчишкой, чтобы ты могла себя защищать, но я не учил тебя безрассудно нападать самой, этот ломовик мог убить и тебя, и твою лошадь! Ты должна понимать это, тебе уже пятнадцать лет.

Таня с облегчением вздохнула: простил! И вдруг вопрос, от которого, по её выражению, закраснелись деревья:

– Расскажи мне о твоем виолончелисте. Он знает, что ты в него влюблена?

– Нет, не знает! Во-первых, я в него не влюблена! Во-вторых, я от него прячусь за зрителями.

– Наверное, свет твоих влюблённых глаз освещает всё фойе!

– И вовсе я не влюблена в него! Мне нравится больше Иден! Ты видел Идена?! Английский министр!

– Интересно! Чем же тебе нравится Иден?

– Элегантный! Красивый! Стройный! Благородный! Какие манеры! В последней хронике он достаёт из заднего кармана брюк сигареты! Этот жест забыть невозможно!

– Должен тебя огорчить, ты не одинока, в него влюблена женская половина земного шара! – заключил Кирилл Титович воспитательную часть беседы, опуская дочь с неба на землю, и предложил: – Идём домой. Сегодня у нас царский обед! Баби где-то раздобыла говяжью ножку и сотворила твой любимый холодец.

Жернова истории. Судьба К. Т. Окуневского была предрешена: бывший офицер царской армии, но главное – его знакомство с Бухариным, вечным оппозиционером и недоброжелателем Сталина. Кирилл Титович предчувствовал это и, как всякий отец, хотел наставить любимую дочь на жизнь в стране с сомнительным, по его мнению, будущим. Будущей кинозвезде исполнилось шестнадцать лет. Исповедь отца Татьяна выслушала на лоне природы, в любимом с отцом месте – на «их» скамейке.

«„Наша скамейка“, – писала она позднее, много позднее – это скамейка на Никитском бульваре, напротив нашего подъезда. Мы недавно переехали из большой квартиры на Лесной, где я выросла, сюда, в восьмиметровую комнату на девятом этаже. Папа, Мама, Баби – это я так прозвала Мамину маму, пёс Бишка и я. И если все дома, ни сесть, ни даже говорить невозможно, и „наша скамейка“ превращается то в кабинет, то в гостиную».

Разговор с дочерью Кирилл Титович начал с вопроса:

– Ты что-нибудь слышала о лишенцах?

– Нет. Что это?

– Я не совершал преступлений, но я до революции был офицером. Я не хотел бежать за границу… Я верил в гуманность… Я был лоялен… Я не хотел скрываться. И когда объявили, что все «бывшие» должны прийти отметиться, я отметился. Вскоре пришли и арестовали меня, вывели на расстрел, завязали глаза…

Не расстреляли, попугали только и осложнили жизнь: по изданному вскоре закону все «бывшие» и их семьи стали «лишенцами». Их лишали квартир и работы, продовольственных карточек, права голоса, детей исключали из школ.

– Меня угнетает наша нищета, – продолжал Кирилл Титович. – Я берусь за любую работу, я умею делать всё, но я не умею комбинировать, а сейчас это имеет первостепенное значение. Я прямолинеен, и это тоже не помогает жить. Вчера я был у Астровых. Там был и Бухарин. Это люди чистые, делавшие революцию. Это вожди, и они в таком смятении. Они мне посоветовали сейчас же уехать совсем и пока не возвращаться.

Приняв совет, Кирилл Титович наставлял дочь:

– Теперь самое главное. О тебе. Я кляну себя, казню, что неправильно тебя воспитал, но я не мог иначе, я верил, что человеческие ценности останутся прежними, вечными! А теперь всё будет против тебя! Нельзя быть непосредственной, искренней, открытой – тебя всю изранят, нужно себя переделать, уйти в себя, не выражать никаких мыслей, чувств, эмоций, нужно быть осторожной, чувствовать беду, не лезть с открытым забралом в бой, помнить, кто твои враги. Нужны ум, сила, выносливость, выдержка, чтобы жизнь не раздавила. Это всё тебе надо постичь! Понять!

Это был последний разговор Татьяны Окуневской с отцом, а потому особо врезался в память. Девушка, ничего не понимавшая в политике, запомнила не только наставления, относившиеся лично к ней, но и рассуждения родителя о революции, характеризующие Кирилла Титовича как человека мыслящего:

– Я думаю, что революция – это очень плохо, примеры – в людской истории. Плохо потому, что рушится всё настоящее, глубинное, сердцевина страны, нации. С водой выплёскивается ребёнок. Потому что только гений может найти в этих развалинах ту единственную тропинку, на которой страна может возродиться. Этого не получилось. Страна идёт к катастрофе. Революцию сделала интеллигенция. Ни крестьянам, ни рабочим она не нужна была. Им просто надо было сделать жизнь более отрадной. Теперь эти рабочие и крестьяне не знают, не понимают, что с этой революцией делать. Террор. Внутрипартийная борьба. Голод. Разруха. Что будет, непостижимо. Революция! И не где-нибудь – не во Франции, не в Германии, а в патриархальной стране! В России! Революция, по книгам, по теории, не созревшая, чужая стране! У меня такое ощущение, что мы и есть тот корабль, который несётся без руля и без ветрил.

Жизнь затягивала людей в свои жернова, а они трепыхались – сопротивлялись и изворачивались. Политические режимы приходят и уходят, а народ остаётся.

Автограф. В 1979 году режиссёр Виктор Доценко работал с Евгением Гинзбургом над телефильмом «Бенефис Гурченко». К участию в фильме были привлечены также Армен Джигарханян, Александр Ширвиндт и Марис Лиепа. С последним Доценко жил рядом.

Съёмки заканчивались обычно за полночь. И однажды Марис Эдуардович предложил режиссёру возвращаться домой вместе. У Лиепы была роскошная машина иностранной марки – подарок зарубежных почитателей таланта великого танцора. Когда машина остановилась у одного из домов Суворовского (Никитского) бульвара, милиционер, стоявший поблизости, от удивления раскрыл рот. Но как только машина отъехала, всё внимание стража порядка обратилось на вышедшего из неё Доценко. Сухо козырнув, милиционер потребовал предъявить документы. После чего начал качать права: кто был за рулём? Из какой страны? Как режиссёр очутился в иностранной машине?

Но не успел блюститель законности отвести душу, как с громким визгом, двигаясь задним ходом, перед ним остановился так раззадоривший его лимузин. Марис Эдуардович высунулся наружу и недовольно спросил:

– В чём дело, капитан?

– А вам какое… – недовольно начал тот, но, взглянув на Лиепу, мгновенно распылился в улыбке: – Извините, вы можете дать автограф моей супруге, Тамаре? Она вас так любит, товарищ… – он запутался на мгновение и неожиданно закончил: – Товарищ Спартак!

Лиепа усмехнулся и спросил, на чём капитан хочет получить автограф. Тот суетливо вытащил книжечку квитанций для штрафа и протянул артисту. «Тамаре от Спартака!» – написал Марис Эдуардович.

Довольный милиционер вытянулся по стойке смирно, приложил руку к козырьку фуражки и так стоял, пока машина не скрылась из виду. Потом повернулся к Доценко:

– Позвольте проводить вас до подъезда?

За считаные минуты грозный представитель власти преобразился в угодливого лакея. «Господи, как въелась в душу русского человека рабская психология», – с тоской подумал молодой режиссёр.

Режиссёр не обижался. Виктор Николаевич Доценко после съёмок шёл домой, на Большую Бронную. У Никитских ворот его остановила молодая симпатичная девушка.

– Здравствуйте, как давно я вас не видела! Почему вы к нам не заходите?

– Здравствуйте, – несколько растерянно произнёс режиссёр: девушка была ему незнакома.

– Не узнали? – обиделась та. – Я – Марина, ассистент по актёрам у… – и назвала довольно известную фамилию.

Доценко как раз недавно виделся с этим человеком. Поэтому улыбнувшись сказал:

– Не вызываете, вот и не видимся.

– Господи, столько раз звонила вам, но никто не отвечает.

У режиссёра радостно ёкнуло сердце: неужели хотят предложить роль?

– Может, у вас телефон изменился? – допытывалась девушка.

Ну конечно, изменился. Ведь он недавно переехал с Кутузовского проспекта. Радостно подтвердил:

– Да, сейчас у меня другой телефон.

Девушка открыла блокнот, чтобы записать новый телефонный номер, и аккуратно вывела: Андрей Миронов…

Всё сразу стало на своё место: обозналась, да ещё эти совпадения! Разочарование было обоюдным, но по крайней мере неоскорбительным для Доценко, который по этому случаю говорил:

– Меня путали с Олегом Далем, часто принимали за Гунара Цилинского, но за Андрея Миронова – впервые, и, вы догадываетесь, ни в одном случае я нисколько не обижался.

Вот и всё. Как-то в середине тридцатых годов артист МХАТа Г. Конский провожал писателя М. А. Булгакова домой. Шли по заснеженной Москве с Арбатской площади по Гоголевскому бульвару и Сивцеву Вражку в Нащокинский переулок.

Пересекли площадь, и Михаил Афанасьевич неожиданно остановился перед памятником Гоголю. Задрав голову, долго смотрел в лицо монумента. Потом молча обошёл памятник, всматриваясь в барельефы героев гоголевских творений.

Бульвар прошли молча. У входа в переулок внимание Конского привлёк большой рекламный щит с названием новой кинокартины, и он решился прервать молчание, несколько тяготившее его:

– Скажите, Михаил Афанасьевич, почему вы не пишете для кино? У вас это, наверно, замечательно бы получилось.

– И это было, Гриша, – отозвался Булгаков, – всё было… Но мне кажется иногда, что я стреляю из какого-то загнутого не в ту сторону ружья… Вот, кажется, прицелюсь, всё в порядке, думаю – попаду в яблочко… Бац! И не туда… Пули ложатся где-то рядом… Не туда.

Помолчал, о чём-то думая. Потом рассказал попутчику о своих отношениях с «Совкино», о звонке оттуда:

– Михаил Афанасьевич, почему бы вам не написать для нас сценарий? Этакую, знаете ли, смешную комедию…

– Что вы? – отвечаю я. – И некогда мне сейчас… пьесу я дописываю… Да и вообще как-то не думал о работе в кино.

– А мы поможем, – послышался из трубки ласковый голос, – вы только напишите нам что-нибудь… ну, несколько страничек. Не сценарий, а либретто, что ли. Да даже не либретто, а заявочку просто – про что идёт речь, какие персонажи, место действия… А уж мы разовьём. Додумаем, так сказать.

– Да я не знаю, – отвечаю я.

– А вы подумайте, – продолжает любезный голос, – мы вам позвоним через денёк-два.

И тут произошло чудо: буквально через пару часов после этого разговора Булгакова осенила идея сценария, и он набросал его план. А в обещанный срок ему снова позвонили:

– Ну как, Михаил Афанасьевич? Как заявочка?

– Придумал.

– Так быстро?

– Да.

– Ну, так мы пришлём курьера. Сегодня-то не сможем, а вот дня через два-три обязательно. А вы напечатайте её на машинке в трёх экземплярах.

– Да чего же печатать? – говорю я, – вы вот послушайте, я вам сейчас расскажу. А вы мне ответите – нужно ли на машинку или нет.

– Слушаю, – говорит любезный голос.

– Значит, дело обстоит так. Сгорел в одном провинциальном городке зоопарк. А зверей, которые остались целы, решили расселить по квартирам тех людей, у которых есть свободная площадь. Вот и вселили одному ответственному работнику удава. А там, оказывается, в доме такая атмосфера, что удав не выдержал, на третий день уполз. Вот и всё.

В трубке наступила тягостная тишина. Затем послышался растерянный голос:

– М-да… интересно… очень интересно… Вы вот что… вы на машинку пока погодите, а мы дня через два-три позвоним и тогда обо всём договоримся. Ну вот и всё, Гриша.

– Как всё? – изумился артист.

– Всё, это уже с полгода как было. Так никто и не звонил. Вот. А вы говорите – кино…

На этом разговор оборвался, так как был неприятен писателю, не обделённому самолюбием и талантом.

М. А. Булгаков

Однажды. В годы Гражданской войны беспризорные наводнили столицу. По ночам они скрывались в подвалах домов, на чердаках, в сараях, в помещениях неработавших мастерских и фабрик, в трамвайных парках и паровозных депо. Словом, везде, где могли найти место, защищённое от непогоды. Днём эти пасынки общества высыпали на улицы, наглядно являя горожанам всю неприглядность социального устройства общества.

Встречи с малолетними изгоями радости, конечно, не приносили, особенно людям чувствительным, с легко ранимой психикой и тонкой натурой. Одну из них (встреч) наблюдал писатель Ю. Райзман:

– Однажды, проходя по Страстному бульвару, я увидел, как Есенин слушал песенку беспризорного, которому можно было дать на вид и пятнадцать лет, и девять – так было измазано сажей его лицо. В ватнике с чужого плеча, внизу словно обгрызанном собаками, разодранном на спине, с торчащими белыми клочьями ваты, а кое-где просвечивающем голым посиневшим телом, – беспризорный, аккомпанируя себе деревянными ложками, пел простуженным голосом:

Позабыт, позаброшен,

С молодых юных лет

Я остался сиротою,

Счастья в жизни мне нет!

Поэт не сводил с мальчика глаз. Некоторые из прохожих узнавали Есенина, останавливались и наблюдали за ним. Лицо Сергея Александровича было сурово, брови нахмурены, фигура напряжена. А беспризорник пел:

Эх, умру я, умру я,

Похоронят меня,

И никто не узнает,

Где могилка моя.

Мальчик между тем откинул полу ватника, обнажив левую всю в ссадинах ногу, и стал на коленке выбивать ложками глухую дробь. Зрители замерли. Есенин полез в карман за носовым платком, достав его, приложил к глазам, вытер лоб. При этом он уронил перчатку, но не заметил этого. Кто-то из толпы поднял её и подал поэту. А мальчик пел:

И никто на могилку

На мою не придёт.

Только ранней весною

Соловей пропоёт.

Спрятав ложки в прореху ватника, беспризорный с протянутой рукой стал обходить слушателей. Подавали крохи: горстку пшена, щепотку соли, обмылок… Всё это исчезало в поле ватника. Есенин сунул в руку мальчика пачку керенок. Тот поглядел на обесцененные ассигнации и сказал:

– Спасибо, дяденька! Ещё спеть?

– Не надо, – ответил Сергей Александрович, смахивая набежавшую слезу. Что ему была незатейливая песня неизвестного автора – он сопереживал горе и невзгоды её исполнителя. А песня? Да почти каждое стихотворение поэта было песней – лиричной по форме и душераздирающей (как и его время) по сути:

Там теперь такая ж осень…

Клён и липы в окна комнат,

Ветки лапами забросив,

Ищут тех, которых помнят.

Их давно уж нет на свете.

Месяц на простом погосте

На крестах лучами метит,

Что и мы придём к ним в гости,

Что и мы, отжив тревоги,

Перейдём под эти кущи.

Все волнистые дороги

Только радость льют живущим…

Как истинно русский человек, поэт был отзывчив и жалостлив. Беспризорники постоянно привлекали его внимание. Сохранились воспоминания Бенеславской ещё об одном эпизоде из жизни Есенина, связанном с его отношением к малолетним изгоям общества:

«Идём по Тверской. Около Гнездниковского восемь-десять беспризорников воюют с Москвой. Остановили мотоциклетку. В какую-то „барыню“, катившую на лихаче, запустили комом грязи. Остановили за колёса извозчика, задержав таким образом автомобиль. Прохожие от них шарахаются, торговки в панике, милиционер беспомощно гоняется за ними, но он один, а их много.

– Смотрите, смотрите, – с радостными глазами кричит Сергей Александрович, – да они всё движение на Тверской остановили и никого не боятся. Вот это сила. Вырастут – попробуйте справиться с ними. Посмотрите на них: в лохмотьях, грязные, а всё останавливают и опрокидывают на дороге. Да это ж государство в государстве, а ваш Маркс о них не писал».

И целый день рассказывал всем об этом государстве в государстве.

Беспризорникам Есенин посвятил стихотворение «Русь бесприютная»:

Я только им пою,

Ночующим в котлах,

Пою для них,

Кто спит порой в сортире.

О, пусть они

Хотя б прочтут в стихах,

Что есть за них

Обиженные в мире.

Маяковский работает. Одесситка Е. Ю. Хин послужила художнику Е. Кибрику моделью при иллюстрации им романа Р. Роллана «Кола Брюньон». В июне 1926 года она знакомила с родным городом В. В. Маяковского, который возвращался из Америки в Москву, а в сентябре их роли поменялись.

В столице посещала музеи и выставки, а жила у знакомых в Большом Афанасьевском переулке, соседствующем с Гоголевским бульваром. Там она и встретила Маяковского:

– Идя по пустому, осыпанному неживыми сентябрьскими листьями бульвару, он стал рассказывать, что в детстве ему особенно нравилась одна книга, на картинках которой он видел высокого, худого и совсем не страшного рыцаря, восседавшего на костлявой лошади. Позади коня на ослике, касаясь земли ногами, плёлся такой смешной, такой толстый и маленький человечек.

Сразу поняв, что поэт говорит о героях Сервантеса, Евгения не просто слушала Маяковского, а как она говорила, внимала ему:

– Владимир Владимирович рассказывал, как мальчиком сделал себе меч, пику и латы и отправился странствовать. Он воевал с ветряными мельницами и одним взмахом меча сносил голову вместе с короной у Карла Великого. Он защищал бедных и преследовал богатых. С непередаваемой усмешкой иронии и грусти он очень мягко добавил: «И сейчас делаю то же!»

В следующий раз Евгения увидела Маяковского на Страстном бульваре. Она ускорила шаг, чтобы догнать его, но, почти поравнявшись с ним, притормозила. По походке поэта, по руке, отпечатывавшей ритм, она поняла, что он работает. Девушка тут же вспомнила, что Маяковский не раз говорил о своей способности работать на улице, в вагоне, в сутолоке редакции. Евгении посчастливилось увидеть это воочию:

– Мимо текли озабоченные москвичи, привыкшие к его необычайной фигуре. Владимир Владимирович в широком светлом пальто, в кепи с большим козырьком, то ускоряя, то замедляя шаг, движется по аллее, бормоча новую, только что пришедшую на ум строфу. Наконец он останавливается, вынимает книжку и что-то наскоро заносит туда. Я останавливаюсь перед ним, охваченная жадным любопытством.

Но любопытство тут же сменилось отчаянием: Евгения увидела затуманенные глаза поэта и поняла, что прервала какую-то его мысль, сбила ритм слагавшейся строки стихотворения. Но вот минута неузнавания, показавшаяся девушке вечностью, сменилась кивком поэта и предложением разделить его досуг. Это было счастье.

…До 1930 года Е. Ю. Хин, большая почитательница творчества Маяковского, ещё несколько раз встречалась с ним. Каждая из этих встреч была событием в её жизни. Человек наблюдательный и творческий, Евгения Юрьевна оставила потомкам яркий психологический портрет Владимира Владимировича:

«Мы все знали великолепного поэта, блестящего оратора, остроумнейшего человека, но, „взрываясь над суетнёю мышиной“, появлялось и другое лицо Маяковского. Он бывал и подавленным, и угрюмым. И это нисколько не умаляет его образа вожака в революции.

Я помню его судорожное вышагивание по московским улицам.

Я не могу забыть его тоскливых глаз, его горечи…

Были периоды, когда ему трудны были люди, всё раздражало. Утомляли поездки, друзья, собственные стихи. Ему не хотелось ни с кем разговаривать и вместе с тем мучительно было одиночество.

Были минуты, когда он мне казался беспризорным…

И над всем этим – скрытность, неумение жаловаться, поза превосходного благополучия, трогательное прикрытие настроений грусти, тоски, огромного одиночества…

Только люди, хорошо его знавшие, понимали, как этот „грубый“, „плакатный“ Маяковский умел быть тёплым, ласковым, легко ранимым. Я часто думала, что этот великолепный внешне, эстрадный человек зачастую был забралом, за которым скрывалась очень ранимая, отзывчивая и нежная душа».

Можешь ты это понять? В начале 1920-х годов в Кривоколенном переулке находилась редакция первого советского толстого журнала «Красная новь». Туда захаживали многие писатели, бывал и В. П. Катаев. Этот длинный и изломанный переулок переходит в другой – Архангельский. В нём и произошла первая встреча Валентина Петровича с тем, кого он про себя называл Королевичем.

– Я ещё с ним ни разу не встречался. Со всеми знаменитыми я уже познакомился, со многими подружился, с некоторыми сошёлся на «ты». А с Королевичем – нет. Он был в своей легендарной заграничной поездке с прославленной на весь мир американской балериной – босоножкой. Изредка доносились слухи о скандалах, которые время от времени учинял русский поэт в Париже, Берлине, Нью-Йорке, о публичных драках с эксцентричной американкой, что создавало на Западе громадную рекламу бесшабашному крестьянскому сыну, рубахе-парню, красавцу и драчуну с загадочной славянской душой. Всё во мне вздрогнуло: это он!

Да, как понял читатель, это был С. А. Есенин. И начинающий писатель, конечно, не упустил случая представиться очередной знаменитости.

– Мы назвали себя и пожали друг другу руки. Я не ошибся. Это был он. Но как на первый взгляд был не похож на того молодого крестьянского поэта, самородка, образ которого давно уже сложился в моём воображении.

Перед Катаевым предстал молодой мужчина, одетый по последней парижской моде, в новой фетровой шляпе, несколько скрывавшей лицо.

– Из-под этой парижской шляпы, – вспоминал Валентин Петрович, – на меня смотрело лицо русского херувима с пасхально-румяными щёчками и по-девичьи нежными голубыми глазами.

Пожимая руку Сергея Александровича, Катаев сказал, что полюбил его поэзию с 1916 года, когда впервые прочитал его стихотворение о лисице:

На раздробленной ноге приковыляла,

У норы свернулася в кольцо.

Тонкой прошвой кровь отмежевала

На снегу дремучее лицо.

Ей всё бластился в колючем дыме выстрел,

Колыхалася в глазах лесная топь.

Из кустов косматый ветер взбыстрил

И рассыпал звонистую дробь…

– Вам понравилось? – оживился Есенин. – Теперь мало кто помнит мою «Лисицу». Всё больше восхищаются другим, – и с затаённой грустью, с заметным осуждением себя сегодняшнего прочитал: «Плюйся, ветер…».

Невесело усмехнулся и добавил:

– Ну и, конечно, «с бандитами жарю спирт…».

Пока Валентин Петрович объяснялся Есенину в любви, тот с явным удовольствием смотрел на него, понимая, что так может говорить только художник с художником. При этом он не упустил возможности ответить любезностью на любезность:

– А я, – сказал Сергей Александрович, – прочитал в «Накануне» замечательный рассказ «Железное кольцо», подписанный вашей фамилией. Стало быть, будем знакомы.

Они ещё раз обменялись рукопожатиями и с этой минуты стали говорить друг другу «ты». Знакомство отметили в ближайшем трактире. Отмстили хорошо, но Есенин, как всегда переборщил. Положив голову на мокрую клеёнку стола, он бормотал:

– И какую-то женщину сорока с лишним лет называл своей милой…

Наблюдая за ним, Катаев думал: «Днём – херувим, к ночи – алкаш, льющий искренние детские слёзы». Валентин Петрович, мягко говоря, был смущен и в голове его роились нехорошие мысли, которые, по его признанию, скоро оправдались.

Кстати, к району Чистых прудов и подошло наше повествование.

Дом любимой. Между Архангельским переулком и Покровской улицей проходит Потаповский переулок. Это название он получил по имени предполагаемого строителя церкви Успения в Котельниках, или на Покровке (до 1923 года переулок и назывался по этому храму – Успенским). От Чистопрудного бульвара его отделяют две линии домов – самого переулка и бульвара.

Переулок связан с именем Б. Л. Пастернака, о чём «скромно» умалчивается в энциклопедии «Москва» (в статье, посвящённой Борису Леонидовичу) и в книге Сергея Романюка «Из истории московских переулков». Поэт в нём не жил, но часто по нему хаживал и бывал в квартире 18 дома № 9. Эти скромные «апартаменты» занимала семья О. В. Ивинской, последней любви Бориса Леонидовича.

Поэт не был ловеласом, и чувство, поглотившее его на склоне лет, было не только светлым, но и мучительным, о чём он писал в романе «Доктор Живаго», наделяя его героя чертами своего характера: «Идеи „свободной любви“, слова вроде „прав и запросов чувства“ были ему чужды. Говорить и думать о таких вещах казалось ему пошлостью. В жизни он не срывал „цветов удовольствия“, не причислял себя к полубогам и сверхчеловекам, не требовал для себя особых льгот и преимуществ. Он изнемогал под тяжестью нечистой совести».

О. В. Ивинская

Ивинская работала переводчицей в редакции журнала «Новый мир». Туда в октябре 1946 года Борис Леонидович принёс первую часть «Доктора Живаго». По ковровой дорожке приёмной навстречу ему шагнула сотрудница редакции в беличьей шубке. Она была на редкость хороша – ладная, гармонично сложенная, золотые волосы, большие светлые глаза, музыкальный голос. Пастернак был покорён с первого взгляда. Не осталась равнодушной к поэту и Ольга Всеволодовна.

– Это был такой требовательный, такой оценивающий взгляд, такой мужской взгляд, – говорила она позднее, – что ошибиться было невозможно: пришёл человек, единственно необходимый мне, тот самый человек, который, собственно, уже был со мною. И это потрясающее чудо.

Ивинская попросила автограф. Борис Леонидович пошутил:

– Как это интересно, что у меня ещё остались поклонницы! – и уже серьёзно: – У меня книги сейчас почти все розданы. Но я вам найду.

В одну из первых прогулок с Ольгой Всеволодовной Пастернак спросил:

– Хотите, я подарю вам эту площадь?

Она хотела – это была Пушкинская площадь.

Тогда же Борис Леонидович говорил Ивинской:

– Вы не поверите, но я – такой, каким вы меня видите сейчас, старый, некрасивый, с ужасным подбородком, – но я был причиной стольких женских слёз.

Ивинскую тоже Бог не обидел поклонниками: из-за неё покончили самоубийством оба её мужа, отцы её детей. Измен с её стороны не было, но чувство вины перед почившими осталось, о чём она и поведала Борису Леонидовичу после его объяснения, исписав целую тетрадь. Искренность любимой поразила Пастернака. Ирина Емельянова, дочь Ольги Всеволодовны, говорила позднее:

– Очень живо представляю себе, как обескураживающе подействовала на Бориса Леонидовича эта её доверчивость, открытость и сколько Лара во второй части романа[28] обязана материнской тетрадочке: отчаянностью, доверием судьбе, всё перекрывающей жалостью.

Свои первые впечатления о любимой Пастернак выразил в стихотворении «Без названия»:

Недотрога, тихоня в быту,

Ты сейчас вся огонь, вся горенье,

Дай запру я твою красоту

В тёмном тереме стихотворенья

Посмотри, как преображена

Огневой кожурой абажура

Конура, край стены, край окна,

Наши тени и наши фигуры.

Ты с ногами сидишь на тахте,

Под себя их поджав по-турецки.

Всё равно, на свету, в темноте,

Ты всегда рассуждаешь по-детски.

Замечтавшись, ты нижешь на шнур

Горсть на платье скатившихся бусин.

Слишком грустен твой вид, чересчур

Разговор твой прямой безыскусен.

Пошло слово «любовь», ты права.

Я придумаю кличку иную.

Для тебя я весь мир, все слова,

Если хочешь, переименую.

Разве хмурый твой вид передаст

Чувств твоих рудоносную залежь,

Сердца тайно светящийся пласт?

Ну так что же глаза ты печалишь?

Вскоре прогулки влюблённых переместились из окрестностей Пушкинской площади в Потаповский переулок. Обитатели 18-й квартиры отнюдь не приветствовали их.

– Уже давно, – вспоминала Ирина, – до наших детских ушей долетают суровые суждения бабушки о невозможном, немыслимом ни с какой точки зрения романе матери с женатым человеком («Моих лет!» – восклицает бабушка). Для нас[29] не секрет и её вечерние дежурства на балконе, когда между рядов лип нашего двора долго бродят две фигуры – одна из них мать. Прощающиеся уходили во внутренний двор – бабушка перемещалась к другому окну, и всё это до тех пор, пока громкий, рокочущий на весь переулок голос Бориса Леонидовича – «Посмотрите, какая-то женщина хочет выброситься с шестого этажа!» – не отгонял её от наблюдательного пункта.

О романе, проходившем между тёмными силуэтами старых лип, вещали и другие сигналы:

– Время от времени наша крохотная квартирка оглашалась призывными стуками – стучали по радиатору ниже этажом наши соседи, счастливые обладатели телефона, вызывая мать. Стукнув в ответ по вздувшейся от военной сырости стенке, мама мчалась вниз. Возвращалась нескоро, с лицом отсутствующим, погружённая в себя. В этих слухах, стуках, поглядываниях прошёл первый год романа.

На второй год Борис Леонидович наконец-то был приглашён в дом любимой, к его приходу готовились: на столе – невиданное дело – коньяк и шоколадные конфеты; Ирина разучивает с матерью стихи Пастернака: «Дрожат гаражи автобазы…», в которых не может понять ни слова. Мать нервничает. Но вот наконец и он.

– Девять лет – возраст, когда вполне возможно точно запомнить и описать впервые увиденного человека, – полагала позднее И. И. Емельянова. – Однако я не помню, каким увидела Бориса Леонидовича весной 1947 года, осталось общее впечатление чего-то необычного: гудящий голос, опережающий собеседника, это знаменитое «да-да-да-да», смуглость, чернота волос, странный африканский профиль, смесь араба и его коня.

Представление Ивинской поэта семье проходило в последний день второго месяца весны: «Весенний день тридцатого апреля…». Пастернак произвёл на родителей Ольги Всеволодовны вполне положительное впечатление, но скандалы, связанные с ним, продолжались.

– Увы, приём не принёс мира в наш дом, бурлящий скрытыми страстями, которые до меня, девятилетней, доходили глухими подземными толчками. Прошёл год, бурный и странный, мать часто рыдала в своей комнате, взрывалась, в деда, милого бедного моего деда, которого мы с Митькой без памяти любили, летели ложки и чашки, когда он начинал подшучивать над стихами Бориса Леонидовича. Бабка осталась непримиримой; её всё не устраивало: и то, что Борис Леонидович женат, а у матери двое детей, и надо подумать об их обеспечении – нужен муж; и то, что он старше мамы намного, и то, что всё «не как у людей».

Родители бушевали, а «молодые» ловили каждую минуту близости. В сентябре 1949 года Пастернак писал в стихотворении «Осень»:

Я дал разъехаться домашним,

Все близкие давно в разброде,

И одиночеством всегдашним

Полно всё в сердце и природе.

И вот я здесь с тобой в сторожке.

В лесу безлюдно и пустынно.

Как в песне, стёжки и дорожки

Позаросли наполовину.

Теперь на нас одних с печалью

Глядят бревенчатые стены.

Мы брать преград не обещали,

Мы будем гибнуть откровенно.

Мы сядем в час и встанем в третьем,

Я с книгою, ты с вышиваньем,

И на рассвете не заметим,

Как целоваться перестанем.

Ещё пышней и бесшабашней

Шумите, осыпайтесь, листья,

И чашу горечи вчерашней

Сегодняшней тоской превысьте.

Привязанность, влеченье, прелесть!

Рассеемся в сентябрьском шуме!

Заройся вся в осенний шелест!

Замри или ополоумей!

Ты так же сбрасываешь платье,

Как роща сбрасывает листья,

Когда ты падаешь в объятье

В халате с шёлковою кистью.

Ты – благо гибельного шага,

Когда житье тошней недуга,

А корень красоты – отвага,

И это тянет нас друг к другу.

А в следующем месяце случилась беда – арест Ивинской. Её семья осталась почти без средств существования. «Дед» (М. Н. Костенко), взявший опеку над детьми, получал 66 рублей как инструктор сапожного дела в доме инвалидов. В основном жили за счёт Пастернака.

– Настоящим нашим опекуном стал Борис Леонидович, – свидетельствовала Ирина. – После свершившегося несчастья бабушка примирилась с нереспектабельным маминым романом. Борис Леонидович стал для неё источником существования, первые годы – главным, а после смерти деда – единственным. Ему мы обязаны бедным, но всё-таки человеческим детством, в котором можно вспомнить не только сто раз перешитые платья, но и ёлки, подарки, новые книги, театр. Он приносил нам деньги.

Постановление об аресте Ивинской гласило: «Установлено, что проявляла антисоветские настроения, а также настроения террористического характера. Кроме того, отец в 1918 году перешёл на сторону белых, мать репрессирована в 1941 году. На основании изложенного – арестовать Ивинскую О. В.».

Это был удар по Пастернаку и второе предупреждение. Первое было сделано в 1948 году, когда под нож пустили отпечатанные тома его «Избранного». Поэт не внял и писал сестре Ольге Фрейденберг: «Я уже стар, скоро, может быть, умру, и нельзя до бесконечности откладывать свободного выражения настоящих своих мыслей».

Речь шла о романе «Доктор Живаго». В органах знали о нём, так как Пастернак читал отдельные главы у друзей, а 23 января 1947 года заключил договор на его издание с редакцией журнала «Новый мир». Ничего хорошего для себя от выхода этого романа власти не ожидали, и следователи изматывали Ивинскую бесконечными допросами:

– Охарактеризуйте политические настроения Пастернака. Что вам известно о проводимой им вражеской работе, проанглийских настроениях и изменнических намерениях.

– Его нельзя отнести к категории антисоветски настроенных людей, изменнических намерений у него не было. Он всегда любил свою Родину.

Через пять месяцев стало известно, что заключённая беременна. Следователи сделали решающую попытку добиться от Ольги Всеволодовны нужных показаний, объявив ей, что Пастернак арестован, обещали дать свидание с ним.

И однажды, сказав, что она сейчас увидит своего любовника, надзиратель повёл Ивинскую по бесконечным подземным коридорам Лубянки. Шли долго и наконец оказались в… морге. Ольга Всеволодовна с ужасом смотрела на трупы, прикрытые холстиной, но поднять её не решалась. Надзиратель закрыл дверь и ушёл, а бедная женщина вскоре потеряла сознание.

Очнулась Ивинская в тюремной больнице, где узнала, что у неё на нервной почве был выкидыш. На этом следователи угомонились и передали её дело в суд. Обвинительное заключение гласило: «Показаниями свидетелей вы изобличаетесь в том, что систематически охаивали советский общественный и государственный строй, слушали передачи „Голоса Америки“, клеветали на советских патриотически настроенных писателей и превозносили творчество враждебно настроенного писателя Пастернака».

То есть ни по одному пункту Ольга Всеволодовна признательных показаний не дала, и судили её по наговорам «свидетелей».

Родные и Пастернак знали о беременности заключённой и переживали за судьбу ещё не родившегося ребёнка (о его гибели им не сообщили). Поэтому когда Бориса Леонидовича вызвали на Лубянку, он прихватил с собой одеяльце для ребёнка. Вместо него следователь вывалил перед «враждебно настроенным писателем» горку его книг, подаренных Ивинской и изъятых при её аресте. Приговор Ольге Всеволодовне был относительно мягким (по тем временам) – пять лет лагерей строгого режима.

– С осени 1950 года, – говорила Ирина, – в нашу жизнь прочно входит маленькая поволжская республика Мордовия, Борис Леонидович тоже пишет в эту «весёлую» страну письма, но больше открытки – из соображений конспирации – от имени бабушки. Так и подписывается – «твоя мама».

Не забывал Пастернак и детей любимой (даже в острейших ситуациях). Осенью 1952 года у него случился первый инфаркт. Поэта привезли в Боткинскую больницу и пять часов держали в приёмном покое. Там он нацарапал на клочке бумаги записку М. К. Баранович, первой читательнице и переписчице многих его произведений, чтобы она достала тысячу рублей (указав, как и у кого) и отнесла их по такому-то адресу. «По нашему адресу», – уточняла дочь Ольги Всеволодовны.

…Весной 1953 года Ивинская вернулась в Москву по первой амнистии, проведённой после смерти Сталина. И всё началось сначала. Борис Леонидович регулярно наведывался в дом 9/11 по Потаповскому переулку, пока его не сразил второй инфаркт. После выздоровления встречи с Ольгой Всеволодовной проходили (не считая общественных мест) на Чистопрудном бульваре, так как Пастернак не мог подняться на шестой этаж в квартиру номер 18, которая была для него хотя и не первым, но любимым домом.

Учительница. С начала 1950-х годов Инесса Малинкович преподавала английский язык в 612-й средней школе. Она любила детей, и они отвечали ей тем же; с одной из девочек даже дружила. Это была Ирина Емельянова, дочь О. В. Ивинской, последней любви Б. Л. Пастернака. Как-то Ирина принесла в школу миниатюрное оксфордское издание Шелли с дарственной подписью поэта.

– Ого, – сказала учительница, – какие у вас друзья!

– А что? – спросила Ирина с вызовом. – Хорошие!

Малинкович согласилась с оценкой ученицы, и Емельянова говорила позднее:

– Это был уже диалог посвящённых. В то время моя мама за эту дружбу уже который год была в лагере[30], Борис Леонидович был предметом оголтелой травли, и я, признаваясь своей учительнице в подобном знакомстве, открывала тайный кусок своей личной жизни, за которую боялась. Но она одобрила меня, и с этой минуты кончилось моё детское одиночество.

И началась дружба с человеком высокой культуры и обширных знаний. После окончания занятий Ирина часто провожала учительницу в Фурманный переулок, где та жила. Запомнилось зимнее время года:

– Мы шли вдоль Чистых прудов, мимо катка, над которым заливалась Шульженко, горели заснеженные фонари, катилась весёлая, для меня тогда недосягаемая жизнь, и Инна настоятельно допрашивала: «А какие стихи вы любите? Гумилёва? Светлова? Ну, это всё побрякушки». Она читала мне другие, «настоящие» – Тютчева, Баратынского, Батюшкова. С её голоса я узнала эту поэзию. Её глазами увидела живопись – сначала в скромных чёрно-белых альбомчиках, потом в музеях. С её голоса узнала музыку.

К дому в Фурманном подходили в сумерки. Падал тяжёлый серый снег; это нравилось обеим, и, отвечая на немой вопрос ученицы, Инна говорила:

– Да, я тоже очень люблю, когда идёт снег. Так устаёшь от всяких видов человеческой деятельности, так радуешься, что вот происходит что-то, не зависящее от человека, – снег, дождь, метель.

…Любимой учительнице И. И. Емельянова посвятила очерк «О дудочнике с Фурманного переулка», в котором писала: «Она была из нашего круга – восторженная поклонница поэзии Бориса Леонидовича, моя наставница и подруга». И это трогает: многие ли из бывших школьников помнят своих учителей и отдают им должное? Нет. Это, к сожалению, нехарактерно для нас, что и отразил К. Г. Паустовский в пронзительном по задушевности рассказе «Простите нас!», к которому мы и отсылаем читателей.

На дворе была «оттепель». Под таким названием в историю нашей страны вошёл период правления первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР Н. С. Хрущёва. Для будущего мастера исторического детектива В. В. Лаврова он стал временем «отсидки» в мордовских лагерях, поэтому эта пора для него отнюдь не благоухала весенними радостями.

…1 августа 1960 года двадцатишестилетний спортсмен несся по Чистопрудному бульвару в редакцию «Вечерней Москвы», куда его обещали взять штатным сотрудником. Это была его давняя мечта, безжалостно оборванная случаем.

Несколько опередив Валентина, у обочины тротуара остановилась чёрная «Волга». Из машины выскочили три крепких парня и окружили спортсмена (Валентин весьма успешно занимался боксом):

– Ваша фамилия Петров?

Лавров отмахнулся:

– Нет, вы ошибаетесь.

На «бугаёв», как назвал их Виктор, это не произвело никакого впечатления. Его затолкали в машину и повезли. Минут через десять Валентин был уже на Большой Лубянке, у начальника следственного отдела полковника Борисенкова. Кабинет заполняли мужчины в тёмных пиджаках и белых рубахах, при галстуках. И это несмотря на страшную жару на улице.

Валентина поставили у торца стола лицом к хозяину кабинета. Борисенков, человек крупный и постоянно улыбающийся, пророкотал:

– Валентин Викторович, признавайтесь сами во всём – легче будет. Чистосердечное признание, оно, знаете, смягчает вину.

Глядя на радостное, счастливое выражение лица полковника, Лавров, ошарашенный случившимся, решил, что с ним шутят и привезли на Лубянку, чтобы посоветоваться по какому-нибудь вопросу, связанному с боксом. Поэтому в тон Борисенкова ответил:

– Двоих замочил, трупы закопал!

– И где закопал? – уши Борисенкова зашевелились.

– Да у вас под окном, – прошептал Виктор.

Люди в кабинете весело загоготали, а полковник, оскорблённо дёрнув головой, произнёс:

– Да вы юморист, Валентин Викторович! Не зря фельетоны пишете. Посидите у нас, серьёзней станете, – и сделал знак рукой. – Уведите задержанного.

Через неделю после ареста начались допросы, которые сводились к тому, чтобы подследственный дал на себя показания в антисоветской агитации. Конечно, Валентин был не без греха (впрочем, как и каждый советский человек): любил анекдоты, в разговорах с друзьями не стеснялся в негативной оценке некоторых сторон нашей жизни, отдавал должное «забугорным» порядкам. На бытовом уровне это не считалось чем-то из ряда вон, а на политическом – статья 58–10 Уголовного кодекса. Поэтому его надежды на то, что случилась ошибка, что чекисты быстро поймут свою опрометчивость и с извинениями отпустят его, не оправдались.

Следователю не составило большого труда составить «обвиниловку», в которой говорилось: «Лавров, ведя неправильный образ жизни, стремился к обеспеченной жизни, но не трудовой, легкой жизни; посещал рестораны, преклонялся перед Западом, всем своим обликом, одеждой, причёской добивался сходства с американцами, увлекался западной джазовой музыкой. Во время хоккейного матча СССР – США болел за американцев…»

Образ подследственного, «нарисованный» следователем, конечно, не вписывался в советскую действительность, но состава преступления в этом не было, и тем не менее – четыре года лагерей. Суд признал, что Лавров «допускал враждебные выпады против членов КПСС, хотел уехать на Запад и хотел написать антисоветскую книгу». Последней даже придумали (не поленились) название – «25 лет в кандалах коммунизма».

…В воспоминаниях писателя этот эпизод его жизни рассказывается с некой лихостью, с юмором; и это даёт повод усомниться в его достоверности. Но нет – было! Вот выписка из труда академика А. Н. Яковлева «58–10. Надзорные производства Прокуратуры СССР по делам по антисоветской агитации и пропаганде»: «Лавров В. В. (1935 года рождения, русский, образование высшее, двукратный чемпион СССР по боксу, г. Москва) в 1960–1961 гг. среди своего окружения ругал советскую действительность, коммунистов, хвалил жизнь в США, высказывал изменнические настроения: говорил о своём желании уехать в Америку».

А кто до последнего дня СССР не ругал эту самую действительность? Потребовалась четверть века либерально-демократических «преуспеваний», чтобы более объективно оценить канувшую в Лету эпоху. Словом, если бы молодость знала, если бы старость могла…

Откровения на Цветном. В юношеские годы будущая знаменитость В. В. Лавров[31] серьёзно занимался боксом в спортивном обществе «Локомотив». И вот как-то тренер В. В. Павленко, остановив взгляд из-под нависших седых бровей на Валентине, спросил:

– Лавров, скажи-ка, кто написал справедливые слова: «Подожди немного, отдохнёшь и ты»?

– Лермонтов!

– Думаешь? Пусть будет так, хотя я считал, что это сделал председатель профкома, который путёвки в дом отдыха выдаёт.

Шутка предшествовала объявлению о том, что спортзал закрывается на ремонт. Это создавало проблему: куда идти, где заниматься? Задумавшись, Валентин шёл по улице Казакова. При повороте направо, к площади Земляного Вала, нос с носу столкнулся с тренером из «Динамо» И. Л. Миклашевским.

– Ты, братец, пешеходов с ног сбиваешь, – остановил его Игорь Львович. – О чём задумался?

Валентин охотно поведал о своих трудностях.

– А не хочешь в «Строитель»? База отличная – Дворец тяжёлой атлетики на Цветном бульваре около цирка.

Валентин обрадовался – близко к дому: четверть часа на троллейбусах «Б» и «10». А Миклашевский продолжал:

– Поезжай. Там старший тренер – Николай Николаевич Карцев. Скажи, что я направил тебя. Жалеть не будешь.

Карцеву паренёк приглянулся – был старателен и упорен, первые же проведённые им бои обнадёживали. Как-то после занятий шли вместе по Цветному бульвару, и тренер спросил:

– Вот тебя когда-то прислал ко мне Миклашевский. А знаешь ли ты, что было время, когда Игоря направил в Берлин сам Сталин? И приказал ликвидировать Гитлера.

Конечно, Валентин этого не знал, и Карцев поведал ему следующее:

– Игорь мне сказал, что он под видом предателя перешёл линию фронта, добрался до Берлина и там, как бы это сказать, крепко подружился с любовницей Гитлера Евой Браун. Игорь – парень молодой, в сорок втором году ему было двадцать четыре года, атлет, не то что хлюпик Гитлер, манеры аристократические. Как такого не полюбить! Миклашевский стал амурным соперником Гитлера. И ещё подружился с самим Максом Шмелингом.

Последний был славой и гордостью Германии: знаменитый тяжеловес, чемпион мира по боксу среди профессионалов. Он боксировал с Миклашевским и был в восхищении от его техники; подарил Игорю свой портрет с надписью: «От чемпиона, сражённого русским чемпионом». Эта оценка Шмелинга служила разведчику визитной карточкой для завязывания нужных знакомств (ему пожимал руку фельдмаршал Герман Геринг, ближайшее лицо к Гитлеру).

Словом, всё шло хорошо, и вдруг из Москвы поступил приказ: «Намеченная операция отменяется». Пришлось срочно ретироваться из Берлина.

…Не вдаваясь в детали рассказа Карцева, отметим главное: заговор был, и Миклашевский в нём участвовал. Но всё было намного сложнее и без той лихости, с которой пишет об этом Лавров.

Исполнение задания Москвы затянулось до 1944 года, когда стали известны сепаратные переговоры союзников с крупными чинами Германии о смещении Гитлера и заключении мира. С целью предотвратить эту политическую сделку Сталин отдал приказ об отмене уже подготовленной операции – с Гитлером союзники ни на какие соглашения идти не собирались.

И ещё. Игорь Львович Миклашевский был сыном актрисы Камерного театра Августы Миклашевской, музы Сергея Есенина. Поэт посвятил ей цикл замечательных стихотворений: «Пускай ты выпита другим…», «Ты такая же простая, как все». «Мне грустно на тебя смотреть…», «Ты прохладой меня не мучай», «Вечер чёрные брови насопил…», «Заметался пожар голубой…».

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Мне бы только смотреть на тебя,

Видеть глаз злато-карий омут,

И чтоб, прошлое не любя,

Ты уйти не смогла к другому.

Я б навеки забыл кабаки

И стихи бы писать забросил.

Только б тонко касаться руки

И волос твоих цветом в осень.

Я б навеки пошёл за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали…

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Стихи, посвящённые Миклашевской, относятся к 1923 году. Её сыну Игорю было тогда пять лет. Он как-то заболел, и у его постели сидели мать и великий поэт, целомудренно держа любимую за руку. К Августе Есенин испытывал трепетное чувство, в котором не было ничего от характерного для него несколько приземлённого отношения к женщинам:

Пускай ты выпита другим,

Но мне осталось, мне осталось

Твоих волос стеклянный дым

И глаз осенняя усталость.

Садовые улицы

На Таганке. Как-то В. В. Маяковский и Л. А. Кассиль ехали по Садовому кольцу на первом трамвае, то есть где-то около шести часов утра. В такую рань вагон был свободен, и Владимир Владимирович с любопытством расхаживал по нему. Наконец изрёк:

– Вагон какой-то странный, непривычный! Или я просто днём, в давке, не обращаю внимания. Но, по-моему, я первый раз на таком еду.

– Новая серия, – сообщила кондукторша, – устройство на новый манер. Вишь, потолок высокий – кумполом. И заместо висюлек ременных – скобы, чтобы держаться. И вообще свободнее старых.

Поэт ещё раз прошёлся по вагону, узрев дощечку с надписью «Коломенский завод. 1929», восхищённо заметил:

– Вот здорово! Значит, уже не наследие какое-нибудь; сами можем уже такие трамваищи выпускать. Прямо роскошный трам. Очень здорово.

Владимир Владимирович трогал медные скобы и рассуждал:

– Сколько лет тянулась династия этих кожаных петель? Чёрт знает. А вот вам усовершенствование: скоба. Мелочь, а приятно.

Мычал что-то про себя, заглядывал под скамейки, прислушивался к ходу трамвая, который приближался к Таганке.

– А ну, как, как он в гору? – замер он в ожидании.

Трамвай легко взбежал на Таганский холм. С лица Маяковского сошло напряжение, он был удовлетворён советской новинкой. Поэт жил интересами страны, нацеленной на будущее:

Пусть ропщут поэты,

слюною плеща,

губою

презрение вызмеив.

Я,

душу не снизив,

кричу о вещах,

обязательных при социализме.

В. В. Маяковский

Вскоре после трамвайной экскурсии Кассиль стал невольным участником другой прогулки с Владимиром Владимировичем:

– Иду я по Таганской площади, а далеко на противоположной стороне вдруг замечаю Маяковского, шагающего навстречу. Вид у него такой, что у меня сразу пропадает всякая охота попадаться ему на глаза. Я делаю попытку отрулить за угол, но Маяковский уже приметил меня. «Стой-те!!!» – гремит он.

На этот голос невольно останавливаются прохожие и с тревогой оглядываются по сторонам, пытаясь уловить источник трубного клича. Между тем, сблизившись с коллегой, Владимир Владимирович возвещает на всю Таганку:

– Боже ж мой, какую дрянь написал! Какая чистейшая халтура! И сам ведь знает, что халтуру накропал. Не подписался же полностью, а прикнопил две буковки, как к галошам, чтобы не спутали: «Лы-Ка… Лы-Ка…» А я из вас этого «лыка» понадергаю.

Вокруг «дискутирующих» собрались любопытные. Кассиль был готов провалиться сквозь землю, казалось, что под ним плавится асфальт. Глазами Лев Абрамович пытался показать Маяковскому, что он выбрал не лучшее место для критики его статьи. Но тот был в ударе.

– Он стесняется! – басил поэт, показывая тростью на свою жертву. – А что же вы в журнале не стеснялись? Тут всего человек десять-двенадцать, а там тираж десять тысяч. Вот там бы не мешало бы и постесняться.

Маяковский был воинственно принципиален в творчестве, халтуры не терпел, но в критике коллег по перу знал меру. Увидев гнетущее действие учинённого им разноса, тут же постарался смягчить его демонстрацией дружеского отношения к критикуемому:

– Громадным своим плечом он отгораживает меня от всего публичного срама. Потом, как это он любил делать, сгибом локтя он легонько стискивает мою голову за затылком, слегка пригибая к себе, и говорит сверху, добродушно потупившись: «Ну бог с вами, Кассильчик… Идёмте ко мне домой обедать. Я вас по дороге ещё доругаю». И мы идём с ним в Гендриков.

Гендриков переулок с 1935 года носит имя Маяковского. В доме 15/13 он прожил свои последние четыре года. В большом очерке «Маяковский – сам» Лев Кассиль писал: «Тихий переулок за Таганкой „огромила“ всемирная слава. Сколько раз из конца в конец мерил его своими саженными шагами знаменитый поэт! Как памятны раскаты голоса, который словно оковывал медью баса этот переулок! И кто из ныне работающих в литературе хотя бы раз в жизни не пришёл сюда?»

В. В. Маяковский поселился в доме 15/13 по Гендрикову переулку в апреле 1926 года. В путеводителях по Москве обычно указываются знаменитости, побывавшие у поэта: A. B. Луначарский, В. Э. Мейерхольд, С. М. Эйзенштейн, М. Е. Кольцов, И. Э. Бабель, В. Б. Шкловский… Но это только верхняя часть айсберга, которым было жилище поэта для десятков его менее известных и прославленных современников. Величавый гимн посвятил им Л. А. Кассиль, один из преданнейших друзей Маяковского: «Но вот она, всегда готовая гостеприимно открыться дверь в квартиру поэта.

Сколько из нас вышло в литературу, поэзию или на другую правильную трудовую дорогу именно через эту дверь! Кто только не стучался, не звонил, не томился в первом авторском волнении возле этой скромной, обитой клеёнкой двери!»

…Сегодня этот переулок носит имя поэта, а в доме, где он прожил четыре года, создан его музей. В небольшом скверике перед двухэтажным зданием возвышается статуя Маяковского работы скульптора Гурама Кордзахии. Она имеет свою историю.

При обсуждении памятника высокую оценку дали ему К. Симонов и Л. Брик. Наперекор последней выступила сестра Маяковского:

– Мой брат не поднимал воротник пальто… Мой брат носил не такие брюки… Мой брат…

Раздосадованный скульптор взорвался:

– Я лепил не ваш брат, а наш поэт!

Шутка. До 1938 года Б. Н. Ливанов (будущий народный артист СССР и лауреат пяти Сталинских премий) жил в доме 14–16 на Земляном Валу. В этом же доме жила семья В. П. Чкалова, имя которого, после беспосадочного перелёта Москва – США через Северный полюс, гремело по всей стране.

Ливанов не был знаком с лётчиком-героем, жившим в одной из квартир соседнего подъезда. Поэтому его немало озадачила любимая супруга. Приближался день её рождения, и Борис Николаевич спросил жену, что подарить ей.

– Подари мне Чкалова, – пошутила она.

Артист тоже ответил шуткой, и за суетой будней этот эпизод забылся. Но вот день рождения той, которую Борис Николаевич называл своей половинкой, любимой половинкой. Гости за столом. Вроде бы собрались все, но опять звонок в дверь. Евгения Казимировна пошла открывать. На лестничной площадке стоял легендарный лётчик.

– Поздравляю! Я – ваш подарок, – произнёс он с улыбкой.

Чудо! Позднее выяснилось, что Валерий Павлович был страстным поклонником Ливанова. После знакомства между ними установились очень близкие отношения. Но зарождавшаяся дружба была прервана трагической гибелью Чкалова.

Судьба. Земляной Вал – самая протяжённая улица Садового кольца, она тянется от площади Цезаря Куникова до Таганской. Возникла в 1820-х годах на месте Земляного вала. Из памятников старины на ней надо отметить городскую усадьбу Усачёвых-Найдёновых «Высокие горы» (дом 53), возведённую по проекту архитектора Д. И. Жилярди при участии А. Г. Григорьева.

На Земляном Валу находятся театр «Камерная сцена», комплекс зданий Театра на Таганке и «Содружество актёров Таганки». На этой улице жили: С. Я. Маршак, Д. Ф. Ойстрах, С. С. Прокофьев, В. П. Чкалов, К. Ф. Юон, авиаконструктор В. М. Петляков и академик А. Д. Сахаров.

Улица (как и все другие) за два века своего существования исхожена и изъезжена миллионами москвичей, но мы ничего не знаем, о чём они говорили и думали в этом хаотичном движении. Но вот в 2013 году вышла книга Н. М. Кушнерёвой «Избранное», в которой мы находим эпизод, связанный с Земляным Валом. Героиня повести Натальи Михайловны «Москва, Стромынка, 32» Ольга выходит с молодым человеком из Театра на Таганке, и тот спрашивает, понравился ли ей спектакль «Час пик». «Очень», – отвечает девушка и продолжает:

«– Сама постановка настолько отличается от классической, что поначалу немного шокирует. К этому, наверное, нужно привыкнуть. А вообще-то, я не являюсь тонким знатоком театра.

– А знатоком чего вы являетесь?

– Да никаким знатоком я пока ещё не являюсь. „Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь…“ Я окончила музыкальную школу, стало быть, имею представление о классической музыке. Сейчас пою в ансамбле бардовской песни, то есть кругозор продолжает расширяться. Будучи школьницей, ходила на бальные танцы, следовательно, вальс от фокстрота отличить могу. Я очень люблю читать, но утверждать, что хорошо знаю литературу, не могу. Быть может, со временем стану знатоком в экономике, но это будет нескоро.

– Вы очень рассудительная девушка, Оля, – констатировал Никита. – Если вы не против, давайте немного пройдёмся.

– Никита, а почему вы ничего не рассказываете о себе? – спросила Ольга.

– Да я вроде как ничем не примечателен, – заскромничал он. – Мне скоро двадцать восемь лет, я окончил автомеханический институт, поэтому ваше общежитие мне знакомо. В институт поступал после армии. Сейчас работаю на станции технического обслуживания и ремонта автомобилей инженером смены. График работы у нас не такой, как у всех. Я два дня работаю, два отдыхаю, и ещё у нас праздничные дни нерабочие. Ну и часы работы, бывает, меняются. Когда накапливается переработка, отправляют в отгулы. Правда, никто в отгулы не ходит, кому охота заработок терять.

– Почему терять? – не поняла Ольга. – В отгулах сохраняется заработная плата, нам на лекции по трудовому законодательству говорили…

– Да я не о тех деньгах говорю, я говорю о том, что сверху.

Ольга ничего не поняла, но переспрашивать не стала, чтобы не показаться глупой.

– А чем вы увлекаетесь? – спросила она, чтобы сменить тему.

– Я заядлый турист-походник. Участвовал в самых разных путешествиях. Ради похода в горы даже альпинизмом занялся. В Карпатах ходил в поход на лошадях, на Алтае по Катуни на байдарках спускались.

– На Алтае? По Катуни? – встрепенулась Ольга. – А когда это было?

– Позапрошлым летом, а что?

– Я позапрошлым летом была на Алтае и на Катуни, правда, без байдарки. В стройотряде.

– Мы там в одном селе квартировали, пока тренировались. Река довольно бурная, а я в таком походе первый раз был.

– А в каком селе вы жили?

– Село Майма называется, там ещё одна речушка есть, тоже Майма.

– Никита, так не бывает! – вскричала Ольга и остановилась. – Я же тоже была в селе Майма! Мы там в школе жили, а в другой школе был наш районный штаб. Про нас ещё в газете писали. А ещё мы в Бийске на телевидении выступали с песнями, и я себя на следующий день выдела по телевизору.

– Оля! – ошеломленно произнёс Никита. – Мне тоже кажется, что так не бывает. Я эту передачу с вашими песнями тоже видел, причём два раза – утром и вечером. Вы со строительного факультета, верно? Вот почему мне всё время казалось, что я вас где-то видел. Ну и ну!..

– Ой, прямо как в сказках бывает: увидел принц портрет принцессы, влюбился и пошёл её искать.

– Ага, – подхватил Никита, – и нашёл в дремучем лесу её, спящую с волшебной гитарой в обнимку! Но разбудил не поцелуем, а жаром костра. Оля, это мистика какая-то! Ну раз уж мы уже так давно знакомы, может, перейдём на „ты“?

– Давай, – засмеялась Оля в ответ. – Надо же, ну совсем как в кино! Я нашим расскажу – не поверят. Кстати, а где ты живёшь?

– На Ленинском, недалеко от метро „Октябрьская“. Но сейчас я хочу вступить в кооператив и приобрести своё жильё. Денег, скорее всего, хватит на однокомнатную квартиру, так что в неё переедут мои родители, когда моя семья станет разрастаться.

– Значит, ни сестры, ни брата у тебя нет?

– Была младшая сестра Настенька, её уже нет в живых, погибла в автомобильной аварии.

– Господи! Извини, пожалуйста, – посерьёзнела Оля.

– Да ничего. Со временем боль притупляется. А вот мама начала болеть после этого несчастья. Ей недавно пятьдесят исполнилось, мы с отцом её уговариваем бросить работу, а она ни в какую.

Они не заметили, как дошли до Курского вокзала.

– Никита, пошли в метро, уже поздно, – попросила Ольга, хотя ей не хотелось расставаться с ним.

– Если ты не замерзла, пошли пешком до „Комсомольской“, а там я возьму такси, отвезу тебя в общежитие и поеду на нём же домой, – предложил Никита.

– Я не замерзла, я есть хочу! – заявила Ольга.

– Та-ак! – протянул Никита. – В ресторан мы уже не попадаем, можем что-нибудь перехватить в буфете на вокзале, лучше на Ленинградском. Тогда давай проедем одну остановку на метро.

В буфете на Ленинградском вокзале они устроились за столиком, Никита принёс по стакану кофе с молоком и бутерброды с копчёной колбасой и сыром.

– Молодёжь! – крикнула им буфетчица. – Горячую жареную рыбу хотите? Только что подали.

Никита принёс по два куска горячей рыбы с хлебом. Они с удовольствием поели, запили кофе и довольные вышли на площадь. Немного постояв в очереди на такси, сели в машину и поехали в Сокольники.

– Принцесса! – обратился Никита у входа в общежитие, держа её за руку. – Если ты в плену у злого колдуна, я готов сразиться с ним и освободить тебя. Правда, после этого я сам возьму тебя в плен.

– Нет. Никита, я не пребываю в плену, я нахожусь на развилке, но на ней нет заветного камня с указателями „Налево пойдёшь… направо пойдёшь…“ И так далее. Я должна сама выбрать направление пути или ждать подсказки. И прошу тебя, не нужно меня подталкивать в ту или иную сторону, иначе ты можешь оказаться виноватым, сам того не желая.

– Ты совсем ещё девочка, Оля, откуда в тебе столько мудрости? Но жизнь в том и заключается – чтобы делать всё вовремя, – задумчиво сказал Никита и, поцеловав Ольгу в руку, вернулся к ожидавшему его такси.

Ольга вошла в вестибюль и остолбенела: возле окна у батареи отопления стоял Влад. Она подошла к нему.

– Не слишком ли поздно ты возвращаешься из театра? – холодно спросил он.

– А ты давно ждёшь? – вопросом ответила Ольга.

– Не очень. Я приехал в Москву и решил встретить тебя со спектакля. Я шёл за вами до „Курской“. А потом сел в такси и приехал сюда.

– Влад, мы же просто прогулялись, а потом я проголодалась И Никита…

– Так его зовут Никита?

– Кого?

– Моего преемника. Удивительно быстро он появился! Или он давно существует?

– А ты сам как думаешь? – тихо спросила Ольга.

– А я уже не знаю, что мне думать. Да и нужно ли думать, если видишь всё своими глазами?

– „Зорко одно лишь сердце, самого главного глазами не увидишь!“ – процитировала Ольга.

– А ты меня эрудицией не пугай, я тоже Экзюпери читал. Могу процитировать: „Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил!“

– Влад, у тебя нет оснований обвинять меня в измене. Мне жаль, что так получилось, но ты мог бы не идти за нами, мог бы подойти и убедиться в необоснованности своих подозрений. Мы с тобой уехали бы и всё. В конце концов, ты сам предложил мне пойти в театр с подругой. А я пошла не с подругой и даже не другом, а просто со знакомым парнем. Я вот ездила на концерт органной музыки с парнем из группы Олега, его тоже в твои преемники зачислить? Я ездила с ребятами за грибами, и не один раз, они тоже преемники? Я что, по-твоему, как царевна Несмеяна, должна сидеть в тереме и ждать, ждать, ждать?

– Ждать ты, Оля, не умеешь. Честь имею.

Влад резко повернулся и вышел, хлопнув дверью. Ольга разрыдалась, где стояла, отвернувшись к окну».

Жизнь у Натальи Михайловны сложилась неплохо: получила высшее образование, была счастлива в замужестве, стала писательницей. Но это внешне, а внутренне она пережила такие удары судьбы, при которых человек не может быть счастлив. В детстве её бросила мать, в зрелые годы – потеряла мужа и сына. И, наконец, как многие из нас, она потеряла могучую и справедливую страну – Советский Союз, а потому спрашивает в своей повести «Стромынка, 32»:

– Это можно назвать жизнью? Когда разлучился радоваться, потому что нет радости, разучился смеяться, потому что плакать хочется. Когда со страхом включаешь телевизор, то думаешь, что ещё для нас придумает в конец обезумевшая власть, чтобы показать тебе твоё ничтожество? А ты, сколько бы ни думал, так и не можешь понять, в чём заключается твоя вина, за что тебя пропускают через многочисленные унижения. И дети наши страдают, потому что успели вырасти порядочными людьми, а сегодня быть человеком чести смерти подобно. Теперь это называется «быть лохом».

Неприятное соседство. В Москве второй половины XIX столетия жили многие из потомков A. C. Пушкина. Это известно. Но мало кто знает, что в старой столице обитали и их антиподы – носители фамилии убийцы поэта.

В трехтомном издании «Московский некрополь», выпущенном великим князем Николаем Михайловичем, читаем: «Дантес, Алексей Григорьевич, умер 12 мая 1895 года».

Имя Григорий созвучно Георгию, а последнее имеет французский аналог – Жорж. То есть отцом Алексея Григорьевича был Жорж Дантес, человек с фамилией, для России нетипичной и неудобной. Жил этот искатель счастья и чинов в нашей стране в 1833–1837 годах. Когда же и при каких обстоятельствах мог он обзавестись здесь сыном?

10 января 1837 года блестящий кавалергард женился на весьма непривлекательной, да к тому же ещё и беременной фрейлине императрицы Екатерине Гончаровой, родной сестре супруги A. C. Пушкина. В марте Екатерина родила. Дантес в это время был уже за границей. Вскоре к нему присоединилась и суженая.

Новорождённый получил фамилию официального отца, но сыном Дантес его на считал. В 1852 году супруга, навязанная ему III отделением канцелярии Его Величества, умерла, и «заботливый папаша» тут же спровадил 15-летнего Алексея в Россию, к его родственникам Гончаровым. Вскоре А. Г. Дантес оказался в Москве.

Жил Алексей Григорьевич на Новинском бульваре в доме провизора Александра Витальевича Орлицкого. У него было две дочери – Мария и Надежда. Обе танцевали в балете Большого театра. Первая – с июля 1875 года, вторая – с февраля 1877-го. Сценическая деятельность младшей окончилась 9 мая 1877 года.

А. Г. Дантес умер в возрасте 58 лет, был похоронен на Ваганьковском кладбище. С бароном Георгом Геккерном (бывшим Дантесом), невольно прикрывшим грех его матери, никогда не встречался и не переписывался. Жизнь Алексея Георгиевича прошла тихо и незаметно. Сознавая неприязненное отношение общества к самому звуку его фамилии, он, как сказали бы сейчас, старался «не высовываться».

Злополучный бастард мучился от сознания чудовищной вины своего названого отца. А Геккерн-Дантес всю жизнь бахвалился своим «подвигом». Мерзавцам, как известно, везёт. Кстати, он даже пережил своего приёмыша, скончавшись через полгода после него в богатстве и почёте.

Единственная. Как-то театральный художник Василий Командерков в компании С. Есенина и В. Шершеневича засиделся в кафе «Стойло Пегаса» на Тверской. Была уже ночь, когда Есенин вдруг вспомнил о своих детях и захотел увидеть их. Сопровождать его на Новинский бульвар согласился художник.

Костя и Таня жили с матерью, З. Н. Райх, вышедшей к тому времени замуж за режиссёра В. Э. Мейерхольда, который и открыл «гостям» дверь квартиры. После настойчивых просьб Есенина ему показали спящих малюток. Расцеловав их, он тихо покинул чужой дом и потом долго сидел на скамейке бульвара. «Сергей Александрович говорил, – писал позднее Командерков, – что очень любит своих детей, и задавал вопросы: как так могло случиться, что дети не с ним».

…Сына Зинаида Николаевна родила 20 марта 1920 года. Позвонила мужу и спросила, как назвать его. Предложил Константином. Посмотреть на сына не пришёл, и Райх ещё долго оставалась в Доме матери и ребёнка. К Есенину она не возвратилась.

Случай свёл супругов на Ростовском вокзале. Зинаида Николаевна ехала в Кисловодск, и её увидел А. Б. Мариенгоф. Райх попросила его:

– Скажите Серёже, что я еду с Костей. Он его не видел. Пусть зайдёт, глянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Есенин сначала заупрямился:

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

Но Анатолий Борисович уговорил его:

– Пойди, скоро второй звонок. Сын ведь.

Пошёл, нахмурив брови; Зинаида Николаевна распеленала ребёнка.

– Фу! Чёрный! – вырвалось у Сергея. – Есенины чёрными не бывают…

– Серёжа!

Райх отвернулась к окну, плечи её вздрогнули.

– Ну, Анатолий, поднимайся, – и Есенин лёгкой, танцующей походкой вышел из вагона. Отец!

Как это было свойственно большинству людей, свои недостатки и прегрешения поэт списывал на других, жаловался Августе Миклашевской:

– Анатолий всё сделал, чтобы поссорить меня с Райх. Уводил меня из дома, постоянно твердил, что поэт не должен быть женат. Развёл меня с Райх, а сам женился и оставил меня одного.

При этом Есенин умолчал о том, что сам просил Мариенгофа помочь ему расстаться с Райх, говорил ему:

– Не могу я с Зинаидой жить, вот тебе слово, не могу… говорил ей – понимать не хочет, не уйдёт, и всё, ни за что не уйдёт… вбила себе в голову: «Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу». Скажи ты ей, Толя, что есть у меня другая женщина…

– Что ты, Серёжа!

– Эх, милый, из петли меня вынуть не хочешь… петля мне любовь.

З. Н. Райх с детьми

Великий поэт оказался неспособным на глубокое чувство к женщине: быстро увлекался и быстро, до неприязни к вчерашнему идолу, остывал. Эту метаморфозу своих чувств так объяснял профессору И. Розанову:

– Обратите внимание, что у меня почти совсем нет любовных мотивов. Моя лирика жива одной большой любовью – любовью к родине. Чувство родины – основное в моем творчестве.

Звучит, конечно, красиво, но не очень убедительно: любовь к женщине и любовь к родине очень даже совместимы. И по-видимому, прав Мариенгоф, говоривший:

– Кого же любил Есенин? Больше всего он ненавидел З. Н. Райх. Вот её, эту женщину… которую он ненавидел больше всех в жизни, её – единственную – он и любил.

Есть, конечно, и другие точки зрения по этому вопросу, но вчитайтесь в «Письмо к женщине», в нём всё: и любовь, и родина, и муки поэта, раздвоенность его внутреннего состояния:

… Любимая!

Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы,

Что я в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте.

С того и мучаюсь, что не пойму

Куда несёт нас рок событий…

… Любимая!

Я мучил вас,

У вас была тоска

В глазах усталых:

Что я пред вами напоказ

Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали,

Что в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь,

Что не пойму,

Куда несёт нас рок событий…

… Простите мне…

Я знаю: вы не та. Живёте вы

С серьёзным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так,

Как вас ведёт звезда,

Под кущей обновлённой сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин

Всё взяли. 19 августа 1997 года Евгений Евтушенко шёл на высочайший приём. При приближении к Белому дому внимание поэта привлекла молодая пара с покупкой. Они тащили зеркало в овальной раме из карельской берёзы. Когда краснощёкая пара запихивала зеркало в новенькое «вольво», у ног Евтушенко что-то звякнуло. Он нагнулся и поднял золочёную пуговицу с буквой V, оторвавшуюся от клубного пиджака.

Отдавая пуговицу владельцу зеркала, Евгений спросил:

– Где это вы такое оторвали?

– Да вон в том доме, у одного писателя… А я его в школе когда-то проходил… Вот оно как всё перекувырнулось…

– А у этого писателя ничего старинненького не осталось?

– Мы что, дураки? Мы всё уже взяли…

«Они уже всё взяли… Они уже все взяли…» – повторял поэт, ровно шесть лет назад выступавший с балкона Белого дома перед двухсоттысячной толпой в поддержку того, к кому спешил сейчас на приём. Того, кто развалил великую державу, опустил Россию до уровня стран третьего мира и ввергнул её народ в беспросветную нищету.

Зачем спешил «первый» поэт России к её новому владыке? Об этом он скромно умолчал в своих солидных (по объёму) воспоминаниях «Волчий паспорт». А кто это «они», через год после него разъяснил советский эмигрант Эдуард Тополь. В конце сентября 1998 года в еженедельнике «Аргументы и факты» было опубликовано его открытое письмо к Б. А. Березовскому и «остальным олигархам». Оно составлено в форме интервью и размышлений писателя. Вот его первый вопрос:

– Есть российское правительство – Ельцин, Кириенко, Фёдоров, Степашин. Но главный кукловод имеет длинную еврейскую фамилию – Березовско-Гусинско-Смоленско-Ходорковский и так далее. Впервые за тысячу лет с момента поселения евреев в России мы получили реальную власть в этой стране. Что вы собираетесь сделать с этой страной? Уронить её в хаос нищеты и войн или поднять из грязи?

То есть для Тополя, как представителя еврейства, истинными правителями России были не Ельцин и иже с ним, а названные им лица. Березовский не отрицал этого, но несколько ограничил роль соплеменников в текущем дне бывшей Страны Советов:

– Знаете… Мы, конечно, видим, что финансовая власть оказалась в еврейских руках, но с точки зрения исторической ответственности мы на это никогда не смотрели.

– Почему? – удивился писатель. – Если все или почти все деньги этой страны оказались в еврейских руках?

Вопрос этот был риторическим: обоим было понятно, что при фиктивности официальной власти надо было сначала овладеть финансовыми потоками, то есть кровеносной системой страны. При этом, конечно, шло фантастическое обогащение тех, кто стоял у истоков этих потоков, «рулил» их движением. Беседа олигарха и писателя происходила через месяц после дефолта, обрушившего финансовую систему России, и Тополь боялся социальных потрясений в стране:

– Россия таки ухнула в финансовую пропасть и стоит сейчас в одном шаге от кошмара социального безумия.

А потому, полагал Эдуард Тополь, дело евреев, всех евреев, не обогащаться, не использовать слабость страны в корыстных целях, а всячески помогать ей.

– Сегодня народ, среди которого мы живём, в настоящей беде, – говорил писатель. – В стране нищета, хаос, отчаяние, голод, безработица, мародёрство чиновников и бандитов. Так скиньтесь же, чёрт возьми, по миллиарду или даже по два, не жидитесь и помогите этой нации на её кровавом переходе от коммунизма к цивилизации. И скиньтесь не только деньгами – скиньтесь мозгами, талантами, сноровкой, природной и божьей сметливостью; употребите всю силу, волю, власть и богатство на спасение России из пропасти.

Конечно, это была маниловщина чистой воды. Но для нас стенания порядочного человека ценны тем, что он честно указал на то, кто правил бал в высших кругах России в лихие 90-е годы канувшего в Лету столетия. Изменилась ли ситуация с тех лет, читатель может судить по списку нежелательных лиц, опубликованному Вашингтоном в канун наших последних президентских выборов. Кто эти «всё взяли», там названы пофамильно[32].

Мечта нумизматов. Валентин Викторович Лавров, будущий король исторического детектива, жил в доме 3б по Садово-Черногрязской улице. К окончанию школы судьба свела его с недавним обитателем Магадана, его тёзкой. Это был мужчина лет тридцати пяти, высокого роста, впалой грудью и неестественно длинными пальцами.

Тёзка привлёк внимание юнца умением ловко отбивать чечётку. Заметив это, Валентин предложил научить его своему искусству, а потом втянул и в игру в карты:

– Учись, пока я жив; на кичу сядешь – пригодится.

Для начала Валентин дал подростку возможность выиграть десять рублей, и, когда тот собрался уйти от греха подальше, удержал его.

– У меня рыжие богата есть, – заявил он, вытащив из брючного кармашка часы жёлтого металла. – Вишь, проба – двадцать карат, золотые, «Павел Буре». Ставлю за двенадцать рублей.

– Что так дёшево? – удивился Лавров.

– Я азартный! Как припрёт охота, хоть с аэроплана без парашюта прыгай. Ну, хватит петюкать, я сдаю.

Через пять минут подросток проиграл все деньги и ещё пятьдесят рублей, каковых и не видал в своей короткой жизни. Лавров был в отчаянии, а магаданский сиделец добивал его:

– Это знаешь, что такое? Закон тайги: пика в горло тому, кто карточный долг зажулит. Платить надо!

И тут подростка осенило: червонец! Золотой червонец, найденный во дворе Хомутовского тупика. Предложил его шулеру за сто рублей. Тот потащил Лаврова в Орликов переулок:

– Пойдём, в подъезде около молочной зубной лепила, ну доктор. Если определит, то возьму за сотню. Главное, хвостом не бей. Ну не звони об этом.

Неудалый игрок сбегал домой за монеткой и передал её Валентину; тот сунул червонец в карман брюк, и в дороге, вынимая носовой платок, обронил. На этот раз его «компаньон» не сплоховал – ногой подвинул монету в яму асфальта.

У вывески «Стоматолог Шварцман» Валентин обнаружил пропажу и стал обыскивать тёзку:

– Ты взял? Нету! Полусотню свою (сдачу) не получишь! – и ожесточённо размахивая руками, пошёл прочь.

Лавров, вновь обретя монету, заинтересовался ею. На червонце было изображение Николая II и надписи на французском языке. «Почему по-французски?» – недоумевал подросток.

…Прошло тридцать пять лет. Как-то один из приятелей пригласил Валентина Викторовича на день рождения сына, которому исполнился год. Недолго думая тот решил осчастливить друга – отдал ему золотой червонец:

– Вот, твоему малышу на зубок!

Прошло ещё несколько лет. Лавров приобрёл известность и вошёл в круг незаурядных людей; среди них был Борис Ставровский, доктор математических наук, председатель секции московских нумизматов. Его и спросил Валентин Викторович о монете, владельцем которой был четыре десятилетия, и услышал в ответ:

– Это одна из пробных монет, отпечатанных к 300-летию Дома Романовых. О ней мечтают все нумизматы мира, собирающие россику. Её даже в каталогах не найти. Один экземпляр хранится в коллекции английской королевы. Стоит она… сколько запросите, но не менее пятисот тысяч долларов.

Узнав это, Лавров попытался вернуть злополучный подарок, но приятель исчез. По-видимому, раньше него узнал цену щедрости друга.

Охотник. Это случилось в год 800-летия Москвы, а рассказал об этом В. Катанян спустя ровно полвека.

В тот далёкий 1947-й он, студент, был, конечно, неравнодушен к девушкам. И вот как-то одна из его сокурсниц, Арина, сама попросила молодого парня о встрече. В то время это было необычно, дико. Катанян сильно удивился, но пришёл.

То, что он услышал от Арины, поразило его ещё больше. Молодые люди ходили у Красных ворот и, хотя рядом никого не было, разговаривали шёпотом. Арина поведала приятелю историю знакомой женщины, у которой время от времени покупала заграничные вещи. Тогда это считалось криминалом и каралось очень и очень строго. Но не это тревожило студентку. Женщина, Тамара, неожиданно стала предметом домогательств всесильного Берии, о котором в народе ходили страшные слухи. Узнать такое было уже само по себе неприятно, но опять-таки не это растревожило девушку.

– Слушай, Васюк, – говорила Арина, – однажды Тамара стояла возле магазина на Смоленской, где её должны были подхватить, а я шла мимо. Остановилась и стала с нею говорить о тряпках, а она какая-то нервная, смотрит мимо – это до меня потом дошло. Вдруг говорит: «Ну ладно, мне пора, потом созвонимся». И юркнула в машину, которая резко затормозила. Я немного опешила, потом подумала: «Откуда у неё хахаль с машиной?» – и пошла по своим делам.

Спокойно пошла, не подозревая о том, что в те считанные секунды, когда остановилась машина, решалась её судьба. Опытным глазом ловеласа Берия мгновенно оценил достоинства девушки и потребовал от Тамары, чтобы та в следующий раз привела подругу. Вот так, ни больше ни меньше!

– Какой ужас! – искренне удивился Катанян.

– Катастрофа! – согласилась девушка и продолжала: – Но я ничего этого ещё не знала. На той неделе Томка звонит и говорит, что у неё для меня есть американское платье. Я как угорелая помчалась, и она под строжайшим секретом всё рассказала и передала желание Берии. Вот тебе и американское платье! Что мне делать, Васюк?

Конечно, подручные Лаврентия Павловича доложили шефу, что Арина является падчерицей деверя члена Политбюро ЦК ВКП(6), живёт в Доме правительства на улице Серафимовича. Это создавало определенные трудности, что ещё больше распалило страсть самца, непривычного к чьему бы то ни было сопротивлению. Тамаре он наказал:

– Скажи ей, что нет ничего такого, чего я не мог бы исполнить для неё, я достану со дна морского всё, что она захочет!

Арина училась в Институте востоковедения. Специализировалась по Китаю. Учебника по китайскому языку не было, и она потребовала таковой от Берии. Катаняну объяснила:

– Его на русском языке не существует, он никогда не издавался. Он его не сможет достать ни на каком морском дне!

– Ума палата! – возмутился приятель. – Ведь это Берия, и для него нет ничего невозможного. Велит написать и напечатать в три дня. И тогда тебе придётся расплачиваться своим телом.

Эти слова оказались пророческими. И свои воспоминания об этом эпизоде жизни Катанян закончил так: «И мы замолчали, подавленные её легкомыслием и моей логикой. А через три дня ее вызывают в деканат и вручают пакет. И она видит – извольте радоваться – русско-китайский учебник, изданный в 1884 году!»

Весна была так хороша. Апрель 1883 года, Великий пост. На крышах домов таял снег. Извозчики разъезжали кто на санях, кто на колёсах. Дворники долбили на мостовых заледенелые глыбы. В Московском училище живописи, ваяния и зодчества прошли последние экзамены. И. И. Левитан получил серебряную медаль за живопись, К. А. Коровин – за рисунок. На радостях друзья решили зайти к А. П. Чехову, который жил в гостинице «Восточные номера».

Это были самые захудалые меблированные комнаты. У «парадного входа», чтобы плотнее закрывалась дверь, к ней были подвешены три кирпича. Гостиница находилась недалеко от Московского училища живописи, ваяния и зодчества – на углу Дьяковской и Садовой-Спасской.

Номер Чехова – на первом этаже. У него были гости – студенты-однокурсники. В комнате сильно пахло табаком. На столе стоял самовар, лежали калачи и колбаса, было и пиво. На диване лежали тетрадки с записями лекций – Антон Павлович готовился к экзаменам на врача. Левитан и Коровин сказали о полученных ими медалях.

– Что же, на шее будете носить? Как швейцары? – спросил один из студентов.

– Нет, их не носят, – ответил Левитан. – Это просто так… Даётся в знак отличия при окончании школы.

– Как на выставках собаки получают, – ёрничает студент.

Студенты были завзятыми спорщиками и нападали на Чехова:

– Если у вас нет убеждений, – то вы не можете быть писателем.

– У меня нет убеждений, – отвечал Антон Павлович.

– Кому нужны ваши рассказы? К чему они ведут? В них нет ни оппозиции, ни идеи. Развлечение и только.

– И только, – соглашался Чехов.

– А почему вы, позвольте вас спросить, подписываетесь Чехонте? К чему такой китайский псевдоним?

Антон Павлович засмеялся, а студент продолжал:

– А потому, что когда вы будете доктором медицины, то вам будет совестно за то, что вы писали без идеи и без протеста.

– Вы правы, – отвечал Чехов, продолжая смеяться, и вдруг предложил:

– Поедемте-ка в Сокольники. Прекрасный день. Там уже цветут фиалки. Воздух, весна.

По Садовой-Спасской шли пешком и продолжали спорить.

– Как вы думаете? – говорил Левитан. – Вот у меня тоже так-таки никаких идей. Можно ли быть художником или нет?

– Невозможно, – отвечал один из оппонентов, – человек не может быть без идей.

– Но вы же крокодил! – возмутился Исаак. – Как же мне теперь быть? Бросить?

– Бросить.

В разговор вмешался Чехов.

– Как же он бросит живопись? Нет! Исаак хитрый, не бросит. Он медаль на шею получил. Ждёт теперь Станислава. А Станислав – это не так просто. Так и называется: «Станислав, не бей меня в морду…».

Художники смеялись, студенты сердились, а Левитан продолжал донимать их вопросами:

– Какая же идея, если я хочу написать сосны на солнце, весну?

– Позвольте… сосна – продукт, понимаете? Продукт стройки. Понимаете? Дрова – народное достояние. Это природа создаёт для народа. Понимаете? Для народа…

– А мне противно, когда рубят дерево, – возражал Исаак. – Они такие же живые, как и мы, и на них поют птицы. Они, птицы, лучше нас. Я пишу и не думаю, что это дрова. Это я не могу думать. Но вы же крокодил!

– А почему это птицы певчие лучше нас? – негодовал студент.

– Это и я обижен, – вмешался Чехов. – Исаак, ты должен это доказать.

– Потрудитесь доказать, – обрадовался поддержке писателя студент.

– Глупо это! – отрезал Левитан.

…У Красных ворот сели на конку. До Сокольников путь был неблизкий: Каланчёвская – Краснопрудная – Сокольническое шоссе. В дороге внимание пассажиров привлёк Левитан. Одна мещанка протянула ему пасхальное яйцо:

– Съешь, красавчик. Батюшка мой помер. Нынче сороков. Помяни его.

Исаак спросил, как звали преставившегося, чтобы помянуть его.

– Да ты што, красавчик, нешто поп? – удивилась баба. – Звали родителя Никита Никитич… А как семинарию окончишь, волосы у тебя будут хороши. Приходи в Печатники. Анфису Никитишну все знают. Накормлю. Небось голодные, хоша учёные.

Чехов смеялся, студенты были серьёзны; в них чувствовалась какая-то придавленность, неумение и нежелание отдаться светлой минуте жизни. Даже великолепие природы не расшевелило их. «А лес был таинственно прекрасен. В лучах весеннего солнца верхушки сосен красноватыми огнями сверкали на глубоком тёмно-синем небе. Весна была так хороша!»

Меценат. С. И. Мамонтов (1841–1918) был крупным предпринимателем и создателем Мамонтовского кружка, в который входили крупнейшие художники рубежа XIX–XX веков. По его же инициативе в старой столице появилась Частная русская опера.

Савва Иванович владел имением Абрамцево по Ярославской железной дороге, а в Москве – домом 6 на Садовой-Спасской улице. Туда как-то зашёл молодой художник К. А. Коровин. Его появление в апартаментах промышленника оказалось очень кстати: Мамонтову принесли небольшой увесистый тюк.

– У меня есть к вам просьба, – обратился Савва Иванович к художнику. – Вам сейчас подадут лошадь. Будьте добры, отвезите тюк в правление, вы знаете, на Ярославскую дорогу, и передайте его Анатолию Ивановичу. Это ценные бумаги. А оттуда проедете к себе, захватите краски, холст. А я должен съездить в банк. Возвращайтесь назад сюда – поедем в Абрамцево.

Тюк Коровин передал брату Саввы Ивановича и вернулся на Садовую-Спасскую. Мамонтов предложил ему наскоро закусить и спросил:

– А вы знаете, что вы отвезли?

– Нет.

– Деньги. Десять миллионов.

– Что же вы мне не сказали?

– Вы бы не повезли, испугались. Я бы и сам не повёз.

– Чьи же это деньги?

– Государства, казны. Взнос по постройке Архангельской дороги[33].

– Отчего же артельщики не повезли?

– Мало ли что могло быть, а вас никто не знает. В голову не придёт.

Довольный благополучно завершившейся операцией, Мамонтов поехал отдыхать. На Ярославском вокзале Коровин имел возможность наблюдать за отношением к нему персонала вокзала:

– Я заметил, как любили Савву Ивановича простые служащие, носильщики, кондуктора, начальник станции. Он имел особое обаяние. Никогда не показывал себя надменным хозяином, не придирался, не взыскивал, со всеми был прост. По многу лет люди служили в его учреждениях. Он не сказал мне никогда ни про кого плохо. Если были трения, он отвечал иронией.

Железная дорога Москва – Ярославль – Архангельск первый десяток километров идёт параллельно современному проспекту Мира и Ярославскому шоссе. И Мамонтов обратил на это внимание художника:

– Видите шоссе? Оно на Троице-Сергия. Это место памятно мне. Давно, когда ещё был мальчишкой, я пришёл сюда[34] с отцом. Тут мы с ним сидели у шоссе и считали идущих к Троице-Сергию богомольцев и подводы, идущие с товарами. Каждый день отец заставлял меня приходить сюда по утрам, считать, сколько пройдёт и проедет по дороге. Отец хотел узнать, стоит ли строить железную дорогу. Тогда в Пушкине, я помню, не было никаких дач. Глухие леса…

В разговоре незаметно прошло время. В Абрамцеве застали И. Е. Репина, В. М. Васнецова, В. А. Серова. Вскоре подъехали и другие художники из Мамонтовского кружка; общительным и любознательным человеком был Савва Иванович. И конечно, знающим: окончил Институт корпуса гражданских инженеров в Петербурге, учился на юридическом факультете Московского университета; хорошо разбирался в искусстве (театр, живопись).

Была зима, было счастье. В 1917 году Е. Ланг и её супруг, адвокат Аронсберг, жили на Сухаревской площади в доме с зелёной мозаикой на фронтоне. Из окон своей квартиры Евгения наблюдала сутолоку площади; это давало ей материал как художнику. Как-то на этой площади она встретила старого знакомого – художника Д. Д. Бурлюка, от которого узнала о предстоящем выступлении в Политехническом музее В. В. Маяковского.

Владимира Владимировича Ланг знала с 1911 года по школе-студии П. И. Келина как большого фантазёра, и ей было интересно увидеть поэта. Но встречаться с ним она не собиралась. Поэтому оделась скромно и сидела в самых верхних рядах. Выступление поэта, бывшего совсем недавно совершенно безызвестным, произвело на Евгению ошеломляющее впечатление:

– Прошёл этот вечер с неописуемым успехом, с неописуемым; Маяковский был совершенно блестящ. Зал ревел от удовольствия. Яблоку некуда было упасть. После окончания на нём висели люди буквально гроздьями, он подписывал им программы или что там ему давали.

Бурлюк, по-видимому, сказал Маяковскому о встрече с Ланг, и после окончания вечера поэт стоял у выхода из музея, кого-то высматривая. Увидев Ланг, рванулся к ней:

– Женечка, наконец я вас опять встретил.

Ланг была женщиной уравновешенной, не очень-то поддающейся эмоциям, поэтому ответила спокойно:

– Да, Володя, годы прошли. Я должна сказать, что вы на меня довольно большое произвели впечатление.

То, что случилось далее, Евгения назвала позднее «непозволительной вещью». Непозволительной для её темперамента, для её натуры – она забыла про подругу, с которой пришла на вечер:

– Забыла про Людмилу и вспомнила, когда с Маяковским где-то по улице шла. А Людмила мне потом говорила: «Вы оба как сомнамбулы пошли. Ни на что не оглянулись и пошли куда-то».

Заходили в кафе «Сиву» на Неглинной, гуляли по улицам, потом Маяковский проводил Евгению до Сухаревской, к её дому. А затем началось то, что удивляло художницу впоследствии:

– И как это бывает в юности, почему-то на следующий день мы встретились опять. И потом встретились опять. И стали встречаться каждый день. И как-то за чашкой кофе у меня дома Володя говорит: «Я тебя любил, когда ещё был мальчишкой. Я тебя всё ещё люблю, конечно». И тогда я поняла, что я на это отвечаю. И на следующий день я сказала мужу, что я с ним развожусь.

Интересна реакция на это решительное заявление адвоката Аронсберга:

– Знаешь что, останемся друзьями. Это увлечение долго не продлится, за ураган замуж не выходят.

…Минули осень и зима, наступила ранняя весна 1918 года, и в одной из газет Ланг прочитала маленькую заметку о возвращении из Петрограда в Москву Брика и его супруги. Зная о маниакальной привязанности Маяковского к Лиле Юрьевне, Евгения решила внести ясность в свои отношения с поэтом. Женщина решительная, она, как говорится, поставила вопрос ребром:

– Володя, я очень просто покончила со своими личными делами. Я совершенно свободна. Теперь твоё дело решать твою и нашу судьбу.

– Я с ними расстаться не могу, – был ответ Маяковского, на который последовало жёсткое заявление Ланг:

– Я понимаю, и я ухожу из твоей жизни. Не будет ни сцен, ни слёз, ни упрёков. Ну, была зима, было каких-то восемь месяцев. Было счастье. Не в каждой человеческой жизни это бывает.

– Но ведь они приезжают завтра. Сегодняшний день ещё наш, – попробовал оттянуть разрыв Маяковский. Евгения не пошла на это:

– Знаешь, Володя, я сейчас храбрая, а вот буду ли я храбрая завтра – я не знаю. И я предпочитаю всё покончить вот сейчас. Будь счастлив. Не бойся никаких упрёков, не бойся слёз. Было хорошо – за хорошее спасибо.

Показательно для характеристики обоих, как они провели ночь: Ланг работала, а Маяковский «страдал»; мучился от сознания, что ему так решительно дали от ворот поворот. Под утро, в три часа, не выдержал и позвонил на Сухаревскую:

– Ты что делаешь?

– Рисую.

– Что рисуешь?

– Череп, который мы с тобой вместе ходили покупать.

– Всё равно я тебя жду. Я всё равно тебя буду всегда ждать.

– Володя, всё сказано. Ты выбор сделал, и я его приняла. Будь счастлив.

…Удивительная женщина! Не только мужественная, но и благодарная. В воспоминаниях о поэте она писала о своей связи с ним: «Маяковский умел, когда хотел, давать счастье».

Евгения Ланг (1890–1973) прожила долгую и плодотворную (как художник) жизнь. На закате своих дней она написала четыре портрета Маяковского – человека, по существу сломавшего её жизнь.

Под сенью Сухаревой башни. Был февральский день 1929 года. Городской шум тонул в мягком снегу. Зима уже растеряла свой блеск и вяло доживала положенные сроки. Но признаков весны, радостно отдающихся в сердце, ещё не было.

Сухарева башня

Молодой человек стоял на тротуаре, напротив громады башни, и ждал, когда можно будет перейти улицу. Неожиданно рядом оказался мужчина в пальто с добротным меховым воротником. Неуловимым движением он вытащил из-за пазухи красную книжечку и, развернув её, указал глазами на надпись. Молодой человек успел разобрать: «Государственное политическое управление».

По телу разлилась предательская слабость. Беспомощно оглянулся. С другой стороны стоял второй мужчина, двойник первого – с таким же скуластым, мясистым лицом, с бесцветными колючими глазам… так же одетый.

К тротуару подъехали высокие одиночные сани. Молодого человека посадили в них. Один из агентов поместился рядом. Лошадь крупной рысью понесла седоков вверх по Сретенке, на Лубянку.

Арест занял буквально несколько секунд. Размышляя об этом уже далеко немолодым человеком, опытный лагерник говорил:

– Всё произошло настолько быстро и буднично, что сознание моё не успело перестроиться. Я не полностью понимал, что не просто вот еду по московской улице, как если бы я нанял лихача прокатиться, а уже опустилась между мною и прохожими – возможностью остановиться у киоска, зайти в магазин, заговорить с кем хочу – невидимая преграда. И люди на тротуарах не видели ничего особенного в санях с двумя седоками в штатском, не могли предположить, что у них на глазах вершится воскрешённый постыднейший обычай – рождённое произволом и самовластием Слово и Дело!

Так под сенью Сухаревой башни начался крестный путь писателя Олега Васильевича Волкова, который он образно назвал «Погружение во тьму». Во тьму безвременья и беззакония, неизмеримого страдания и циничного попрания элементарнейших норм человеческого бытия.

Обменялись рецензиями. Между Садовой-Сухаревской и Рождественским бульваром находится сеть Сретенских переулков. В одном из них, последнем, в конце 1930-х годов находилась редакция «Литературной газеты». В ней, в отделе критики, работал Л. Финк, друживший со студентом Литературного института К. Симоновым. Константин часто заходил к приятелю с женой Атой Типот, дочерью известного драматурга, автора нашумевшей пьесы «Свадьба в Малиновке».

После окончания рабочего дня Финка все трое выходили на улицу. По переулку спускались к Цветному бульвару, с него попадали на Петровский, а с последнего – на одноимённую улицу. На Петровке тогда было кафе «Красный мак», в котором приятели подолгу засиживались. Финк вспоминал:

– Очень хороши были эти прогулки, заполненные стихами, обсуждением редакционных дел и зачастую тревожных политических новостей. Время было сложное, но молодость оказывалась сильнее любых невзгод. Мы беззаветно любили литературу, радостно принимали жизнь и уверенно заглядывали за кромку настоящего. Каждый из нас троих мечтал о больших делах, о будущих книгах.

Как-то Симонов попросил друга, вручив ему рукопись:

– Пожалуйста, прочитайте и скажите всё, что думаете.

Финк дал письменный отзыв на рукопись, но он не сохранился, и по прошествии многих лет он говорил:

– Так я стал одним из первых, кто познакомился с поэмой «Ледовое побоище». Поэма вызвала у меня чувство благодарности. Я сказал какую-то высокую фразу, примерно так: «Вы написали именно то, что должен написать поэт нашего поколения». Не забылось, как после этих слов громко вздохнул Симонов. Он был в ту пору очень внимателен к оценке своей работы, взволнованно ждал каждого отзыва. Потом ему будут не в диковинку и грубые разносы, и несправедливые упрёки, и шумные похвалы. Тогда у него ещё не было запаса прочности, он ждал, волновался и верил. Слушал меня внимательно, не возражал, иногда переспрашивал. В нашем разговоре он ценил, видимо, только то, что помогало дальнейшей работе. А похвальные эпитеты, как любой другой человек, он слушал с удовольствием, но тут же интересовался чем-нибудь другим, более полезным. Разговор о «Ледовом побоище» в марте 1938 года оказался последним в нашей молодости.

С апреля этого года Финк семнадцать лет находился в местах, весьма удалённых от столицы, и, конечно, не по своей воле. Получив свободу, вернулся к литературной деятельности. Первую свою статью послал главному редактору журнала «Новый мир» K. M. Симонову. Константин Михайлович ответил пространным письмом; отвергнув работу друга молодости, тем не менее ободрил его: «Хотя мне Ваша статья и не особенно понравилась, но при всём том я хочу отметить, что написана она квалифицированно, что писать Вы не разучились; как говорится, перо у Вас есть. Не огорчайтесь, что первый блин комом. Черкните мне, что делаете сейчас и что собираетесь писать дальше».

Строго, но принципиально обошёлся с бывшим товарищем лауреат шести Сталинских премий. И вчерашний зэк не обиделся, принял критику мэтра и был благодарен Константину Михайловичу за поощрение:

– Симонов безошибочно угадал, что мне прежде всего хотелось услышать именно эти слова: «Писать Вы не разучились, перо у Вас есть».

Полюбил горе. Март 1882 года. Снег просел, и в воздухе чувствовалось мановение весны. Над городом уныло разносился колокольный звон – был Великий пост.

При переходе с Самотёчной улицы на Садовую-Самотёчную молодой художник Коровин услышал окрик: «Костенька!». Оглянувшись, он увидел своего учителя – А. К. Саврасова – и подошёл к нему:

– Что, с вечерового[35] домой идёшь? – ласково спросил Алексей Кондратьевич и предложил:

– Вот что, Костенька, пойдём. Пойдём – я тебя расстегаем угощу, да, да… Деньги получил. Пойдём, – и показал на угловой трактир.

В трактире в основном были извозчики. На вошедших сразу обратили внимание. Саврасов был огромного роста и богатырского сложения. Его большое лицо носило следы оспы. Карие глаза выражали доброту и ум. Он никогда ни на кого не сердился и ни с кем не спорил. Он жил в другом мире, говорил застенчиво и робко.

Завсегдатаев трактира заинтересовал внешний вид Алексея Кондратьевича: под пледом – чёрная блуза, повязанная ремнём, из-под неё торчал воротник грязной рубашки, шея повязана красным бантом, шляпа с большими полями, грязная и рваная, на ногах – какие-то опорки.

Учитель и ученик прошли в дальний угол трактира. Саврасов заказал водки. Пил много. Сразу оживился и стал рассказывать:

– Деньги… да, да, деньги. Я деньги сегодня получил. Немного. Не платят много. Но приятные деньги. Да, да… Человек приятный, понимает, не слепой, серьёзный. В душе любовь у него, с чувством человек. Видишь ли, Костенька, какой я чудной, никак одеться не могу, всё врозь пошло. Галстук красный, надену – думаю лучше, всё же я артист, ну пускай смотрят.

На минуту Саврасов задумался, собираясь с мыслями, и опять вернулся к рассказу о своём «благодетеле»:

– А вот ему всё равно, понимает, ему всё равно – какой я, он понимает, что жизнь гонит кого как. Он уважает искусство – картину уважает. Видно, когда смотрит, ясно видно. Скупой, конечно, но деньги его приятны. А вот есть тяжкие деньги, есть такие деньги за картину, с соусом, а соус такой – с упрёком, поучением.

Саврасов действительно жил в другом мире, и это проявлялось не только в отношении к деньгам, но и к тому, как их давали, оплачивая его труд.

– Павел Михайлович Третьяков – большой человек. Это гражданин. Это человек. Хочет взять у меня картину. Ёлки по овражку идут, вниз спускаются к роднику. Трудная вещь, зелёная. Ничего. Не кончена, не могу окончить, лета жду, зимой не могу. Пришёл к нему в контору. Говорю: «Да, вот, Павел Михайлович, нужно мне полтораста рублей, очень нужно». А он смотрит на меня и платком нос трёт, и думает, и говорит мне: «Вы бы, Алексей Кондратьевич, окончили бы ёлки-то. Хороша картина. Ну и получили бы сразу всё. Да… Подождите, – говорит, – я сейчас вернусь и принесу вам из конторы деньги». «Как странно», – подумал я, и сделалось мне как-то страшно и унизительно. Я взял и ушёл. Ёлки я отдал другому.

Это был характер! Прямой, независимый и бескомпромиссный.

…Алексей Кондратьевич как бы исповедовался своему ученику, а тот умолял его не пить. Трактир оставили поздно вечером. На Садовой-Самотёчной расстались. Саврасов был взволнован встречей, говорил:

– Прощай, Костенька, не сердись. Не сердись, милый мой. Не сердись – болен я. Я приду к вам, когда поправлюсь, вот довели меня, довели… Пойми, я полюбил, полюбил горе… Пойми – полюбил унижение… Пойми. Я приду…

Не пришёл. Шатаясь, пошёл вдоль забора в переулок и скрылся в темноте ночи. И как оказалось, навсегда. Больше Константин Алексеевич своего учителя не видел.

Умер Саврасов в Ростокино. На его похоронах были только швейцар Училища живописи, ваяния и зодчества Плаксин и П. М. Третьяков.

В цирк. Коровин был частым посетителем дома Саввы Мамонтова. Как-то он и В. А. Серов, возвращаясь от промышленника и мецената, встретили у Сухаревой башни М. А. Врубеля. Три художника, три будущие знаменитости сошлись в одной точке большого города.

– Михаил Александрович! – обрадовался К. А. Коровин. – Ты давно здесь?

– Да уж так с месяц.

Константин Алексеевич представил Врубеля Серову и предложил:

– Поедем к нам, я так рад тебя видеть.

– Нет, – отказался Врубель, – не могу сегодня. Ты дай мне адрес. А вот что лучше: я иду сейчас в цирк, пойдёмте со мной. Я вам покажу замечательную женщину, красоты другого века. Чинквеченто. Она итальянка. Вы никогда не видали такой женщины, пойдёмте:

– Поздно, – возразил Коровин. – Одиннадцать часов.

– Она выступает в конце, так что мы застанем её номер. Она – наездница.

Врубель был явно взволнован. Константину Алексеевичу не хотелось его расстраивать, и он согласился. Серов, по выражению Коровина, стоял молча и мигал глазами, потом изрёк:

– Пожалуй, пойдём.

Итальянская труппа выступала в цирке A. B. Саламонского. Это был единственный цирк в Москве, находился он на Цветном бульваре. Туда и направились художники, чтобы поддержать невинное увлечение коллеги, не избалованного жизнью.

Дочери. Наталья Петровна была дочерью П. П. Кончаловского и внучкой В. И. Сурикова, известных русских художников. Дочь последнего, Елена Васильевна, любила театр и хотела стать актрисой. Мало веря в её одарённость, Василий Иванович определил дочь на Высшие женские курсы, и она стала преподавательницей истории, чему посвятила всю жизнь. И неслучайно её племянница стала автором книги о деде и Москве («Древняя столица»); первая – художественная биография, вторая – история города в стихах.

Но вернёмся к дочери Сурикова. Богатое воображение и бурный темперамент помогали Елене Васильевне оживлять исторические события, излагаемые сухим языком учебников. Историю она любила, но театр оставался мечтой жизни, вечно притягивая к себе, дразня и доставляя наслаждение и страдание. Поэтому, выйдя на пенсию, она полностью отдалась тому, что было отнято у неё в юные годы.

Всё свободное время Сурикова посвящала самодеятельному театру, работала в студенческих клубах и с удовольствием играла роли комических старух в пьесах А. Н. Островского. Ставила школьные спектакли, увлекалась режиссёрской работой. И никакие расстояния не могли остановить старую женщину.

Правда, ближе к 80-летию она уже не решалась ездить одна и просила племянницу сопровождать её. Так случилось в один холодный мартовский день. На площади Восстания (Кудринской) Кончаловская взяла такси и подъехала к дому 10 на Большой Садовой. Сквозь завесу из хлопьев мокрого снега на краю тротуара маячила сутулая фигура в зимнем пальто и меховой шапке, надвинутой до бровей. Шофёр притормозил, и Наталья Петровна помогла тётушке сесть в машину.

Разместившись поудобнее, Елена Васильевна начала расспрашивать племянницу о детях и о работе над книгой о своём отце.

– Когда же ты всё-таки покажешь, что ты там насочиняла? Только я сама могу написать о папе, – уверяла она.

– Так почему же ты до сих пор[36] не написала ни строчки?

– Ничего, успею. Вот как начну писать, так лучше всех вас, писателей, напишу!

«Написав» воспоминания об отце, Елена Васильевна переключилась на историю и начала экзаменовать племянницу:

– Вот ведь ты знаешь только русских полководцев, а об Александре Македонском, наверное, ничего не знаешь! А Юлия Цезаря ты помнишь? А к примеру, кто такой был Верцингеторикс, ты знаешь?

– Нет, не помню, – созналась Наталья Петровна. Елена Васильевна вскинула на племянницу глаза за выпуклыми стёклами очков и начала подтрунивать:

– Ну как же ты не знаешь, кто такой был Верцингеторикс? А ещё писательница. Каждый школьник знает это имя. Вон, наверное, и наш шофёр мог бы ответить. Впрочем, он занят другим делом, с него трудно требовать, ему прощается…

– А почему? – неожиданно подал голос таксист. – Почему вы так уверены? А я вот отвечу! Верцингеторикс был галльский полководец середины I века до н. э. Он хотел остановить вторжение римлян в Галлию. Но только у него ничего не вышло. Он проиграл Юлию Цезарю сражение в Алезии.

От удивления женщины на какое-то время онемели. Потом Елена Васильевна со свойственной ей экспансивностью расхохоталась и попросила шофёра остановить машину. Поменявшись местами с племянницей, она начала просвещать водителя:

– Послушайте, молодой человек, – начала она, вглядываясь в профиль таксиста. – Это замечательно, что вы интересуетесь историей Древнего Рима. Я могла бы вам посоветовать, что прочесть.

Увлёкшись, Елена Васильевна, повела рассказ о записках Юлия Цезаря:

– Вы представьте себе, какое это сложное дело было – воевать! Нападающие строили осадные укрепления. Это были целые города с движущимися башнями, которые назывались черепахами: тараны, катапульты… А осаждённые строили не менее сложные защитные сооружения: стены, дамбы, рвы, каналы. Воины Юлия Цезаря были специалистами по земляным работам и мелиорации и в то же время блестяще владели оружием. А какая была муштра! Какая выносливость!

По воспоминаниям Кончаловской, тётка забыла обо всём на свете. Лицо её помолодело, она смеялась, удивляя и заражая своих слушателей, и только на подъезде к цели путешествия спохватилась:

– Батюшки! Заболталась я с вами и про роль свою забыла. Наташа, я тебе не говорила, что мы сегодня репетируем?

– Как будто «Свои люди – сочтёмся».

– Правильно. Вот, товарищ шофёр, видите жёлтое здание с вывеской «Кино»? Вот туда, пожалуйста.

Машина подъехала к зданию клуба. Прощаясь с водителем, Елена Васильевна, смущённо улыбаясь, протянула ему руку. Племянница, опекавшая старую тётушку, отметила изменения во всём её облике:

– Было в её поспешности и близорукой неуклюжести что-то искреннее и трогательное, что отличает людей высокой духовной культуры от обычных, нормальных людей, часто не задумывающихся о том, сколько вкладывается души, разума в дело просвещения.

Наталья Петровна вела тётю под руку и удивлялась тому, как та быстро переключилась с амплуа лектора на амплуа актрисы. Она что-то бормотала, кивала головой, улыбалась. Это уже не был профессор истории.

Когда Кончаловская вернулась к машине, таксист, возбуждённо докуривая сигарету и поблёскивая глазами, спросил:

– А кто эта старушка – актриса или историк?

– По профессии – историк, а по влечению сердца – актриса, – ответила Наталья Петровна, усаживаясь рядом.

– А сколько ей лет?

– Да под восемьдесят уже.

– Ну и ну! – шофёр восхищённо покачал головой. – Могучая женщина! Как она всё знает, как рассказывает!

– Скажите, – полюбопытствовала Наталья Петровна, – а откуда вы-то знаете Верцингеторикса?

– А это очень просто. Я готовлюсь вечерами к экзамену на истфак. Я ведь шофёром временно… Так, чтоб у родителей на шее не сидеть, – таксист открыл ветровое стекло, выбросил окурок и задумчиво продолжал: – История в человеке какие-то глубинные чувства вскрывает. Для меня вот она всё время движется в двух направлениях – вперёд и назад. И чем дольше её изучают люди, тем всё больше узнают нового. Поэтому она неисчерпаема. Я её, пожалуй, больше всего на свете люблю.

Разговор с таксистом произвёл на Кончаловскую такое сильное впечатление, что она долго не могла избавиться от чувства пробела в своём представлении о прошлом, какого-то душевного вакуума. «Уже не стало тётушки Елены Васильевны, – писала она позднее, – уже заглушилось чувство потери последней суриковской нити, а Верцингеторикс почему-то оставался на моей совести, и слово это постоянно само вдруг выскакивало, как случайный одиночный звонок. И однажды этот древний галл вошёл в мою жизнь и занял своё место».

Это случилось осенью 1970 года, когда Наталья Петровна совершила поездку из Парижа в Лэ Лом, маленький городок в Бургундии. Это и была Древняя Алезия. Там на холме Монт-Оксуа по приказу Наполеона III был воздвигнут (1865) памятник Верцингеториксу работы скульптора Эме Милле.

Опершись на меч, галльский вождь в печальной задумчивости смотрит вдаль, на перелоги и холмы Бургундии. С плеча Верцингеторикса тяжёлыми складками ниспадает бронзовый плащ. Это придаёт неподвижность массивной фигуре, исполненной одиночеством и тоски. На круглом постаменте надпись: «Объединённая Галлия, собранная в единую Нацию, воодушевляемая единым сознанием, может бросить вызов Вселенной».

Золотые слова, будто для сегодняшней России написаны.

Новый быт. Как-то родная тётя привела двадцатилетнюю племянницу Елену Семёнову в «Кафе поэтов», находившееся в Настасьевском переулке. Там Лена впервые увидела В. В. Маяковского. Позднее тётя познакомила её с поэтом. Со временем студентка Училища живописи, ваяния и зодчества вошла в орбиту людей, вращавшихся вокруг поэта. Однажды ей повезло совершить длительную ночную прогулку с Маяковским и Пастернаком по набережным Москвы-реки от Краснохолмского моста до Большого Москворецкого.

«Было лето, – вспоминала Елена. – Маяковский и Пастернак продолжали разговор, начатый ещё в ЛЕФе[37]. Сквозь годы на слуху ломкий голос Пастернака и гудение Маяковского. Тишина и только эти два голоса.

Поэт должен писать только то, что ему самому необходимо сказать, и о том, что ему близко, – вот что примерно говорил Пастернак.

Маяковский точными и даже резкими словами говорил о долге поэта, о поэзии, нужной сегодняшнему дню, а значит, и ему – поэту, говорил о пастернаковском нанизывании слов. Временами разговор прерывался читкой отрывков, отдельных строчек из стихов. Они спорили – стихами!»

Со временем Елена получила возможность наблюдать Маяковского в домашней обстановке, в условиях «нового быта», когда муж, жена и возлюбленный живут вместе и счастливы. Это одна семья, ревность, как буржуазный пережиток, в ней изгнана.

– И мы увидели эту семью, – рассказывала художница. – Ну что сказать? Внешне всё было хорошо. Лиля Юрьевна – безраздельная повелительница в доме. Маяковский и Брик это всегда даже как-то подчёркивали: «Лиля сказала…», «Лиля считает…». Я ещё не вполне умела разобраться в этой необычной «новой морали». Однако «новый быт» сам понемногу раскрывался в каких-то мелких, казалось бы, эпизодах, случаях, даже в словах.

Отнюдь не мелким эпизодом стало следующее «открытие» Елены: «Брики зависели от Маяковского, причём этого никто не скрывал. Брик был одним из эрудированных дилетантов, рассыпающих идеи, но реально не создающих какой-то стройной системы этих идей. Они менялись, появлялись и пропадали в зависимости от очередного увлечения. Он имел полную возможность не заботиться ни о каких „житейских мелочах“, он был вполне обеспечен – о нём заботился Маяковский.

Лиля Юрьевна временами рвалась к труду. Но опять-таки это были только кратковременные броски. Вдруг оказывалось, что она „не одета“, и она ехала за границу „приодеться“. Такое приходилось слышать от неё самой».

Лиля Брик строго отслеживала все отклонения Маяковского от сложившейся ситуации. Заметив явное расположение поэта к Елене Семёновой, она пригласила её в зоопарк. Сначала развлекала художницу сравнением знакомых с различными животными, а потом заговорила о Маяковском:

– Володя – это очень пресно, в него невозможно влюбиться, он как кучер – правит стихами.

Весьма многозначное признание! Но Елена уловила в нём только одно – предостережение ей:

– Из этого разговора в зоосаду стало ясно, что Лиля Юрьевна заинтересовалась некоторым вниманием ко мне Маяковского и решила «дать мне установку», чтобы, не дай бог, я не приняла его всерьёз. Поездка в зоосад позволила разглядеть в «женщине другой породы» новые отталкивающие черты – собственницы, которая может одолжить принадлежащее ей, но не отдать.

По молодости и неопытности Елена не поняла суть определения «Володя – это очень пресно». Это сделал спустя много лет поэт A. A. Вознесенский: «Однажды Брик призналась:

– Я любила заниматься любовью с Осей (тут Лиля Юрьевна, как это бывает с дамами, смакуя, употребила запредельный глагол). Мы тогда запирали Володю в кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал».

Это и был подлинный, а не афишный «новый быт» великого поэта, который продолжался полтора десятилетия. А историки литературы ещё строят всякие домыслы о причине самоубийства Маяковского. Да менее сильный человек от такого изощрённого садизма тут же застрелился бы на этой злосчастной кухне. Вот она «l'amur trua» – любовь трёх!

Кеша. Биография народного артиста СССР Л. К. Дурова прямо-таки перенасыщена случаями и встречами. Как-то он шёл к другим актёрам по М. Никитской (тогда улица Качалова) из Дома звукозаписи. Зима, снегопад, а им надо перейти Садовую-Кудринскую улицу. Стоят и ждут зелёного сигнала светофора. И вдруг из снежной завесы появляется И. М. Смоктуновский. Дуров считал его гением, тем не менее Иннокентий Михайлович не возносился и называл младшего друга учителем.

– Почему? – задавался вопросом Лев Константинович и так отвечал на него: – Я работал с Эфросом, а Смоктуновский был очень внимателен к Эфросу. Когда мы снимали «Високосный год», он подходил ко мне и говорил: «Посмотри. Сейчас я буду репетировать – ты посмотри, что и как».

И вот случайность. Они стоят на переходе через транспортное кольцо, и их осыпает холодный колючий снег.

– Как хорошо, что я тебя встретил, – обрадовался Иннокентий Михайлович. – Знаешь, я буду сейчас сниматься у Козинцева в «Гамлете». Козинцев ничего не понимает про Шекспира. Это будет ужасно. Я буду ужасно играть. Давай я тебе сейчас сыграю Гамлета.

Дальше произошло нечто невероятное:

– И он стал под снегопадом, посреди Садового кольца играть Гамлета. Он сыграл чуть ли не всю пьесу. Мы стояли как заворожённые, смотрели на него. Нас объезжали машины. Это было потрясающе. Потом он спросил:

– Ну как?

– Кеша, гениально!

– Ничего этого ты не увидишь. Я буду ужасен, – с грустью заметил Смоктуновский.

А всё-таки напечатайте! В. А. Гиляровский встретил Л. Н. Толстого на его обычной прогулке у Смоленского рынка. Лев Николаевич поинтересовался, куда спешит известный репортёр. Оказалось, в редакцию «Русской мысли», находившейся в Шереметьевском переулке.

– Вот хорошо, напомнили, мне тоже надо туда зайти.

Встреча оказалась кстати, но Лев Николаевич не сразу сказал об этом. Разговор начал с расспросов о трущобном и бродяжном мире, о котором много писал Гиляровский. Интересовался Хитровкой, беглыми из Сибири, бродягами.

В редакции не задержались, хотя там просили Толстого раздеться и посидеть. День был морозный, у Льва Николаевича заиндевела борода. Поправляя башлык, он продолжил беседу:

– У меня к вам просьба. Вы этот мир хорошо знаете, и я даже думал о вас и очень рад, что мы встретились. Дело в следующем. Я получил на этих днях очень интересную рукопись из Сибири: арестант один рассказывает о своей жизни. Очень занимательно и литературно написано. Просит напечатать и, конечно, желает что-нибудь получить. Я прочёл рукопись внимательно, но мне некогда заняться ею как следует. Посмотрите её и отдайте куда-нибудь в газету. Если заплатят ему рублей десять-пятнадцать, и то хорошо.

На следующий день сын Толстого Андрей Львович принёс Гиляровскому рукопись арестанта Лизгаро. Это была исповедь. В конце неё стояли дата и адрес: «18 октября 1899 г., Каинск Томской губ.». Обращение к Толстому заканчивалось словами: «Согласен всё то, что изложено, пустить в печать. Если нужно, переделать и исправить фамилии действующих лиц. Пишу с целью материальной поддержки голодающей семьи».

О деяниях Лизгаро Гиляровский был наслышан, поэтому рукопись печатать не стал, а отправил страждущему от себя 25 рублей и с почтовой квитанцией пошёл в Большой Хамовнический переулок.

– Зачем вы сами это сделали? – укорил его Лев Николаевич. – И так много вдобавок! Лучше бы напечатать. Интересно!

Тогда Владимир Алексеевич сказал Толстому, что Лизгаро много насочинял в своей исповеди и не следует фантазиями арестанта будоражить людей.

– Всё равно интересно прочиталось бы, – возразил Лев Николаевич. – Во всяком случае, очень вам благодарен. Да ему, думаю, больше ничего и не нужно, кроме денег.

Вскоре Гиляровский получил из Каинска благодарственное письмо, чем и порадовал великого писателя.

– Я был в этом уверен, – сказал Толстой и добавил: – А всё-таки когда-нибудь напечатаете!

Скамейка. В 1927–1928 годах в Большом Лёвшинском переулке был построен дом (8а) для жилищного кооператива «Искусство и труд». Заселили его в основном артисты театра имени Е. Б. Вахтангова. У подъездов дома стояли скамейки, которые часто становились местом оживлённых дискуссий.

– Сидя на этих скамейках, – вспоминал солист Ансамбля песни и пляски Советской Армии В. Л. Русланов, – знаменитые вахтанговские актёры живо обсуждали свои внутритеатральные дела. Но были и такие, что выходили из дома просто подышать свежим воздухом. Чаще всего это свидетельствовало о недомогании или болезни, когда на более далёкую прогулку уже не было сил. Так и мой отец в последний год своей жизни спускался с третьего этажа своей квартиры во двор и присаживался на скамейку, по-прежнему окидывал двор «руслановским глазом», но сил для руководящих указаний у него уже не было.

А ведь какой ходок был в молодости этот старейший артист знаменитого театра; с будущей женой Н. П. Русиновой сблизился, можно сказать, в движении. Сохранился рассказ об этом Нины Павловны:

– Ночные прогулки с Л. П. Руслановым начались у нас по необходимости. Уроки в Студии[38] обычно заканчивались за полночь, поэтому по домам мы расходились группами или парами. Как-то раз по дороге домой и я, и Лев Петрович вдруг поняли, что живём, оказывается, совсем рядом – Патриаршие пруды и Малая Бронная, угол Козихинского переулка. После этого открытия вошло у нас в обыкновение совершать вечерние прогулки вдвоём. Так я обрела надёжного провожатого в жёлтой бобриковой поддёвке, да ещё с полными карманами поджаренных чёрных сухарей. Пройдя половину пути, мы всегда отдыхали на Гоголевском бульваре, и сухарики были нашим лакомством. А через сезон, зимой 1921 года, нами уже решался главный вопрос: «быть или не быть».

Итогами этих раздумий стали счастливый брак и скорое рождение сына, к воспоминаниям которого мы обращаемся вновь:

– Возвращаясь к теме скамеек, хочу сказать, что и мы – молодая вахтанговская поросль – часто облюбовывали их для своего отдыха в перерывах между драками, снежными баталиями и другими детскими забавами. Сидя на них, мы невольно становились свидетелями полнокровной жизни обитателей нашего дома.

Ежедневно мимо нас проходил крупный, породистый, красивый мужчина с небольшой бородкой, усами и копной седых волос, выбивавшихся из-под «ленинской», защитного цвета кепки. Поравнявшись с нами, мужчина непременно на ходу снимал свой головной убор и почтительно всем нам кланялся, при этом его седые волосы тут же развевались в разные стороны. Процедура эта происходила в любое время года – и зимой, и летом. В ответ мы своих шапок не снимали, только испуганно вскакивали со своих мест и дружно здоровались…

Странный жилец, демонстрировавший своей изысканной вежливостью уважение к человеку, был президент Академии архитектуры Виктор Александрович Веснин, живший в третьем подъезде, семья Руслановых жила во втором, на третьем этаже. Ниже них жили Р. Н. Симонов с Е. М. Берсеневой, выше – Ц. Л. Мансурова с Н. П. Шереметьевым. Цецилия Львовна была несравненной исполнительницей роли Турандот в одноимённой пьесе. Блистала она и в других спектаклях. «Когда на сцене звучал голос Роксаны – Мансуровой, – писал В. Л. Русланов, – из оркестра вторила ему поющая скрипка её супруга – Николая Петровича. Оба играли каждый свою партию вдохновенно и вместе с Рубеном Симоновым – Сирано[39] – вызывали в зрительном зале благодарные слёзы восторга.

Столь же яркой и запоминающейся она была и в жизни. Когда Цецилия Львовна возвращалась домой после дневной репетиции или спектакля, в окружении своих друзей или поклонников, что-то оживлённо рассказывая, наш двор тут же наполнялся её звонким неудержимым хохотом. А когда она возвращалась одна, такое тоже случалось, и входила во двор своей развинченной походкой с сильно наклонённым вперёд корпусом, у неё из рук вечно что-то падало или что-то отстёгивалось в её туалете. Ничуть не смущаясь, она могла тут же, на ходу оголив ногу, застегнуть чулок или поправить юбку. А поравнявшись с нашей скамейкой, где мы сидели, как воробушки, приветствовать нас фразой:

– Здорово, архаровцы!

Не зная, что это значит, мы стремительно вскакивали со своих мест и, как на параде, вытянувшись по стойке смирно, дружно отвечали:

– 3-дра-вье же-ла-ем Ва-ше вы-со-че-ство!!!

Смеясь и делая нам руками „до свидания“, она исчезала в своём подъезде».

В четвёртом подъезде жил режиссёр А. Д. Попов, получивший известность с постановки драмы Л. Н. Сейфуллиной «Виринея», посвящённой Гражданской войне. Алексею Дмитриевичу долго не удавалась сцена «голосьбы» (оплакивания). Решение пришло как-то ночью (но не во сне):

– Помню, бродя по арбатским переулкам, я фантазировал сцену у Анисьи. Вот Анисья приехала из города к себе в деревню. У неё в лазарете умер муж – хозяин. Она вошла в избу, крестится, раздевается, суровая, молчаливая. Сходятся соседи. У всех любопытство ожидания: что с мужиком? Умер или ничего, жив? Анисья села за стол, подбилась рукой и заголосила, запричитала. Глубоко вздохнули мужики и бабы: значит, умер. Послушаем, как будет выть-причитать. Надо только встать поудобнее, может, это будет долго. Ничего, причитает хорошо, подходяще. Значит, любила мужика. Стоят мужики, смотрят на Анисью и проникновенно слушают.

Вниз по переулку. В феврале 1895 года у Толстых умер последний ребёнок, сын Ванечка. Это был умненький и ласковый мальчик, родители связывали с ним большие надежды. И вот его не стало.

Ванечку любили все в большой семье Льва Николаевича, и все переживали его смерть. Родители были потрясены. Особенно тяжело пришлось Софье Андреевне. Т. Л. Толстая-Сухотина вспоминала:

– Отчаяние матери было так глубоко, что она едва не лишилась рассудка. Вначале она пережила период религиозной экзальтации и много времени проводила в молитве дома и в церкви. Отец ходил за ней в церковь, ожидал её у входа и приводил домой. Ему, давно уже отошедшему от церкви, такое душевное состояние жены было чуждо.

Сам Лев Николаевич разницу в отношении к случившемуся между собой и женой объяснял так:

– Мне потеря эта больна, но я далеко не чувствую её так, как Соня, во-первых, потому что у меня была и есть другая жизнь, духовная, во-вторых, потому что я из-за горя не вижу своего лишения и потому что вижу, что что-то великое совершается в её душе, и жаль мне её, и волнует меня её состояние.

После ухода Ванечки младшим ребёнком в семье стала Саша. Девочке шёл одиннадцатый год. Как всякому ребёнку, ей хотелось ласки и внимания родителей. Но сначала всё перепадало Ванечке, а после его смерти о ней на некоторое время чуть ли не забыли совсем. Девочка чувствовала себя в семье одинокой и нелюбимой. Позднее она говорила о своём детстве:

– Мама не могла дать мне ласки, нежности, того, без чего я так тосковала. Когда я робко пыталась подойти к ней, она не понимала меня. «Ты что, Саша?» – спрашивала она с таким удивлением, что я мгновенно отшатывалась. Я не знала, чего она от меня хочет и за что мне больше попадёт.

Девочка истерзала себя вопросами по поводу такой чёрствости родителей и пришла к выводу, что она им неродная дочь. Напряжённую психологическую ситуацию усугубил следующий случай.

Как-то на Сашу надели новое бумазейное платье с шестью громадными перламутровыми пуговицами и выпроводили гулять. Девочка побежала в сад. Там мальчики играли в салочки. Саша присоединилась к ним. Бегая, она поскользнулась и упала в грязь. Испуганная девочка отправилась к няне. Вместе стали думать, как быть и что делать. Вдруг дверь няниной комнаты отворилась, и вошла графиня. Увидев, что случилось с новой одеждой дочери, она схватила её за волосы.

– Ах ты, дрянная девчонка! Как ты смеешь так с новыми вещами обращаться!

Вспоминая через полвека об этом эпизоде, Александра Львовна говорила:

– Как сейчас помню в корнях волос, особенно на затылке, ощущение ноющей боли.

Боль и обида разом подавили все другие чувства. Девочка выбежала из дома с одной мыслью: «Утоплюсь!».

Не помня себя от охватившего её отчаяния, Саша мчалась вниз по Большому Хамовническому переулку к Москве-реке. Но постепенно бег её стал замедляться (на улице была ужасная грязь).

– Как же это без галош? – вдруг мелькнуло у неё в голове.

Поражённая этой неожиданной мыслью, девочка остановилась. И тут заметила, что прохожие как-то странно смотрят на неё.

– Нет, без галош никак нельзя! – решила Саша и зашагала назад, к дому.

Разрыв. Из всех советских историков самым известным был, пожалуй, академик Евгений Викторович Тарле. Основные его работы у многих были на слуху: «Рабочий класс во Франции в эпоху революции», «Континентальная блокада», «Наполеон», «Крымская война». Но до самого последнего времени мало кто знал о трагическом эпизоде в жизни учёного, чуть не прервавшем блестящую карьеру.

В январе 1930 года Евгений Викторович был арестован по так называемому «Академическому делу». Полтора года он провёл под следствием в ленинградской тюрьме. Затем был сослан в Алма-Ату.

Отношение Тарле к советской власти, формирование которого как гражданина и учёного проходило в дореволюционной России, было резко отрицательным. Весь 1917 год Евгений Викторович регулярно выступал с публикациями против большевиков на страницах газеты «День». После победы Октябрьской революции учёный стал осторожен, но в частной переписке тем не менее довольно однозначно выражал своё настроение.

8 сентября 1918 года Тарле писал из Петрограда: «Здесь становится довольно нестерпимо во всех отношениях». Через месяц – оттуда же: «Напрасно Вы думаете, что у нас уже прекратились интересные опыты нового строительства…»

Конечно, в это нейтральное определение «интересные» учёный вкладывал отрицательный смысл. И в дальнейшем Евгений Викторович широко пользовался языком Эзопа: «Вообще жить здесь более занятно, чем весело».

Адресатом цитируемых писем был друг учёного В. Э. Грабарь, профессор международного права. Их переписка продолжалась почти два десятилетия и неожиданно резко оборвалась. Причиной этого стал… московский трамвай.

В октябре 1932 года Тарле был не только освобождён из ссылки, но и затребован важными инстанциями в столицу. 31 октября вчерашнего зэка привечали на высшем уровне. В тот же день учёный сообщал писательнице Т. Л. Щепкиной-Куперник:

«Милая Татьяна Львовна.

Был только что принят в Кремле. Блестящий, очень тёплый приём. Всё прекрасно. Обещали всё сделать, хотят, чтоб я работал. Сказали:

– Такая силища, как Тарле, должен с нами работать!»

Встреча обрадовала, но и удивила Евгения Викторовича. Но вскоре всё разъяснилось. Оказалось, что власть предержащая решила пересмотреть программы курсов истории. С этой целью был создан учёный совет, в который вошли нарком просвещения РСФСР A. C. Бубнов (председатель), Н. К. Крупская, Г. К. Кржижановский и ещё девять человек.

22 ноября Тарле пригласили на заседание совета. В начале его председатель заявил:

– Нам было дано указание украсить Государственный учёный совет некоторыми первоклассными учёными. Первым из них нами приглашён Евгений Викторович.

Такая резкая смена ситуации, конечно, быстро подняла настроение академика. Захотелось побыстрее увидеться с друзьями. Евгений Викторович заспешил на Зубовский бульвар, 15, к В. Э. Грабарю. И о чудо! На одной из остановок в вагон вошла Мария Евгеньевна, супруга Владимира Эммануиловича. Но вместо радости на лице её промелькнули ужас и растерянность. Однако Мария Евгеньевна быстро овладела собой и затараторила о каких-то неизвестных Тарле лицах. В этой «светской» беседе прошло десять минут. На Крымской площади Мария Евгеньевна вышла, так и не спросив у Евгения Викторовича о годах вынужденной разлуки. И учёный понял, что он вычеркнут из списка друзей Грабаря.

Но ещё долго Тарле ждал возможных объяснений со стороны Владимира Эммануиловича, но их не последовало. До начала сталинской вакханалии оставалось ещё несколько лет, но наиболее осторожные москвичи уже замыкались в хрупкую скорлупу трусливого эгоизма и мнимой безопасности.

Впрочем, для самого Тарле злоключения ещё не окончились. В 1936 году в серии «Жизнь замечательных людей» вышла его книга «Наполеон». Предисловие к ней написал Карл Радек. Работа академика вызвала большой интерес читателей и быстро разошлась.

Критики встретили работу Тарле вполне доброжелательно. Отмечалось, что автор, несомненно, увлечён личностью императора, но не идеализирует его. Книга написана талантливо, все исторические события освещены в ней объективно. По предложению А. Фадеева Евгения Викторовича даже приняли в Союз писателей СССР.

И вдруг разразилась гроза. 10 июня 1937 года в «Правде» и в «Известиях» появились разгромные статьи о работе Тарле. Автором материала в первой из этих газет был Ф. Константинов; во второй, по странному совпадению, против «Наполеона» выступил некий Д. Кутузов. В статьях говорилось о «двурушничестве» и «вредительской деятельности» автора, о том, что такие люди, как Тарле, «сеют контрреволюцию, путём умелой подтасовки фактов и соответствующего их освещения».

«Книга Тарле, – писал Константинов, – яркий образец такой враждебной вылазки». И далее в том же духе. Попутно упоминалось об осуждённых по недавнему процессу Радеке и Н. И. Бухарине (хвалил Тарле). Не забыты были и «японо-немецко-троцкистские вредители», которые, мол, ссылались на опыт Наполеона. И «вот эту-то бандитскую концепцию пытается „обосновать“ Тарле», заключал рецензент «Правды».

В таком же роде писали «Известия». Д. Кутузов распространялся о порочных взглядах Радека, усвоенных автором биографии Наполеона, и об апологии императора французов. Особенно «возмущало» Кутузова, что книга, в которой Тарле преклоняется перед Наполеоном, вышла, когда страна собирается отметить 125-ю годовщину победы русского народа в Отечественной войне 1812 года.

Появление подобных статей в 1937 году означало одно: участь академика решена. Ни у кого не было сомнений, что над деятельностью и жизнью Тарле нависла грозная и неотвратимая опасность.

И вдруг свершилось чудо – 11 июня (в день суда над М. Н. Тухачевским, И. П. Уборевичем и И. Э. Якиром!) в тех же газетах появились опровержения. Короткие редакционные заметки дезавуировали статьи Константинова и Кутузова, напечатание их объявлялось ошибочным, а книга Тарле – самой лучшей и близкой к истинной биографии Наполеона.

Что же случилось буквально за один день? Рассказывали, что Сталин, просматривая прессу, обратил внимание на статьи критиков Тарле. Вождь тотчас связался по телефону с академиком и осведомился:

– Евгений Викторович, Вы сегодняшние газеты читали?

– Нет, Иосиф Виссарионович, ещё не читал, – ответил академик.

– Ну и не читайте! – распорядился вождь и повесил трубку.

Многие читатели, по-видимому, отнесут этот диалог к народному мифотворчеству. Мы не будем настаивать на обратном, а приведём мнение современника событий, историка и ученика Тарле М. Б. Рабиновича. Вот оно: «Рассказывали, что скоропалительное и одновременное появление в двух ведущих газетах статей против „Наполеона“ произошло потому, что неверно были поняты слова Сталина. Прочитав книгу о Наполеоне, которая ему понравилась. Сталин будто бы сказал: „Надо заняться профессором Тарле“, не имея при этом в виду ничего худого. Но в 1937 году „заняться“ понималось однозначно: разгромить, уничтожить. К счастью, конец оказался благополучным».

Это свидетельство подтверждается тем неоспоримым фактом, что вождь действительно «занимался» маститым учёным серьёзно и долго. Тарле, единственному в стране учёному, после реабилитации было возвращено звание академика. Единственный в стране историк, Тарле трижды (1942, 1943, 1946) получал Сталинские премии и трижды награждался орденом Ленина. За все годы советской власти лишь Тарле удостоился выпуска сочинений в 12 томах (они вышли после смерти вождя, но подготовка к их изданию началась при нём). Как говорится, неслабое внимание!

Более того, Сталин даже советовался с академиком. 3 июня 1941 года он принимал его без свидетелей. О чём шёл разговор с учёным, неизвестно. Но догадаться можно.

Тарле был автором капитального исследования «Континентальная блокада». В связи с этим историк А. Н. Осокин сделал следующее предположение: «Если учесть, что в момент этого необычного кремлёвского приёма фашистская Германия уже около двух лет осуществляла новую континентальную блокаду Британских островов, становится понятно, о чём Сталин говорил.

Обстоятельства контактов СССР и Германии на высшем уровне в предвоенный период перекликались с франко-русскими начала XIX века: переговоры Наполеона и Александра тет-а-тет на плоту посреди Немана; Тильзитский и Эрфуртский договоры между двумя странами. По первому из них к Российской империи отошли Финляндия и Бессарабия, а второй должен был десять лет держаться в тайне (чем не пакт „Молотова – Риббентропа“ и договор о дружбе и границе, заключённый в 1939 году, с секретными протоколами, по которым стороны также присоединяли новые территории).

Особое место в сходстве этих ситуаций, разделённых 130 годами, занимала континентальная блокада Англии и подготовка высадки на Британские острова десанта. В „Нашествии Наполеона на Россию“, опубликованном в 1937 году, Тарле утверждал, что невыполнение Россией своих обязательств по участию в этой блокаде стало главной причиной нашествия Наполеоновской армии на Россию. Очень похоже на 1941 год!»

Словом, поговорить вождю с маститым учёным было о чём. И Осокин делает вполне обоснованный вывод: «К сожалению, скорее всего, мы никогда не узнаем, как протекала эта беседа, какие прогнозы Сталин услышал, какие советы получил. Но, видимо, советы оказались разумными, а прогнозы сбылись – ибо Тарле до конца жизни оставался в СССР непререкаемым авторитетом по наполеоновской эпохе: непрерывно издавались не только его научные труды, но и книги для широкого круга читателей, они стали частью исторической пропаганды в тяжёлые годы войны».

Слово. В 1929 году М. А. Булгаков познакомился с С. А. Ермолинским и был тесно связан с ним вторую половину тридцатых годов. Началось их сближение с увлечения лыжными прогулками. Сергей Александрович жил в это время в деревянном доме в Мансуровском переулке, а Михаил Афанасьевич – на Большой Пироговской. Писатель приходил к Ермолинскому; во дворе его дома они надевали лыжи и по Коробейникову переулку спускались на лёд Москвы-реки.

– Остоженка, – вспоминал Ермолинский, – была перекопана, начинали строить первую очередь метро (его строили открытым способом). Через улицу в некоторых местах были перекинуты деревянные мостки. Мы пробирались по ним, обледенелым и скользким, далее катили по переулку, утопавшему в сугробах, и оказывались на реке. Тёплые стоки не мешали окрепнуть ледяному покрову. И по наезженной лыжне, запорошённой ночным снежком, можно было лихо и быстро докатить до самых Воробьёвых гор. На горах этих или по Нескучному саду мы бродили не спеша. Обычно это был будничный день, народу было мало, главным образом детвора.

Лёгкий морозец, чистый воздух и безлюдье располагали к размышлению, обычно говорили о литературе. Впрочем, Сергей Александрович больше внимал своему старшему другу.

– Не могу привыкнуть, а пора бы, – сокрушался Булгаков, – всё время чувствую недоверие к себе, подозрительность, придирку к каждому написанному слову. Наверное, преувеличиваю, ну, да тут нечему удивляться – чехлы на нервах поистрепались. Когда я приехал в Москву, литература наша начиналась с ручейков, крикливых и шумных, и лишь постепенно сливалась в большую реку. Казалось бы, плыть стало просторнее, а ведь нет, не легче. Тут потребовалось особое умение, его у меня не оказалось. Другие умели, а я нет, решительно не умел!

Жизненные принципы писателя и «особое умение» явно диссонировали, и Михаил Афанасьевич говорил по этому поводу:

– Люди выбирают разные пути. Один, спотыкаясь, карабкается по дороге тщеславия, другой ползёт по тропе унизительной лести, иные пробираются по дороге лицемерия и обмана. Иду ли я по одной из этих дорог? Нет! Я иду по крутой дороге рыцарства и презираю земные блага, но не честь!

С позиции воспетого им Дон Кихота Булгаков воспринимал жизнь и относился к литературе. О последней говорил даже жёстче.

– Литература, приспособленная для того, чтобы поспокойнее и побогаче устроить свою жизнь, – самый отвратительный вид делячества. Писатель должен быть стойким, как бы ни было ему трудно. Без этого литературы не существует.

Утренние прогулки в тишине старинного парка способствовали психологической разрядке Булгакова, бодрили его и настраивали на рабочий лад. Ермолинский понимал это и в прения с Михаилом Афанасьевичем не вступал, давая ему возможность высказаться, и искреннее удивлялся тому, как благотворно действует природа на писателя:

– Он не любил общих рассуждений, а вот тихое поскрипывание снега под лыжнёй всегда располагало его к этому.

Булгаков жил литературой и так был уверен в её действенности, что утверждал: «Рукописи не горят». Эта мысль была подхвачена миллионами читателей во всех уголках мира, ибо была понята не впрямую, а через слово, которое сделало нас людьми. Неслучайно одно из древнейших литературных произведений Руси так и называется – «Слово о полку Игореве».

Главная улица

Эта улица протянулась на 1775 метров от Манежной площади до Триумфальной. Пять с половиной десятилетий (по 1990 год) она носила имя М. Горького, а всё остальное время называлась Тверской. Появилась как дорога на Тверь. Археологи относят её возникновение к XI столетию (на глубине полутора метров они обнаружили бревенчатый настил, покрытый толстыми досками, на которых были выбоины от колёс телег).

В конце XV века эта дорога слилась с другой – идущей на Великий Новгород. Выходцы из Твери и Новгорода поставили на древней московской улице свои дворы, лавки и кузницы, образовав слободку. В следующем столетии слободские постройки были вытеснены дворами знати и монастырями. По указу Ивана III с 1504 года улица запиралась на ночь «решётками». У Охотного Ряда «решётка» называлась Житной, у Тверской площади – Золотой.

Такие «решётки» ставились по всем основным улицам города. Этой мерой ограничивались поджоги, грабежи и убийства. При «решётках» дежурили обитатели данной улицы. Ими распоряжались «решёточные приказчики». Последние подчинялись боярину, в ведении которого находилось несколько улиц. Боярин этот назывался «объезжим головой», так как был обязан «денно и нощно» контролировать свой район. Таким головой был, например, думный дворянин И. Н. Берсень-Беклемешев. В топонимике Москвы сохранилось его имя – Берсеневская набережная и Берсеневский переулок.

За современной Пушкинской площадью в конце XVI столетия находился посёлок «воротников» – сторожей при воротах Кремля (позднее Китай-города и Белого города). Напротив этого посёлка располагалась усадьба дьяка М. Г. Мисюры с ветряной мельницей. В усадьбе жили пашенные крестьяне дьяка. В 1573 году они построили церковь Рождества в Палашах. По этой церкви получили название Палашевские переулки. В них жили палачи, основным занятием которых была не казнь преступников, а наказание виновных палками.

В XVII столетии боярские хоромы на улице были преимущественно каменными, но находились они в глубине больших дворов. Перед домами были обширные сады. На улицу эти владения выходили заборами и разными службами, которые придавали ей зигзагообразный характер. Ширина улицы колебалась от восьми с половиной до пятнадцати метров. Её проезжая часть была устлана бревнами. Езда по ним являлась занятием не из приятных. Поэтому Таннеру, одному из участников посольства 1678 года, улица показалась чрезвычайно длинной.

В XVII столетии Тверская уже считалась главной улицей города. По ней проезжали иностранцы в Посольский двор Китай-города, ездили цари. На улице находилось два монастыря – Моисеевский на Манежной площади и Воскресенский (против Брюсова переулка) – и несколько церквей.

До 1730 года улица не освещалась. Это способствовало воровству и бандитизму. Так, Пётр I советовал гостям, прибывшим в Кремль, чтобы поздравить царскую семью с Новым годом, разъезжаться по домам засветло «во избежание какого-либо несчастья, легко могущего произойти в темноте от разбойников».

При Петре I на Тверской появляются великолепные здания, которые выходили своими фасадами на улицу. Первым из них стал дом сибирского воеводы князя М. П. Гагарина – трехэтажный, с балконами и колоннами. Находился он между Камергерским переулком и Тверской площадью. В 1782 году архитектор М. Ф. Казаков построил для графа З. Г. Чернышёва дом-дворец (ныне – здание мэрии). В конце XVIII столетия появилось и большое здание, генерал-поручика A. M. Хераскова (брата поэта), в котором теперь находится Музей современной истории.

Но дворцы вельмож ещё перемежались с ветхими деревянными домами, о которых П. А. Вяземский писал:

Здесь чудо – барские палаты

С гербом, где венчан знатный род.

Вблизи на курьих ножках хаты

И с огурцами огород.

После пожара 1812 года и изгнания французов на Тверской появилось много больших каменных зданий; в них размещались магазины платья, обуви, ювелирных изделий и другие. На воротах и над окнами домов запестрели вывески всевозможных мастеров. Из семи гостиниц города шесть находились на главной улице.

В 1820 году с Тверской в Петербург отправился первый дилижанс – многоместная карета. В 1847 году дилижанс заменила линейка. Через четверть века после этого по улице прошла конка, заменённая вскоре трамваем.

В 1880-х годах на Тверской появился первый в Москве частный «Пушкинский театр» Бренко; здесь был открыт первый синематограф города. С Тверской связаны имена историков Н. М. Карамзина и М. П. Погодина, поэтов A. C. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и А. Мицкевича, писателей – Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого и других замечательных русских людей XIX столетия.

В первые десятилетия следующего века на улице появился ряд достопримечательных зданий: гостиница «Националь», Саввинское подворье, булочная Филиппова, Елисеевский магазин, здание редакции газеты «Русское слово».

Неузнаваемо преобразилась Тверская (тогда улица Горького) после реконструкции Москвы, начавшейся в 1935 году. С этого времени она стала улицей триумфов. По ней на Красную площадь следовали осыпаемые цветами, дождём листовок, серпантина и конфетти всенародные герои: челюскинцы и седовцы, победившие Арктику, Чкалов и Громов, проложившие трансполярный воздушный путь из Москвы в Америку; на парады 7 ноября 1941 года и 25 июля 1945-го по ней промаршировали славные защитники Отечества.

Кардинальному изменению внешнего вида Тверской во многом способствовал и юбилей столицы – 800-летие города, широко отмечавшееся в 1947 году. Тогда на Тверской (Советской) площади был заложен памятник князю Ю. Долгорукову. Открытие его состоялось через семь лет. Это был третий памятник, возводившийся на старинной площади. Поэт Мариенгоф говорил по этому поводу:

– Площадь меняла памятники, как меняет мужей современная женщина. Перед ампирным дворцом сначала стоял белый генерал по фамилии Скобелев; потом олицетворявшая свободу замоскворецкая молодуха в древнеримском одеянии; она была высечена из шершавого серого камня и держала в руке гладкий шар. Теперь на этой площади высится монумент основателю Москвы Юрию Долгорукову. Он крепко оседлал лошадь Васнецова с картины «Три богатыря».

Большие внешние изменения Тверской произошли на рубеже XX–XXI столетий. К сожалению, они исказили привычный облик старой улицы, искусственно притянув её к современным европейским стандартам.

Дилемма. С началом оккупации Москвы французами семья Яковлевых (родителей будущего революционера А. И. Герцена) потеряла свой дом. Оставшись без крова, погорельцы пришли на площадь Страстного монастыря и расположились там со своей многочисленной дворней. Такая многочисленная компания невольно привлекала к себе внимание. Один полупьяный французский солдат подошёл к Ивану Алексеевичу, главе семейства, и снял с него шляпу и сапоги. Вместе со шляпой он стащил с головы несчастного парик.

Сцену раздевания гражданского лица увидел офицер, проходивший через площадь со взводом солдат, и приказал мародёру вернуть взятые вещи. Иван Алексеевич получил назад сапоги и шляпу, а парик так и остался на голове грабителя.

Ночь все провели на площади, а утром мужчин забрали на тушение пожара. Вечером, возвращаясь к семье, Иван Алексеевич встретил у Страстного монастыря эскадрон итальянской конницы и подошёл к его начальнику. Обратившись к нему по-итальянски, он рассказал о своём бедственном положении. Командир эскадрона, услышав родную речь, расчувствовался. В предупреждение диких сцен, случавшихся в эти дни в городе, к Яковлевым был приставлен офицер. Герцен позднее вспоминал, передавая рассказы родителей:

– Услышав, что вся компания второй день ничего не ела, офицер повёл всех в разбитую лавку; цветочный чай и левантский кофе были выброшены на пол вместе с большим количеством фиников, винных ягод, миндаля; люди наши набили себе ими карманы; в десерте недостатка не было. Часовой оказался чрезвычайно полезен: десять раз ватаги солдат придирались к несчастной кучке женщин и людей, расположившихся на кочевье на углу Тверской площади, но тотчас уходили по его приказу.

О том, что случилось на площади, рассказывала Т. П. Пассек, близкая родственница Герцена:

– Только что они там поместились, как услышали военную музыку и увидели Наполеона. Он ехал верхом, окружённый блестящей свитой и войском. Иван Алексеевич, желая воспользоваться этим случаем, вышел на площадь, приблизился к Наполеону и стал просить у него пропуск из Москвы себе и своему семейству. Наполеон спросил его фамилию. Узнавши, что он Яковлев, сказал: «Не родня ли он тому Яковлеву, который был посланником при Вестфальском дворе?» – «Это мой брат», – отвечал Иван Алексеевич. Наполеон сказал, что назначит время, когда ему явиться во дворец.

Москва в море огня, а руководитель оккупационной армии разъезжает по городу и ведёт светские беседы с её обитателями, явно не испытывающими особого расположения к захватчикам! Ситуация невероятная и малоправдоподобная. Неслучайно рассказ Пассек вызвал критические замечания журнала «Русский архив» (1874/4, с. 1055–1069). Но на правдивости рассказа Татьяны Петровны настаивал сводный брат Герцена – Егор Иванович, которому в 1812 году было десять лет и который пережил со всей семьёй Яковлевых перипетии московского пожара. Сам А. И. Герцен, наверняка не раз слышавший эту историю, от изложения её в своих воспоминаниях отказался, оставив потомков перед неразрешимой дилеммой: кому же верить?

«Император повысил голос». После выхода основных сил Великой армии из Москвы в старой столице остался лишь корпус генерала Мортье, герцога Тревизского. Чтобы не затеряться в огромном городе, Мортье стянул все части корпуса в Кремль, оставив небольшие заслоны на его заставах. От обитателей городских окраин это сразу стало известно генерал-лейтенанту Ф. Ф. Винцингероде, командовавшему первым партизанским отрядом.

Отряд этот действовал на Тверской дороге. В него входили драгунский полк и четыре казачьих. Казаки часто наведывались в город небольшими группами. Так было и 10 (22) октября. На этот раз их возглавлял сам командир отряда. Десяток храбрецов дошли до дома генерал-губернатора, но там напоролись на французский патруль и были задержаны.

Так повествуют об этом эпизоде Отечественной войны 1812 года русские источники. Французы рассказывают об этом несколько иначе, А. Коленкур, адъютант Наполеона:

«– Когда наши войска подтянулись к Кремлю, Винцингероде пробрался в город переодетым, дошёл до наших постов и воспылал надеждой либо осуществить манёвр, который принудил бы герцога Тревизского эвакуировать Москву, либо добиться того же результата, отвратив наших солдат от исполнения их долга. Местные жители считали это делом лёгким, так как думали, что наши солдаты недовольны.

Набросив на себя штатское пальто, Винцингероде приходил беседовать с солдатами на наших аванпостах. Его сопровождали несколько местных жителей, тоже говоривших по-французски. Все они, следуя его примеру и его советам и ссылаясь на официальные источники, сообщали солдатам о последних событиях, об испытанных нами неудачах, об ожидающих их лишениях, об опасностях, которым они напрасно подвергаются, о доброте и великодушии императора Александра, о его благосклонном отношении к иностранцам и особенной любви к военным, о бесполезности борьбы, поскольку император Наполеон отступает, и о том, что в их интересах – сложить оружие и спокойно ждать до заключения мира в стране, которая так охотно их приютит.

Суб-лейтенанту 5-го гвардейского вольтижерского полка Лее поведение Винцингероде показалось подозрительным, и он арестовал его. Генерала препроводили в комендатуру, где опознали его. Тогда Винцингероде попытался сыграть роль парламентёра, но это не удалось, и вскоре он предстал перед командующим оставленного в Москве французского корпуса.

Герцог Тревизский отнёсся к нему с уважением, но как к военнопленному. Он не мог признать его оговорку, при помощи которой тот хотел выпутаться из дела, так как Винцингероде явился в Москву тайно, переодетым, чтобы попытаться совратить наших солдат, и не объявлял о своём прибытии сигналами горниста, как то делают парламентёры».

В тот же день французы пленили адъютанта Винцингероде капитана Л. А Нарышкина, который проник в Москву, чтобы выяснить судьбу своего командира. Отмечая добровольную сдачу в плен Нарышкина, Коленкур писал: «Эта чисто сыновняя преданность офицера своему командиру несколько изумила всех».

Пленение генерала не было рядовым событием. Поэтому Винцингероде сразу направили в главную ставку. 27 октября Фердинанд Фёдорович был представлен Наполеону около Вереи. После отступления от Малоярославца император находился в раздражённом состоянии, поэтому говорил с пленным на повышенных тонах.

– Кто вы такой? – закричал он Винцингероде, сжимая свои руки, словно стараясь сдержаться. – Кто вы? Человек без родины! Вы всегда были моим личным врагом! Когда я воевал с австрийцами, я видел вас в их рядах! Австрия сделалась моей союзницей – вы поступили на службу России. Вы были одним из самых ярких виновников настоящей войны. Однако вы родились в Штатах Рейнской Конфедерации; вы – мой подданный. Вы не простой враг, вы – мятежник. Я имею право судить вас! Жандармы, возьмите этого человека.

Жандармы знали, что подобные сцены редко имеют серьезные последствия, а потому не спешили исполнять приказ императора. Винцингероде между тем (по свидетельству Коленкура) «ответил, что он отнюдь не родился в стране, принадлежащей Франции; к тому же не был на родине с детства и уже много лет находится на русской службе из привязанности и признательности к своему благодетелю императору Александру.

Стараясь ослабить справедливые упрёки императора по поводу его действий в Москве, он сказал, что вёл переговоры лишь для того, чтобы избежать ненужного кровопролития и спасти Москву от новых бедствий: так как французы всё равно должны эвакуировать её, то он предлагал сделать это без боя, что соответствует обоюдным интересам.

Император, всё более и более раздражаясь, повысил голос до такой степени, что его мог слышать дежурный конвой:

– Видите ли вы, сударь, эти разорённые деревни, эти сёла в пламени? Кого следует упрекать в этих бедствиях? Человек пятьдесят авантюристов, вроде вас, подстрекаемых Англией, которая выбросила их на континент. Но ответственность за эту войну падает на тех, кто вызвал её. Через шесть месяцев я буду в Петербурге и потребую отчёты во всех этих фанфаронадах!

Затем, обращаясь к адъютанту Винцингероде, сказал:

– Что касается вас, граф Нарышкин, не за что вас упрекать; вы – русский, вы исполняете свой долг. Но каким образом человек, принадлежащий к одной из лучших фамилий России, мог стать адъютантом наёмника-чужестранца? Будьте адъютантом русского генерала; такая служба много почётнее».

Наполеон приказал отправить Винцингероде в Вестфалию и предать его там суду. Но генералу повезло: в Могилёвской губернии он был освобождён партией урядника Дудкина из отряда полковника А. И. Чернышёва 10 (22) ноября. То есть ровно через месяц после досадной встречи на Тверской Винцингероде оказался в Петербурге, где был награждён орденом Св. Александра Невского.

Пушкин на Тверской. Два месяца, проведённых в Москве, Александр Сергеевич жил в гостинице «Европа», которая размещалась в здании начала XVIII столетия. Оно строилось для сибирского губернатора Матвея Гагарина и внешне напоминало венецианский дворец: фасад его украшали арки, открытые террасы, каменные крыльца и галереи. В 1820-е годы здание принадлежало М. Д. Часовникову и находилось на месте современного дома № 6 (в его центральной части).

Вечером в гостинице Пушкин исправил окончание стихотворения «Пророк»:

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

10 сентября поэт был у С. А. Соболевского, о котором говорил:

– Соболевский Сергей Александрович, мой любимейший товарищ, участник во всех моих похождениях. Длинный, длинный, длинноногий, неловкий, готовый сломаться, тощий, как кощей, волосы льняного цвета, глаза светло-голубые, цвету ижорского неба. Нос острый и бесконечный. Короче, я назвал его Ибис. В большом свете дали Соболевскому другое прозвище – Мефистофель.

У Соболевского, а затем у Е. А. Баратынского, П. А. Вяземского и Веневитиновых Александр Сергеевич читал трагедию «Борис Годунов». Друзья поэта и их гости приняли новое творение Пушкина восторженно; Вяземский писал В. А. Жуковскому: «Зрелое и возвышенное произведение. Трагедия ли это или более историческая картина, об этом пока не скажу ни слова: надо вслушаться в неё, вникнуть, чтобы дать удовлетворительное определение, но дело в том, что историческая верность нравов, языка, поэтических красок сохранена в совершенстве. Пушкин развернулся не на шутку, мысли его созрели, душа прояснилась».

Иначе отнеслись к «самовольству» поэта власть предержащие: шеф жандармов А. Х. Бенкендорф потребовал от поэта объяснений по поводу того, как он посмел знакомить публику с произведением, ещё не одобренным царём. Пушкин вынужден был оправдываться:

«Милостивый государь Александр Христофорович.

Так как я действительно читал свою трагедию некоторым особам (конечно, не из ослушания, но только потому, что худо понял высочайшую волю государя), то поставляю за долг препроводить её Вашему превосходительству в том самом виде, как она была мною читана, дабы Вы сами изволили видеть дух, в котором она сочинена. Я не осмелился прежде сего представить её глазам императора, намереваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения».

Соболевский познакомил Александра Сергеевича с поэтом Адамом Мицкевичем. Два изгнанника (Мицкевич отбывал в российских столицах «ссылку») быстро сошлись. Польского страдальца везде привечали, и он «сблизился со многими русскими литераторами», отмечал Вяземский. Мицкевич поразил Пушкина вдохновенными импровизациями. Своё впечатление от них он выразил в повести «Египетские ночи»:

«Импровизатор чувствовал приближение Бога… Он дал знак музыкантам играть… Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнём; он приподнял рукою чёрные свои волосы, отёр платком высокое чело, покрытое каплями пота… и вдруг шагнул вперёд, сложил крестом руки на грудь… музыка умолкла… Импровизация началась.

Чертог сиял. Гремели хором

Певцы при звуке флейт и лир.

Царица голосом и взором

Свой пышный оживляла пир…»

A. C. Пушкин

Мицкевич бывал у Александра Сергеевича в гостинице «Европа», о чём свидетельствует следующая записка Соболевского: «Не забудь же прийти, милый Адам. Я объявил о нашем приходе Пушкину. С ним случится удар, если ты не придёшь».

Мицкевич произвёл на хозяина номера настолько благоприятное впечатление, что он рассказал о своей недавней встрече с императором. «Царь почти извиняется перед Пушкиным в том, что завладел троном: он полагает, что Россия ненавидит его за то, что он отнял корону у великого князя Константина; он оправдывался, поощрял поэта писать, сетовал на его молчание».

Таков был смысл беседы самодержца и поэта в передаче польского изгнанника. Это, конечно, не всё, о чём больше часа говорили Николай I и Пушкин. Полностью содержание речений венценосца знал только один человек – Вяземский. Поэт поведал о них другу в… бане; опасался чужих ушей. Пётр Андреевич не счёл возможным и спустя несколько десятилетий придать гласности услышанное от Александра Сергеевича.

На противоположной стороне Тверской, наискосок от дома № 6, находится здание, которое занимает городское управление – мэрия. Оно было построено в 1784 году по проекту архитектора М. Ф. Казакова и восхищало современников. «Исторический путеводитель» (1831) сообщает: «Дом генерал-губернатора, прекраснейшее здание о четырёх этажах, есть одно из огромнейших по всей Тверской улице».

За два с половиной столетия здание претерпело кардинальные изменения в своём внешнем виде. 235 лет оно служило резиденцией московским главнокомандующим, наиболее известным из них был граф Ф. В. Ростопчин.

Правление Фёдора Васильевича Москвой было кратким (1812–1814), но запомнившимся москвичам, так как совпало с оккупацией города Великой армией Наполеона Бонапарта. Ростопчин много сделал в организации помощи русской армии, а затем в восстановлении послепожарной Москвы, к гибели которой тоже приложил руки (организовал поджоги складов, фуража и продовольствия, что стало одним из источников пожара).

В истории остались Ростопчинские «афишки» – бюллетени, стилизованные под простонародную разговорную речь и рассчитанные на городские низы.

В двадцатых годах XIX столетия князь Д. В. Голицын устраивал в этом здании знаменитые балы и маскарады, на которых бывал Пушкин. Здесь началось одно из сильнейших увлечений поэта – Екатериной Ушаковой. Александр Сергеевич посвятил ей стихотворения «Я вас узнал, о мой оракул», «Когда, бывало, в старину» и «В отдалении от вас». В последнем поэт писал:

В отдалении от вас

С вами буду неразлучен,

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен…

Е. С. Телепнева, наблюдавшая за знаменитым современником, отмечала, «что на балах и гуляньях Пушкин говорил только с Катенькой, а в её отсутствие сидел целый вечер в углу задумавшись, и ничто уже не в силах развлечь его».

На балу у генерал-губернатора Пушкин познакомился и с будущей поэтессой Евдокией Ростопчиной. Вот как рассказывала она позднее о первой встрече со своим кумиром:

Народа волны протекали.

Одни других они сменяли…

Но я не замечала их,

Предавшись лёту грёз своих.

Вдруг всё стеснилось, и с волненьем

Одним стремительным движеньем

Толпа рванулася вперёд…

И мне сказали: «Он идёт!

Он, наш поэт, он, наша слава,

Любимец общий!» Величавый

В своей особе небольшой,

Но смелый, ловкий и живой,

Прошёл он быстро предо мной…

В конце 1829 года в доме генерал-губернатора были поставлены «живые картины», в которых участвовала семнадцатилетняя Наташа Гончарова. Она исполняла роль сестры Дидони, не оставив равнодушным никого из присутствовавших. Вяземский писал Пушкину в Петербург: «А что за картина была у Гончарова!»

За домом генерал-губернатора во времена Пушкина стоял дом А. Д. Олсуфьева (на месте современного дома 15). Дом этот был примечателен тем, что прежний его владелец забыл устроить в нём лестницу. Для исправления допущенной оплошности пришлось пристраивать полукруглый тамбур, который совершенно не соответствовал фасаду здания.

В 1834 году здесь поселился A. A. Перовский, писатель, печатавшийся под псевдонимом Антоний Погорельский. Пушкин был в очень хороших отношениях с Алексеем Алексеевичем. В Петербурге они неоднократно встречались. Не преминул поэт посетить собрата по перу и в Москве. Поводом для визита послужил казус с К. П. Брюлловым.

Художник жил у Перовского в начале 1836 года. Писатель заказал ему портреты сестры, племянника (А. К. Толстого) и свой собственный. Опасаясь, как бы Карл Павлович не увлёкся чем-то другим, Алексей Алексеевич договорился, что Брюллов будет жить у него неотлучно до окончания всей работы. Одновременно хозяин распорядился, чтобы слуги не пускали к художнику никого из его приятелей.

Брюллову нравилось у Перовского. Художник был в восторге от внимания, которое ему оказывали в доме. Написал портрет А. К. Толстого, взялся за портрет самого Перовского. Но тут узнал о своём положении узника. Темпераментный и самолюбивый, художник не стал выяснять отношений, а тут же убежал от коварного обольстителя, оставив у Перовского все свои работы. По их поводу и заглянул Пушкин к Алексею Алексеевичу (предварительно встретившись с их автором).

Поэт был у Перовского дважды. Посмотрел живопись Брюллова и познакомился с будущим писателем А. К. Толстым, которому в то время было восемнадцать лет. По словам Алексея Константиновича, Пушкин одобрил «его первые робкие стихотворные опыты». О казусе с художником Александр Сергеевич писал жене 11 мая: «Был я у Перовского, который показывал мне недоконченные картины Брюллова. Брюллов, бывший у него в плену, от него убежал и с ним поссорился. Перовский показывал мне „Взятие Рима Гензерикхом“ (которое стоит „Последнего дня Помпеи“), приговаривая: заметь, как прекрасно подлец этот нарисовал этого всадника, мошенник такой. Как он умел, эта свинья, выразить свою канальскую, гениальную мысль, мерзавец он, бестия. Как нарисовал он эту группу, пьяница он, мошенник».

Памятник. В самой своей середине Тверская пересекает Пушкинскую площадь, на которой возвышается памятник гениальному поэту. Появился он здесь в 1950 году, а до этого находился в конце Тверского бульвара. Автор памятника – скульптор А. М. Опекушин. Его открытие проходило 6 июня 1880 года, то есть в день рождения поэта. Это была пятница, но по всей России занятия в школах и училищах были отменены. Учащиеся присутствовали на церковных богослужениях в память Пушкина и на литературных утренниках.

Страстная площадь

В Москве главное богослужение проходило в Страстном монастыре. Обедню служил отец Макарий, богослов и историк Церкви. Позднее он произнёс проповедь – Слово о Пушкине:

– Мы чествуем человека – избранника, которого сам Творец отличил и возвысил посреди нас необыкновенными талантами и которому указал особенное призвание в области русской поэзии. Чествуем нашего величайшего поэта, который понял и вполне осознал своё призвание и совершил для русской поэзии столько, сколько не совершил никто. Он поставил её на такую высоту, на которой она никогда не стояла и над которою не поднялась доселе. Он сообщил русскому слову в своих творениях такую естественность, простоту и вместе с тем такую обаятельную художественность, коих мы напрасно стали бы искать у прежних наших писателей. Он создал для русских такой стих, какого до того времени не слыхала Россия, стих в высшей степени гармонический, который поражал, изумлял, восхищал современников и доставлял им невыразимое эстетическое наслаждение и который надолго останется образцом для русских поэтов.

Будучи серьёзным историком, Макарий дал оценку и этой стороне творческой деятельности кудесника русского слова:

– Он отозвался своею чуткою душой на все предания русской старины и русской истории, на все своеобразные проявления русской жизни. Он глубоко проникся русским духом и всё воспринятое им от русского народа, претворив своим гениальным умом, воплотил и передал тому же народу в сладкозвучных песнях своей лиры, которыми и услаждал соотечественников и укреплял в чувстве патриотизма – любви ко всему родному.

Подход к памятнику ограждался канатами; за ними находилось до 100 тысяч москвичей и людей всякого чина, прибывших из других городов России. Непосредственно к памятнику доступ получили представители власти, культурной элиты и дети поэта: сыновья Александр и Григорий, дочери Мария и Наталья.

Александр Александрович был военным, командовал в это время 13-м гусарским Нарвским полком. В дни торжеств он передал в Румянцевский музей рабочие тетради отца и письма его к жене. Григорий Александрович служил в Министерстве внутренних дел. Мария и Наталья Александровны – представительные дамы, высокие, стройные, изящные – были одеты в глубокий траур.

Творческую элиту представляли писатели Тургенев, Достоевский, Островский, Успенский, Писемский, Аксаков, Гончаров, Майков, Григорович, Полонский, Станюкович, Плещеев, Сологуб, историки Ключевский и Забелин, юрист Кони, издатели Сытин и Суворин.

Перед избранной публикой выступил с кратким словом Ф. П. Корнилов, член Комитета по сооружению памятника:

– Гений великого Пушкина есть лучшее, прекраснейшее олицетворение русского народного духа и мысли. Заслуги Пушкина родному слову и права его на признательность потомства сознаны не только Россией, но и всем образованным миром. Ныне, представляя на суд России оконченный сооружением памятник, комитет счастлив, что вверяет охранение этого народного достояния заботливости городского управления древнепрестольной Москвы златоверхой. Да процветает и благоденствует Святая Русь и да множатся русские люди, составляющие славу и гордость своего Отечества.

Затем Корнилов вручил представителю городской власти «Акт передачи памятника Пушкина в ведение Московского городского управления». Под колокольный звон и гимн «Боже, царя храни!», исполнявшийся под оркестр хором певчих, покрывало с памятника было снято. Первый венок к его подножию возложили дети поэта. За этим последовало их возложение от многочисленных делегаций городов и всей России. И только после окончания этой церемонии были сняты канаты ограждения и к памятнику хлынули простые смертные, стоявшие вокруг площади и на прилегающих к ней улицах. О том, что последовало за этим, читаем в 24-м номере журнала «Будильник» за 1880 год:

«Зрелище, показавшееся некоторым верхом безобразия и беспорядка, но которое на взгляд всех здравомыслящих и чувствующих людей явилось, напротив, умилительным и отрадным. Люди бросились к подножию и стали отщипывать и отрывать от венков кто веточку, кто несколько листьев на память. Около десятка венков погибло, но большинство остались нетронутыми народом, который при том не останавливала никакая полицейская команда».

…Мысль о возведении достойного памятника гениальному поэту возникла 30 января 1837 года, то есть буквально на следующий день после кончины Александра Сергеевича. Ходатайствуя перед царём об оказании материальной помощи семье покойного, В. А. Жуковский просил «воздвигнуть трогательный, национальный памятник поэту, за который вся Россия, его потерявшая, будет благодарна великодушному соорудителю. Россия была бы обрадована памятником, достойным её первого поэта».

Потребовалось сорок три года (больше, чем прожил поэт), чтобы воплотить в металле мысль покровителя и учителя юного Пушкина. Поистине, в России запрягают долго.

Старший сын. Как уже упоминалось выше, на открытии памятника присутствовали все дети и внуки Пушкина. И в последующие годы москвичи нередко видели того или иного из них около монумента. Журналист Владимир Покровский вспоминал на склоне лет: «В 1912 году мы с папой ехали из Петербурга на юг и задержались в Москве, было мне тогда тринадцать лет. Бродили мы по знакомым местам. Когда оказались на Тверском бульваре, папа усадил меня на скамью, а сам пошёл куда-то по своим делам. В руках у меня была „Сказка о царе Салтане“. Рядом со мной сел очень старый генерал, спросил, читал ли я сказку. Сказал, что знаю её наизусть.

– Даже пушкинские анекдоты знаю, – похвалился я и начал рассказывать.

Генерал деликатно остановил меня, сказал, что знает их, и тут же спросил:

– Кто ваш папа?

– Профессор астрономии. А ваш?

Генерал скорбно улыбнулся.

– Мой папа… Он умер семьдесят пять лет назад.

Подросток, по-видимому, умел хорошо считать, так как быстро сообразил, что родитель представительного генерала умер три четверти века назад, и с отроческой непосредственностью возразил:

– Если бы ваш папа умер семьдесят пять лет назад, то получилось бы, что он умер одновременно с Александром Сергеевичем Пушкиным.

– Но дело в том, что мой отец – Александр Сергеевич Пушкин, – последовало в ответ».

Собеседником Володи Покровского оказался старший сын гениального поэта Александр, любимый ребёнок в семье. Судьба «рыжего Сашки» беспокоила поэта. Вспоминая монархов, при которых он жил, и свои отношения с ними, Александр Сергеевич писал жене: «Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тёзкой; с моим тёзкой я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибёшь».

Александр Александрович избрал службу на военном поприще: участвовал в Крымской и Русско-турецкой (1877–1878) войнах. В молодости внешне напоминал отца. «У него были, несомненно, пушкинские черты в лице, голубые глаза и несколько выдающаяся нижняя губа», – свидетельствует современник.

A. A. Пушкин

Александр Александрович был женат дважды, от первой жены имел одиннадцать детей, от второй – двух. В связи с открытием памятника отцу и за военные заслуги он получил первый генеральский чин и назначение в свиту императора. Через десять лет стал генерал-лейтенантом.

В 1899 году проходили торжества по случаю столетия со дня рождения A. C. Пушкина, активное участие в них принимал его старший сын. Одна из газет писала о нём: «Наружность сына знаменитого поэта хорошо известна москвичам. Это красивый, седой как лунь, но ещё бодрый, с военной выправкой старец. Симпатичное выразительное лицо его окаймлено окладистою бородкою, и по высокому лбу и тонкому носу с горбинкой и по выражению его голубых глаз нетрудно догадаться, что в молодости Александр Александрович очень походил на своего покойного отца».

В 1908 году A. A. Пушкин получил чин генерала от кавалерии. Производство в высший генеральский чин было приурочено к пятидесятилетию службы его в звании офицера.

Александр Александрович свято хранил рукописи отца – записки, письма, семейные бумаги. Благодаря его заботам до нас дошли многие личные вещи великого поэта. Умер старший сын A. C. Пушкина в возрасте восьмидесяти одного года, за две недели до начала Первой мировой войны.

Мария и Анна. Как-то на балу в доме тульского генерал-губернатора A. A. Тулубьева Л. Н. Толстой увидел женщину удивительной красоты. Золовка писателя вспоминала об этой встрече: «Дверь из передней отворилась, и вошла незнакомая дама в чёрном кружевном платье. Её легкая походка легко несла её довольно полную, но прямую и изящную фигуру. Меня познакомили с ней. Лев Николаевич ещё сидел за столом. Я видела, как он пристально разглядывал её.

– Кто это? – спросил он, подходя ко мне.

– Мадам Гартунг, дочь поэта Пушкина.

– Да-а, – протянул он, – теперь я понимаю… Ты посмотри, какие у неё арабские завитки на затылке. Удивительно породистая».

Мария Александровна произвела настолько сильное впечатление на писателя, что её внешними чертами он наделил главную героиню в романе «Анна Каренина». Наиболее подробно описание её внешности дано в сцене бала: «Анна была в чёрном, низко вырезанном бархатном платье, открывавшем её точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкой крошечной кистью. Всё платье было обшито венецианским гипюром. На голове у неё, в чёрных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на чёрной ленте пояса между белыми кружевами. Причёска её была незаметна. Заметны были только, украшая её, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшихся на затылке и висках. На точёной крепкой шее была нитка жемчуга».

М. А. Гартунг

Как внешний облик старшей дочери Пушкина и героини Толстого, так и их судьбы в основных чертах переплетаются – жизнь Марии Александровны сложилась драматично. Она была замужем за офицером лейб-гвардии конного полка Л. Н. Гартунгом. В 1875 году Леонид Николаевич был назначен заведовать Московским отделением государственного коннозаводства. Супруги поселились в Москве на Поварской, 25а.

Дом этот – творение Доменико Жилярди, созданное на основе старой постройки в первой половине 1820-х годов. Простота и ясность его композиции, контрастное сочетание пластически насыщенного центра и гладких поверхностей боковых стен – всё это присуще жилым домам послепожарной Москвы.

По воле случая дочь Пушкина оказалась в доме, который соседствует с другим старожилом Москвы (№ 27) и в котором не раз бывал её отец. В нём в январе 1829 года Александр Сергеевич читал поэму «Полтава». Свою Полтаву пришлось пережить его дочери на Поварской.

Л. Н. Гартунг имел неосторожность взять на себя обязанности душеприказчика некоего Занфтлебена, бывшего процентщика. Это вызвало обвинение со стороны родственников покойного в краже и подделке Леонидом Николаевичем векселей.

В 1877 году в окружном суде состоялся процесс по этому делу. Присяжные вынесли вердикт: виновен, похитил. Суд удалился для составления приговора. Не дожидаясь его, Гартунг застрелился. При нём нашли заранее заготовленную записку: «Клянусь всемогущим Богом, что ничего в этом деле не похитил и врагов своих прощаю».

Трагическая судьба Леонида Николаевича потрясла всё русское общество. В «Дневнике писателя» за октябрь 1877 года Ф. М. Достоевский посвятил этому событию статью «Самоубийство Гартунга и всегдашний вопрос наш: кто виноват?» Симпатии писателя были на стороне покойного: «Он умер в сознании своей невиновности и в сознании своего джентльменства».

Трагедия, происшедшая в окружном суде, послужила фабулой в драме Л. Н. Толстого «Живой труп». Вспомните сцену, которой заканчивается пьеса.

Итак, гибель Гартунга не оставила равнодушными величайших писателей земли русской! Надо ли говорить о том, как была потрясена Мария Александровна, натура эмоциональная, талантливая пианистка и тонкий знаток литературы.

Дочь гениального поэта оказалась женщиной волевой и жизнестойкой. После смерти первой жены старшего брата Мария Александровна помогала воспитывать его детей. Была попечительницей библиотеки имени А. С. Пушкина, устроенной в 1900 году на Немецкой улице (позднее библиотеку перевели в особняк на Спартаковской, 15).

В последние годы своей жизни Мария Александровна часто приходила к памятнику отцу и подолгу сидела напротив. О чём думала старая женщина, некогда блестящая красавица, увековеченная гениальным пером? Какие строки отца шептали её высохшие губы? Что виделось ей за трагедией будней вымиравшего после революции города?

Скончалась Мария Александровна 7 марта 1919 года, на исходе своего 87-летия, в жесточайшей нужде и полной безвестности.

* * *

В восприятии широких народных масс прямым наследником и восприемником дворянина А. С. Пушкина является крестьянский сын С. А. Есенин, златокудрый Королевич, как называл его В. П. Каверин. Сергей Александрович обожествлял своего кумира:

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с собой.

Блондинистый, почти белесый,

В легендах ставший как туман,

О Александр! Ты был повеса,

Как я сегодня хулиган.

Но эти милые забавы

Не затемнили образ твой,

И в бронзе выкованной славы

Трясёшь ты гордой головой.

А я стою, как пред причастьем,

И говорю в ответ тебе:

Я умер бы сейчас от счастья

Сподобленный такой судьбе.

Но обречённый на гоненье,

Ещё я долго буду петь…

Чтоб и моё степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть.

Это стихотворение было написано, когда отмечалось 125-летие со дня рождения гениального поэта. Тогда Есенин, участвовавший в праздновании, который проходил у памятника Пушкину, читал свои стихи. Многие отметили при этом возвышенное, трепетное восприятие Сергеем Александровичем личности его гениального предшественника и запомнили это. Поэтому в трагический день прощания с поэтом нового времени, заблудшего в тенетах бытия, гроб с его телом трижды обнесли вокруг памятника. Это символическое шествие как бы примиряло усопшего с оставляемым им миром надежд, тревог и разочарований:

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя? Иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льётся с клёнов листьев медь.

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

«Я это хорошо вижу». На рубеже 1911/12 годов В. В. Маяковский был увлечён Евгенией Ланг, занимавшейся в мастерской художника П. И. Келина. Ланг сразу восприняла Владимира Владимировича как гения, но в то, что услышала от него однажды, не поверила:

«Зашёл как-то среди зимы Маяковский за мной в школу Келина. Был очень приятный зимний день, хрустел снежок под ногами, и мы пешком с Тверской-Ямской шли в центр. И переходили мы площадь, кажется, у Страстного монастыря. И Маяковский вдруг остановился, как он любил иногда останавливаться в дороге, сделал широкий жест рукой и совершенно для меня неожиданно сказал:

– А вот здесь когда-нибудь будет стоять мне памятник.

По признанию Ланг, она „одурела совсем“ и ляпнула:

– Володь! Что ты – бредишь?

– Нет. Я это очень хорошо вижу. Вот здесь, на площади, будет стоять мне памятник».

Назвав площадь у Страстного монастыря, то есть сегодняшнюю Пушкинскую, Ланг затем засомневалась: «Теперь всё так перестроено. Может быть, это было на той площади, где памятник стоит. Вот за это я не ручаюсь, но, во всяком случае, на одной из этих двух площадей это было».

В будущем Ланг видела Маяковского великим художником, но в дореволюционной России ни одному художнику памятника не было. На это Владимир Владимирович заявил, что памятник ему поставят не как художнику, а как поэту.

– А ты разве пишешь стихи? – удивилась Ланг.

На утвердительный ответ ухажёра попросила что-нибудь почитать. Маяковский отказался:

– Я их никому ещё не читаю, потому что я не готов, но я буду когда-нибудь большим и известным поэтом, и мне будет стоять памятник.

– Володя, ты ведь очень талантливый художник, – ещё раз удивилась Ланг. – Почему же ты хочешь бросить живопись и стать поэтом?

– У меня как у живописца, – продолжал Маяковский ошарашивать спутницу, – чересчур ограниченная аудитория. Мне нужна мировая аудитория. А художнику что: Третьяковская галерея, в лучшем случае. И то – кто туда ходит? А мне нужно говорить на площадях.

И что удивительно, восемнадцатилетний юноша видел не только исполнение своих амбициозных планов, но предсказал и будущее своей спутницы:

– И памятник этот ты увидишь. Ты из далёких странствий вернёшься в Москву и увидишь памятник, а меня уже в живых не будет.

Действительно, в 1919 году Евгения Ланг уехала из России, училась в Германии, затем жила во Франции. На Родину вернулась через сорок два года, почти к открытию (1958 г.) на площади Маяковского (теперь Триумфальной) памятника своему давнему собеседнику.

Кафе поэтов. Свидетелем его рождения случайно стал известный в последующие годы артист И. В. Ильинский. «Однажды, – рассказывал он, – идя на занятия в студию Комиссаржевского по Настасьинскому переулку, я заметил, что в одном из маленьких низких домов, где помещалась раньше прачечная или какая-то мастерская, копошатся люди. В помещении шёл ремонт».

На следующий день Игорь Владимирович обратил внимание на то, что ремонтом занимались отнюдь не рабочие: два человека расхаживали вдоль стен и наносили на них беспорядочные мазки. Приплюснув нос к оконному стеклу, Ильинский пытался разобраться в хаотичности стенных росписей. «„Маляры“ заметили это, подошли с кистями к окну и начали мне делать какие-то знаки. Один был большого роста, другой, коренастый, – поменьше. О чём они спрашивали меня, я не мог расслышать, но, по-видимому, они спрашивали, нравится ли мне их работа. Я отвечал им соответствующей мимикой, которая выражала моё неясное отношение к их художеству. Коренастый быстро нарисовал кистью на стекле окна круг и на круге – студенческую фуражку. Затем появились точки глаз, приплюснутый нос и линия рта. Он спросил знаками, нравится ли мне мой портрет. Я отвечал утвердительно. Тогда другой нарисовал рядом ещё круг, приделал к нему студенческую фуражку, а в круге поставил вопросительный знак. После этого художники отошли от окна. Я полюбовался моим портретом и пошёл на занятия».

В Настасьинском переулке литературное кафе, получившие название «Динамо», пребывало недолго. Вскоре после Февральской революции его перевели на Тверскую, в дом 18, напротив построенного позднее здания Центрального телеграфа. Кафе занимало первый этаж указанного дома, а на втором находилась Лечебница для душевнобольных. Такое соседство очень нервировало завсегдатаев – футуристов – и радовало их многочисленных противников. О визитёрах кафе поэт А. Мариенгоф писал:

«О посетителях придётся сказать так: комиссарская доха из лошадиного меха, овчинный полушубок, побуревший от фронтовых непогод, чекистская кожаная куртка, интеллигентская шуба с облезлым котиковым воротником-шалью, пальтецо, подбитое ветром…

Курили мужчины, курили женщины. Причём на каждую обыкновенную приходилось примерно две проститутки. Пар валил не только из открывающихся ртов, но и от стаканов с морковным чаем. Температура в зале была ниже нуля, но не настолько ниже, чтобы могла охладить литературные страсти».

В кафе было два помещения: первое – побольше, с эстрадой, второе – поменьше. В последнее вела лестница в три-четыре ступени с зеркалами по сторонам её; оно было доступно только именитым гостям.

Общий зал «украшали» брюки поэта В. В. Каменского, распластанные на центральной стене, многочисленные рисунки и стихи, цитаты из Блока, Белого, Брюсова и имажинистов. Под брюками были выведены следующие строки:

Будем помнить Стеньку,

Мы от Стеньки. Стеньки кость,

И пока горяч кистень, куй,

Чтоб звенела молодость.

Была на стене и красная лодка, под ней крупными буквами – строки Есенина:

Вёслами отрубленных рук

Вы гребётесь в страну грядущего.

Словом, поэты, в основном молодые, изощрялись, пользуясь тем, что в первые годы советской власти особого пригляда за ними не было.

Первая послереволюционная зима. В начале ноября в Москву вернулся В. В. Маяковский, который сразу выступил в поддержку советской власти, большевиков. Он почти не сходил с эстрады «Кафе поэтов»: произносил зажигательные речи, читал стихи, во весь голос распевал (на мотив «ухаря-купца») частушку:

Ешь ананасы,

рябчиков жуй

День твой последний

приходит, буржуй.

Состав посетителей кафе заметно изменился – его стали посещать большевики, появилось много никому не известных поэтов, которых Маяковский призывал служить революции:

– Чёрт возьми, поэты пошли косяком, руном, как вобла ходит. А где же осётры? Белуги? Киты? Рабочая революция требует осетров! Надо давать громадные вещи и с такой хваткой, чтобы буржуев и генералов брало за горло. Истинная поэзия обязана служить делу пролетарской революции.

Признавая красоту и пластичность стихов Игоря Северянина и Сергея Есенина, Маяковский отметал их творения как не служащие делу борьбы за построение новой жизни.

– Есенинские «берёзки» хоть и хороши, – говорил поэт, – но с ними на белых бандитов не пойдёшь. С изящными изделиями Северянина тоже в бой не сунешься. А между тем большинство выступающих здесь новеньких поэтов подражают с лёгкостью балерины Северянину и Есенину. И получается альбомная забава, а ничуть не поэзия общественного значения.

Обладая острейшей памятью на стихи, Маяковский приводил примеры из услышанного в кафе:

Мимо ходят «котики»,

Смотрят мне на ботики.

Я стыжусь немножко

Ведь дальше идёт ножка.

Автор этого опуса – милая, славная девушка – оказалась в это время в кафе и попеняла Владимиру Владимировичу:

– Не всем же быть Маяковскими!

– А почему же не всем? – улыбнулся поэт.

– Это трудно, и мне не очень понятно, что такое происходит – какая история…

– Какая? Не знаете? – удивился Маяковский и посоветовал: – Вы сидите рядом с большевиками. Это замечательные соседи. Пожалуйста, познакомьтесь, побеседуйте. Они объяснят вам всё с большим удовольствием.

Поэт не только защищал и пропагандировал новый строй, но и растил его адептов:

Будущее не придёт само,

Если не примем мер.

За жабры его, – комсомол!

За хвост его, – пионер!

Афиша. Москва утопала в сугробах. Никто не подметал тротуаров, не чистил улиц. Громадный город, кипучий и деятельный, с недавно утвердившейся новой властью, рассылавший по всей стране свои декреты, казался вымершим. От обильной россыпи магазинов, ресторанов, трактиров и лавочек остались случайные крохи. Одной из них было Кафе поэтов на Тверской. Неудивительно, что в него стекалась весьма разношёрстная публика. В романе-воспоминаниях «Богема» имажиниста Рюрика Ивнева есть такие строки:

– Какое же это кафе? Какой-то притон – проститутки, тёмные личности, нерасстрелянные спекулянты…

Да, были и такие посетители, ибо давали основной доход, на который содержалось это заведение. Но в кафе всё же преобладал дух высоких страстей и устремлений:

Когда пред часом сердце наго

В кровавой смуте бытия

Прими свой трудный миг как благо,

Вечерняя душа моя!

Пусть в частых пытках поникая,

Сиротствует и плачет грудь,

Но служит Тайне боль людская

И путь тревоги – Божий путь.…

И лишь творя свой долг средь тени,

Мы жизнью возвеличим мир

И вознесём его ступени

В ту высь, где вечен звёздный мир.…

И вещий трепет жизни новой,

Скорбя, лишь тот взрастит в пыли,

Кто возлюбил венец терновый

И весь отрёкся от земли…

Юргис Балтрушайтис

Частыми посетителями кафе были С. Есенин, А. Кусиков, В. Шершеневич и А. Мариенгоф. Последний – высокий, красивый, выхоленный – с явным пренебрежением относился к заведению «Общества поэтов». Характерен в этом плане разговор с Рюриком Ивневым, который проходил на Тверской после их выхода из кафе.

– Сколько вокруг всякой мрази, – говорил Мариенгоф, глядя вперёд и пронзая пространство своими ставшими вдруг грустными глазами. – И только подумать, что для них мы творим и сжигаем себя в огне творчества! Я смотрел на лица, заполняющие кафе, они повсюду, где собираются поэты, художники и артисты; здесь только рельефнее выступают лавочники, мясники, спекулянты, чинуши. Среди них отдельными изюминками в тесте попадаются и настоящие люди. Их мало, очень мало, и всё-таки, как ни больно в этом сознаться, мы пишем главным образом для них и для них атакуем форпосты славы. Хорошую книгу стихов не пропустит ни один знаток поэзии, но славу делают не знатоки, а толпа, которая ни черта не понимает в искусстве. Какая подлость сидит в наших душах, и мы, зная цену её похвалам, добиваемся её одобрения.

– Никогда не думал о толпе, – небрежно ответил Ивнев.

– Не лги, Рюрик, – тихо, но твёрдо сказал Мариенгоф, – не лги хотя бы самому себе – это глупо, но… когда я вижу своё имя в газете, готов просверлить глазами бумагу, бываю почти счастлив. Хорошо это или плохо, глупо это или умно, но это так.

Ивнев молчал, зная, что люди часто раскаиваются за минуты откровения.

Большими хлопьями падал снег. Холодные стёкла пустых витрин тускло поблескивали сквозь деревянные доски, похожие на скрещенные руки. На стенах домов были расклеены афиши; одна из них привлекла внимание Ивнева, и он спросил своего попутчика:

– Ты давал согласие на выступление?

– Какое выступление?

– Взгляни на афишу.

– Что такое? – воскликнул Мариенгоф и прочитал вслух: «В воскресенье, 5 февраля, в Большом зале Политехнического музея состоится состязание поэтов». Какая ерунда! Кто это выдумал? Несколько десятков выступающих, среди них – моя фамилия. И твоя тоже! Меня никто не предупреждал, я не получал никаких приглашений, тебя тоже не предупреждали: какая наглость! Я ни за что не выступлю и буду протестовать через газеты против такого бесцеремонного обращения с моим именем.

Выпалив всё это, Мариенгоф сразу успокоился и решил: никаких писем в редакции, надо отомстить организаторам состязания поэтов прямо на вечере. Эта мысль так развеселила приятелей, что у Ивнева тут же сложилось стихотворение, которое он поспешил запечатлеть на бумаге:

Странен мир, исполненный блаженства.

Странно всё: моря его и твердь.

И за миг земного совершенства

Мы идём на пытки и на смерть.

Знал, что любовь недостижима,

Мы стремимся, будто к солнцу, к ней.

И когда она проходит мимо,

Всё мы видим глубже и ясней.

Мариенгоф попросил зачитать так внезапно родившиеся строки. Ивнев прочитал.

– Сейчас так не пишут, – укорил его приятель.

– А как?

– Слушай:

Заколите всех телят

Аппетиты утолят.

Изрубите дерева

На горючие дрова.

Иссушите речек воды

Под рукой и вдалеке,

Требушите неба своды

В разъярённом гопаке.

Загасите все огни

Ясным радостям сродни,

Потрошите неба своды,

Озверевшие народы.

– Когда это ты написал? – удивился Ивнев.

– Это не я, это Давид Бурлюк.

На Страстной площади поэты пожали друг другу руки и разошлись.

…Это была странная дружба. Насмешник и острослов, Мариенгоф был ещё и крайне ревнив к успехам других. Об этой стороне его характера Ивнев писал: «Несмотря на искреннее желание, чтобы мои литературные дела шли хорошо, он, когда я рассказывал о какой-либо особенной удаче, никогда не выражал своей радости, потому что где всё идёт гладко, там нет материала для острот».

И все знали, что ради красного словца Мариенгоф не пожалеет и отца родного.

1919 год. Это было страшное время для страны. В одной Москве свирепствовали три эпидемии – холеры, испанки и сыпного тифа. По городу расклеивали плакаты, на которых изображалась громадная коричневая вошь, перечёркнутая словами Ленина: «Вошь или социализм?» А в Кафе поэтов изощрялись в стихоплётстве и подсиживали друг друга. Каверин вспоминал, например, о выступлении поэта С-ва:

«Этот смельчак стоял на эстраде и читал свои стихи. Его не слушали: стихи были плохие. Он оборвал на полуслове и вдруг в длинной, запутанной фразе, которую он старательно выговаривал, заранее пугаясь того, что он скажет, он обвинил Есенина в плагиате… у Рильке. Это было, разумеется, вздором, который мгновенно потонул бы в насмешках, посыпавшихся со всех сторон, если бы на лесенке не появился Есенин.

Он был в цилиндре, с накрашенными губами, это не только не шло ему, но выглядело ненужным и жалким. У него было доброе юношеское лицо, не потерявшее спокойной доброты и внимания, когда он слушал высокий, возбуждённый голос, старавшийся перекричать зал.

Видно было, что он удивился, но не очень, и, спустившись на ступеньку, послушал ещё, кажется желая удостовериться в том, что С-в действительно обвиняет его в плагиате. Потом быстро, как мальчик, сбежал вниз, вскочил на эстраду и ловко ударил его по щекам, сперва слева направо, потом справа налево. Все закричали сразу. С-в отпрыгнул, как кузнечик – это было смешно – и закричал, размахивая руками.

В кафе послышался звон разбитой посуды. Это ничевоки ринулись в зал, ещё не зная, кого бить, но уже засучивая на ходу рукава. Всё смешалось, зашаталось, дрогнуло. Есенин стоял раздумывая. У него был сконфуженный вид. Он снова двинулся было к С-ву, кажется, собираясь объяснить, за что он его ударил, но тот снова отпрыгнул. С недоумением махнув рукой, Есенин спустился с эстрады».

* * *

Кафе принадлежало Союзу московских писателей, и как-то в нём остался на ночь А. Б. Мариенгоф. Разбудило его весёлое весеннее солнышко. Анатолий Борисович протёр глаза и протянул руку за часами, которые клал на стул. Их не было. Пошарил под диваном, заглянул под стул и изголовье. Часы исчезли.

Вспомнил про бумажник, в котором были деньги обедов на пять, сумма для него значительная. Бумажник тоже пропал. Выругался:

– Вот сволочи!

Потянулся за брюками – нет брюк! Нагнулся за ботинками – и ботинок нет. Так постепенно Мариенгоф обнаруживал одну за другой пропажи: часы, бумажник, ботинки, брюки, пиджак, панталоны, галстук, носки. Подивился поэт такой очерёдности и стал ждать, кто первый придёт под благодетельный кров так подведшего его Пегаса, покровителя поэтов, окрыляющих их вдохновением и славой.

Знакомство. В начале сентября 1918 года из Пензы в Москву перебрался молодой поэт Анатолий Мариенгоф. Первые недели пребывания в столице жил во Втором доме Советов (гостиница «Метрополь») и был преисполнен необычайной гордостью – повезло. Ещё бы, при входе в здание – матрос с винтовкой, в вестибюле за столиком – красноармеец с браунингом выдаёт пропуск: отбирают его уже два красноармейца. Вечером воздушное существо в белом кружевном фартучке принесло чай. И всё это благодаря двоюродному брату Борису.

Около двенадцати ночи в номер вбежал маленький быстрый человек со светлыми глазами, светлыми волосами и короткой бородкой клинышком. Глаза его весело прыгали и остановились на стопке книг, лежавших на углу стола. На обложке верхней было оттиснуто «Исход» и изображён некто звероподобный, уносящий в призрачную даль распустившуюся розу. Незнакомец раскрыл книгу и прочёл:

«Милая,

Нежности ты моей

Побудь сегодня козлом отпущения».

Трёхстишие принадлежало Мариенгорфу и именовалось им поэмой, которая, по его мнению, превосходила своей правдивостью и художественной силой все образы любви, созданные мировой литературой. Негодованию молодого поэта не было предела, когда незваный гость разразился смехом, громким и непристойным, воскликнув к тому же:

– Это замечательно! Я ещё никогда в жизни не читал подобной ерунды.

На это признание Борис ткнул пальцем в сторону брата:

– А вот и автор.

Незнакомец дружески протянул поэту руку. Когда он ушёл, унося с собой первый альманах имажинистов, Анатолий, дрожа от гнева, спросил брата:

– Кто этот идиот?

– Бухарин! – коротко ответил Борис.

К удивлению Мариенгофа, в тот памятный вечер решилась его судьба: он стал литературным секретарём издательства Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов. Издательство размещалось в здании на углу Тверской и Моховой улиц. Из окна Анатолий наблюдал за жизнью первой из них: «По улице ровными каменными рядами шли латыши. Казалось, что шинели их сшиты не из серого солдатского сукна, а из стали. Впереди несли стяг, на котором было написано: „Мы требуем массового террора“». Неожиданно кто-то легонько тронул ответственного работника за плечо:

– Скажите, товарищ, могу я пройти к заведующему издательством Константину Степановичу Еремееву?

У стола стоял паренёк в светлой синей поддёвке, под ней – шёлковая рубашка. Волнистые светлые волосы с золотым отливом. Большой завиток падал на лоб и придавал незнакомцу нечто провинциальное. Но голубые глаза, по едкому замечанию Мариенгофа, делали лицо умнее и завитка, и синей поддёвочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шёлковой рубашки.

– Скажите товарищу Еремееву, – продолжал обладатель хороших глаз, – что его спрашивает Есенин.

С. Есенин

Молодые поэты быстро сдружились. По заверениям Мариенгофа, Сергей каждый день приходил к нему в издательство. На стол, заваленный рукописями, он клал свёрток (тюречок) с… солёными огурцами. На стол бежали струйки рассола, которые фиолетовыми пятнами расползались по рукописям. Есенин поучал младшего собрата по перу:

– С бухты-барахты не след идти в русскую литературу. Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботинках и с пробором волос к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брюках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри – Белый. Волос уже седой, и лысина величиной с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А ещё очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят…

Шутом Мариенгоф не хотел быть и решительно возражал. Сергей смеялся на резоны приятеля и переводил разговор на себя:

– Тут, брат, дело надо вести хитро. Пусть каждый считает: я его в русскую литературу ввёл. Им приятно, а мне наплевать. Городецкий ввёл? Ввёл. Клюев ввёл? Ввёл. Соллогуб с Чеботаревской ввели? Ввели. Одним словом, и Мережковский с Гиппиусихой, и Блок, и Рюрик Ивнев…

Благодарности к своим ранним покровителям Есенин не испытывал. Приятель удивлялся, а Сергей выдавал сокровенное, спрятанное от чужих глаз:

– Таскали меня недели три по салонам – похабные частушки распевать под тальянку. Для виду сперва стишки попросят. Прочту два-три – в кулак прячут позевотину, а вот похабщину хоть всю ночь зажаривай… Ух, уж и ненавижу я всех этих Соллогубов с Гиппиусихами!

Уже зная, что его новый друг склонен всё преувеличивать, Мариенгоф уточнял: так уж и всех? И Есенин вносил коррективы в свои откровения:

– Рюрик Ивнев… к нему я первому из поэтов подошёл. Скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я ещё стишка в двенадцать строчек прочесть, а уже он тоненьким таким голосочком: «Ах, как замечательно! Ах, как гениально!», – и, ухватив меня под руку, поволок от знаменитости к знаменитости, свои «ахи» расточая тоненьким голоском. Сам же я – скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы краснею, как девушка, и в глаза никому не гляжу. Потеха!

Хорошо отзывался Есенин о А. Блоке, отдавал должное Н. Клюеву и другим. Словом, неблагодарным не был, хотя временами его, что называется, заносило. И это дало Мариенгофу повод написать в «Романе без вранья»: «Есенин никого не любил, и все любили Есенина». Выражаясь осторожно, спорное заключение.

Мандат. Этому эпизоду своей жизни поэт А. Б. Мариенгоф предпослал следующие строки: «Силы такой не найти, которая б вытрясла из нас, россиян, губительную склонность к искусствам: ни тифозная вошь, ни уездные кисельные грязи по щиколотку, ни бессортирье, ни война, ни революция, ни пустое брюхо».

Итак, поздней ночью осени 1918 года возвращался Анатолий Борисович в родные пенаты. Только собирался свернуть в Козицкий переулок, как услышал крик:

– Иностранец, стой!

На «иностранце» были хорошее (деллосовское) пальто и цилиндр. Это ввело в заблуждение небольшую компанию (человек пять), разом отделившуюся от стены Елисеевского магазина.

– Гражданин иностранец, ваше удостоверение личности, – потребовал один из них.

– По какому, товарищи, праву вы требуете у меня документ? – возмутился Мариенгоф. – Ваш мандат.

– Мандат?

Парень в студенческой фуражке помахал перед лицом поэта револьвером.

– Вот вам, гражданин, и мандат!

Мариенгоф с надеждой оглянулся вокруг. По расковыренной мостовой ковылял на кляче извозчик. Увидев подозрительную группу, стал нахлёстывать своего буцефала, и тот стреканул карьером. У кафе «Лира» дремал сторож, который тоже не замедлил убраться в переулок. Дело принимало нежелательный оборот.

– Может быть, от меня требуется не удостоверение личности, а пальто? – выдавил из себя задержанный.

– Слава тебе, господи… догадался!

Вожак встал позади поэта и, как хороший швейцар, стал помогать ему раздеваться. Мариенгоф пытался шутить, но было совсем невесело. Пальто он только-только приобрёл: хороший фасон и добротный английский драп. Расставаться с ним не хотелось. И тут произошло нечто непостижимое: один из грабителей, вглядевшись в расстроенное лицо Анатолия Борисовича, спросил:

– А как, гражданин, будет ваша фамилия?

– Мариенгоф.

– Анатолий Мариенгоф?

Поэт подтвердил догадку вопрошавшего, а тот уточнил:

– Автор «Магдалины»?

Это было потрясение – его узнали в ночной темноте улицы! Мало того – значит, его знали, читали или слышали его стихи. К тому же это была не избранная публика московских ресторанов и кафе, а откровенные бандиты. И хотя Мариенгоф был не на сцене Политехнического музея перед бушующей аудиторией, неистовствующей в одобрении или осуждении, он был потрясён, о чём писал позднее:

«В этот счастливый и волшебный момент моей жизни я не только готов был отдать им деллосовское пальто, но и добровольно приложить брюки, лаковые ботинки, шёлковые носки и носовой платок. Пусть дождь! Пусть не совсем принято возвращаться домой в подштанниках! Пусть нарушено равновесие нашего бюджета! пусть! тысяча раз пусть! – но зато какая сложная лакомая и обильная жратва для честолюбия – этого прожорливого Фальстафа, которого мы носим в своей душе!»

Рыцари подворотен не только не тронули заинтересовавшее их пальто, но ещё проводили Мариенгофа до дома и извинились за «недоразумение». Прощаясь, все горячо жали поэту руку, а он приглашал их в кафе «Стойло Пегаса» послушать его новые вещи.

И пришли ведь! Поистине, «силы такой не найти, которая б вытрясла из нас, россиян, губительную склонность к искусствам».

Русский «фашист». В холодный ноябрьский день 1924 года по тротуару медленно шёл молодой мужчина в старом, видавшем виды пальто. Задумавшись, он не замечал, что со всех сторон его окружали крепкие, хорошо одетые парни. Некоторое время они молча шли рядом, не спуская глаз со старшего в ожидании условного сигнала.

Но вот на пути не вовремя задумавшегося мужчины встал очкарик в кожанке.

– Стой! Не двигаться! Ты арестован! – на одном дыхании выпалил он.

Мужчина от неожиданности дёрнулся, словно налетев на препятствие. Перед ним маячило ястребиное лицо чекиста.

– Кто такой? Покажи ордер, – приходя в себя, потребовал арестуемый.

В ответ его грубо схватили, заломили за спину руку. Редкие прохожие бросились прочь от места происшествия. Подкатил автомобиль. Мужчину споро затолкали в него, машина с места рванула вперёд, к центру.

Так на главной улице города был арестован поэт А. Ганин, приятель С. Есенина. 13 ноября, через полторы недели после ареста, на Лубянке было начато дело «Ордена русских фашистов». Такое название чекисты дали группе из четырнадцати человек, которую возглавлял Ганин. Группа состояла из никому неведомых маленьких людей – начинающих поэтов и мелких служащих, объединённых идеей борьбы с коммунистическим режимом. В ней не было ни одного крупного писателя, философа или политического деятеля. Тем не менее вчерашние крестьяне сумели создать великий документ русского народного сопротивления – манифест «Мир и свободный труд – народам», который гласил: «При существующей государственной системе России, Россия – это могущественное государство, обладающее неизбывными естественными богатствами и творческими силами народа, – вот уже несколько лет находится в состоянии смертельной агонии.

Ясный дух русского народа предательски умерщвлен. Святыни его растоптаны, богатства его разграблены. Всякий, кто не потерял еще голову и сохранил человеческую совесть, с ужасом ведет счет великим бедствиям и страданиям народа в целом.

Каждый, кто бы ни был, ясно начинает осознавать, что так больше нельзя. Каждый мельчайший факт повседневной жизни красноречивее всяких воззваний. Всех и каждого он убеждает в том, что если не предпринять какие-то меры, то России как государству грозит окончательная смерть, а русскому народу неслыханная нищета, экономическое рабство и вырождение». По оценке Станислава и Сергея Куняевых, авторов монографии «Сергей Есенин», этот документ «написан с таким выходом в грядущее, что мысли и страсти, изложенные в нём, кажутся выплеснутыми сегодня, в наше смутное время».

Судьба народных протестантов была трагична: семерых расстреляли, семеро пошли на Соловки, вернулись оттуда двое.

Дом № 6. Это огромнейшее здание, протянувшееся между Камергерским и Столешниковым переулками. Кроме монументальности других архитектурных достоинств у него нет; поэтому в путеводителях по городу отмечают обычно не его, а здание Саввинского подворья. Последнее было построено в 1905–1907 годах в неорусском стиле по проекту архитектора И. С. Кузнецова. Через три десятилетия его передвинули с Тверской вглубь квартала.

До Октябрьской революции в здании Саввинского подворья располагалось акционерное общество «Ханжонков и Ко».

Александр Алексеевич Ханжонков был основателем первого российского предприятия по производству фильмов. В 1913 году Ханжонков открыл на Триумфальной площади первый электротеатр; была показана двухчасовая программа снятых фирмой картин.

Но вернёмся к нашему гиганту. В путеводителях отмечается, что в доме 6 жил художник П. В. Васильев. Мы хотим упомянуть более знаковую фигуру… И. В. Сталина. Его недолгое пребывание в доме 6 связано с одним из его обитателей – С. И. Кавтарадзе.

В молодости Сергей Иванович был профессиональным революционером. Тогда-то судьба свела его с И. Джугашвили (Кобой). Иосиф предложил Кавтарадзе тоже взять псевдоним и именоваться Тóго. Сергей Иванович возражал: «Тóго – фамилия японского адмирала, то есть империалиста, и члену революционной партии такое прикрытие не к лицу, надо найти другую кличку».

– Нет, Серёжа, – убеждал его Иосиф, – у тебя глаза раскосые, как у японца. Тóго – это как раз то, что нужно.

Так по воле Сталина Кавтарадзе стал Тóго, по его же воле отсидел в заключении все 30-е годы. Снисхождения и милости у бывшего товарища не просил. Правда, за него много хлопотали супруга, Софья Абрамовна, бывшая княгиня, и дочь Майка. Свои трогательные письма к вождю она неизменно подписывала: «Пионерка Майя Кавтарадзе».

Трудно сказать, что подействовало на «отца народов», но после десятилетней отсидки Сергея Ивановича освободили. В доме 6 по улице Горького он получил две небольшие комнаты и был назначен директором издательства. Вскоре в этом издательстве (по рекомендации сверху) вышла книга Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре» в переводе Шалвы Нуцубидзе.

Жизнь налаживалась. Но недолго музыка играла. Как-то ближе к ночи во двор дома въехала чёрная машина, и в коммуналку Кавтарадзе явился человек с петлицами спецслужбы. Под причитания Софьи Абрамовны Сергея Ивановича увели, ничего не объясняя и не отвечая на его вопросы.

К счастью, мучиться неизвестностью долго не пришлось: машина въехала в Кремль, и буквально через пять минут Кавтарадзе был в кабинете Сталина. Вождь читал какие-то бумаги и вроде бы не заметил явления бывшего друга. Сергей Иванович вытянулся по-военному и кашлянул. Сталин поднял голову.

– Здравствуйте Иосиф Виссарионович, – поспешил поприветствовать вождя Кавтарадзе.

Бывший Коба неторопливо подошёл к Кавтарадзе и, посмотрев на него с печальной укоризной, сказал:

– Серёжа, ты что, с ума сошёл, что ли? Какой я тебе Иосиф Виссарионович? Ну, гамарджоба, Тóго.

На грузинское приветствие гость ответил по-грузински. Тут же был накрыт стол. Появились грузинские вино и водка. Поговорили о жизни и о работе Кавтарадзе. Сталин расспрашивал о делах издательства и одобрил публикацию перевода «Витязя в тигровой шкуре»:

– Молодец Шалва, хорошо перевёл Руставели. Слушай, Серёжа, давай его сейчас сюда вызовем.

Через час обалдевший от неожиданности Шалва Нуцубидзе был в кабинете Сталина. Пили за Грузию, за грузинскую поэзию, за Шота Руставели, за каждого из присутствующих. Шалва захмелел и уснул прямо за столом. Пришлось укладывать его на кожаный диван. За окном занимался рассвет.

– Серёжа, ты не хочешь пригласить меня к себе в дом? – неожиданно спросил Сталин.

Сталина пригласить в коммунальную квартиру! Кавтарадзе был в полной растерянности.

– Ну так как, Серёжа? – повторился вождь (а этого он не любил делать).

– Что ты, Иосиф, конечно, конечно, – заспешил Кавтарадзе с ответом. – Но ведь я живу в коммуналке и как смогу принять там дорогого гостя?

– Так ты не зовёшь меня, Серёжа, – с грустью ответил Сталин, и в глазах его появились искорки, не предвещавшие ничего хорошего. С перепугу Сергей Иванович решился:

– Я прошу тебя быть моим гостем, когда ты захочешь!

– Сейчас.

Приехали быстро. Двор дома 6 жил обычной утренней жизнью. Загружали продуктами гастроном, перетаскивали какие-то ящики в ресторан «Арагви», дворники занимались уборкой огромной территории. Когда увидели вождя, вылезавшего из машины, все как будто застыли, оцепенели. Полусонный лифтёр ворчал:

– Ходють тут с утра пораньше, не спится им.

Сергей Иванович одёрнул его:

– Протри глаза, служивый!

Опомнившись и ополоумев, лифтёр лихо отдал честь:

– Здравия желаю, товарищ Великий вождь, товарищ Сталин!

Дверь квартиры открыла сонная соседка. Тупо посмотрев на гостей, не поздоровавшись и не сказав ни слова, ушла в свою комнату. А на следующий день рассказывала во дворе:

– Этот грузин Кавтарадзе совсем с ума сошёл: приходит ночью пьяный, а перед собой держит портрет Сталина.

Софья Абрамовна спала, утомлённая переживаниями. Сергей Иванович разбудил её, и втроём сели за стол. Хозяйке недолго пришлось извиняться за его скудность. Через полчаса охранники принесли горячие шашлыки, лобио, сациви и прочую снедь, спешно приготовленную в ресторане «Арагви». Кавтарадзе, как хозяин, исполнял роль тамады. Первый тост был за гостя. Выпили. Поцеловались. Переломили хлеб.

Второй тост – за хозяйку. Сталин говорил о жёнах, которые умеют делить с мужьями их нелёгкую жизнь и хранить им верность при любых обстоятельствах. Потом обнял Софью Абрамовну за плечи и пожалел её:

– Намучилась, бедненькая.

Ещё выпили. За Сталина, за Грузию, за молодость. Грустили. Смеялись. Проснулась Майка. Её усадили за стол и выпили за неё.

– Это ты и есть, «пионерка Майя Кавтарадзе»? – спросил Сталин.

…Через день семья Кавтарадзе переехала в стометровую квартиру на Котельнической набережной. Сам он вскоре стал заместителем министра иностранных дел В. М. Молотова. Поведал свою нелёгкую историю Сергей Иванович артистам московского театра «Современник», когда они были на гастролях в Тбилиси. А записал её для потомков М. М. Козаков.

«И то и другое было». В ноябре 1945 года, только-только отпраздновавшая две победы (над фашистской Германией и милитаристской Японией), страна отмечала 25-летие взятия Перекопа и окончание Гражданской войны. В эти дни у одного из киосков улицы Горького встретились бывшие сокурсники Московского института истории философии и литературы (МИФЛИ) и будущие историки Ю. А. Поляков и М. А. Геллер. Михаил Яковлевич был поглощён изучением прессы, освещавшей юбилейное событие; поэтому полной неожиданностью стало для него восклицание друга и будущего академика:

– Бог мой. Всего двадцать пять лет! А Перекоп для нас кажется хронологически удалённым чуть ли не как Шипка или даже Бородино.

– Ничего удивительного, – последовало в ответ. – И то и другое было до нашего рождения. Понимаешь, до нас! Тут считать надо по-особому. А нынешняя битва под Москвой и через пятьдесят лет будет стоять с нами рядышком. Она была при нас.

Студентом Геллер был рассудительным, но несколько торопливым в своих выводах. Юрий Александрович помнил его категорическое заявление осенью 1941 года:

– Надо ехать. В Средней Азии или на Урале мы можем сделать что-нибудь полезное. А здесь немцы попросту раздавят всех танками или превратят Москву в гетто. Точнее, в два гетто. Для русских – надолго, для евреев – навсегда.

К счастью, пророчество Михаила Яковлевича не сбылось. В европейской части России, с такой лёгкостью «отданной» им немцам, он получил высшее образование и навыки исследовательской работы, после чего благополучно отбыл в Польшу, а оттуда во Францию. За рубежом Геллер добился довольно широкой известности, активно сотрудничал в парижском отделении радио «Свобода». В одном из открытых эфиров говорил:

– Социалистическое общество, социалистическая идея подобны варёному яйцу. Оно не может развиваться, его можно только разбить и съесть.

В таком ключе написан трёхтомный труд Геллера «Утопия у власти». Конечно, в период ельцинского беспредела его поспешили издать в России. Ещё бы! Ведь это солидное историко-философское обоснование неизбежности случившегося – краха СССР.

Урок на ходу. Весной 1948 года студент Литературного института Макс Бременер представил на обсуждение семинара К. Г. Паустовского цикл рассказов. Почти все однокурсники Макса сошлись на том, что их товарищ сделал стоящие вещи. Константин Георгиевич оценил весь цикл как, несомненно, удачный и рекомендовал рассказы Детгизу к публикации. Сам ездил с автором в издательство.

Как водится, новичка встретили обещаниями быстро ознакомиться с рукописью и дать ответ. Но проходили недели, месяцы, а редакция молчала. На робкие звонки Макса отвечали уклончиво. Это выбивало из колеи, не работалось.

Как-то расстроенный студент шёл по Тверской (тогда – улице Горького) и неожиданно столкнулся с Паустовским. Макс знал, что Константин Георгиевич болен, и удивился встрече. Тот объяснил, что астма повергает в постель неожиданно и так же внезапно отпускает. Сразу поинтересовался делами студента. Выслушав его, сказал:

– Я вспоминаю, мы же с вами вместе туда заходили. И не застали тогда Пискунова. Но позже он мне сказал, что ему ваши вещи нравятся.

Максу было неудобно обременять писателя своими заботами.

– Вероятно, в редакции возникли разные мнения, и потому нет ясности, – ответил он и попытался перевести разговор на другую тему: – А когда вы надеетесь снова быть в институте, Константин Георгиевич? Без семинаров жизнь такая пресная.

– Может быть, скоро, – обещал писатель и вернулся к своему вопросу: – Произошла заминка. Или какие-то привходящие обстоятельства играют роль, – и сочувственно: – Вы измотались в ожидании? Не пишется?

После небольшой паузы вдруг заговорил о М. А. Булгакове. Спросил, знаком ли Бременер с его творчеством. Тот слышал о пьесе «Дни Турбиных» и смотрел спектакль «Мёртвые души» Гоголя в инсценировке Булгакова.

– Да, Михаил Афанасьевич мог так инсценировать, что Николаю Васильевичу не стыдно было бы показать, – заметил Паустовский. – Но, кроме того, а по-моему, прежде всего, Булгаков – прозаик. Прозы его вы не читали, она не издана, но прочтёте со временем, издадут, и станет ясно, что Михаил Афанасьевич – из лучших прозаиков этого века.

Думая, что у писателя есть какая-то информация в отношении издания прозы Булгакова, Макс спросил, когда это можно ожидать.

– Будем надеяться, в этом веке и при нашей жизни, – ответил Константин Георгиевич. – Может статься, это не такая уж беспочвенная надежда, – сказал и тут же засомневался:

– В сущности, художник не вправе ожидать, надо же создавать, – улыбнулся и продолжал: – Это всё так, если забыть о слабостях. А ведь они есть у каждого. Однако просто ничего иного не остаётся, как забыть о них навсегда.

Последняя фраза прозвучала и как ободрение, и как совет. На том и распрощались у магазина «Цветы».

Через три с половиной десятилетия, вспоминая встречу на Тверской, М. С. Бременер писал: «Может быть, это самый важный из уроков Паустовского для меня: нельзя тратить время на ожидание, надо писать. Не ставлю тут восклицательного знака, потому что помню тон Константина Георгиевича, его голос. Он знал, как тяжело, закончив книгу, ждать её выхода в свет, чего стоят годы ожидания, терпеливого или нетерпеливого, сколько сил души уходит у человека впустую за эти годы. И потому считал, что есть одно избавление – создавать новую вещь».

«Диссиденты». Так называли людей, открыто протестовавших против неугодных им общественных порядков страны. Известный артист Д. К. Дуров считал первыми диссидентами СССР трёх студентов Школы-студии МХАТ: Петра Фоменко, тоже ставшего режиссёром, Александра Косолапова и Геннадия Павлова; последний работал на телевидении. Лев Константинович говорил о них:

– Они не были политическими диссидентами – они первыми выразили некий протест против жёсткой регламентации, которой подвергалась тогда общественная жизнь.

И надо сказать, весьма «оригинально» выразили. Судите сами.

К 800-летию столицы вдоль главной улицы города высадили липы. За три года они укоренились и разрослись, давали хорошую тень. И вот как-то в студию прибежал один из студентов и с тревогой в голосе оповестил сокурсников:

– Ребята, на улице Горького скандал: наши там такое вытворяют! Их сейчас заберут в милицию!

«Такое» заключалось в том, что упомянутая троица забралась на деревья и ела их кору («жрала», говорил Дуров). Милиционеры пытались стащить хулиганов с деревьев. Косолапов отбрыкивался и верещал:

– Не троньте меня! Не мешайте! Я белочка! Я белочка! Я голодная белочка!

Фоменко скулил:

– Я зайчик! Я зайчик!

Не отставал от друзей и Павлов.

Под смех и улюлюканье зевак их в конце концов стащили на землю и повели в «полтинник» – 50-е отделение милиции. Там друзей начал учить сам начальник этого заведения:

– Что вы вытворяете, сукины дети?!

Дружки тупо смотрели на него, а потом синхронно ударились затылками о стену, наклонились над столом и выпустили на него целую лужу слюны. Обалдевший начальник заорал на подчинённых:

– Не видите, кого вы мне привезли?! Они все больные. Развезите их по домам! Мне что, за них отвечать?

И их развезли, вручив под расписку обеспокоенным родителям.

…Следующий номер «диссиденты» выкинули на той же улице Горького. На этот раз они перегородили её многочисленными аптечными пузырьками. Павлов и Косолапов перегораживали, а Фоменко руководил уличным движением:

– Товарищи, товарищи, обходите, пожалуйста! Машины, объезжайте, объезжайте! Мы берём пробы воздуха! Берём пробы воздуха!

Пешеходы обходили, машины объезжали. Когда поток последних закупорил улицу, «диссиденты» ногами разбросали пузырьки и объявили:

– Всё, товарищи! Движение открыто! Проезжайте, проезжайте!

Никто ничего не понял. Откуда эти «исследователи»? Где милиция? И что за чертовщина творится на главной улице города?

…Следующий номер троица отколола уже в училище. Секретарём комсомольской организации в нём был Шестаков, которого Дуров именовал настоящим долдоном. Комсорг носил ботинки сорок шестого размера. На занятиях пластикой он ставил их у шведской стенки и спрыгивал с неё прямо в ботинки. Однажды, проделав этот номер, он замер. Потом изрёк:

– Я всё понял: это политический выпад, – и пошёл жаловаться директору. – Они мне написали в ботинки как комсомольскому вожаку. Это политический выпад.

Как говорится, запахло жареным. Но это уже не наша тема, наша – улица.

Он не отсиживался. Молодые сотрудники «Литературной газеты» Лазарь Лазарев и Бенедикт Сарнов шли по улице Горького и оживлённо обсуждали полученное задание: взять у И. Г. Эренбурга какие-нибудь материалы для печати. Оба сильно робели и были полны сомнений в успехе своего предприятия. В этом состоянии и застал их неожиданный вопрос встречного:

– Вы куда?

Задал его поэт Коржавин, который на объяснения приятелей вдруг заявил:

– Я пойду с вами.

Это было неожиданно и дерзко, но растерянные представители газеты сопротивлялись слабо:

– Это неудобно, мы по делу.

– Глупости, я с ним знаком, он ко мне хорошо относится и будет рад меня видеть, – врал молодой поэт.

В подъезд массивного серого здания, одним фасадом обращённого на площадь с памятником Юрию Долгорукову, входили уже с большей уверенностью в себе. Гостей Илья Григорьевич принимал в кабинете; книжные полки в нём были забиты до отказа; всюду в беспорядке рассованы сувениры, на стенах – картины мировых знаменитостей.

Эренбург был стар и худ – пиджак казался на нём слишком свободным; нездоровый цвет лица, мешки под глазами, отсутствие нескольких зубов, шаркающая походка. Но взгляд оставался живым и острым; глаза были умными и молодыми, реакция – мгновенной, речь – точной: нужных слов писатель не искал, они, как говорится, всегда были у него под рукой. Эренбург редко смеялся, но всегда оставался ироничным, много курил, забывая стряхивать пепел, падавший на его одежду.

С посланцами газеты Илья Григорьевич разговаривал вежливо, но прохладно, ничего конкретно не обещал:

– Я сейчас пишу большую вещь – книгу воспоминаний, времени на что-то ещё не остаётся.

Речь шла о нашумевших в середине 60-х годов реминисценциях «Люди, годы, жизнь». Гости ушли с пустыми руками, но двери для их последующих визитов остались открытыми. Для Эренбурга тридцатилетние Лазарев и Сарнов были представителями молодёжи; он хотел знать их мнение о своей работе, говорил им:

– Не трогайте меня сейчас. Я не отсиживаюсь в тылу. Я печатаю мемуары.

Писатель и общественный деятель с мировым именем, Эренбург не был уверен в том, что его воспоминания не подвергнутся искажениям и правкам цензурой, поэтому был несвободен в обобщении прошлого; говорил:

– В первой книге, которую я закончил, есть только одна глава, которая пойдёт в архив. Это глава о Троцком. Я сам не хочу её печатать.

На вопрос газетчиков, чем ему не приглянулся Лев Давидович, отвечал:

– Всем… Авторитарностью, отношением к искусству… Я не хочу сейчас печатать эту главу, потому что моё отрицательное отношение к Троцкому сегодня может быть ложно истолковано.

В отношении судьбы следующих книг Илья Григорьевич был ещё менее оптимистичен:

– Вот вторая книга, над которой я сейчас работаю… С ней будет сложнее. Из неё, дай бог, чтобы мне удалось напечатать две трети. А треть пойдёт в архив. С третьей книгой ещё сложнее. Из неё только треть будет напечатана. Ну а что касается четвёртой и пятой книг, то они, я думаю, целиком пойдут в архив.

Сарнова поразил вопрос писателя о Бухарине – напечатают ли главу о «любимце» партии? Это дало повод поговорить о политических процессах 30-х годов – инсценировки ли это были, не подменили ли подсудимых статистами?

– Не знаю, – ответил Эренбург. – Здесь много страшных тайн. Может быть, когда-нибудь они откроются. Все ли только? – помолчал и стал рассказывать: – Вскоре после того, как я приехал из Испании, состоялся процесс так называемого правотроцкистского блока. Мне прислали билет в Колонный зал, где происходил процесс, и дали понять, что уклониться нельзя. Лучше всех, ближе всех я знал Бухарина – мы были в юности друзьями. Мне кажется, что на процессе это был он, Николай Иванович; но он был на себя не похож. Это был его голос, а говорил он не своими, чужими словами. То, что он говорил, и даже как он говорил, было для него немыслимо. А как этого добились, не знаю.

…Л. Лазарев, литературовед и критик не из последних, сопоставлял мемуары «Люди, годы, жизнь» с воспоминаниями А. И. Герцена «Былое и думы». Вообще был очень высокого мнения об Эренбурге: крупная, выдающаяся личность, человек редкого ума, уникального жизненного опыта, поразительного кругозора в искусстве, культуре, политике и истории, поэт божьей милостью, замечательный сатирик и блистательный эссеист. От себя добавил: это был творец, навсегда вписавший своё имя в историю Великой Отечественной войны. Его публицистика 1941–1945 годов и сегодня мало кого оставляет равнодушным.

Кстати, интересен эпизод, относящийся к тому суровому времени.

В романе «Хороший Сталин», изданном как мировой бестселлер, Виктор Ерофеев приводит следующий эпизод из жизни И. Г. Эренбурга. В конце войны Илья Григорьевич написал статью, в которой говорилось о том, что немецкие рабочие и крестьяне, с которыми он беседовал в Кёнигсберге, поддерживали захватнические планы Гитлера, желая получить покорённых русских в качестве рабов. В ответ писатель требовал (завуалированно) глобальной мести. Статью он передал для публикации в журнал «Вопросы международного рабочего движения», который курировал министр иностранных дел В. М. Молотов. Вячеслав Михайлович вызвал одного из сотрудников министерства и приказа разъяснить автору:

– Война идёт к концу, мы должны искать в Германии здоровые силы, какую-то опору, а не чернить всех подряд.

Посланца высших сил писатель встретил довольно холодно и решительно отвёл его убеждения:

– Всё написанное – правда, и я ничего менять не намерен.

Авторитет Молотова не сработал, его посланец не верил своим ушам. О результатах визита, конечно, доложил и был послан к Эренбургу второй раз. Писатель остался твёрд в своём убеждении.

– Не хотите печатать – не печатайте, ваше дело, – заявил он.

Это было неслыханно – не внять гласу второго (после Сталина) лица в государстве! Но популярность, приобретённая писателем за годы войны, была так велика, что «ослушание» сошло ему с рук.

Промелькнувшие кадры. В период правления Н. С. Хрущёва (1953–1964) общественная жизнь в стране заметно оживилась; наступила так называемая «оттепель» – кремлёвские небожители спустились на землю. В эти годы первого секретаря ЦК КПСС можно было видеть на многих промышленных объектах и просто на улице. После поездки в США Хрущёв приказал строить в Москве подземные переходы. Начали с главной магистрали города.

– Выхожу я как-то из проезда Художественного театра на улицу Горького, – вспоминал народный артист СССР Л. К. Дуров. – На углу застыла небольшая толпа. Суетятся взволнованные официальные лица, одетые как манекены. Нетерпеливо смотрят в сторону Красной площади. Явно кого-то ждут. Вижу, действительно – несётся «членовоз»; резко тормозит, и из него выходит Хрущёв. В шляпе, которая давит на уши, и в серо-голубом костюме.

Толпа заволновалась. И вдруг от неё отделился мужичонка и, простирая руки вверх, начал пятиться перед «вождём», направившимся к тоннелю. Пятился, пятился и вдруг заблажил:

– Хинди-руси! Пхай-пхай!

Хрущёв остановился, покраснел как варёный рак и заорал на всю улицу:

– Ах ты, пьянь! Ах ты, рожа! А пошёл ты на…! – и выкрикнул известный адрес.

Мужичонка нырнул в толпу, а Хрущёв никак не мог успокоиться:

– Вот пьянь! Я тебе дам пхай… говно собачье.

Кто-то из официальных лиц подскочил к властелину одной шестой суши с подушечкой, на которой лежали ножницы.

– Никита Сергеевич, пожалуйста!

– А побольше не могли найти? Ведь надорваться можно, – ворчал «первый», идя разрезать традиционную ленточку.

…Через какое-то время Дуров видел Хрущёва ещё раз и на том же месте, но не у подземного перехода, а у кафе-мороженого, бывшего до того коктейль-баром. К кафе подкатили три чёрные машины. Из одной вышли Никита и Тито. Подойдя к очереди, Хрущёв сказал:

– Ребята, вот Броз интересуется, за чем стоите.

– За мороженым, Никита Сергеевич.

– Слышь, Броз, это за мороженым. Чего? Тоже хочешь? Ну давай займём очередь.

Конечно, все зашумели, давая высоким персонам зелёный свет.

– Уважаете? Ну ладно, пойдём без очереди, – с видимым удовлетворением говорил Хрущёв. И вдруг спохватился: – Ой, а у меня и денег-то нет. Ребята, дайте кто-нибудь пятёрку, нам хватит.

Подскочил охранник.

– Не, у тебя не возьму. Ты охрана – вот и охраняй. Я у людей возьму.

Дуров стоял рядом с вопрошавшим правителем и протянул ему деньги.

– Пожалуйста, Никита Сергеевич.

– Спасибо, а то видишь – без копейки, – и обращаясь к охраннику: – А ты запиши его адрес, я дам тебе деньги, и ты перешлёшь ему.

Умильная сценка, неожиданно разыгравшаяся на глазах ершистого союзника по социалистическому блоку, явно польстила Хрущёву. Довольный, он шагнул в распахнувшиеся перед ним двери кафе.

…Была ещё одна встреча – на новогодней ёлке в Кремле. Все три оставили у Дурова хорошее впечатление о лидере социалистического лагеря:

– Он, конечно, понаделал массу ошибок. Но никто из приходящих «на престол» от этого не застрахован.

Верно, конечно, если абстрагироваться от реалий, а они не в пользу «кукурузника». Своими политическими вывертами Хрущёв дискредитировал идею социализма, что в конечном счёте привело к гибели СССР и отторжению от России бывших союзных республик и союзных государств Западной Европы. Вот вам и «хороший человек»!

Премия. Михаил Аркадьевич Светлов получил широкую известность стихотворениями «Гренада» и «Каховка». Первое из них поэт написал в двадцать три года (1926). «Гренаду» высоко ценил В. Маяковский; она стала любимой песней интернациональных бригад в Испании конца 30-х годов. Песня на слова «Каховки» была очень популярна накануне Великой Отечественной войны, да и после её окончания:

Каховка, Каховка – родная винтовка. …

Горячая пуля, лети!

Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка

Этапы большого пути.

Гремела атака, и пули звенели,

И ровно строчил пулемёт…

И девушка наша проходит в шинели,

Горящей Каховкой идёт…

Под солнце горячим, под ночью слепою

Немало пришлось нам пройти.

Мы мирные люди, но наш бронепоезд

Стоит на запасном пути!..

Сцены профессиональных и самодеятельных театров страны обошли романтические пьесы Светлова: «Глубокая провинция», «Сказка», «Двадцать лет спустя», «Бранденбургские ворота», «С новым счастьем». В книгах его лирики, овеянных пафосом созидания и борьбы, немало строк и страниц, искрящихся юмором и неповторимой светловской улыбкой. Михаил Аркадьевич, жизнелюб, острослов и матерщинник, любил посидеть с друзьями за рюмкой сорокаградусной или бокалом хорошего вина. С этим пристрастием связано много эпизодов его жизни.

…В ресторане Всесоюзного театрального общества появился официант, работавший ранее в «Метрополе». Естественно, что он ничего не знал о публике и традициях нового для него заведения: о неповторимости атмосферы большой актёрской семьи; стабильности меню, которое не менялось годами; скромности заработков большинства актёров. Привыкнув получать в «Метрополе» большие чаевые, новичок полагал, что так будет и здесь. Борис Сичкин, больше известный в те годы как Буба Касторский, вспоминал:

«В этот вечер Михаил Светлов и я зашли в ресторан поужинать, имея наличного капитала 14 рублей.

– Селёдочку, пожалуйста, – попросил я.

– Кончилась, – ответил новенький официант. – Но для вас я постараюсь достать.

– Печёнку рубленую.

– Печёнки рубленой нет, но я постараюсь достать.

Что бы мы ни попросили, он отвечал, что этого нет, но он постарается для нас достать. Делалось это, разумеется, в расчёте на чаевые.

Тогда Светлов не выдержал и спросил его:

– Послушайте, дорогой, вы действительно всё можете достать?

– Да, – гордо ответил официант.

– В таком случае, – сказал Светлов, – достаньте нам, пожалуйста, немного денег…»

А вот эпизод уже из повседневности буден Центрального дома литераторов. Группа поэтов сидела в ресторане. По соседству куражился, оскорбляя женщин, могучий парень в пиджаке, распираемом мускулами. Светлов вскочил, поднял со стула хулигана и своей тощей рукой надавал ему пощечин. Хулиган, вопя, обратился в бегство. Кто-то сказал, что это был чуть ли не чемпион по боксу. Светлов улыбнулся:

– Никому не рассказывайте об этом матче, а то меня включат в сборную команду СССР по боксу, некогда будет писать стихи.

Марк Соболь, один из друзей Светлова, запечатлел в воспоминаниях «Мои дорогие» следующий эпизод: «Москва, улица Горького. Лето, Жарко. С Мишей идёт его сын, восьмилетний Сандрик.

– Папа, – говорит мальчик, – а ведь ты когда-нибудь станешь старенький и не сможешь работать. А я вырасту большой и буду много зарабатывать. И ты придёшь и попросишь: „Сандрик, дай мне на сто грамм“. И я дам тебе на сто грамм. Хорошо это, папа?

– Замечательно.

– Ну вот, – удовлетворённо кивает Сандрик. – А пока что купи мне мороженого».

В этих воспоминаниях Соболь сожалеет, что не записывал остроумные замечания и шутки Светлова, но кое-что всё же осталось, перешло в писательский фольклор:

«Как-то один молодой поэт обратился к Светлову:

– Миша…

– Ну к чему такие церемонии? Зовите меня просто – Михаил Аркадьевич».

* * *

Зашёл разговор о двух маститых литературоведах, присутствовавший при этом Светлов сказал:

– Когда я их читаю, никак не могу понять, стоит ли мне читать книги, о которых они пишут. Всё равно что по котлете представить себе, как выглядела живая корова, из которой эта котлета сделана.

* * *

Знакомый писатель жаловался на безденежье.

– А у меня осталась единственная десятка, – сказал Светлов. – Хочу сходить в нотариальную контору – снять с неё копию.

Михаил Аркадьевич умел и любил тратить деньги; наверно, поэтому они у него не водились. Но он не унывал и изыскивал всяческие способы добывания их, иногда весьма неожиданные.

В Литературном фонде Союза писателей существовала похоронная служба. Организацией отправки писателей, поэтов, драматургов и критиков в последний путь в пятидесятых годах занимался некий Арий Давидович. Человек он был обстоятельный, к обязанностям своим относился серьёзно. Поэтому все «кандидаты» на тот свет им строго учитывались, заранее брались на заметку. Злые языки поговаривали, что даже мерки для гроба Арий Давидович снимал ещё с живых людей. Делал он это растопыренными пальцами. Современник вспоминал:

«Выходило это примерно так.

– О-о, вы сегодня великолепно выглядите… раз! Вы просто великолепно выглядите – два, очень великолепно – три! Вы скоро подниметесь на ноги – четыре, пять и будете как ни в чём не бывало – шесть, семь, восемь – бегать по московским издательствам – девять, по редакциям журналов – десять, а газеты, они по вас просто соскучились – одиннадцать, двенадцать…

Больной хрипел, закатывал глаза, пытался протестовать, подняться с постели, пробовал остановить Ария Давидовича.

Но последнее сделать казалось невозможным. Это был вулкан, неудержимая лава внезапно освободившейся энергии. Не давая „кандидату“ опомниться, Арий Давидович прощался, выдавая перед уходом двусмысленную фразу:

– Очень приятно было вас видеть! До встречи».

Где обычно приходилось встречаться с этим деятелем Литфонда, писатели знали хорошо.

Но вот как-то к Арию Давидовичу подошёл вполне здравствующий улыбающийся Светлов. Зная насмешливый и задорный нрав поэта, мастер похоронных дел попытался улизнуть. Но не тут-то было. Михаил Аркадьевич радостно ухватил его за отворот пиджака и, не давая опомниться, спросил:

– Арий Давидович, сколько похоронных разрядов существует?

Застигнутый врасплох, «мастер» с ходу выдал одну из сокровеннейших тайн Литературного фонда:

– Пять!

– А по какому разряду будут хоронить меня? – продолжал любопытствовать Светлов.

– Естественно, по первому. Как классика, – авторитетно заверил Арий Давидович.

– Сколько это стоит? – не унимался поэт.

«Мастер» назвал довольно значительную сумму. У Михаила Аркадьевича округлились глаза.

– А во что обходятся похороны по пятому разряду? – понизив голос, осведомился он.

Эту цифру знали многие в семьях писателей. Скрывать её уже не имело смысла. Арий Давидович назвал. И тогда Светлов предложил:

– Можно ли сделать так – похоронить меня по пятому разряду, а разницу в деньгах выдать сейчас?

Конечно, отступать от строго разработанного ритуала не могли ни Литературный фонд, ни Союз писателей. Но деньги поэт всё-таки «получил», и немалые – Ленинскую премию, но… спустя два года после своей кончины.

Смерть-злодейку Светлов встретил тоже с улыбкой. Когда его клали в больницу, одна дама назойливо спрашивала:

– Михаил Аркадьевич, что же у вас всё-таки находят?

– Талант, – последовало в ответ.

Светлов лежал в отдельной палате 2-й Градской. Ярослав Смеляков принёс ему лекарство, на которое возлагались большие надежды. Лекарство, добытое с немыслимыми трудностями. Называлось НРБ. Это был какой-то экстракт из нефти, о котором с восторгом говорили врачи. Михаил Аркадьевич понюхал бутылочку с тёмно-коричневой жидкостью и с грустью заметил:

– Дело пахнет керосином.

Светлов мужественно держался до последнего часа. С друзьями, навещавшими его, говорил в основном о поэзии. Сетовал:

– Странная пошла теперь молодёжь: учиться писать стихи не хотят – хотят сразу печататься.

Начало 60-х годов противопоставлял своему времени, своей молодости:

– Мне не стоит труда определить главную черту комсомольцев моего поколения. Эта главная черта – влюблённость в бой, когда Родина в опасности, влюблённость в труд при созидании нового мира и, наконец, влюблённость в поэзию и книги, которые ты, раз узнав их, никогда уже не покинешь.

Однажды сказал:

– Стихи должны быть инфекционными.

В связи с этим высказыванием поэта Марк Соболь писал: «Он и в жизни заряжал нас всех чуть ли не мальчишеской верой в прекрасное, неприметно заставлял открыться с лучшей стороны; мы становились какими-то просветлёнными. Я бы мог поимённо перечислить тех, кого мне сегодня до скрежета зубовного не хватает; первым назову Светлова».

Эти строки вылились на бумагу треть века назад, но они верны и сегодня, в дни, когда эфир и прессу заполонили «изыски» либеральных холуев Запада и откровенных бездарей, дорвавшихся до денежного мешка и полагающих, что «всё могут короли» смутной российской жизни.

После запятой. 22 сентября 1972 года в Кремлёвской больнице скончался народный артист СССР, лауреат пяти Сталинских премий Борис Николаевич Ливанов. Прощание с артистом было организовано на самом высоком уровне. В квартиру почившего (улица Горького, 6) позвонил генеральный секретарь ЦК КПСС.

– Василий Борисович, – сказал Брежнев, – примите наши глубокие соболезнования. Скажите, что мы можем для вас сделать?

– Что вы можете для меня сделать? – переспросил сын Бориса Николаевича. – Верните мне моего отца. Можете?

Потрескивание в телефонной трубке.

– Ещё раз примите наши глубокие соболезнования…

И длинные гудки. Прошло с полчаса, и снова звонок. Недовольному наследнику сказали, что надо согласовать с ним некролог для газеты «Правда». Зачитали проект. Ливанов-младший предложил включить в слово об усопшем абзац о его режиссёрской деятельности.

Включили. И снова звонок:

– Ну и теперь последнее: партия и правительство высоко оценили…

– Стоп! – прервал читавшего проект некролога Василий Борисович.

– Что «стоп»? Что вы имеете в виду?

– Мой отец Борис Николаевич Ливанов никогда не вступал в Коммунистическую партию. Он был народным артистом СССР, истинно народным, любимым миллионами своих зрителей. Я думаю, что правильнее будет написать: «Родина, – запятая, – партия и правительство…»

Звонивший прервал Василия Борисовича:

– Вы же понимаете, что такое я не могу самостоятельно решить. Я вам перезвоню.

Перезвонил.

– Принято: Родина, партия, правительство.

После выхода номера главной газеты страны с некрологом о Б. Н. Ливанове первым позвонил в квартиру покойного Б. В. Шкловский:

– У меня в руках «Правда». Васька, это ты сделал?

– Я.

– Я горжусь тобой.

Заключая свой рассказ о смерти и похоронах отца, Василий Борисович говорил:

– Такого текста в официальных некрологах «Правды», чтобы партия и правительство писались на втором месте после запятой, ни до, ни после в партийно-правительственной газете больше не было.

И неслучайно: это было одно из проявлений оппозиционности верхнего слоя представителей культуры, одним глазом глядевших на Запад и с энтузиазмом принявших крах СССР. Как говорится, гордиться тут нечем.

Обокрали премьера. На презентации[40] книги Ю. М. Лужкова «Мы дети твои, Москва» был премьер-министр B. C. Черномырдин. Как и «положено» в демократическом обществе, от «народа» его отделяли молодцы с короткой стрижкой и внушительных габаритов. Поэтому когда кто-то из толпы попытался приблизиться ко второму лицу в государстве, его остановил грубый окрик:

– Стоять!

– Да я только книгу отдать.

– Стоять! – ещё более грубо отрезал охранник.

– Виктор Степанович! – заблажил мужчина на весь зал.

Премьер недоумевающе обернулся, увидел окликнувшего его мужчину и недовольно повёл глазами в сторону дюжих телохранителей. Те смущённо расступились.

– Где третья? – спросил Черномырдин подошедшего.

– О чём вы, Виктор Степанович? – не понял тот.

– Где третья? – повторил премьер и тут же пояснил окружающим: – Вчера собрался перед сном почитать «Тридцатого уничтожить!» и не смог остановиться. Прекрасный роман! Но это второй, а где третий?

– Вот мой шестой роман, – несколько смущённый похвалой, протянул автор книгу.

Люди, теснившиеся вокруг Черномырдина, увидели на цветной обложке: Виктор Доценко «Золото Бешеного».

– А где третий, четвертый и пятый? – недоумевал премьер.

Кивнув в сторону охранников, Доценко резонно заметил, что пробиться к главе правительства трудно.

– Я решу эту проблему, – недовольно буркнул премьер.

На следующий день к Виктору Николаевичу прибыл офицер фельдъегерской службы. Доценко вручил ему обещанные книги, кассеты со своими фильмами, а также футболку с рекламой романа «Команда Бешеного».

Через несколько недель вышел очередной роман из серии о Савелии Говоркове – «Награда Бешеного». И почти тут же последовал звонок Черномырдина:

– Виктор, где моя книга? Сегодня видел по ОРТ рекламу; где моя книга?

Доценко повторил прежние доводы: звонил – не соединили. И спросил в свою очередь:

– Посмотрели мои фильмы?

– Да, «Тридцатого уничтожить!» по телевидению.

– На кассете же изображение лучше! – удивился писатель.

– На кассете? – в голосе премьера удивление.

– В прошлый раз я послал вам все книги, все мои фильмы и даже майку с изображением на ней обложки «Команды Бешеного».

– Вот как? – в голосе Черномырдина негодование, злость, досада. Стыдоба-то какая – обворовали премьера!

Накричав на помощников и несколько поостыв, Виктор Степанович вернулся к прерванному разговору:

– К трём можешь подъехать ко мне?

Без пяти три Доценко был в переполненной приемной Черномырдина. Уныло подумал, что ждать придётся долго – впереди целая вереница губернаторов. Но тех вдруг всех разом пригласили в кабинет премьера. И почти следом позвали писателя.

– Вы читаете книги Виктора Доценко? – обратился Черномырдин к собравшимся у него администраторам.

В ответ послышались восклицания о том, что романы читать некогда. Работы по горло. Не до развлекательной литературы.

– А я книги о Бешеном читаю по ночам! – победно воскликнул премьер. – Страна, между прочим, живёт так, как пишет Доценко!

Последнюю фразу произнёс с чувством, с нажимом, вспомнив, по-видимому, недавний случай с подарком писателя. А тот недоумённо развёл руками, хотя с языка так и рвалась знаменитая фраза собрата из XIX столетия: «Воруем, брат! Воруем!».

Кстати. Заканчивая наш рассказ о встречах на Тверской, по-видимому, надо сказать, что в конце XV века она начиналась от Исторического проезда (современный проезд Воскресенские Ворота). Между им и Кремлёвским проездом находится ГИМ – Государственный Исторический музей. Вещественные и документальные материалы музея исчисляются миллионами и тем не менее малоизвестны (особенно последние) не только рядовым гражданам, но и исследователям.

Окрест Тверской

1-я Тверская-Ямская и Ленинградский проспект

И то, и то получила. В декабре 1946 года случилось небывалое: три советских журналиста были направлены в длительную командировку в Японию; одним из них был Б. Горбатов, автор нашумевшей повести «Непокорённые». Перед отъездом у него произошёл тяжелый разговор с женой, женщиной характерной и упрямой, травмированной расстрелом отца, бывшего офицера царской армии. Она вспоминала:

«Борис приехал за мной после спектакля в театр. Мы, как всегда, сошли у Белорусского вокзала и зашагали по бульвару. Борис приехал за мной в каком-то „не своём“ состоянии и нервно идёт своими шажками и, конечно, несмотря на все мольбы, впереди. Вдруг поравнялся со мной:

– Тимоша, мне надо поговорить с вами…

Я засмеялась.

– Не смейтесь, это не смешно, это серьёзно, это о вас… – Борис заговорил скороговоркой. – Почему! Почему! Ну по-че-му! Вам не вступить в партию? Мне же уши прожужжали об этом. Что, от вас что-нибудь убудет? Почему вы не такая, как все?!

– Не ваша?

– Да, не наша.

– Так это же счастье!

– Опять вы за своё! Но ведь в жизни-то нужно быть как все. Я похолодел, когда услышал, как вы, разговаривая с большим государственным человеком, сказали, что мы не освободители, а оккупанты, а потом отошли от него, сказав, что разговор этот скучный и неинтересный!»

Т.К. Окуневская

Татьяне Окуневской шёл тридцать третий год. Она много снималась в кино и была знаменита, очень, к тому же чертовски красива. Мужчины буквально липли к ней – от её артистического окружения до маршала Тито. На её «закидоны» смотрели сквозь пальцы, объясняя их легкомыслием женщины, избалованной повышенным вниманием к ней. Конечно, Горбатова, гражданского мужа Татьяны (оформлять брак она не хотела), это беспокоило, и он пытался остеречь жену:

– Думаете, что ваше обаяние спасёт вас от всего?! Вы что, действительно не понимаете, к чему всё это может привести?! Вы что, действительно так наивны?!

– Я действительно так наивна – я верю в то, что можно оставаться порядочным человеком, несмотря на всё, что творится вокруг.

Как когда-то отец, наставлявший пятнадцатилетнюю девушку, так теперь её муж просил, с отчаянием требовал:

– Вам надо изменить себя! Я же не прошу вас врать, льстить, вы всё равно это сделаете плохо, но хотя бы держите ваш язык за зубами или говорите всё это мне! Мне! И никому больше!

– Я как будто вылетела из клетки[41], а вы хотите во что бы то ни стало поймать и запрятать…

– У вас и мысли-то все шиворот-навыворот! Да поймите же наконец, что характер – это и есть судьба, которую вы сами себе готовите! Сами! На носу тридцатилетие советской власти, вы играете главную роль в юбилейном спектакле, и вы одна не получите звания… Поймите, я люблю вас, я волнуюсь за вас, вы же моя жена. Вы должны придерживаться тех мыслей, тех действий, которых требует жизнь!

Не придерживалась. Не вняла голосу вопиющего супруга. И хотя звание народной артистки, вопреки его опасениям, получила, но и десять лет лагерей – тоже.

Второе призвание. Артисты Московского Художественного театра возвращались с Всемирной выставки 1937 года, проходившей в Париже. Поезд прибывал на Белорусский вокзал. Встречать коллег пришли представители всех театров столицы. Среди них была В. Н. Пашенная, одна из лучших актрис советской эпохи. Искусство Веры Николаевны поражало зрителей своей мощью, а сама она воспринималась ими как достойная продолжательница традиций Ермоловой, Федотовой, Лепешинской, Ленского, Южина и Садовских – «труппы гениев» (по выражению Станиславского) Малого театра.

Много внимания Пашенная уделяла подготовке новых кадров для театра. Поэтому, гуляя по перрону вокзала с артистом М. Гладковым, имевшим опыт педагогической работы, спросила его:

– Мишенька, а вы не хотели бы преподавать в нашем театральном училище на моём курсе? Осенью я набираю новый курс.

От неожиданности вопроса Гладков растерялся и замедлил с ответом. Поэтому Вера Николаевна сочла необходимым «расшифровать» ему суть своего предложения:

– Не задумывайтесь и включайтесь. Я вам предлагаю очень серьёзное и интересное дело. Вы со мной пройдёте весь цикл преподавания мастерства актёра от приёма и первого курса до выпускных спектаклей. Если вы себя интересно проявите, перед вами откроется замечательная перспектива стать педагогом. Педагогический труд увлекателен и очень ответствен, а настоящих педагогов так мало. Ведь далеко не всякий актёр или режиссёр может быть педагогом. А я знаю по Студии Малого театра, вы там и ставили, и со своей молодёжью занимались. Значит, это вас интересует, решайтесь!

Гладков в это время вёл переговоры с одним ленинградским театром о постановке в нём спектакля. Это соблазняло. О своих колебаниях он сказал Пашенной, и та взорвалась: масла в огонь подлило ещё и заявление Михаила о том, что он опасается несдержанности темперамента Веры Николаевны: пусть несознательно, но она может скомпрометировать его как начинающего педагога и поставить в неловкое положение перед учениками.

Возмущению Пашенной не было границ:

– Хорошего вы обо мне мнения, товарищ Гладков! – (Это был предел. Когда Вера Николаевна вдруг обращалась к человеку, которого она обычно называла по имени и отчеству или дружески просто по имени, сугубо официально – «товарищ такой-то», – это свидетельствовало о том, что она глубоко оскорблена и гневу её не будет границ.) – Ещё никогда, за всю жизнь, с кем бы я ни работала, я не позволила себе никого компрометировать в чьих бы то ни было глазах. Никогда я не предавала дружбу. А вас я считаю не только своим учеником и младшим товарищем, но и другом. Запомните это! А надумаете, хотя я и не понимаю, что думать, – гневно блестя своими выразительными глазами и пожимая плечами, заключила Вера Николаевна, – позвоните!

Всё кончилось хорошо, но разговор на вокзале Вера Николаевна напоминала Гладкову всю жизнь. Тем не менее на его уроках была осторожна: когда хотела сделать кому-то замечание, многозначительно смотрела на молодого педагога и спрашивала:

– Михаил Николаевич, вы не возражаете? Михаил Николаевич, вы согласны? Я ничего не нарушаю?

Оставив сцену, оставив преподавание, Пашенная жила нуждами театра. Буквально за три недели до своей кончины она пригласила к себе артиста Д. С. Павлова и дала ему несколько рекомендаций, которые стали её заветом новым поколениям.

– Вы уж извините меня, старую дуру, – говорила Вера Николаевна, – что я оторвала вас от дел. Я позвала вас потому, что верю в вас. Вы чудесно сыграли Тихона, по-настоящему; у вас были хорошие работы и раньше, но «Гроза»… это так, как надо… Послушайте меня, умирающего человека… вашего старшего товарища… несколько советов, мыслей, если хотите – творческий наказ… Может быть, он вам и не нужен, а может быть, что-нибудь пригодится…

Ещё раз извинившись, Пашенная продолжала:

«– На сцене важно что, а не как, – на словах „что“ и „как“ Вера Николаевна сделала ударения в только ей свойственной манере – темпераментно, громко, с характерным движением головы, плечей и рук. – К сожалению, многие артисты роль кладут на темперамент, на язык. Хотят покрасоваться. Это же ерунда, чушь. Главное, во имя чего. Что ты хочешь сказать этой ролью? А для этого надо знать изображаемого человека, знать с детства всю его жизнь. Нужно проникнуть вглубь человеческого существа, в суть образа. А они думают – важно выучить текст роли и, вызубрив его, произносят, не понимая, что говорят (она опять сделала ударение на слове „что“). Нельзя открыть рта, пока не понял, что ты говоришь. Думать надо, думать. Не думают над ролями, а ведь мысль – это главное.

Ведь роль, образ надо открыть, родить, создать… Если этого нет, не чувствуешь – не надо браться за роль. Роль надо открыть, как бутылку хорошего вина. Наше дело требует полной отдачи всего себя. Ведь ради сцены и жить-то надо…»

Это был гимн театральному искусству и сцене, которым великая актриса посвятила всю свою жизнь[42].

Бегство. В марте 1771 года на Суконном дворе сразу умерло сто тридцать человек. Чума, занесённая в старую столицу прошедшей осенью, вступала в свои права.

Близость смерти никак не утраивала двадцатитрехлетнего гвардейца Гавриила Державина, весело гулявшего в Москве четвертый год. Да так весело, что спустил все накопления матушки на деревеньку – символ дворянского благополучия. Представление о жизни в Первопрестольной солдата Преображенского полка даёт его стихотворение «Раскаяние»:

О лабиринт страстей, никак неизбежимых,

Доколе я в тебе свой буду век влачить?

Доколе мне, Москва, в тебе распутно жить?

Покинуть я тебя стократ намереваюсь

И, будучи готов, стократно возвращаюсь.

И вот в марте поэт рванул из города, охваченного эпидемией. Но недолго скользили сани по начавшему таять снегу – до первого карантина. Здесь беглецу популярно объяснили, что придётся задержаться на пару недель. Предстояла дезинфекция вещей и визуальное наблюдение за путешествующим – не проявятся ли признаки болезни.

В карантине стоял свой брат-солдат. В отношении отсутствия болезни у путника быстро договорились за поднесённой служивому чаркой. Но как быть с вещами?

– Да какие у солдата вещи! – в сердцах воскликнул поэт.

Открыли сундук. Действительно, одни бумаги! Не сидеть же из-за них два недели в карантине? И содержимое сундука полетело в костёр – все ранние опыты будущего светила российской поэзии. Это был первый случай столь массового уничтожения автором своего литературного наследия. Как некогда великий македонский завоеватель Гавриил Романович, разрубил свой гордиев узел.

Орешек в голове. 5 мая 1883 года выдался благостный день, и А. П. Чехов предложил брату Николаю, художникам И. И. Левитану и К. П. Коровину прогуляться. От гостиницы «Восточные номера», где жил писатель, прошли на Садовое кольцо и проехали до Тверской. Далее двигались на своих двоих: 1-я Тверская-Ямская (тогда просто Тверская-Ямская) – Тверская дорога – Петербургское шоссе.

У «Трухмальных» (Триумфальных) ворот Николай Чехов сказал:

– Читайте, что написано: нашествие галлов и с ними двунадесяти языков. Вот они здесь когда-то были. Изящные кирасиры, гусары, гвардия, французы, испанцы, итальянцы, саксонцы, поляки, далматинцы, монегаски, мамелюки и сам Наполеон. Когда он увидел впервые самовар здесь, в Москве, то…

Николай пропел:

Что за странная машина!

Усмехнувшись, молвил галл.

Это русская утеха,

Это русский самовар…

Справа от дороги тянулись небольшие деревянные домики-дачи, все в зелени садов. Цвели вишни, яблони и акации, пушили тополя. Но вот слева потянулось Ходынское поле, а вскоре справа показался Петровский дворец. Любуясь его архитектурой, Коровин сказал, что такие формы бывали на старых фарфоровых вазах, от которых всё дышит радостью, обещанием чего-то фантастического.

Петровский дворец

– Да, – согласился Чехов, – вся жизнь должна быть красивой, но у красоты больше врагов, чем было даже у Наполеона. Защиты красоты ведь нет.

Полукругом перед дворцом росли высокие серебристые тополя, около них стояли скамейки. Путешественники расположились на одной из них и стали закусывать. К ним подошёл разносчик, снял с головы лоток, поставил рядом с вкушающими и пропел: «Пельсины хорошие!»

Чехов спросил:

– Сколько, молодец, за все возьмёшь?

Разносчик сосчитал апельсины. Потянуло на два рубля сорок копеек. Антон Павлович предложил:

– Я дам тебе три рубля, только посиди часок тут. Я поторгую. Я раньше торговал, лавочником был. Хочется не забывать это дело.

Разносчик взял деньги, сел рядом с Чеховым и пробормотал: «Чего выдумают!»

Подошёл старик в военной фуражке, взял в руки апельсин и спросил почём.

– Десять копеек, – ответил Антон Павлович.

– Кто торгует-то?

– Я-с, всё равно-с, – сказал Чехов. – Мы сродни-с.

– Пятнадцать копеек пара. Хотите? – сухо предложил старик.

«Продавец» согласился. «Ну и торговля!» – удивился разносчик.

Подошёл франт. На руках – светлые лайковые перчатки. Ему Чехов предложил один апельсин за десять копеек, десяток – за рубль пятьдесят.

– То есть как же это? – удивился франт. – Считать не выучились ещё?

Молоденькая барышня захотела купить десяток апельсинов. Ей Антон Павлович уступил их за рубль. Барышня сбила цену на полтинник и стала складывать апельсины в небольшой мешок. Но вдруг спросила:

– Может быть, кислые они у вас?

Чехов подтвердил: кисловатые. Барышня начала выкладывать апельсины обратно. Антон Павлович предложил:

– Попробуйте один, денег не надо.

Попробовала и ушла. Но вскоре вернулась:

– Хотите сорок копеек за десяток?

– Хорошо-с, пожалуйте. Только без кожи.

– То есть как же это без кожи?

– Кожей отдельно торгуем-с.

– Кто же кожу покупает?

– Иностранцы-с, они кожу едят.

Озадаченная барышня согласилась:

– Хорошо, давайте без кожи. Но это так странно, в первый раз слышу.

Конечно, Чехов шутил: барышня получила апельсины в их естественном виде и очень дёшево. Разносчик негодовал:

– Ну, торговля! Торговать-то – нужно орешек в голове иметь.

Коровин, поведавший об этом эпизоде многолетнего общения с писателем, говорил по этому поводу:

– Мы были молоды, и горе ещё не коснулось нас.

Нескучные прогулки. Нескучный сад образовался в 1830-х годах. Тогда для 1-й Градской и Голицынской больниц, а также Мещанского училища казной были скуплены сады и усадебные парки XVIII столетия князей Голицыных и Трубецких, крупных заводчиков Демидовых. Через сто лет Нескучный сад стал частью Центрального парка культуры и отдыха имени М. Горького. Старинный парк был (и остаётся) излюбленным местом прогулок москвичей. Не была исключением в этом и знаменитая актриса Камерного театра А. Г. Коонен:

– В свободные дни бродили мы по Нескучному саду и о многом разговаривали.

«Мы» – это Алиса Георгиевна и Н. Л. Тарасов, пайщик Московского Художественного театра, человек высокой культуры и необычайной доброты. Коонен говорила о нём:

– Молодой, красивый, прекрасно образованный, фантастически богатый, он, казалось, обладал всем, чтобы радоваться жизни и считать себя баловнем судьбы. Но при первом же нашем знакомстве я обратила внимание на то, что глаза у него всегда печальные и остаются печальными, даже когда он смеётся. Меня поражала какая-то трагическая опустошённость в нём. Это вовсе не было холодным равнодушием богатого, скучающего барина. Я чувствовала в нём какую-то горькую обречённость и не могла не относиться к нему с большим сочувствием, радуясь, когда мне удавалось вызвать у него хоть какое-то светлое душевное волнение. Очень подкупало в нём то, что он искренне интересовался моей актёрской жизнью.

Как-то во время очередной прогулки Николай Лазаревич сказал:

– Мне часто кажется, что за вашей жизнерадостностью и беспечностью скрываются какие-то совсем другие мысли и чувства, глубокие и серьёзные. Мне думается, что со временем вы будете играть не только весёлых девушек, но и драматические роли с большими сложными переживаниями.

Слова Тарасова сильно взволновали Коонен: ей шёл восемнадцатый год, и в душе она уже давно выросла из юбочки Митили («Синяя птица» М. Метерлинка). Перед ними маячил огромный дуб, был ветер, великан скрипел и как бы требовал: «Здесь, сейчас покажи, на что ты способна». И она показала:

– Я подбежала к могучему стволу дерева и начала читать: «Молчит гроза военной непогоды…» Николай Лазаревич от неожиданности замер на месте. Внимание, с которым он слушал, было поистине вдохновляющим. Когда я кончила, у меня сердце колотилось так, как если бы я сыграла Жанну д’Арк перед тысячной аудиторией. Помолчав, Николай Лазаревич сказал:

– Жаль, что вас не слышал Станиславский. Именно здесь. Уверен, что это навело бы его на какие-нибудь замечательные мысли. И знаете что, актёру вовсе не обязательно нужна сцена. Театр там, где есть актёр и зритель.

Потом добавил:

– А я прав. Вы непременно должны попробовать себя в какой-нибудь драматической роли. И не откладывайте далеко «Орлеанскую деву».

* * *

А. Г. Коонен соединила свою жизнь с основателем Камерного театра А. Я. Таировым. Своей привычке гулять в Нескучном она не изменила и приохотила к этому мужа. Это, кстати, сближало их, весьма отличавшихся друг от друга и по характеру, и по жизненному опыту:

– Шагая по усыпанным жёлтыми листьями дорожкам, мы вперебивку говорили о самых разных вещах. Иногда выяснялось, что одни и те же вещи мы воспринимали по-разному. Я, как-то не задумываясь, жадно глотала все впечатления. Таиров замечал то, что проходило мимо меня. И часто там, где я в празднично-приподнятой атмосфере гастролей видела всё только радостное и светлое, Александр Яковлевич замечал и оборотную сторону, жестокую и беспощадную. Он говорил об ужасе инфляции, безработице, о чудовищном угаре наркотиков; говорил о гигантской машине города, размалывающей человека своими шестернями. Рассказывал о своих беседах с Дибольтом, который утверждал, что огромный рост техники приведёт к тому, что человек станет рабом машины.

Эти беседы, и вообще впечатления о зарубежных гастролях 1923 года, Таиров хотел вложить в новый спектакль – «Человек, который был Четвергом» (по роману Честертона).

– В этом спектакле, – говорил Александр Яковлевич, – мне хочется показать обобщённый образ капиталистического города с его узурпаторской силой – город, который держит в своих клещах человека, превращая его в машину.

В дальнейшем приёмы, найденные Таировым в «Четверге…», были развиты им в спектакле «Машиналь». В нём с особенной силой был показан стандарт не только человеческой жизни, но и в человеческой психике в атмосфере буржуазного города-гиганта.

Судьба. Купеческий сын Иван Емельянов в двадцать лет ходил в картузе и поддёвке, но после трёх поездок в Париж с компаньоном отца Рошфором преобразился. Вернулся в свои пенаты франтом, одетым по последней моде и причёсанным а-ля Капуль, в жёлтых перчатках и цилиндре. Жизнь провёл нескучную: рестораны, цыгане, театр, ипподром.

После смерти родителя остался Иван у разбитого корыта – Рошфор выставил его из совместной фирмы. Но теперь бывший Ванятка был уже Иваном Ивановичем, обросшим многочисленными друзьями и связями. Теперь ублажали его те, которых он сам кормил и поил недавно. Купцы прямо-таки преклонялись перед его умением устраивать пиры, выбирать блюда и вины. Так и прожил Емельянов-младший четыре десятка лет, но тут грянули революции – Февральская и Октябрьская.

Пить и гулять на дармовщину стало не с кем, а работать Иван Иванович не умел, да и не мог – был уже в преклонном возрасте. Но к удивлению окружающих, не опустился, чем-то существовал. Известный московский репортёр В. А. Гиляровский случайно повстречался с ним на ипподроме, а вернее – среди его жалких остатков после большого пожара:

– Я вышел на скаковую аллею, вдоль проезда между шоссе к трибунам, и здесь увидел и поразился – уж очень не ко времени было то, что я увидел: передо мной появился человек в длинном чёрном, ещё недавно модном сюртуке с разрезом сзади и в цилиндре! Всё что угодно я мог ожидать, но цилиндр на четвёртый год революции, да ещё сюртук-редингот! Лёгкий ветерок раздувал его огромные светлые усы. Взглянув на них, я сразу узнал его: «Иван Иванович!»

– Гуляете? – относя в сторону во всю длину руки цилиндр, улыбнулся тот.

Чисто выбритый, ухоженные усы, те же огромные, шелковистые, без единой сединки; цилиндр слегка набекрень, как и прежде, и неизменный, так недавно ещё модный сюртук, залоснившийся и вытертый, но без пылинки, сидевший теперь на нём как на вешалке.

Владимир Алексеевич поинтересовался, как его давний знакомый пережил последние бурные годы:

– Один я. Женат не был, старые друзья по пьяному делу смыты. Спасибо, ещё управляющий домом, где я тридцать лет живу на Башиловке, дал мне комнатушку, заваленную книгами. Перечитал всех классиков, о которых прежде и понятия не имел. Знал, что есть Пушкин, потому у «Яра» в Пушкинском кабинете его бюст стоял. Вот встану, попью вместо чаю кипяточку с чёрным сухариком, почищу цилиндр, их у меня три осталось, вычищу сюртук, побреюсь – каждый день для поднятия духа бреюсь, – а потом сюда гулять. Э, да что и говорить. Мне ведь под семьдесят. И в довершение всего аппетит, как и прежде, а есть нечего.

Разговаривая, дошли до бульвара, который был тогда против знаменитого до революции «Яра» (Ленинградский проспект, 32). Сели на уцелевшей лавочке против бывшего ресторана. Это навело разговор на известные московские трапезные.

– Да-с, Владимир Алексеевич, всё кончилось. Кончились «Яр», «Мавритания», «Стрельна»… всё… всё… А без них и я кончаюсь. Хоть бы чем-нибудь их вспомнить, а там хоть и умирать.

– Ну что же, вспомним! Видишь, Иван Иванович? Ну-ка, понюхай!

Гиляровский вынул из кармана кусок сыра в бумаге, немного промаслившийся от слёзок. Владимир Алексеевич достал его случайно – из-под полы. Удивлённый Иван Иванович так откинул голову, что цилиндр чуть не слетел с неё.

– Швейцарский сыр! А у меня ножик есть.

Он вынул обломок ножа и протянул его Гиляровскому. Тот развернул сыр и отрезал кусочек.

– Да разве так можно? Что вы! – вмешался Иван Иванович. Он снял перчатки, сунул их в карман и заявил:

– Руки у меня чистые, – взял нож обратно, грустно сказал: – Может быть, да и наверняка, пожалуй, я такой сыр в последний раз ем, так позвольте уж…

И начал резать тупой стороной лезвия. Сыр сворачивался в трубочку, становился ароматным и мягким, таял на языке.

– Такой сыр не режут, а гофрируют, – пояснил бывший гурман. Он не ел, а священнодействовал. – У-ух! Вот душу отвёл. Жаль, что хлеба нет.

Вскоре распрощались. Иван Иванович тихо зашагал к скаковой аллее. Гиляровский продолжал сидеть на скамейке против великолепного храма разгула прожигателей жизни и думал о ушедшем: «Как на службу, ежедневно являлся Иван Иванович в сверкающий огнями и переполненный щегольской публикой ресторан. Входил лоснящийся, пузатый; гордым и вместе с тем добродушным взглядом окидывал все столы и, направляясь к эстраде, за свой постоянный столик, раскланивался направо и налево.

– Иван Иванович! Иван Иванович, к нам! – раздавалось со всех сторон.

И он каждому отвечал, каждого по имени-отчеству называл и садился там, где компания казалась ему наиболее подходящей. Он везде был желанный гость».

Иван Иванович дошёл до скаковой аллеи, остановился, снял цилиндр и помахал им Гиляровскому. Вспоминая позднее этот прощальный жест, Владимир Алексеевич писал: «Это был последний цилиндр, который я видел».

Гостья. Осенью 1926 года в Москву приехала молодая грузинская актриса Наталья (Нато) Георгиевна Вичнадзе. В Тбилиси она дебютировала в фильмах «Отцеубийцы» и «Разбойник Арсен». Огромную популярность принёс ей фильм «Гюли».

В столице Вичнадзе знала только В. В. Маяковского, поэтому сразу позвонила ему.

– Где вы, откуда вы? Я к вам подъеду сейчас же, – загудел в телефон сильный, сочный голос поэта.

Приехал. Нато была с мужем, который куда-то спешил, и Маяковский вызвался показать гостье Москву. Актриса вспоминала:

– Мы ехали по гладкому, ровному Ленинградскому шоссе[43] в такси старого образца, кузов его был тесен для Маяковского. Скрестив руки на груди, Владимир Владимирович говорил со мной.

Вернее, не просто говорил, а отвечал на раздумья актрисы о её будущем:

– Если вы серьёзно хотите отдаться своей профессии, то нужно отодвинуть на второй план ваши личные отношения, семью, иначе засосёт она вас или постоянно будет вас отвлекать. Вы, пожалуйста, только не думайте, Наташа, что я собираюсь вас разводить, нет, нет! Но человек ведь очень ценное существо. Боюсь я за вас – вы хрупкая женщина.

И вдруг, оборвав себя, предложил:

– Давайте лучше выйдем из машины и походим пешком. Небось, в Грузии у вас такой красоты не увидишь.

Вышли, стояла золотая осень, такая же многокрасочная, как стихи Маяковского. Оба молчали, думая каждый о своём.

Первый шаг к звёздам. В кино Т. Окуневскую завлекла подруга – Тося. Она училась на актёрском факультете и подрабатывала в студии «Межрабпромфильм». Посвящая Татьяну в детали предстоящего действа, Тося говорила:

– Замечательный эпизод слепой цветочницы. Я уговорила режиссёра снимать вместо меня тебя. Я рассказала режиссёру, что это должна быть трогательная девочка, и у меня есть такая девочка. Ты только, пожалуйста, не дрейфь. Режиссёр – старый хрыч, но я буду рядом с тобой. Фильм об Америке – на улице стоит слепая девочка – цветочница с лотком фиалок… Ты делай всё, как я тебе скажу. Будет большая массовка – смотри только на меня.

Съёмки проходили на фоне бывшей гостиницы «Яр» (Ленинградский проспект, 32). Когда очередь дошла до эпизода с цветочницей, режиссёр закричал:

– Антонина! Где твоя девочка? Показывай!

Тося подвела «новенькую» к режиссёру. Он был стар и хром, вдобавок к этому – злющий. Окинув недобрым взглядом Татьяну, изрёк:

– Ничего, годится, трогательна, похожа на гусёнка!

Начались пробы. К Татьяне подходили люди, «покупали» фиалки, а она улыбалась и произносила свой текст.

– Очень хорошо, – одобрил режиссёр, – но мне надо, чтобы улыбались только губы, а глаза были мёртвыми, слепыми!

– Как же отнять глаза ото рта? – испугалась Татьяна и посмотрела на подругу. Режиссёр и вся массовка ждали. – Наверное, подсказать этого нельзя, я должна сама догадаться, как это сделать, – поняла она и сделала.

Во второй сцене Таня должна была плакать. Но как, откуда взять слёзы? Подсказала Тося:

– Вспомни что-нибудь грустное – и заплачешь.

Вспомнила любимого пса Бишку, как он попал под трамвай, и слёзы действительно полились. Но режиссёр уже отвернулся от «цветочницы» и закричал на всю массовку:

– Антонина, что за тупицу ты мне привела? Ей не на съёмке надо быть, а торговать за прилавком! Дура какая-то!

Съёмку возобновили. От обиды Таня плакала так, что её не могли остановить. Когда возвращались домой, Тося утешала её:

– Тебе этого не понять. Ты ещё не знаешь, что все бездарные режиссёры, ничего не умеющие и не могущие, вот так добиваются результата. Он нарочно тебя оскорбил, чтобы ты заплакала. И ты не огорчайся, ты же видела, как все к тебе ласково отнеслись, как тебя успокаивали.

А у бедной Тани слёзы лились до самого дома. Но её заметили, вскоре последовали другие предложения и съёмки в фильмах «Пышка», «Горячие денёчки», «Майская ночь», «Ночь над Белградом», «Ах, капитан!», «Пархоменко», «Последняя ночь», принёсшие Татьяне Кирилловне Окуневской широчайшую известность.

Выиграл биографию. 2 мая 1949 года в Малом театре должна была состояться премьера пьесы «Молодость» молодого драматурга Леонида Зорина. В этот же день в Петровском парке проходил футбольный матч между старыми соперниками – командами ЦСКА и «Динамо». Страстный болельщик, Леонид решил попасть на состязание, так как считал его подарком судьбы, которая подфартит отнюдь не каждому.

Билет был на Северную трибуну. На небольшом пяточке перед входом на неё проходил парад знаменитостей. Толпиться здесь считалось престижным.

Грянул блантеровский марш, и команды вышли на поле. «Бесков, Бесков», – звучной волной пронеслось по трибунам. Это был элегантный красавец с ослепительным боковым пробором в гладко уложенных волосах, форвард «Динамо», всегда приносивший победу своей команде. Так было и на этот раз.

Зорин был настолько захвачен игрой, что ни о чём другом уже не помнил. Не спеша, боясь растерять радость от только что пережитого, он вышел на пятачок знаменитостей, среди которых стояло несколько литераторов.

– Ну, поздравляю вас, поздравляю, – с тренированной, слишком пылкой душевностью сказал один из них, протянув свою длань. Другие к нему присоединились.

– Спасибо, – Леонид пожимал протянутые к нему руки. – Просто здорово! Здорово, правда?

Общество недоумённо смолкло, и Зорин заметил, как двое переглянулись, кто-то криво ухмыльнулся. «В чём дело? – мелькнула мысль. – Что не так?»

По счастью, недоразумение быстро выяснилось: его поздравляли с предстоящей премьерой пьесы «Молодость», а не с победой «Динамо». Вспомнив о спектакле, Леонид помчался в Малый театр, едва успев к открытию занавеса.

Пьеса была принята при полном сочувствии зала – зрители с отеческой снисходительностью закрыли глаза на промахи молодого автора. Пьеса заканчивалась словами: «В добрый час! В добрый час!» И когда автор вышел на сцену, его приветствовали именно этим пожеланием:

– В добрый час! В добрый час!

В двадцать пять лет дебютировать в Малом театре! Это колоссальный успех. Было отчего закружиться голове. Позднее Зорин так передавал своё тогдашнее состояние:

– Я вновь очутился на улице Горького. Главная магистраль столицы была торжественно иллюминирована – первомайские празднества продолжались. Тротуары и проезжая часть, освобождённая от пешеходов, пенилась человеческим морем. Стояла ликующая весна. Вечерний воздух был молод и ласков. Я медленно шёл к Пушкинской площади. Я понимал и не понимал, что больше не будет такого вечера, такой всепобеждающей радости. Недаром мой праздник слился с общим. Быть может, тут есть своя символика? Быть может, мне и впрямь предстоит фейерверочная дорога цветов? Я думал о том, как много я выиграл в этот невероятный день. Может быть, целую биографию.

Предчувствие не обмануло будущую знаменитость: всю вторую половину XX столетия театральные сцены страны сотрясали пьесы Леонида Зорина – «Покровские ворота», «Варшавская мелодия», «Пропавший сюжет», «Царская охота», «Декабристы», «Римская комедия», «Союз одиноких сердец», «Коронация»… Непреходящий успех пьес Зорина объясняется тем, что он предпочитал размышлять в них о той сфере бытия, которая давала возможность рассматривать любовь как высшую доблесть жизни, а сострадание – как её высшее благо.

Жизнь – единократна. Писатель и журналист, B. C. Бушин к тому же – страстный публицист, не знающий компромиссов. И это известно всем, следящим за литературой и политическими событиями. На этих поприщах он боец:

Увы, я многих пережил.

Хоть и берёг себя не очень:

И с полной рюмочкой дружил,

И мог работать дни и ночи.

Трусцой не бегал по утрам,

Считая это чушью просто.

А жил открытый всем ветрам. …

Вдруг – бац – уже и девяносто.

Но занемочь иль пасть в бою

Доныне не имею права,

Поскольку родину мою

Терзает злобная орава.

Но мало кто знает, что за внешностью сурового воина скрывается очень чувствительный человек, взыскующий любви и справедливости. Вот характерная сценка, запечатлённая Владимиром Сергеевичем 6 февраля 1958 года: «На автобусе доехал от улицы Зорге до „Сокола“, и здесь у метро невольно подглядел сцену, которая до сих пор сжимает сердце.

Почти у самого края тротуара, видно, только что, сойдя с автобуса, стояла маленькая девочка, вероятно, первоклашка, хорошенькая и тоненькая. Над ней склонилась молодая женщина, должно быть мать, и что-то злобно и много говорила ей. Я словил только одно слово: „стерва“. Она отчитывала её за какую-то оплошность. Женщина, судя по внешности, вполне интеллигентная. На лице девочки были растерянность и страх.

Потом мать достала платок и зачем-то стала вытирать ей лицо, хотя оно было, кажется, вполне чистым. Но как она это делала! С какой ненавистью и силой проводила платком по лицу! Девочке было, понятно же, больно, но она была так перепугана, убита, что молча терпела, даже не отстраняя лица.

Я ходил около и порывался вмешаться, сказать: „Прекратите! Она возненавидит вас!“ Но так и не решился. Ах, как жалко! Ведь нужно было, нужно!»

Бушин сам был отцом и очень любил свою дочь Катю. Вообще его отношение к детям и женщинам с полным правом можно назвать трепетным. Человек очень благодарный, он живо откликался на проявление к нему внимания. Особенно женщин. Вот посидел Владимир Сергеевич с полчаса за чашкой кофе с библиотекарем ЦДЛ Ниной Сударушкиной и уже преисполнен чувством радости за проявленное к нему снисхождение молодой и интересной особы:

Спасибо вам за тот случайный

Прекрасный вечер в феврале,

С его открытостью и тайной,

И светлой думой на челе.

Я помню всё: наш столик в зале,

И как далёк был этот зал,

И всё, что вы тогда сказали,

И всё, что я тогда сказал.

И вспышки ваших глаз живые,

И как вы, ложечкой звеня,

Сказали: «Поздно уж…», впервые

Назвав по имени меня.

И моего смущенья муку,

И ликование моё,

Когда я тронул вашу руку,

А вы не отняли её…

Нет, жизнь нельзя назвать напрасной,

Не всё так худо на земле,

Коль был возможен тот прекрасный

Случайный вечер в феврале.

Никакого продолжения, как могут подумать некоторые из читателей, этот февральский вечер не имел, если не считать прощального стихотворения «Амулет», которым Бушин сопроводил отлёт прекрасной библиотекарши на Филиппины:

Ваш путь лежит в немыслимые дали!

Под самолётом за день проплывёт

Простор, на коем в наши дни едва ли

Не половина всех землян живёт.

Навстречу солнцу будете вы мчаться

И раньше нас увидите зарю…

В надежде вскоре с вами повстречаться

Я амулет чудесный вам дарю.

На улицах Бангкока и Манилы

Пусть будет с вами этот амулет

Кусочек камня, взятый у могилы,

Где спит и дышит первый наш поэт.

Он вас не оградит от неудачи,

От яда кобры или пасти льва.

Он вам послужит несколько иначе

Без сказочных чудес и волшебства.

Когда бы вы его ни попросили,

Забравшись в те далёкие края,

Мой амулет напомнит о России,

Где, между прочим, остаюсь и я.

В жизни Бушина было всё: война и тяжёлая, подрывающая духовные основы личности любовь; блестящие достижения на поприще публицистики и более скромные – на поэтическом. Но он везде оставался рыцарем, целомудренно блюдущим честь воина и мужчины. Это удивительно целостная личность, болезненно восприимчивая к слезе ребёнка и молчаливому укору женщины. Владимир Сергеевич сумел сохранить чувство благодарности и признательности к загубленной политическими перевертышами великой державе. Он не раскаивается о пройденной с нею стезе, не делает себе скидок на время и обстоятельства и вот как подводит итоги своего долгого земного пути в отклике на сетования современника («Ты знал!»).

Всё оправдать на свете можно.

Не падай духом ни на миг!

Одно лишь, милый, безнадёжно

Рассчитывать на черновик.

И путь свой не рисуй превратно:

Нас время, дескать, так вело.

Ты знал, что жизнь – единократна

И всё в ней сразу – набело.

«А почему бы и нет?!». Шёл седьмой месяц войны. Корреспондент «Красной звезды» K. M. Симонов, по случаю оказавшийся в Москве, забежав на минуту в редакцию «Правды», нос к носу столкнулся с её главным редактором. П. Н. Поспелов, человек любопытный и любознательный, сразу затормошил Константина Михайловича, забросал вопросами и затащил в свой кабинет попить чайку.

В кабинете, как и во всей редакции, было холодно. Пётр Николаевич сидел в синем ватничке. За разговором посетовал, что в газете мало печатается стихов, спросил, нет ли чего подходящего у Симонова. Константин Михайлович сказал, что нет.

– А мне тут товарищи говорили, что вы им читали как-то стихи, – возразил Поспелов.

Симонов неуверенно подтвердил: да, читал, но для газеты они не подходят, тем более для «Правды».

– А почему не для «Правды»? – засуетился Пётр Николаевич. – Откуда вы знаете, может быть, как раз и для «Правды»?

Не выдержав напора главного редактора главной газеты страны, Симонов прочитал свой крик души – «Жди меня». Когда кончил, Поспелов вскочил и забегал по кабинету, глубоко засунув руки в карманы своего ватника.

– А что, – сказал вдруг, – по-моему, хорошие стихи. Давайте напечатаем их в «Правде», почему бы нет?!

Для молодого поэта это была, конечно, большая честь, но и опростоволоситься не хотелось. Увидев его колебания, Пётр Николаевич вызвал на подмогу «старого зубра» редакции Е. М. Ярославского. Вдвоём довольно скоро убедили Симонова, что его стихотворение, лиричное и актуальное, должно быть напечатано как можно большим тиражом, то есть в «Правде».

И в январе 1942 года с многомиллионных газетных полос впервые зазвучали слова светлой любви и надежды:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера…

К. Симонов

Проникновенно, с глубоким лиризмом писала об этом шедевре суровой поры современница поэта М. А. Алигер:

«Поэт Константин Симонов стал всенародно известен. Сумел угадать самое главное, самое всеобщее, самое нужное людям тогда и тем помочь им в самую трудную пору войны. Но удалось ему это вовсе не потому, что он старался угадать, что сейчас нужнее всего людям, что сейчас может им лучше всего помочь.

Ничего подобного ему и в голову не приходило. Он написал то, что было жизненно необходимо ему самому. Выразил то, что было в эту минуту важнее всего для него самого. И только поэтому, именно поэтому стихи, написанные одним человеком, одним поэтом, одним солдатом, обращённые к одной-единственной женщине на свете, стали всеобщими, стали необходимыми людям, миллионам людей и в самое тяжёлое для них время.

Сработал один из самых великих неписаных законов поэзии, ибо поэт никогда не может заранее поставить перед собой задачу написать стихи, необходимые миллионам, стихи, которые помогут этим миллионам справиться с тяжелейшей жизненной задачей. Но если он сам достаточно человечески значителен, если он вложит в свои стихи всего себя, если чувство, продиктованное ему стихами, окажется до предела сильным и огромным, вот тогда стихи окажутся нужными миллионам других неведомых людей».

Размолвка. С Беговой на улицу Воровского (Поварская), в Союз писателей, H. A. Заболоцкий ездил автобусом № 6 или трамваем № 23. Путь проходил через Старый Ваганьковский мост и далее по Красной Пресне мимо зоопарка, в котором Николай Алексеевич любил бывать. Как-то он прочитал друзьям прозрачно-живописные строчки:

Скрежещут над парком трамваи,

Скрепит под машинами мост,

Истошно кричат попугаи,

Поджав перламутровый хвост.

И звери сидят в отдаленье,

Приделаны к выступам нор,

И смотрят фигуры оленьи

На воду сквозь тонкий забор.

Плывёт бесконечное диво,

Животное, полное грёз,

Колебля на лоне залива

Лиловые тени берёз.

«Животное, полное грёз», – лебедь. Эта строка вызвала полное неприятие А. Ахматовой и А. Твардовского, поэтов крупных, но далёких от модернизма. А в целом стихотворение «Лебедь в зоопарке» привело к размолвке между Твардовским и Заболоцким. Случилось это в 1953 году.

Редакция журнала «Новый мир» обратилась к Николаю Алексеевичу с просьбой прислать стихи. Послал в том числе «Лебедя в зоопарке». Стихи главному редактору А. Твардовскому не понравились, но, уважая Заболоцкого, он решил с ним переговорить. В беседе призывал автора разделить его, редактора, точку зрения, здравомысленную, на его взгляд.

– Не молоденький, а всё шутите, – укорял Александр Трифонович Заболоцкого.

Видя, что его слова убеждения воспринимаются вежливо, но холодно, без интереса, Твардовский обратился за поддержкой к одному из сотрудников редакции:

– Он (Заболоцкий) говорит о лебеди, что она – животное, полное грёз.

Сотрудник рассмеялся. Николай Алексеевич встал, сухо попрощался и вышел. Понимание и примирение между поэтами пришло, к сожалению, с большим опозданием – в год смерти Заболоцкого.

Между страданиями своего времени. Была весна 1957 года. Поэт Я. А. Хелемский вышел из своего дома (улица Черняховского, 4) и нос к носу столкнулся с H. A. Заболоцким. Отношения их не были близкими, но знали друг друга по писательскому клубу, по случайным встречам в издательствах. Неизменно здоровались, Яков Айзикович – почтительно, Николай Алексеевич – со сдержанной благожелательностью.

Заболоцкий вышел из писательской поликлиники. Поэтому спросил коллегу:

– Тоже ходили к эскулапам?

– Нет, я здесь живу, – ответил Хелемский и деликатно осведомился: – Надеюсь, вы посещали врача по незначительному поводу?

Николай Алексеевич улыбнулся:

– Повод значительный, но не огорчительный.

Затем пояснил:

– Возможно, состоится одна поездка. Требуется разрешение медиков. Я боялся, что не дадут. Представьте себе, дали!

Уточнять, какая именно поездка предстоит, не стал, боясь сглазить.

Поэты перешли Ленинградский проспект и направились к трамвайной остановке. Была середина дня. Поэтому подошедший вагон оказался полупустым. Вошли и сели друг против друга.

От метро «Аэропорт» трамвай шёл к Беговой улице. Шёл неспешно, делая частые остановки и позванивая.

– Люблю, знаете ли, пользоваться трамваем, – возобновил разговор Заболоцкий. – Что-то в этом способе передвижения есть приятное, старомодное, даже уютное.

Николай Алексеевич был уже сильно болен. Чувствовал, что жить осталось немного, и, конечно, его одолевали воспоминания, тянуло к прошлому и в бытовых мелочах, и в поэзии:

Простые, тихие, седые.

Он с палкой, с зонтиком она

Они на листья золотые

Глядят, гуляя дотемна…

Теперь уж им, наверно, легче,

Теперь всё страшное ушло,

И только души их, как свечи,

Струят последнее тепло.

…Попутчик Заболоцкого был скромен, стеснителен. Поэтому разговор вёл Николай Алексеевич. Выяснилось, что Яков Айзикович едет на Беговую к редактору поэтического сборника, в котором участвует как переводчик. Заговорили об этом нелёгком искусстве.

– Переводить, – полагал Заболоцкий, – надо в меру. Работа над переложениями совершенствует уровень версификации, оттачивает стихотворную технику. Но постоянный пересказ чужих мыслей и метафор может приучить к лености собственный ум, собственную фантазию.

Заявление маститого поэта, на счету которого был перевод не одной тысячи иноязычных строк, смутило его собеседника. Хелемский хотел возразить, сославшись на опыт самого Николая Алексеевича, но почувствовал, что тот уже отключился от разговора, предавшись своим мыслям.

Мелодично позванивая, трамвай остановился в конце (а вернее – в начале, так как нумерация домов идёт к Ленинградскому шоссе) Беговой улицы. Попутчики вышли из вагона. Заболоцкий, очнувшись от своих мыслей, улыбнулся и, прощаясь с Яковом Айзиковичем, доверительно, почти шёпотом, произнёс:

– А переводы, как правило, вредят только тому, кто и без них страдает вялостью разума и воображения.

Фамилия. В августе 1965 года Лёва Клявер (будущий Олейников) приехал в Москву с честолюбивой мыслью: положить столицу СССР к своим ногам. Но узрев метро, МГУ и другие высотные здания, понял:

– Этот город так просто не взять! – подумалось ему; и в голову сразу пришла мысль о Наполеоне, падение могущества которого началось именно с Москвы.

Всенародную славу Лёва из Кишинёва твёрдо решил снискать на артистическом поприще, а потому держал экзамены в Московское эстрадно-цирковое училище, которое находилось на улице 5-го Ямского Поля. Битва за место в нём начиналась на манеже училища. Наблюдая за репетицией старшекурсников, Лёва вдруг услышал:

– Поступаешь?

Он обернулся. Сзади стоял невысокий чернявенький парнишка с большим носом.

– Ну поступаю, – ответил Клявер. – А что?

– На эстрадное?

– Ну на эстрадное.

– Не поступишь! – убеждённо заявил носатый.

Сердце у Лёвы ёкнуло, но решимости ему было не занимать.

– А в связи с чем это я должен провалиться? – вызывающе спросил он.

– В связи с тем, что конкурс около ста человек на место.

– А ты, значит не провалишься?

– А я не провалюсь.

– Почему это?

– А потому… Ну, ладно, чао! Встретимся на экзамене.

– Как звать тебя? – крикнул Лёва вслед уходившему незнакомцу.

– Хазанов. Гена.

Чрезвычайная самоуверенность чуть не сорвала начало артистической карьеры Хазанова. На первом же экзамене в приёмной комиссии ему заявили:

– Вы, молодой человек, настолько профессиональны, что путь вам отсюда один – в Ханты-Мансийскую филармонию. Там вы будете в самый раз.

Выручил будущую знаменитость художественный руководитель училища Юрий Павлович Белов:

– Э-э-э… что же это мы, уважаемые, так набросились на юношу? Не будем так безапелляционны в своих суждениях. На мой неискушённый взгляд, в нём, безусловно, что-то имеется.

Другому конкуренту, Клявера, не повезло. Он очень хорошо показал себя на первом экзамене и решил избавиться от соперника, который не понравился ему своей фамилией (Нелипович) и обжорством. Во время очередной его трапезы Клявер неожиданно подошёл и гаркнул:

– Как твоя фамилия?

– Нелипович, – с трудом ответил вопрошаемый, так как его рот был полон.

– Не Липович, говоришь, – задумчиво протянул Клявер. – Ну а тогда какая же, если не Липович?

– Что значит «какая»? – прошамкал Нелипович. – Я же сказал: Нелипович. Непонятно, что ли?

– Ну почему же? Что ты не Липович – это-то мне как раз понятно. А непонятно мне другое: кто же ты есть, Нелипович, если ты не Липович?

– Фамилия моя Нелипович, – взъярился Нелипович. – Не-ли-по-вич!

– Слушай, – сыграл негодование Клявер, – ты как с представителем деканата разговариваешь? Последний раз спрашиваю: если ты не Липович, то кто ты?

– В смысле?

– Чё ты такой тупой? Вот я, например, не Достоевский, Хазанов не Гоголь, а кто ты, если говоришь, что ты не Липович? Может, ты Кацман, может, Иванов – мне неважно кто, мне важно, кто ты!

Смутил Клявер разум соперника, и на второй отборочный тур тот пришёл в полной растерянности. На вопрос о его фамилии испуганно прошептал:

– Нелипович, а кто конкретно, не могу сказать.

Потом глазами, полными недоумения и страха, обвёл членов комиссии и умоляюще попросил:

– Можно, я выйду?

Обратно он уже не вернулся. Лёва (Илья) был доволен: выиграл «сражение» без крови – дипломатическим путём. Но что характерно: будучи уже не Клявером, а широко известным артистом Олейниковым, в грехе молодости не раскаивался, и в мемуарах «Жизнь пестня, или Всё через „Жё“» писал: «Никаких угрызений совести я не почувствовал. Бездарен он был, этот Нелипович, долго не задержался бы – всё равно бы отчислили».

«По дороге зимней, скучной…». В начале 1819 года по дороге Петербург – Москва ехал на перекладных молоденький морячок. На нём мичманская форма, новехонькая – видать, только-только сшитая. Один недостаток был у неё – плохо грела. Ямщик, сочувственно поглядывавший на выпускника Морского кадетского корпуса, указал на пасмурневшее небо – верный признак перемены к теплу и обнадёживающе произнёс:

– Замолаживает.

– Как замолаживает? – не понял седок.

Ямщик объяснил. И мичман, несмотря на мороз, выхватил из кармана записную книжку и окоченевшими от холода пальцами начал записывать: «Замолаживать – пасмурить, заволакиваться тучами, клониться к ненастью (не вообще ли о перемене погоды, от „молодик“ – молодой месяц?)».

По меткому замечанию П. И. Мельникова-Печерского, «эти строки были зародышем того колоссального труда, который учёному миру известен под названием „Толкового словаря живого великорусского языка В. И. Даля“».

В. И. Даль

Об этом эпизоде своей жизни Владимир Иванович рассказал в повести «Мичман Поцелуев, или Живучи оглядывайся». Жизнь его была полна событиями и многочисленными переездами. В долгих скитаниях по российскому бездорожью у Даля не раз появлялись причины к тому чтобы оглянуться, но и времени было достаточно, чтобы прислушаться к русской речи, к говорам различных губерний.

Над своим знаменитым словарём Владимир Иванович работал практически всю жизнь. В первом издании «Толкового словаря живого великорусского языка» было около 200 тысяч слов. Примерно 120 тысяч Даль извлёк из предшествующих словарей, 80 тысяч собрал сам.

За долгие годы кропотливого труда всякое случалось в жизни собирателя. Об увлечении Даля знали многие, и вот как-то министр просвещения князь Ширинский-Шихматов предложил Владимиру Ивановичу передать Академии наук запасы собранных им слов по следующим расценкам: 15 копеек за каждое слово, которого нет в академических изданиях, и по 7,5 копейки – за дополнения и поправки.

– Я предложил, – вспоминал Даль, – взамен этой сделки другую: отдаться совсем, и с запасами, и с посильными трудами своими, в полное распоряжение академии, не требуя и даже не желая ничего, кроме необходимого содержания; но на это не согласились, а повторили первое предложение.

Тогда Даль отправил в академию 1000 новых слов и 1000 дополнений к старым, то есть на сумму в 225 рублей. Академики обрадовались такому лексическому дополнению, но поинтересовались, сколько же у Владимира Ивановича ещё есть в запасе. Тот ответил, что точно не знает, не считал, но полагает, что несколько десятков тысяч. На этом партнёры расстались.

– Покупка такого склада товара сомнительной доброты, по-видимому, не входила в расчёт, и сделка оборвалась на первой тысяче, – шутил позднее учёный.

Работой Даля интересовалась даже полиция. В 1853 году для борьбы с раскольниками (старообрядцами) был создан Особый секретный комитет. Сыщики обратили внимание на то, что в переписке противников официальной религии употребляется особый язык. По мнению «знатоков» нового полицейского ведомства, лексика его очень напоминала язык офеней – мелочных торговцев вразнос.

Даль был известен Особому секретному комитету как автор словаря «Условного языка петербургских мошенников». Поэтому к нему обратились с просьбой подготовить словарь языка офеней. В 1854 году Владимир Иванович сделал необходимую работу – составил толковый и полный русско-офенский словарь. К разочарованию полицейских чиновников, им не удалось обнаружить никакой связи языка офеней с раскольничьим, в их языке вообще не оказалось слов, связанных с религиозными понятиями.

Даль был и автором профессионального словаря петербургских шерстобитов. Но главным для него оставался «Толковый словарь живого великорусского языка». Чтобы завершить работу над ним, в 1859 году Владимир Иванович вышел в отставку и поселился в Москве на Большой Грузинской улице.

Дом этот (№ 4) сохранился до нашего времени. Это памятник архитектуры конца XVIII столетия. В середине XIX века здание с колоннами и высокими окнами главенствовало над местностью. За домом был разбит парк, доходивший до Садово-Кудринской. А с парадного входа открывался красивый вид на Пресненские пруды и поле. В этом доме Владимир Иванович завершил свою полувековую работу.

Аксаковы и Киреевские, И. П. Погодин и П. Ф. Писемский, нередко заглядывавшие к Далю, всегда заставали его за изматывающей работой. Владимир Иванович сам раскладывал карточки по алфавиту, вычитывал гранки, делал корректорскую правку. Почитатели титанического труда учёного с восхищением передавали друг другу:

– Сидит, зарывшись в букву «К».

– Перешёл к букве «Л».

Детей своих Владимир Иванович неоднократно предупреждал:

– Если случится пожар, вы не кидайтесь спасать имущество, а возьмите из письменного стола материалы словаря и несите в сад.

К счастью, учёный благополучно завершил свой труд. «Толковый словарь живого великорусского языка» выходил с 1863 по 1866 год (четыре тома) в Москве. Словарь этот – явление исключительное и, пожалуй, единственное в своём роде. Другого такого труда русская лексикография не знает. Время не сделало его ни устаревшим, ни «отставшим» от науки языкознания.

Кстати. В декабре 1941 года дом В. И. Даля на Большой Грузинской едва не стал жертвой налёта. Во дворе, рядом с домом, упала бомба, но не разорвалась. При её обезвреживании обнаружилось, что вместо взрывчатки в ней лежал… русско-чешский словарь. Не символично ли, что бомба со столь оригинальной начинкой сохранила для нас пенаты создателя «Толкового словаря живого великорусского зыка»?

Большая Никитская – Хорошёвское шоссе

Б. Никитская начинается от Моховой улицы. В XIV–XV веках по её трассе проходила дорога на Волоколамск и Новгород. В 1565–1571 годах в начале её находился Опричный двор Ивана IV Грозного. Через два с половиной столетия здесь сложился комплекс зданий Московского университета; МГУ и Московская консерватория – самые значимые объекты на Большой Никитской.

Два гения. Такое бывает редко: встретились два гения – Л. Н. Толстой и П. И. Чайковский. Случилось это в один из декабрьских вечеров 1876 года.

С давних пор Лев Николаевич был близок с Н. Г. Рубинштейном. И вот специально для писателя в здании консерватории Николай Григорьевич устроил музыкальный вечер, на котором исполнялись камерные и вокальные произведения великого композитора.

Вечер, проведённый на Большой Никитской, произвёл на Толстого сильнейшее впечатление. В письме к брату Пётр Ильич с гордостью сообщал об ошеломляющем впечатлении, испытанном писателем. А спустя десять лет писал в дневнике: «Может быть, ни разу в жизни я не был польщён и тронут в своём авторском самолюбии, как когда Л. Н. Толстой, слушая Andante моего Первого квартета и сидя рядом со мной, – залился слезами».

Встреча с писателем носила дружеский характер. Началась она с угощения. Концерт проходил в Малом (Круглом) зале. Толстой остался очень доволен приёмом и потрясён музыкой. «Я никогда не получал такой дорогой для меня награды за мои литературные труды, – писал Лев Николаевич Чайковскому. – И какой милый Рубинштейн. Поблагодарите его ещё раз за меня. Он мне очень понравился. Да и все эти жрецы высшего в мире искусства, заседавшие за пирогом, оставили мне такое чистое и серьёзное впечатление. А уж о том, что происходило для меня в Круглом зале, я не могу вспомнить без содрогания».

Огорчило писателя одно – мимолётность встречи: «Сколько я не договорил с вами! Даже ничего не сказал из того, что хотел. И некогда было. Я наслаждался. И это моё пребывание в Москве останется для меня одним из лучших воспоминаний».

Вскоре в Ясную Поляну пришёл ответ Чайковского: «Как я рад, что вечер в консерватории оставил в вас хорошее впечатление. Вы можете из этого вывести заключение, что пара ушей такого великого художника, как вы, способны воодушевить артистов в сто раз больше, чем десятки тысяч ушей публики. Вы один из тех писателей, которые заставляют любить не только свои сочинения, но и самих себя. Видно было, что, играя так удивительно хорошо, они старались для очень любимого и дорогого человека».

В дальнейшем Чайковский ещё несколько раз встречался с Толстым. Увлечённо говорили о музыке и искусстве. Сестре, А. И. Давыдовой, Пётр Ильич признавался:

– Я ужасно польщён и горд интересом, который ему внушаю, и со своей стороны вполне очарован его идеальной личностью.

Влияние писателя на великого композитора оказалось сильным и благотворным. Своей почитательнице и меценатке Н. Ф. фон Мекк он рассказывал:

– Нынешнею зимой я имел несколько интересных разговоров с графом Л. Н. Толстым, которые раскрыли и разъяснили мне многое. Он убедил меня, что тот художник, который работает не по внутреннему побуждению, а с тонким расчётом на эффект, тот, который насилует свой талант с целью понравиться публике и заставляет себя угождать ей, – тот не вполне художник, его труды непрочные, успех их эфемерен. Я совершенно уверовал в эту истину.

И не только в эту, добавим мы от себя.

Женские хитрости. Человек эгоистичен, почти каждый артист вдвойне. Когда Алиса Коонен, молодая актриса МХТ, собралась покинуть его, основатели театра были в ужасе.

– Как решились вы уйти от Станиславского, – говорила Мария Петровна, супруга режиссёра, – от вашего учителя, от вашего отца, который отдал вам так много заботы и внимания? Который так верил в вас! Когда Немирович сообщил ему эту новость, он был потрясён. Скажу вам по секрету, он плакал. Я пыталась успокоить его, а он сказал: «Это как если бы Игорю[44] выкололи глаза».

Коонен тоже переживала своё «предательство», да так сильно, что решилась лечь на профилактическую операцию аппендицита, имея своей целью отнюдь не медицинские нужды:

– Я знала, что Константин Сергеевич испытывает панический страх при одном слове «операция». Если я лягу в больницу, у меня будет повод попросить его благословить меня. Неужели он откажет, зная, что мне грозит смертельная опасность?

Это был сильный ход. Конечно, великий режиссёр не мог отказать молоденькой и ещё «глупенькой» актрисе:

– Благословляю на операцию. А что касается всего другого, переломаете себе руки и ноги и останетесь калекой.

Благословление получилось не слишком-то обнадёживающим и ещё большее смятение внесло в душу будущей знаменитости:

– Зажав рот рукой, чтобы громко не разрыдаться, я выскочила в коридор и уткнулась в плечо Елены Павловны[45], которая торопливо потащила меня в гардеробную. Мы бежали из театра переулками. Я рыдала навзрыд. Неожиданно грянул гром, разразилась гроза с отчаянным ливнем. Мы укрылись в церкви Вознесения. Здесь было пусто, тихо.

Церковь Большого Вознесения находится в конце Большой Никитской и связана с известным историческим событием, о котором упоминает Коонен:

– Я опустилась на колени. Но никакие молитвы не шли мне на ум. Внезапно мелькнула мысль – здесь венчался Пушкин. Я живо представила, как шафер держит венец над его головой, а рядом стоит Натали Гончарова, в белом платье с оборками, в венчальной фате с флердоранжем. В церкви было как-то торжественно. Поблёскивали золотые оклады икон, от немногих зажжённых свечей пробегали тени по стенам. «Вот театр», – подумалось мне. И в воображении вдруг встали образы – Жанны д'Арк со знаменем в руках, Ифигении в белой тунике, идущей к алтарю на заклание…

Елена Павловна вывела Алису из церкви. Шёл мелкий дождик, но солнце уже пробивалось из-за туч.

– Хорошая примета, – сказала покровительница молодой актрисы. – Видишь, гроза уже позади. Всё будет хорошо.

Пророчество сбылось: два десятилетия Алиса Георгиевна Коонен была гордостью и украшением Камерного театра.

Проситель. В июле 1919 года Ф. И. Шаляпин познакомился с Демьяном Бедным и с тех пор стал захаживать к нему. Причины для этого были разные, нередко самые непредвиденные.

Шёл как-то Фёдор Иванович со своего Новинского бульвара к поэту. У театра «Парадиз» (Б. Никитская, 19) к нему приблизился человек с окладистой седой бородой, в широкополой мягкой шляпе, в крылатке и поношенном платье. Неожиданно для артиста он бухнулся ему в ноги. Фёдор Иванович остановился, подумав, что перед ним сумасшедший. Но на него смотрели ясные голубые глаза, в которых угадывалось отчаяние человека, потрясённого горем.

– Господин Шаляпин! – взмолился старик. – Вы – артист. Все партии, какие есть на свете, должны вас любить. Только вы можете помочь мне в моём великом горе.

Фёдор Иванович поднял старика и стал расспрашивать, что случилось. Оказалось, что его сыну угрожала смертная казнь, хотя никакой вины за ним не было – всю войну тот числился прапорщиком запаса, в боевых действиях не участвовал ни на чьей стороне.

– Старик клялся, что сын его ни в чём не повинен, – вспоминал Шаляпин, – и так плакал, что у меня разрывалось сердце. Я предложил ему зайти через два дня и в душе решил умолять кого надо о жизни арестованного, как старик умолял меня.

К Демьяну Бедному (тот жил в Кремле) артист пришёл настолько возбуждённым, что поэт заволновался:

– Вы выглядите нездоровым.

Шаляпин только махнул рукой.

И тут он увидел знакомую фигуру Якова Петерса, отозванного 15 августа из Петрограда в Москву. Д. Бедный пояснил:

– Вот Петерс приехал «регулировать дела». А я думаю, куда Петерс ни приезжает, там дела «иррегулируются».

Фёдор Иванович очень обрадовался этой неожиданной встрече и рассказал чекисту о старике у театра «Парадиз»:

– Сердечно прошу вас, товарищ Петерс, пересмотреть это дело! Я глубоко верю этому старику.

Петерс обещал. И через два дня на Новинский бульвар пришёл радостный старец с освобождённым сыном. Из разговора, последовавшего после изъявления благодарности, Шаляпин узнал, что его неожиданный проситель был до революции прокурором Виленской судебной палаты, а сын его – музыкант. Бывший прокурор сиял от счастья видеть как бы вновь обретённого сына.

– Я чувствовал, – говорил Фёдор Иванович, – что старик из благодарности отдал бы мне свою жизнь, если бы она мне понадобилась. Спасибо Петерсу. Много, может быть, на нём грехов, но этот праведный поступок я ему никогда не забуду.

«Рейдеры». Для поддержания своего материального положения С. Есенин и А. Мариенгоф решили открыть книжную лавку. Две писательские лавки уже существовали – Осоргина и В. Шершеневича. Первая из них находилась в Леонтьевском переулке и содержалась солидными старыми писателями. Интеллигенты с чеховскими бородками выходили из лавки со слезами умиления.

Вторая писательская лавка располагалась в Камергерском переулке, за её прилавками стояли В. Шершеневич и А. Кусиков. По воспоминаниям Мариенгофа, Вадим всё делал профессионально: «Стихи, театр, фельетоны; профессионально играл в теннис, острил, управлял канцелярией, говорил (но как говорил!)».

Словом, конкуренция была серьёзная, но это не смущало имажинистов. Просидев десяток часов в приёмной Московского совета, они получили от Л. Б. Каменева разрешение на открытие лавки. Сразу же встал вопрос о помещении. Нашли подходящий дом на Б. Никитской, рядом с консерваторией. Но возникли трудности: у имажинистов был ордер на помещение, а ключи от него находились у «старикашки», сотрудника консерватории. Поэтому в Моссовете их предупредили:

– Раздобудете ключи – магазин ваш, не раздобудете – суд для вас отбирать не будет. А старикашка, имейте в виду, злостный и с каким-то мандатом от Анатолия Васильевича Луначарского.

Стали караулить старика. На четвёртые сутки он появился; тряся седенькими космами, вставил ключ в замочную скважину. Есенин ткнул Мариенгофа в бок:

– Заговаривай с убогим.

– Заго-ва-а-а-ривать? – глаза у Анатолия полезли на лоб. – О чём я буду с ним заговаривать?

– Хоть о грыже у кобеля, растяпа!

Второй тычок был весьма убедителен, и Мариенгоф, сняв шляпу, заговорил:

– Извините меня, сделайте милость… обязали бы очень, если бы… о Шуберте или, допустим, о Шопене соблаговолили в двух-трёх словах…

– Что-с?

– Извольте понять, ещё интересуюсь давно контрапунктом и…

Есенин одобрительно кивал головой, и ключ в замке покоился только то мгновение, когда старик сочувственно протянул Мариенгофу руку.

– Готово! – возгласил Сергей.

Старик пронзительно завизжал и ухватил Есенина за полу шубы, в кармане которой исчез ключ. Сурово отведя руку хозяина дома, он ткнул ему в нос бумагу с фиолетовой печатью. Так в ноябре 1919 года появилась книжная лавка имажинистов, или книжный магазин Московской трудовой артели художников слова – утлое судёнышко надежды на материальное благополучие.

«Мне не везёт в театре». Находясь в Чистополе, Б. Л. Пастернак очень сблизился с молодым драматургом А. К. Гладковым. Возвратясь из эвакуации в Москву, Борис Леонидович обрадовался неожиданной встрече с ним. Она произошла на Большой Никитской улице, носившей тогда имя А. И. Герцена, в начале июля 1943 года.

– Ну, как ваши театральные дела? – сразу придал поэт встрече деловой характер.

Вопрос Бориса Леонидовича относился к возобновлению постановки пьесы Гладкова «Давным-давно», о чём Александр Константинович говорил позднее:

– Раньше, чем я успел ответить, Борис Леонидович начал говорить, что он всё знает, что ему повсюду попадаются афиши с моим именем, что он даже читал недавнюю статью в «Красной звезде». За несколько дней до этого в «Красной звезде» в связи с возвращением в Москву Театра Красной Армии, открывшего спектакли в филиале МХАТа моей пьесой, появилась статья, начинавшаяся фразой: «Почему советские люди так полюбили пьесу Александра Гладкова „Давным-давно“? В самом вопросе уже заключалось утверждение, бывшее для меня высшей похвалой, тем более что это было напечатано в самой популярной и любимой газете военных лет, в знаменитой „Звёздочке“».

Московское лето 1943 года было дождливым, особенно в самом его начале. Солнечный день перемежался ливнями, и собеседники были вынуждены укрыться в подъезде дома на углу Мерзляковского переулка, простояв на месте минут двадцать. Гладков заговорил о только что вышедшей книге Бориса Леонидовича, на что он отреагировал с явным неудовлетворением:

– Он как-то вяло и неохотно и словно бы смущённо ответил, что она «ничтожно мала», что противоречивость её содержания ему не по душе, и сразу страстно заговорил о «неполноценности» своего литературного существования, вспомнив моё выступление о его «долге» на вечере прошлой зимой. Сейчас он привёз в Москву законченный перевод «Антония и Клеопатры» Шекспира, и, хотя он чувствует, что перевод удался, это его мало радует, потому что нельзя же в такое время пробавляться переводами.

Бориса Леонидовича мучила мысль о театре, что он и выразил в стихотворении «Старый парк»:

Все мечты его в театре.

Он с женою и детьми

Тайно, года на два, на три,

Сгинет где-нибудь в Перми.

Это стихотворение было связано с замыслом пьесы о войне, о которой Пастернак говорил молодому драматургу перед его отъездом из Чистополя:

– Там, по рассказу Бориса Леонидовича, раненый герой оказывается в лазарете, размещённом в имении, принадлежавшем его предкам. Возникновение этого сюжетного мотива связано с жизненной реалией: осенью 1941 года военный лазарет временно был размещён в Переделкино в усадьбе, когда-то принадлежавшей семье славянофила Самарина. Один из Самариных был студенческим товарищем Пастернака, и Борис Леонидович знал этот дом с юности.

На сетования поэта о том, что пьеса «не идёт», Гладков рассказал о встрече весной с Вл. И. Немировичем-Данченко, который говорил, что с нетерпением ждёт перевода Пастернаком «Антония и Клеопатры», его любимейшей пьесы.

– Теперь без Владимира Ивановича её не поставят, – грустно заметил Пастернак. – Видите, как мне не везёт с театром. Кажется, всё идёт хорошо, но потом вдруг что-нибудь случается.

И он с горечью вспомнил о прекращении репетиций «Гамлета» в Художественном театре. По слухам, это было сделано по указанию Сталина.

– То есть не то чтобы Сталин прямо приказал не ставить, – уточняет Гладков, – он просто выразил недоумение, зачем нужно играть во МХАТе «Гамлета». Разумеется, этого было достаточно, чтобы репетиции немедленно остановились. Сталин был против «Гамлета», вероятно, потому же, почему он был против постановки «Макбета» и «Бориса Годунова»: изображение образа властителя, запятнавшего себя на пути к власти преступлением, было ему не по душе.

А Пастернак прямо-таки рвался к театру, к сцене. Собственно, это и было главной его целью поспешного возвращения из эвакуации. За месяц до приезда в Москву, 10 июня 1943 года, он писал: «Через молодёжь и театры мне хочется завести своё естественное отношение с судьбой, действительностью и войной. Я еду бороться за свою сущность и участь, потому что жалостность моего существования непредставима».

Не пришлось. На поприще драматурга поэт так и не сыскал известности. А жаждал. К концу жизни вновь вернулся к мысли об овладении сценой. Ирина Емельянова вспоминала:

– Слушая рассказы Бориса Леонидовича о пьесе, мы[46] составили себе представление о ней. Предполагалась сугубо реалистическая, бытовая драма в прозе, рисующая нравы пред– и пореформенной России, ту атмосферу надежды, в которой жила тогда лучшая часть общества. На этом фоне ставились вопросы свободы творческой личности. В данном случае это был актёр Григорий – бывший крепостной, незаконный сын лакея и барыни.

Близкое (очень близкое!) окружение Пастернака не разделяло его увлечения драматургией. Ивинская писала дочери: «Ой, Ирка, а „классюша“ пишет пьеску про становых и податных инспекторов. Просто беда. И про земских начальников. Ужас».

Понимая, что его жизнь неумолимо идёт к финалу, Борис Леонидович спешил, полагая, что его последнему детищу уготован так желаемый им театральный успех:

– Подбадривая себя, он часто повторял, что находится в счастливом положении, ибо освобождён от необходимости привлекать к своему новому труду внимание – успехом романа[47] ему наверняка обеспечен горячий приём, поэтому остаётся одно – написать. И боролся буквально за каждую свободную минуту. «Надо, надо работать, надо работать!» – как заклинание, повторял он.

Не успел!

«Весна начнётся в июне». 4 ноября 1943 года в Большом зале Консерватории проходила генеральная репетиция 8-й симфонии Д. Д. Шостаковича. Это было событие в культурной жизни столицы, на прослушивании симфонии присутствовали знатоки и ценители серьёзной музыки. К таковым относился Б. Л. Пастернак. Он сидел в шестнадцатом ряду у прохода, прямо за ним – драматург А. К. Гладков. Александр Константинович пришёл с хорошим известием и поспешил поделиться им с соседом напротив.

– Наши войска ворвались в Киев.

Борис Леонидович живо обернулся и воскликнул:

– Что вы говорите? Поздравляю вас!

Новость оказалась несколько преждевременной, но тогда вся страна жила событиями с фронтов и торопила их.

Из консерватории возвращались вместе. Вышли на Большую Никитскую и разговорились. Гладков под впечатлением музыки вспомнил младшего брата, который уже шесть лет томился в одном из колымских лагерей.

– Товарищ по несчастью, – рассказывал драматург, – поэт и критик Игорь Поступальский, подарил ему в день рождения истрёпанную книжку стихов Пастернака…

Стихи в лагере! Это интриговало, и Борис Леонидович слушал с большим вниманием, задавал вопросы о заключённых и условиях их содержания. Гладков поделился тем немногим, что знал, а больше – тем, о чём догадывался по немногословным весточкам отверженного.

– Спасибо за то, что вы мне сказали, – поблагодарил Пастернак. – Мне это очень нужно. Спасибо ему за то, что он об этом написал. Спасибо им всем, что они там меня помнят.

…Скоро «оттуда», из другого мира и из другой жизни, Борису Леонидовичу стали приходить письма близкого ему человека – Ариадны Эфрон, дочери М. И. Цветаевой. Вот выдержки из некоторых посланий поэту, искавшему правду.

«Дорогой Борис! Я боюсь, что ты совсем рассердишься, когда узнаешь цель моего письма. Потому что это письмо с корыстной целью. Мне страшно нужны твои переводы Шекспира, в первую очередь „Ромео и Джульетта“. Ты мне присылал туда, но в тех условиях уберечь их не удалось» (01.08.48).

Через три недели, вспоминая повесть Пастернака «Детство Люверс», Ариадна Сергеевна писала: «С Люверс я встретилась в Мордовии, в старом и растрёпанном альманахе, за высоким забором, в лесах, где проживал Серафим Саровский».

Бутырка, Коми, мордовские лагеря и, наконец, Туруханск. Из письма от 20 ноября 1949 года:

«Дорогой Борис! Жизнь настолько приучила к толчкам, что только их и ждёшь от неё – причём всегда недаром. Вдруг, среди снегов, снегов, снегов, ещё тысячу раз снегов, среди бронированных, как танки, рек, стеклянных от мороза деревьев, перекосившихся, как плохо выпеченные хлеба, избушек, среди всего этого периферийного бреда – два тома твоих переводов, твой крылатый почерк, и сразу пелена спадает с глаз, на сердце разрывается завеса, потрясённый внутренний мирок делается миром, душа выпрямляет хребет. И больно, больно от радости, как бывало больно от маминых писем, как от встречи с тобой, как от встречи с монографией твоего отца в библиотеке Рязанского художественного училища, как от встречи с твоим „Детством Люверс“ там, где никаких Люверсов и никаких детств.

На какой-то промежуток времени – вне времени – жизнь становится сестрою, ну а потом всё сначала. Снег, снег, и ещё тысячу тысяч раз снег. Эта самая белизна иной раз порождает ощущение слепоты, т. е. абсолютно белое, как и абсолютно чёрное кажется каким-то дефектом зрения. Север раздражает тем, что он такой альбинос, хочется красного, синего и зелёного так, как при пресной пище болезненно хочется кислого, солёного, острого. Раздражает ещё чувство неподвижности, окостенелости всего, несмотря на беспрерывный ветер, атлантическими рывками, помноженными на туруханские морозы, бьющий и толкающий тебя то в грудь, то в спину. Дышать очень трудно, сердце с трудом переносит всю эту кутерьму, стискиваешь зубы, чтобы не выскочило. Вообще – хлопот множество: пока отогреваешь нос, замерзает рука, пока греешь руку, смерзаются ресницы. Первый настоящий снег выпал 18 сентября, в день моего рождения. Потом и пошло, и пошло, и дошло пока что до 45°, и это, увы, далеко не предел всех туруханских возможностей.

Весна начнётся в июне».

…«Мне это очень нужно», – говорил Пастернак. Зачем? Ответов много, хотя все предположительны.

Ну, во-первых. В 30-е годы Союз писателей был основательно прорежен властью. У Пастернака была возможность защитить одного из коллег по перу. Он этого не сделал, на что Сталин заметил:

– Своего друга я бы защищал по-другому.

Будучи на антифашистском съезде в Париже, Борис Леонидович не решился навестить престарелых родителей. Как он мог позднее оценивать этот поступок? Наверняка испытывал чувство ущербности и хотел понять других, не увильнувших от угрозы остракизма.

Его считали личностью, далёкой от действительности, ибо он относился к человеческому существованию не как к естественной форме бытия, а как к высшей философии жизни, о чём и заявил в разговоре со Сталиным. Вождь, услышав о желании поэта поговорить о жизни, повесил телефонную трубку – для него жизнь выражалась в конкретных делах, без заумья и мудрствования.

Мучил Бориса Леонидовича и вопрос о правде. И опять-таки в философском плане. А сильные мира сего это понятие «расшифровывают» просто: правда за тем, у кого сила. Сталин как-то, при упоминании о могуществе папы римского, с усмешкой спросил: «А сколько у него батальонов?»

По своему мироощущению Пастернак был философом. Абстрактным толкованием жизненных явлений он оправдывал свои промахи и ошибки. Возможно, он и не ставил это своей целью, но она неосознанно присутствует в его жизни и творчестве. Это вызывало неудовлетворение собой – подспудно хотелось жертвенности. Но по своей натуре поэт был слабым интеллигентом, избегавшим резких движений. Это противоречие мучило его, и он, взыскуя к истине, пытался понять оную через судьбы более сильных.

Монологи мэтра. К. А. Федин (1892–1977) – выдающийся советский писатель и общественный деятель; много лет он возглавлял Московскую писательскую организацию, а затем – Союз писателей СССР. Первым крупным произведением Константина Александровича стал роман «Города и годы» (1924), о котором он говорил:

– По существу это было образным осмысливанием переживаний мировой войны, вынесенных из германского плена и жизненного опыта, которым щедро наделяла революция.

Этот опыт позволил писателю создать и второй крупный роман – «Братья», в котором главная тема – человек искусства, художник в обществе, революция и судьбы творческой интеллигенции. Поездки в скандинавские страны, лечение туберкулёза в Швейцарии, встречи с крупнейшими зарубежными писателями дали Федину материал для написания романов «Похищение Европы» и «Санаторий Арктур».

К. А. Федин

Все 20-е и 30-е годы, будучи уже известным писателем, Федин пребывал в творческих поисках и разгадывании ребусов окружавшей его действительности. Вышедшие в свет романы Константин Александрович не считал вершиной своих возможностей, хотя был отмечен вниманием A. M. Горького. В этом плане (неудовлетворение написанными) характерен один эпизод из жизни писателя, переданный потомкам К. Ваншенкиным:

– Ныне покойный Николай Томашевский, специалист по итальянской литературе, рассказывал мне, как он в конце войны молоденьким лейтенантом оказался в Москве и его часто приглашали обедать Шишковы, недавно вернувшиеся из эвакуации. Клавдия Михайловна пекла очень вкусные пироги. Бывал там и Константин Федин (все они помнили Колю ещё мальчиком, тесно общаясь в Ленинграде с его отцом, профессором Борисом Томашевским). И вот Федин сказал однажды, что, если бы ему дали carte blanche, он бы написал замечательную книгу о нынешнем времени, на что Вячеслав Яковлевич заметил в том смысле, что ничего бы у тебя, Костенька, не вышло, настоящие-то писатели карт-бланш не просят.

К счастью, попрёк-предсказание не оправдался. В годы Великой Отечественной войны Федин своей публицистикой встал в один ряд с М. Шолоховым, А. Толстым, Л. Леоновым и И. Эренбургом, а творческий путь писателя увенчала его историческая трилогия «Первые радости», «Необыкновенное лето», «Костёр». В беседе с одним из близких к нему людей он сетовал:

– Я никогда не думал, что буду писать роман десять лет. Десять лет, подумать только! Это при том условии, что я знаю, что писать, имею план книги в целом и каждой главы. И громадный материал, которым я свободно распоряжаюсь. А может, именно поэтому?.. Вы знаете, роман «Подросток» не удался великому писателю, хотя он собрал невероятно большой материал, поразительно интересный. Он помещён в новом двухтомнике. Прочтите непременно! – Федин поспешно, как будто даже с облегчением закрыл папку. – Так вот, материал был большой, а роман не получился. Не было обычного для писателя вдохновения, страсти. Я не могу сравнить себя с Достоевским, но попал я примерно в такое же положение. Хоть пиши всё заново. Но когда и как это сделать?

Да, над последним из романов эпопеи Константин Александрович работал отнюдь не в тепличных условиях, взвалив на свои плечи руководство Союзом писателей. Два десятилетия имел возможность сотрудничать с Фединым и наблюдать его К. В. Воронков, один из секретарей Союза:

«Впервые я увидел Константина Александровича в марте 1950 года в приёмной A. A. Фадеева. Федин был тогда первым секретарём Московской писательской организации. Он быстро вошёл, почти вбежал, в комнату – высокий, сухощавый, подчёркнуто-элегантный в своём тёмно-синем, ладно скроенном костюме и ярко-красном галстуке, оттенявшем голубизну сорочки. Глаза его под густыми, впроседь, бровями – светлые, чуть выпуклые, неожиданно смягчавшие резкость лица, – сияли, как у юноши, которому не терпелось сейчас же, немедленно, поделиться с людьми какой-то своей сокровенной радостью.

Поздоровавшись с секретарём приёмной Г. Д. Цветковой, галантно поцеловав ей руку, он обернулся ко мне и всё с той же счастливой улыбкой произнёс:

– Много о вас наслышан. Вы ведь мой тёзка, тоже Константин? – я кивнул. Федин взял меня за плечо, усадил на диванчик у окна и стал расспрашивать о делах в Союзе, предварительно извинившись, что давненько здесь не был – заканчивал роман – и, верите, не было минуты выползти из дому. Поинтересовался, чем мне поручено заниматься в Союзе, выслушал молча, лишь время от времени разжигая потухшую трубку, потом сказал, что одно время ведал Правлением Литфонда, хорошо знает Литературный институт и поэтому может быть полезен мне советами, консультациями в решении многих вопросов, касающихся этих учреждений.

– В свою очередь, – продолжал Федин, – и мне частенько придётся обращаться к вам. Нужд у нашей московской писательской братии много, люди мы организационно беспомощные, так что вы уж не сетуйте на нас…»

Скромность его подкупала. Всегда спокойный, уравновешенный, начисто лишённый какой-либо кичливости, не умеющий, по его собственному признанию, «командовать», он тем не менее умел убеждать и там, где дело касалось принципа, не отступал ни на шаг.

Первым секретарём СП СССР Федин был избран в мае 1959 года. Он понимал, что это повышение в писательской иерархии ещё больше сузит его возможности полностью отдаться творчеству. Понимали это и в секретариате Союза. Поэтому на первом его заседании решили: «Учитывая огромную занятость К. А. Федина многими государственными и общественными обязанностями, его большой творческой работой, – освободить Федина от оперативных дел по Союзу, от повседневного пребывания в секретарском кабинете. Все текущие оперативные вопросы возложены на плечи нескольких штатных секретарей Правления Союза писателей».

Поэтому Воронков договорился с Г. М. Марковым, вторым секретарём Правления, о том, что они будут беспокоить К. А. Федина только для решения принципиальных вопросов, касающихся писательской организации, а также для участия в заседаниях секретариата и Правления Союза, в важных творческих дискуссиях.

Константин Васильевич стал «связным» между секретариатом и председателем Правления Союза писателей. По делам Союза Константин Васильевич бывал в московской квартире Федина, на даче в Переделкино и в местах отдыха писателя; переписывался с ним, беспокоил по телефону, сопровождал на различные заседания и мероприятия.

Отличаясь исполнительностью и высокой степенью ответственности, Воронков быстро завоевал доверие и признательность Константина Александровича, который много и охотно беседовал со своим помощником о всех делах Союза. Конечно, больше говорил Федин, а его собеседник почтительно внимал мэтру и записывал его монологи, запечатлённые в его «Страницах из дневника», изданных в 1977 году.

Черновик. В Центральном доме литераторов проходило весьма бурное обсуждение повести K. M. Симонова «Двадцать дней без войны». Поэта Василия Субботина поразила предвзятость многих из выступавших, как по отношению к повести, так и к её автору.

– Говорили об этой повести не то чтобы недоброжелательно, но очень уж сухо, неэмоционально как-то. Излишне пространно рассуждали о том, что в ней удалось автору больше, что меньше. И совсем уж удивил один парень, который то ли написал уже что-то, то ли ещё собирается написать. Удивило, как небрежно, с какой снисходительностью говорил этот никому пока ещё не известный человек о повести. Слушая его, можно было подумать, что за плечами этого чрезвычайно самоуверенного человека было всё то, что написано Симоновым, а у него, у Симонова, ещё ничего не было.

Своё мнение о ходе обсуждения «Двадцати дней без войны» Субботин высказал автору. Константин Михайлович только махнул рукой и предложил выпить по чашечке крепкого кофе. Прощаясь с поэтом, спросил, где тот живёт. Оказалось, на Малой Грузинской улице. Это было по пути с Симоновым, и он предложил подвезти Василия.

В дороге Константин Михайлович вспомнил, что обещал Субботину написать статью о его книге «Роман от первого лица». Был конец октября, статья была нужна к 15 ноября, и Симонов заверил автора, что не подведёт его. За разговором не заметили, как миновали Большую Грузинскую и свернули в переулок, где перед машиной оказался какой-то забор. Смущённый поэт пояснил, что неделю не был дома и об этом заборе не знал, не ведал.

– Так, может, и дом уже разобрали, – рассмеялся Константин Михайлович.

…Прошло две недели, и Субботин пошёл в издательство. Уже с порога он заметил, что его встречают необычайно радушно:

– Вы видели, что написал Константин Михайлович?

Автора повели к начальству, там ему вручили статью литературного мэтра (предисловие к книге). А вечером, когда Субботин вернулся домой, его ждал толстый пакет с письмом Константина Михайловича и черновиком его статьи.

К. Симонов

«Дорогой Вася! – писал Симонов.

Вместе с копией того маленького предисловия, что отправил в Гослит, посылаю Вам на память его черновик. Вдруг подумал, что Вам будет приятно получить его от такого заматерелого магнитофонщика, как я…

Если что-нибудь в предисловии не так и резануло Вам слух, без колебаний позвоните – поправлю».

К этому письму Субботин дал пояснение, которое, несомненно, представляет интерес для читателей, пытающихся вникнуть в интимную сторону творчества: «Записка эта, что была приложена к рукописи, она не такая простая, как может кому-то показаться. В ней много сказано. Я, мол, знаю, многие из вас считают, что Симонов прямо на магнитофон наговаривает, чуть ли не машинистке прямо диктует, а посмотрите, как это мне даётся, каким трудом, так же как вам, только ещё труднее, тяжелее».

Действительно, в черновике предисловия Симонова к книге В. Субботина «Роман от первого лица» чернила, казалось, стекали с рукописи, настолько много в ней было переделок и исправлений. Большим тружеником был Константин Михайлович, а потому с полным правом мог повторить слова Киплинга:

Я вам оставлю столько книг,

Что после смерти обо мне

Не лучше ль спрашивать у них,

Чем лезть с вопросами к родне!

Б. Никитская заканчивается у Кудринской площади, дальше следуют Баррикадная, Красная Пресня, улица 1905 Года, Хорошёвское шоссе.

«По стране и таланты». Погода была великолепна. Деревья роняли золотую листву, которая всё сыпалась и сыпалась на крыши домов, тротуары и мостовые города, шуршала под мётлами дворников и ногами прохожих. В сиянии тускнеющего солнца над городом простиралось чистое синее небо.

Но эту благостную картину осени 1914 года нарушали раненые, бродившие по улицам Москвы в коричневых халатах, и траурные платья женщин. Вдоль бульваров шеренгами стояли орудия и зарядные ящики, дожидаясь отправки на фронт: где-то там, далеко на Западе, третий месяц шла война. Но старая столица была глубоким тылом и по-прежнему жила в основном мирными заботами сегодняшнего дня.

Работали музеи, театры и кинематографы, шли концерты и читались лекции, писатели регулярно собирались на свои «среды». На одну из них попал кондуктор трамвая К. Г. Паустовский. Заседание проходило в старом особняке около Грузин[48]. На нём присутствовали А. Толстой, И. Шмелёв, Б. Зайцев и И. Бунин. Константин Георгиевич вспоминал:

– Я сел в заднем ряду и просидел, не вставая, до конца вечера. Я боялся, что меня заметят и попросят уйти, и чувствовал себя как безбилетный пассажир.

Рядом с Паустовским сидел, как будто весь сделанный из морщин, чахоточный человек. Он жадно следил за каждым словом, долетавшим со сцены и, повернувшись к Константину Георгиевичу, сказал:

– Ох и хороша Россия! Ох и хороша!

Возвращались по домам вместе – им было по пути. Паустовский жил в начале Большой Пресни (теперь – ул. Красная Пресня), незнакомец – за Пресненской заставой. Звали его Елисеем Сверчковым. Он работал наборщиком в типографии И. Д. Сытина.

– Я вырос в провинции, – говорил он, поминутно останавливаясь, чтобы откашляться. – В граде Кашине. С юных лет пристал всей душой к письменности, но чувствую слабость свою в этом деле. Слово мне не даётся. Понимаю я слово правильно, можно сказать, на ощупь, все его качества знаю, а распоряжаться им не умею. В каждом слове заложены многие смыслы, и дело писателя – поместить это слово рядом с другим таким манером, чтобы оно дало нужный отзыв в сердце читателя. Вот тут-то и приходит на выручку талант. Озарение! Писатель не ищет, не выбирает – он сразу берёт нужное слово, как наборщик, не глядя, берёт из кассы нужную литеру. И раз он его поставил на место, так уж чёрта с два, нипочём его не отдаст. Иначе рухнет его чудесное построение.

– А вы пробовали писать? – поинтересовался Паустовский.

– Пробовать-то я пробовал. И до сей поры пробую. Да что толку!

И поведал Елисей своему попутчику о муках творчества. По праздникам он ходит в Третьяковскую галерею или в Румянцевский музей и «впитывает» в себя внутреннее содержание той или иной картины:

– Возьмём, к примеру, «Грачи прилетели» Саврасова. Или «Март» Левитана. У Саврасова воплощено в картине всё моё детство. Российская слякотная весна, вся в лужах, с холодным ветерком, с низенькими небесами, с мокрыми заборами и тучами. А «Март» Левитана – это уже другая весна, но тоже очень наша, очень российская – с капелью, с синим небом над рощицей, когда талая вода с сосулек всё кап да кап, а в каждом таком капе солнечный свет падает с крыши.

Впечатления от картин Сверчков пытался передать на бумаге так, чтобы человек, не видевший их, мог представить всё на них изображённое, уловить запах весеннего навоза и услышать грачиный грай. Составил около сотни описаний и показал их профессиональному писателю (имени его не назвал), который безапелляционно заявил:

– Всё это, конечно, литературно сделано и вполне грамотно, только совершенно ни к чему. Я лучше картины в натуре посмотрю, чем через ваши писания буду их воспринимать. Что это вы, батенька, вздумали тягаться с Саврасовым, Левитаном или Коровиным. Они-то, небось, были не лыком шиты.

В разговоре дошли до жилища наборщика. Оно находилось в глубине узкого двора, заставленного кроватями. Елисей пояснил:

– Живу среди кроватей, а у самого – дощатый топчан. Кровати эти все старые, пожертвованные. Их чинят для солдатских госпиталей. По случаю войны. Войны этой я не понимаю. Существует она от отсутствия дружности. Была бы у нас, людей обыкновенной жизни, согласованность желаний, мы бы сказали одно слово «нет!» – и всей этой кровавой петрушке пришёл бы конец. Вот я и мечтаю – кто бы научил нас дружности. Неужто не найдётся такой личности на свете?

Попрощавшись с новым знакомым, будущий классик советской литературы зашагал восвояси. На Большой Пресне стояла такая тишина, что было слышно, как зевают ночные сторожа. Дома все спали, а Константин лежал и думал о больном наборщике из Кашина: «По стране и таланты! Сколько их, этих талантливых людей, по городам и сёлам России, кто знает! Десятки или сотни тысяч? Сколько ума, выдумки, золотых рук они приложили к тому, чтобы обрядить, обогатить, воспеть и прославить свою страну».

Старший друг. Есенин часто наведывался к С. Т. Конёнкову. Сергей Тимофеевич был почти на двадцать лет старше; поэтому поэт старался держать себя в семье скульптора в рамках приличия. Но вот как-то явился далеко за полночь и по своему обыкновению загрохотал в дверь. Конёнков сразу понял, кто там снаружи под проливным дождём, но решил немного помучить приятеля:

– Кто там?

– Это я, Есенин. Пусти.

– Скажи экспромт – тогда пущу.

За дверью стало тихо, и буквально через минуту Сергей выдал:

Пусть хлябь разверзнулась!

Гром – пусть!

В душе звенит святая Русь,

И небом лающий Конёнков

Сквозь звёзды пролагает путь.

Дверь тут же распахнулась, и поэт вошёл в гостеприимный дом, где ему были всегда рады.

– Вечер поэта Сергея Есенина во флигеле дома номер 9 на Пресне закончился на рассвете. Ночи не было, – с удивлением говорил Конёнков, придерживавшийся размеренного образа жизни.

Последний раз Есенин был в доме тёзки, а вернее – в его мастерской, в 1924 году. Хозяин отсутствовал, предпочтя бедам России сытую и благополучную Америку, на что поэт заявил:

– Ну вот… Ещё с одной жизнью простился.

Сергей Александрович приходил с приятелем – В. И. Эрлихом. Дворник и друг С. Т. Конёнкова Г. А. Карасёв показал им оставшиеся работы Сергея Тимофеевича и вручил гостям глиняный бюст Есенина. Выходя из мастерской, поэт оглянулся и произнёс:

– Гениальная личность!

Эта высокая оценка старшего друга не помешала Есенину в один из моментов очередного буйства вдребезги разбить глиняную скульптуру. Расстроенная С. А. Толстая известила об этом Конёнкова. Ответ пришёл уже после смерти поэта, Сергей Тимофеевич писал: «Вы трогательно описываете Серёжу и кончину моего бюста – портрета Серёжи и спрашиваете, возможно ли восстановить его. Скажите, сохранились ли у вас осколки? Впрочем, это не важно! Я напрягу все силы, чтобы воскресить образ Серёжи».

Великий скульптор выполнил своё обещание – до нашего времени дошёл бюст Сергея Александровича Есенина, созданный Конёнковым из дерева.

«Бедуинский образ жизни». Ноябрь – декабрь 1955 года A. A. Ахматова, в связи с выходом книги переводов корейских поэтов, находилась в Москве. Обычно она останавливалась у Ардовых на Ордынке. Но в тот раз не получилось: выделявшуюся ей небольшую комнату заняла родственница Ардовых. И Анна Андреевна буквально скиталась по Москве.

День она проводила у Н. И. Ильиной и A. A. Реформатского на улице Кирова, а ночью – у М. С. Петровых, Ф. Г. Раневской и других. Реформатский называл эти кочевания по знакомым «бедуинским образом жизни». Анне Андреевне это выражение понравилось, рассмешило её, и позднее она говорила:

– Когда это было, не помните? Кажется, во время очередного «бедуинского образа жизни».

Об одном из эпизодов этого образа жизни рассказала Ильина: «Мы влезаем в переполненный автобус, идущий на Хорошёвское шоссе, где живёт М. Петровых. Мест нет. Ахматова пробирается вперёд, я задерживаюсь около кондукторши. Взяв билеты, поднимаю глаза и среди чужих голов и плеч различаю хорошо мне знакомый вязаный платок и чёрный рукав шубы. Рука протянута кверху, держится за поручень.

Обледенелые окна автобуса, тусклый свет, плечи и головы сидящих покачиваются, и внезапно меня охватывает чувство удивления и ужаса. Старая женщина в потрёпанной шубе, замотанная платком, ведь это – она, она, но этого никто не знает, всем всё кажется нормальным. Её толкают:

– На следующей выходите?

Я крикнула:

– Уступите кто-нибудь место!

Не помню, уступили или нет. Только это ощущение беспомощного отчаянья и запомнилось».

Да, джентльменами наша страна никогда не изобиловала, хотя по сравнению с сегодняшним днём – всего половину столетия назад люди были несравнимо мягче и отзывчивее, а главное – одухотворённее.

Между Тверской и Большой Никитской

Брюсов переулок. Почти два столетия он назывался Брюсовским (по фамилии А. Р. и Я. А. Брюсов). С 1962 по 1994 года именовался улицей Неждановой.

Этот старый московский переулок начинается с великолепного вида на здание Московской консерватории, а заканчивается монументальной проездной аркой, соединяющей дома № 9 и № 11 по Тверской улице. Многие москвоведы считают, что нижние этажи этих зданий облицованы гранитными плитами, которые предназначались гитлеровцами для сооружения памятника победы над СССР. Если это так, то гранит нашёл достойное применение, послужив для оформления монументального въезда с главной улицы столицы в один из её интереснейших переулков, хранителя памяти о событиях и людях многовековой истории города.

Здесь жили самый известный русский историк, самый знаменитый поэт нового времени, целая плеяда драматических артистов и оперных певцов, великий режиссёр и гениальный композитор, выдающиеся артисты балета. Здесь закладывались основы русской журналистики и литературы. Здесь формировался талант самого известного русского трагика и вынашивались планы о создании самого замечательного исследования по истории Русского государства.

В некогда тихом переулке велись изыскания по началу русского книгопечатания и разрабатывались фундаментальные основы современной химии. Здесь прошли отрочество и юность самого известного советского полководца. Здесь решалась судьба старшего сына «вождя всех народов» Якова Джугашвили. И, наконец, переулок оказался мистическим образом связан с гибелью царской семьи, основатель династии которой жил в нём полтора десятилетия.

Голова идёт кругом от одной мысли о том, кто жил и бывал в этом скромном переулке, протянувшемся от Б. Никитской до Тверской всего на 535 метров.

* * *

Полтора десятилетия (1619–1633) в переулке находилась резиденция патриарха Филарета, отца первого царя из династии Романовых. Обширные хоромы соправителя Михаила раскинулись на том месте, где теперь стоит дом № 7. По существу, переулок стал в эти годы средоточием политической жизни страны, а Филарет – её реальным правителем. Вот как царь, находясь на богомолье, обращался к отцу:

– «Учителю православных велений, истинному столпу благочестия, недремателну оку»;

– «вселенскому пастырю и владыке»;

– «церковных кормил правителю, корабль православия неблазненно направляющему во пристанище благоверия»;

– «терпения столпу, кормчию Христова корабля, в тихости учения Того словесныя овца во пристанище спасения направляющу».

На Филарете лежало решение всех духовных и светских дел, чего прежде никогда не было. Архиепископ Пахомий отмечал, что патриарх был «нравом ополчив и мнителен, а владителен таков был, яко и самому царю боятися его».

Главенство Филарета проявлялось как во внутренней, так и во внешней политике государства. Иностранные послы представлялись обоим: и Михаилу Фёдоровичу, и Филарету Никитичу. Им подавались двойные грамоты, подносились двойные подарки.

Патриарх твердо направлял помыслы сына на мирное сосуществование с соседними государствами (кроме Польши). В год возвращения из плена писал Михаилу: «О крымском, государь, деле, как вы, великий государь, укажете? А мне, государь, кажется, что крымским послам и гонцам сказать, что вы, великий государь, с братом своим, с государем их с царём, в дружбе и братстве стоишь крепкой».

Филарет немало сделал для укрепления православия и государства в целом. Участвовал в создании исторического труда «Книга, глаголимая Новый летописец». В ней много внимания уделялось личности патриарха и обосновывалась закономерность прихода к власти новой династии. За время правления Филарета в Москве было выпущено больше различных изданий, чем за всё предшествующее существование Печатного двора.

…Причудлива и капризна Клио, муза истории. Давно стали прахом деревянные строения двора Филарета. Источилось железо. Распались камни. Но остались в веках пожелтевшие страницы книг и грамот его времени.

Отряс прах со своих ног. Полтора столетия на Тверской (слева от сегодняшней мэрии) стоял шикарный дом графов Гудовичей. При его передвижке в Брюсовский переулок была отрезана значительная его часть, находившаяся по правую сторону от полуротонды, то есть его парадный фасад. Но и в этом урезанном виде старинное здание привлекает к себе внимание богатой лепниной и строгой раскраской в белый и зелёный цвета. Здание хорошо вписалось в новый для него архитектурный пейзаж, и сегодня никому из прохожих и в голову не придёт мысль о том, что занимает оно чужое место, история которого никак не совмещается с новопришельцем (даже в энциклопедии «Москва» в статье «Декабристы» утверждается, что дом этот не сохранился).

В середине XIX столетия в доме Гудовичей жил будущий писатель A. B. Сухово-Кобылин, сестра которого держала литературный салон; в нём бывали И. С. Тургенев, Н. П. Огарёв, М. С. Щепкин и другие знаменитости. Александр Васильевич был типичным представителем золотой молодёжи старой столицы. Вот как характеризовал её университетский товарищ Александра Константин Аксаков: «Когда мы перешли на третий курс, на первый курс вступило много молодых людей из так называемых аристократических домов; они принесли с собою всю пошлость, всю наружную благовидность и всё это бездушное приличие своей сферы, всю её зловредную светскость. Аристократики сшили себе щегольские мундирчики и очень ими были довольны. Мы не пускали к себе на лавки этих модников, от которых веяло бездушием и пустотою их среды».

В 1838 году Сухово-Кобылин окончил физико-математическое отделение университета. Затем изучал философию в Гейдельберге и Берлине. После чего вернулся в Москву, где уверенно занял своё место в светской жизни: балы, романы, «джентльменские скачки», вино и карты. Характерна для этого времени его записка К. Аксакову: «Моё письмо будет очень коротко и ясно. Так как мы всегда находились с тобою на противуположных полюсах, то я и теперь удерживаю своё положение относительно тебя. Ты много пишешь – я мало, ты много думаешь – я очень мало, ты весьма много чувствуешь – я ничего».

Но при всём внешне рассеянном образе жизни Сухово-Кобылин имел и серьёзные увлечения: превосходно знал английскую литературу, преклонялся перед западными писателями, имел редкое собрание немецких классиков, очень любил Н. В. Гоголя, английский и немецкий знал не хуже русского, в салоне сестры встречался с университетскими профессорами, журналистами и актёрами.

Семья Сухово-Кобылиных обладала огромными богатствами, но Василий Александрович не спешил передавать их сыну. Только в 1848 году Александр записал: «Принято мною имение в управление». Началась бурная деятельность по постройке заводов, выписыванию новейшего заграничного оборудования, приглашению иностранных специалистов.

Экономическая самостоятельность потребовала полной независимости, и 29 июня 1849 года Александр Васильевич приобрёл у купца Шигаева деревянный особняк с флигелями, конюшнями, каретным сараем и садом (Страстной бульвар, 9). Но он по-прежнему бывал на Тверской, где продолжали жить старшая сестра и мать. Хотя не только поэтому.

В 1841 году в Париже Сухово-Кобылин познакомился с французской модисткой Луизой Симон-Диманш. Довольно быстро они стали любовниками, и светский ловелас заманил красивую молодую женщину в Россию. Жениться на ней он не собирался, да и не мог (отец лишил бы его наследства).

Сделали так: Луизу записали временной купчихой («временной» – потому, что была иностранной подданной), Александр Васильевич дал ей 60 тысяч рублей и снял на Неглинной лавку. Поселил в одном доме с сестрой, снял для любовницы квартиру из пяти комнат. Луиза пользовалась тремя – гостиной, спальней и кухней. Остальные были забиты бочками и ящиками с вином, предназначенным для продажи.

В услужение бывшей модистке было выделено четверо крепостных, для которых содержимое двух комнат составляло великий соблазн. На этой почве случались инциденты с хозяйкой. На неё часто жаловались: дерётся, не платит жалованье, скупо даёт на одежду. Но Александр Васильевич не только не укорачивал любовницу, но и добавлял челобитчикам собственноручно.

Дошло до того, что однажды горничная Луизы бросилась в ноги генерал-губернатору Москвы графу A. A. Закревскому (его резиденция находилась рядом с домом Гудовичей). При внешнем осмотре на теле и лице жалобщицы обнаружили изрядные кровоподтёки. Поэтому с госпожи Симон потребовали подписку с обязательством впредь лучше обращаться с прислугой. В утешение потерпевшей Луиза заплатила ей десять рублей.

Будучи груба с прислугой, Симон-Диманш тем не менее сумела очаровать мать и сестру любовника. Но положение её становилось с каждым днём всё щепетильнее. Евгения Тур как-то после обеда с братом у Луизы записала в своём дневнике: «Иногда мне становится их жаль. Александр имеет смелость казаться несчастным или недовольным до возмущения из-за неудавшегося блюда. Он стал ещё более требовательным, ещё большим деспотом. Вне себя он даёт пощечины и бьёт тарелки».

Более откровенно высказывались посторонние люди, Евгений Феоктистов так вспоминал о годах молодости Сухово-Кобылина:

– Едва ли кто-нибудь возбуждал к себе такое общее недоброжелательство. Причиной этого была его натура – грубая, нахальная, нисколько не смягчённая образованием. Этот господин, превосходно говоривший по-французски, усвоивший себе джентльменские манеры, старавшийся казаться истым парижанином, был в сущности, по своим инстинктам, жестоким дикарём, не останавливавшимся ни перед какими злоупотреблениями крепостного права. Дворня его трепетала.

Словом, мало кого из московского общества удивило то, о чём сообщал осенью 1850 года Л. Н. Толстой своей тётеньке Ергольской: «Так как вы охотница до трагических историй, расскажу вам ту, которая наделала шуму по всей Москве. Некто Кобылин содержал какую-то г-жу Симон, которой дал в услужение двоих мужчин и одну горничную. Этот Кобылин был раньше в связи с г-жой Нарышкиной, женщиной из лучшего московского общества и очень на виду. Кобылин продолжал с ней переписываться, несмотря на свою связь с г-жой Симон. И вот в одно прекрасно утро г-жу Симон находят убитой…»

Случилось это 9 ноября. Француженку нашли неподалёку от вала, окружавшего Ваганьковское кладбище, у дороги, ведущий к Ходынскому полю. На покойнице были шёлковое клетчатое платье, голубая бархатная кофточка, шапочка синего атласа, под платьем – три юбки и белые коленкоровые панталоны, на ногах – шёлковые белые чулки и тёплые бархатные полусапожки, в ушах – бриллиантовые серьги, на пальцах рук – два «супира» с бриллиантами и розами и золотое кольцо.

Протокол осмотра убитой бесстрастно констатировал: «На передней части шеи, ниже гортанных хрящей, находится поперечная, как бы порезанная, с ровными расшедшимися краями окровавленная рана длиною около трёх вершков: дыхательное и пищеприёмное горло, обе боковые сонные артерии и обе крововозвратные яремные жилы, с повреждением других близлежащих мягких частей и сосудов, совершенно перерезаны. На лбу небольшое, около вершка, продолговатое тёмно-багрового цвета пятно; кругом левого глаза, величиною в ладонь, тёмно-багрового цвета опухоль с подтёками крови, закрывшая весь глаз…»

Из медицинского заключения следователь сделал вывод: женщину сначала зверски били (сломав ей при этом два ребра), потом душили и, наконец, зарезали. Вскоре установили её имя и место проживания.

Подозрение в злодеянии пало на A. B. Сухово-Кобылина и его дворовых. Последние признались в совершении преступления, но вскоре отказались от своих показаний. Судебное разбирательство продолжалось семь лет и окончилось ничем – все были оправданы (Александр Васильевич – по настоянию матери императора, крепостные – в пику её величеству).

Такое решение суда породило множество гипотез о виновниках преступления, которые не решены до сего дня. Для самого Сухово-Кобылина день смерти Луизы Симон-Диманш стал поворотным в его жизни. В декабре злополучного для него года Александр Васильевич писал: «Я твёрдо убеждён, что моя потеря огромна и что я никогда не найду привязанности, которая могла бы сравниться с этой. Только раз в жизни можно быть так любимым, вся моя юность прошла, чтобы вызвать и укрепить эту любовь, я знал это, я в этом слишком уверен, вот почему я позволял себе несправедливость быть к ней небрежным. Только потеряв её, я узнаю и свои ошибки, и величину моей потери».

Впрочем, великовозрастного бонвивана потрясла не столько смерть Луизы, к которой он имел всё-таки какое-то отношение, сколько «потеря лица» в светском обществе, о чём он и поведал спустя четыре десятилетия своему племяннику, писателю Е. А. Салиасу: «День потери любимой женщины был днём жесточайшего немотивированного (!) оскорбления и днём, когда я покинул московское общество и отряс прах от ног моих».

И не покинул, и не отряс, а ещё судорожно цеплялся за него, и это очень важно, так как напрямую связано с нашей темой. На закате своих дней Сухово-Кобылин рассказывал племяннику:

– Твоя мать написала около 1851 или 1852 года очень ловкую сценку из светской жизни. У меня за обедом в интимном кругу зашла о ней речь, и я упрекнул твою мать, зачем она разменивает свой талант на мелкие вещи, а не пишет прямо для сцены. Конечно, стали говорить о сюжете, и я посоветовал написать нечто вроде будущего, то есть зарождавшегося «Кречинского». Спросили лист бумаги, и я начал писать сценарий. В следующую субботу план был готов и одна сцена, которую я, увлечённый планом, тут же и набросал. Я прочёл план и сцену, которая поморила со смеху всю компанию. Сцена эта и теперь жива – это второе явление второго действия, то есть выход Расплюева и его слова: «Была игра».

Так зарождалась бессмертная комедия Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского». И как видим, незаурядное это событие напрямую связано с салоном графини Салиас и домом графов Гудовичей.

A. B. Сухово-Кобылин

Что касается духовного перерождения светского фата в глубоко мыслящего человека, то оно произошло не вдруг и не сразу, а связано с обретением писателем смысла своего бытия. В его дневниковой записи за июль 1854 года читаем: «Жизнь начинаю понимать иначе. Труд, Труд и Труд. Возобновляющий, освежительный труд. Среди природы, под её утренним дыханием. Да будет это начало началом новой эпохи в моей жизни. Совершился перелом. Моё заключение жестокое, потому что безвинное – ведёт меня на другой путь…»

* * *

Напротив бывшего владения Гудовичей находится дом № 12, в котором жил великий режиссёр В. Э. Мейерхольд. Из окна своей квартиры Всеволод Эмильевич любил наблюдать за жизнью переулка, называя прохожих:

– Вот идёт М., вот Л., а вот К[49]. «Да, это мы, – говорит их походка, – смотрите на нас, вам повезло, что вы нас видите, мы знамениты…» А я на них гляжу и думаю: как же они будут репетировать и играть с таким ничем непоколебимым сверхуважением к себе. Да ведь их не расшевелишь. Чехов когда-то радовался, что актёры Художественного театра похожи не на актёров, а на обыкновенных интеллигентных людей! Ни черта! Жизнь всё поставила на своё место.

Что же, великие артисты знали себе цену. В день 70-летия Москвина А. Я. Таиров говорил ему:

– В «Фёдоре Иоанновиче» вы произносите: «Я царь или не царь?» Разрешите ответить: «Вы – царь! Вы – царь в Вашем высоком искусстве, потому что по-царски державно владеете всеми его законами и тайнами, по-царски щедро отдаёте его своему народу».

Леонидова К. С. Станиславский называл единственным русским трагиком, а газета «Дейли Уоркер» – величайшим в мире актёром экрана.

Популярность Качалова вообще была запредельной, публика боготворила его. Ф. Г. Раневская, увидев артиста впервые, упала в обморок от переполнявших её чувств.

Наглядным свидетельством огромнейшей популярности многих и многих артистов, ходивших по Брюсовскому переулку, являются легенды и мифы, сложившиеся о них. Интересен случай с И. С. Козловским, о котором поведал Василий Катанян в своих воспоминаниях «Прикосновение к идеалам»:

– С Козловским связана одна из легенд, почему поклонников артистов называют «сырами». Однажды певец, ничего не подозревая, возвращался после спектакля домой, а за ним на почтительном расстоянии шла толпа поклонников. Иван Семёнович завернул в магазин «Гастроном», что был в начале улицы Горького[50], купил сыру и пошёл себе дальше в Брюсовский. Поклонники узнали у продавщицы сорт сыра, купленный их кумиром, и каждый взял себе по сто грамм – чтобы хватило всем. С тех пор их зовут «сырами».

Самым примечательным памятником здесь является церковь Воскресения Словущего, что на Успенском Вражке. Историк М. И. Александровский относил первое упоминание о ней к 1548 году. Другие исследователи более осторожны и значительно расширяют хронологию её рождения: «История храма восходит к временам Иоанна Грозного и Бориса Годунова».

Во всяком случае, впервые церковь Воскресения Словущего показана на Петровом плане Москвы, относящемся к 1596–1598 годам. В это время храм стоял уже на том месте, где находится и сейчас (дом № 15). А первое упоминание о нём в летописи связано с 1624 годом, когда в книге Патриаршего приказа была сделана запись об «окладе» храма.

Церковь неоднократно горела и перестраивалась. Существующее ныне здание в основном построено на рубеже XIX–XX столетий. С 30-х годов последнего храм является избранным духовным святилищем для элитарной части нашего общества (в основном для деятелей искусства).

Четыре с половиной столетия церковь Воскресения Словущего – действующий храм. Сотни тысяч людей побывали под её сводами, молились в ней и любовались храмом. Из сквера, что против церкви, не раз наблюдал за её жизнью И. С. Козловский. Именно здесь зрел в его воображении самый впечатляющий из созданных им образов. Вот что говорил Иван Семёнович по этому поводу в канун своего 90-летия:

– Юродивые были на Руси всегда, подлинные и мнимые, избравшие эту форму существования. Присмотритесь внимательно. Быть может, вам удастся их разглядеть. Хитрость – сопутник ума. Как тот слепой парень, который просил милостыню у церкви неподалёку от нашего дома. Ведь я скорее почувствовал и лишь потом понял, что он зрячий. За что ему давать? За искусство?

На закате. В свои последние годы В. И. Качалов много гулял по переулку с собакой. Последним четвероногим в его жизни был белый королевский пудель Люк, совсем ещё молоденький пёс. По-щенячьи бурно темпераментный, Люк ни минуты не мог находиться в спокойном состоянии. Но вот что удивительно: когда Василий Иванович медленно шёл по тротуару, Люк тихонько следовал сзади. Остановится хозяин – пёс садится. Присядет Василий Иванович в скверике напротив своего дома – Люк ложится у его ног. «Мой адъютант», – называл его Качалов.

Врачи запретили Качалову курить и выпивать. Домашние следили за тем, чтобы это предписание выполнялось. И когда Василию Ивановичу становилось невмоготу, он шёл на Б. Никитскую к Ф. Г. Раневской. Фаина Георгиевна выручала рюмкой водки и папиросой. На столе у неё лежала фотография Качалова с его подписью: «Покурим, покурим, Фаина, пока не увидела Нина[51]».

Часто прогуливался по переулку и дирижёр Большого театра А. Ш. Мелик-Пашаев. Выходил по вечерам с маленьким сыном. В 1940-е годы незастроенная часть переулка на месте его пересечения с Елисеевским использовалась как детская площадка. В зимние вечера Александр Шамильевич катал там Сашу на санках. Оттуда была хорошо видна церковь Воскресения Словущего. Она привлекала внимание ребёнка своей непохожестью на окружающие строения:

– Окна по вечерам таинственно золотились; дверь открыта, но заходить почему-то не положено.

Прогулки по переулку были интересны ребёнку, но иногда омрачались разговорами отца с неизвестными Саше дядями и тетями.

– Однажды, – вспоминал Александр, – отец разговаривал с высоким мужчиной немалых уже лет. Мне казалось, что взрослые, как всегда, говорят слишком долго и о чём-то скучном. Прошлись они и на мой счёт, и мне это не очень понравилось. Потом отец сказал:

– Знаешь, кто это был? Самый любимый в Москве артист Качалов.

Квартира Качалова находилась на четвёртом этаже дома № 17. Дом этот был построен при деятельном участии K. M. Станиславского, поэтому в нём жили близкие великому режиссёру люди: супруга М. П. Лилина, дочь К. К. Фальк, внучка Киляла, сестра A. C. Штекер, секретарь Р. К. Томанцева и личный врач Шелогуров.

Большинству из насельников дома было за шестьдесят или около того, поэтому его называли домом «стариков». Некоторые уже не выходили из него. С. С. Пилявская вспоминала в своей «Грустной книге»:

– Ольга Леонидовна попросила шофера проехать Брюсовским переулком. Остановились у дома «стариков», и она вышла из машины на противоположной стороне. Вдруг в доме открылось окно, и мы увидели Марию Петровну на костылях. Она звонко крикнула: «Шер, Ольга!», а потом по-русски: «Как я рада, Олечка…» и ещё что-то. Ольга Леонидовна молча махнула ей рукой, боясь выдать слёзы.

Это была мимолётная встреча О. Л. Книппер-Чеховой и М. П. Лилиной, вдов А. П. Чехова и К. С. Станиславского. Произошла она 7 июня 1943 года. В тот же день Мария Петровна отправила Ольге Леонидовне следующее письмо:

«Олечка, дорогая, товарищ дорогой, я сейчас рассчитала, что мы с Вами товарищи уже сорок пять лет, а отношения наши не изменились. И когда я увидела Вас под окном, лёгкие радостные слёзы навернулись на глаза и весело стало; я подскочила на одну ногу и приняла и поняла Ваш поклон. Сорок пять лет между Вами и мной не было ни зависти, ни ссоры. Я думаю, что это редкость в истории театра».

«Горе моё весело». Немало писателей и поэтов побывало в Брюсовском переулке, но самым известным из них был, конечно, Сергей Есенин.

…В самом начале 1920-х годов на углу Большой Никитской и Брюсовского переулка, в глубине бывшей хозяйственной территории, было построено четыре жилых корпуса. Жили в них в основном работники газет «Правда» и «Беднота». Дома «Правды», как называли их в просторечии, хорошо знала вся пишущая братия. Не раз и не два проходил мимо них С. А. Есенин. Это было связано с тем, что на Б. Никитской, 15, находилась книжная лавка, основанная им и А. Б. Мариенгофом.

После возвращения Сергея Александровича из заграничного турне (3 августа 1923 года) он обосновался у Г. А. Бениславской, занимавшей комнату в квартире 27, 2/14, строение 4. Окружение поэта считало Галину Артуровну его женой, но в действительности это было рядовое сожительство. Есенин заселил комнатушку хозяйки своими родственниками и приятелями, превратив Бениславскую в няньку и секретаря, в поверенную своих переживаний.

– Может быть, в мире всё мираж, – говорил Сергей женщине, которой отвёл роль своей спасительницы, – и мы только кажемся друг другу. Ради бога, не будьте миражом Вы. Это моя последняя ставка, и самая глубокая.

Разговоры поэта с женщиной были отнюдь не интимного плана.

– Положение создалось таким, – констатировал Есенин, – или приди к нам с готовым, оформившимся миросозерцанием, или ты нам не нужен, ты – вредный ядовитый цветок, который может только отравлять психику нашей молодёжи.

Не раз и не два повторял:

– Поймите, в моём доме я не хозяин, в мой дом я должен стучаться, и мне не открывают.

Бытовая неустроенность, судебные преследования, неприятие властью поэзии и личности Есенина, весьма раскованное окружение очень и очень способствовали систематическому пьянству. Вот характерная картина будней поэта в зарисовке сотрудницы Госиздата A. A. Берзинь:

«Поднимаюсь к дверям квартиры, в которой жили Есенин и Бениславская, я слышу, как играют баянисты. Их пригласил Сергей Александрович из театра Мейерхольда. Знаменитое трио баянистов.

В маленькой комнате и без того тесно, а тут три баяна наполняют душный, спёртый воздух мелодией, которую слушать вблизи трудно. Баянисты, видимо, „переложили“ тоже и потому стараются вовсю, широко разводя мехи. Рёв и стон. За столом сидят Галина, Вася Наседкин, Борис Пильняк, двоюродный брат Сергея, незнакомая женщина, оказавшаяся Толстой, сёстры Сергея. Сам он пьяный, беспорядочно суетливый, улыбающийся.

Галина Артуровна то и дело встаёт и выходит по хозяйским делам на кухню. Она всё время в движении. Шура, Катя, Сергей поют под баяны; но Сергей поёт с перерывами, смолкая, он бессильно откидывается и опять поёт. Лицо у него бледное, губы он закусывает – это показывает сильную степень опьянения. Галя наливает стакан водки и подаёт Сергею, он приподнимается и шарит по столу. Катя и я киваем: пусть уж лучше напьётся и сразу уснёт, чем будет безобразничать и ругаться. Сергей Александрович выпивает водку и валится на диван».

Есенин много пил, но и много работал, но только на трезвую голову. Говорил по этому поводу:

– Я ведь пьяный никогда не пишу.

У Сергея Александровича была своеобразная манера работы. Он не писал черновиков, а брался за перо только с уже выношенными мыслями, легко и быстро облекая их в стихотворную форму. Закинув руки за голову, он часами лежал на кровати с отрешённым видом и ни с кем не разговаривая. Издательский работник A. M. Сахаров, застав поэта в таком положении, спросил, что с ним.

– Не мешай мне, я пишу, – ответил Сергей Александрович.

За работой поэта могли наблюдать немногие, только близкие ему люди, и они знали, что творчество для него – это труд, упорный и систематический. Поэтому старались оградить Есенина от сомнительных друзей и призывали (Бениславская):

– Милый, хороший Сергей Александрович! Хоть немного пощадите Вы себя. Бросьте эту пьяную канитель. Сразу же идите домой, запирайтесь, и довольно; ведь не могу же я за Вас делать то, что Вы один можете сделать.

Около 600 дней домом Есенина была коммунальная квартира в Брюсовском переулке. За этот полуторагодичный период он написал стихотворения «Пускай ты выпита другим…», «Я усталым таким ещё не был…», «С головы упал мой первый волос…», «Мне грустно на тебя смотреть…», «Письмо матери», «Мы теперь уходим понемногу…», «Этой грусти теперь не рассыпать…», «Низкий дом с голубыми ставнями…», «Несказанное, синее, нежное…», цикл стихотворений, посвящённых артистке Камерного театра А. Л. Миклашевской, и другие.

В Брюсовском переулке Есенин закончил очерк о США «Железный Миргород», написал «Поэму о 36», подготовил к выпуску пять отдельных изданий: цикл стихотворений «Любовь хулигана», поэмы «Чёрный человек» и «Страна негодяев», альманах «Россияне». Здесь он закончил поэму «Анна Снегина» и подготовил к изданию книгу «Москва кабацкая».

Золотая россыпь есенинских стихов рождалась в условиях, которые не способствовали творчеству: суды, порицания общественности, хорошо организованные провокации хулиганств. Словом, на долю поэта выпали не лучшие дни нашей истории.

– Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живём, – вот выстраданное признание поэта.

С Брюсовского в Леонтьевский. Создатель Московского Художественного театра К. С. Станиславский (1863–1938) жил в последнем из этих переулков, а многие из артистов его театра – в первом. Наиболее знаменитым из них был В. И. Качалов. Наездами из Ленинграда у него бывал А. Б. Мариенгоф. Как-то он застал Василия Ивановича за тщательным подбором галстука к чёрному костюму:

«Перед большим стенным зеркалом в строгой павловской раме Качалов серьёзно и сосредоточенно завязывал красно-чёрный клетчатый галстук.

– Скажи ты мне, всероссийский денди, – озабоченно спросил он, – галстук гнусный, а?

– Да нет, почему же…

Тем не менее Василий Иванович сорвал его и бросил на диван. Это уже был не первый – сорванный и сердито брошенный».

К. С. Станиславский

Заинтригованный столь тщательными сборами, Мариенгоф поинтересовался:

– Ты, Вася, куда собрался-то?

– М-н-да… на свидание.

– Я так и сообразил.

Понизив голос до многозначительного шёпота, Качалов пояснил:

– Меня, видишь ли, сегодня Станиславский вызывает. К двум с четвертью.

«Он был торжествен, как дореволюционная девочка, отправляющаяся впервые на исповедь», – отметил Мариенгоф.

Поскольку время поджимало, Василий Иванович предложил проводить его:

– Поэт, бери свою шляпу.

– Взял. Надел.

– Шествуй.

– Нет, Вася, это уж ты шествуй, а я зашагаю.

И зашагал, в глубоком молчании обдумывая ситуацию, невольным свидетелем которой стал:

«В высоком молчании мы чинно двинулись по Брюсовскому. И у меня было совершенно достаточно времени, чтобы подумать о Станиславском. А может быть, он и в самом деле Бог? Ведь Василий Иванович с ним порепетировал и поиграл на сцене без малого полвека! И вот под старость, сам будучи Качаловым, перед „свиданьем“ меняет галстук за галстуком, наряжается в чёрную тройку и разговаривает многозначительным шёпотом.

Да и выходит, что Бог.

Ну конечно, Бог!

Бог! Бог!.. Только ведь ему одному – ему, Богу, – дозволено быть смешным, быть наивным, быть чудаком и не потерять своего божественного величия».

Это, конечно, перегиб увлечённого поэта. Но, к слову сказать, оценки роли театра и его основателя в культурной жизни Москвы всегда были запредельно высокими. Максим Горький писал, например: «Художественный театр – это так же хорошо и значительно, как Третьяковская галерея, Василий Блаженный и всё самое лучшее в Москве. Не любить его – невозможно, не работать для него – преступление».

В баню под конвоем. От Большой Никитской улицы до Тверской протянулся Воскресенский переулок, его первоначальное название – Большой Чернышёвский. Оно было дано в конце XVIII столетия по владению московского главнокомандующего З. Г. Чернышёва на углу переулка и Тверской, 13. В 1922–1992 годах переулок назывался улицей Станкевича; современное название получил по церкви «Малое Вознесение», которая стоит в самом его начале.

В 1870-х годах (и ранее) на Тверской площади располагалась Тверская полицейская часть с обширным двором. Одно время в ней содержался H. A. Морозов (1854–1946), будущий многолетний заключённый Шлиссельбургской крепости. В Москве состоялось «крещение» будущего знаменитого революционера и учёного.

Николай Александрович тяжело переживал своё первое заключение и, боясь сойти с ума, строил различные планы побега. Это казалось ему нетрудным из-за совершенной дикости окружения. Вот характерный диалог его с одним из охранников:

– Нельзя ли дать мне умывальник, чтоб умыться, – сказал я утром после моей первой ночёвки, не найдя у себя ничего для омовения.

– Нет, этого никак нельзя! – ответил он решительно.

– Почему нельзя?

– Совершенно невозможно!

– Да почему же?

– А потому, что многие из вас уж больно учёны. Вот одному из ваших, говорят, дали умывальник, а он вдруг сказал какие-то волшебные слова. Наклонился, протянул вперёд обе руки, да как прыг в умывальник, в воду. А вынырнул за пять вёрст из Москвы-реки!

Морозову удалось связаться со своими единомышленниками, и был разработан следующий план побега. Николай Александрович добивается разрешения на посещение бани, а друзья «похищают» его на пути в оную. (Наивное время начала революционного движения, когда всё казалось так просто!)

– И вот извозчик, нанятый за мой счёт, – вспоминал Морозов, – въехал во двор под моим окном, и унтер-офицер, уже привыкший ко мне и, по-видимому, не боявшийся, что я нырну в кувшин с водою, отворил мою камеру. Мы приехали в ближайшие бани, в одном из пустынных переулков Тверской улицы.

Ближайшие бани от Тверской площади были Чернышевские, находились они в Елисеевском переулке, а проехать к ним удобнее всего через Б. Чернышевский переулок, на что уходило десять-пятнадцать минут. Понимая, что этого недостаточно, чтобы его единомышленники правильно сориентировались в обстановке, Морозов всячески тянул время.

Назад, в Тверскую часть, возвращались пешком. Дома в переулке чередовались с садами, огороженными высокими заборами. У арестанта мелькнула мысль: «А не перемахнуть ли через один из них? Может, удастся у кого-то спрятаться?»

Но тут он увидел своих друзей: «Навстречу мне шёл молодой человек с дамой под ручку. Я сразу узнал в даме Батюшкову. Она шла вся взволнованная и, смотря на меня, отрицательно кивала головой. Затем показалась другая пара, мужчина и женщина, и по огромному росту последней я узнал в ней Наташу-великаншу.

– Il faut attendre[52], – сказала она, проходя мимо меня, как будто своему спутнику, и это сразу разрушило моё решение броситься тут же через забор. „Им лучше знать! – подумал я. – Надо подчиниться!“».

Так в Б. Чернышёвском переулке не состоялся побег века, который мог бы освободить видного революционера и будущего оригинального учёного от 25-летнего узилища в Шлиссельбурге.

«Продолжение и окончание». Первый переулок налево (после Пушкинской площади) – Малый Палашевский. Его название связано с жившими здесь некогда оружейниками – изготовителями палашей. Нам он интересен одним из более поздних своих обитателей – А. Е. Разорёновым. Сейчас это имя мало кому известно. Сам Алексей Ермилович говорил о своём творческом пути:

– Писательские стремления пробудились во мне очень рано, но большинству первых моих опытов не суждено было увидеть печати. Вся жизнь моя прошла в тяжёлой борьбе за существование среди нужды, лишений, тьмы невежества и людей, умом убогих. Писал много, печатался мало.

Разорёнов был поэтом-самородком, писал по велению сердца.

– Всё, что было мной написано, напечатано, – признавался поэт, – всё это выливалось прямо из души в такие минуты, когда я чувствовал непреодолимую потребность писать.

В это нетрудно поверить, слушая романс «Не брани меня, родная», созданный на основе стихотворения Разорёнова.

Родился будущий поэт в 1819 году в глубинке Московской губернии – в сельце Малое Уварово Коломенского уезда. Читать выучился по псалтырю, и это стало фундаментом его образования. Алексей рано простился с местами безрадостного детства, много походил по городам и весям России. В Москве появился в середине 60-х годов. В старой столице Разорёнов обосновался в Палашевском переулке – торговал в овощной лавке, которая на два десятилетия стала добрым пристанищем поэтов. Такие же, как сам Алексей Ермилович, поэты-самоучки встречались после работы и шли поговорить в ближайший трактир. За чашкой чая вели бесконечные разговоры, читали стихи. Захаживал к Разорёнову И.3. Суриков, автор знаменитой песни «Степь да степь кругом…». Поэт был в приятельских отношениях с В. А. Гиляровским, знавал Н. С. Лескова, который очень сочувственно относился к нему. «Только вчера, друг мой Алексей Ермилович, посвятил вечерок пересмотру Ваших стихов, – сообщал Николай Семёнович и продолжал: – Есть среди них вещи очень и очень недурные, но отделывать их Вы или не умеете, или же совсем не хотите. Поймите, что основное правило всякого писателя – переделывать, перечеркивать».

В Москве Разорёнов появился в возрасте сорока пяти лет, но современникам запомнился только в преклонных годах. На Тверской часто видели добродушного седого старика в длиннополом сюртуке с чёрной косынкой на шее. Совершенно неожиданно для литературной Москвы в 1890 году вышла его поэма «К неоконченному роману „Евгений Онегин“, соч. А. Пушкина. Продолжение и окончание. Соч. А. Разорёнова».

Своё произведение Алексей Ермилович писал как антитезу роману гениального сотоварища по перу, о чём он сразу даёт понять в эпиграфах к своему сочинению. Эпиграфов два – Пушкина и Разорёнова. Первый:

Блажен, кто про себя таил

Души высокие созданья

И от людей, как от могил,

Не ждал за чувства воздаянья.

Второй эпиграф явно противостоит первому:

Но тот блаженней многократ,

Кто чувством с ближними делился,

За суд их правый не сердился

И не желал от них наград.

Противоположно пушкинскому решению крестьянским поэтом и судьбы главных героев. Все мы помним, как клял Евгений вынужденное пребывание в деревне и к чему это в конце концов привело. У Разорёнова же читаем:

В деревню! Там мое спасенье,

Там верно будет мне легко,

Купанье, воздух, молоко

Вот наше русское леченье!

Но тщетны оказываются все усилия героя поэмы – судьба жестока мстит за отрицание всего и вся, за скептицизм незрелой мысли.

Он даже пробовал влюбляться,

Чтобы Татьяну позабыть.

Но тут же должен был сознаться,

Что он не мог других любить!

Помним мы и притягательный образ героини романа («Татьяна милая моя»), созданный пером Пушкина. Поэтому неприемлем и противоестественен для нас образ, созданный Разорёновым: «Старуха дряхлая с клюкой, тряся седою головой, туда является порой». «Туда» – это на деревенское кладбище, где покоятся её супруг и Онегин.

Смерть примирила всех, уравняла все чувства – вот философия поэта, выходца из народа:

И вскоре свежая могила

На кладбище виднелась том:

Она Татьяну приютила,

Почившую последним сном.

Вот пункт конечный всем живущим,

Романа нашего конец.

Поэма Разорёнова, конечно, не сатира на гениальное творение Пушкина. Алексей Ермилович был страстным поклонником великого поэта, но жизнь понимал по-своему и попытался отразить это в «Продолжении…». В предисловии к своей поэме Разорёнов просил прощения у поэта за свою дерзость и признавался в любви к нему, к его творениям: «Как сильно было то влиянье родного гения-певца на самоучку-простеца!»

Выход «Продолжения…» был праздником для автора, не избалованного публикациями, последней радостью перед недалёким концом. Земной путь поэта завершился 22 января 1891 года. Похоронили его на Ваганьковском кладбище. И довольно скоро скромное захоронение исчезло среди сотен рядовых могил. Поистине, «вот пункт конечный всем живущим».

На Патриарших прудах и Спиридоновке. Будущая знаменитость, актриса Алиса Георгиевна Коонен, родилась в Москве. Первые шесть лет своей жизни провела на Долгоруковской улице. Последующие два десятилетия были связаны с районом Патриарших прудов.

– Из окна нашего дома, – вспоминала Коонен, – был виден каток. По воскресеньям и по средам там играл духовой оркестр. Музыка доносилась в комнаты, и, глядя на красивые движения катающихся, я мысленно представляла себя скользящей по льду или кружащейся в вальсе, который я особенно любила танцевать. Каток по-своему был для меня театром. Случалось, что на катке разыгрывались романтические истории.

Алисе особенно запомнилась одна – девушки Лиды и красивого юноши. Эта пара неизменно привлекала к себе всеобщее внимание. Но, как известно, красавчики постоянством не отличаются: довольно быстро юноша изменил своей избраннице. Реакция Лиды на это поразила будущую актрису:

– Однажды в первый день нового года был назначен карнавал. Ртуть на градуснике держалась очень низко. Но вечером костюмированные всё же стали съезжаться к Патриаршим прудам. Приехала и Лида. Она вышла из теплушки в шубке, оглядела каток и, скинув на скамейку шубку, к ужасу всех катающихся, оказалась в лёгком белом вечернем платье с большим декольте и обнажёнными спиной и руками. Движение на катке замерло. Прожектора освещали её спокойно скользящую фигуру, ноги просвечивали сквозь лёгкий шёлк платья. Она казалась почти обнажённой и необыкновенно красивой.

Алиса не могла оторвать от девушки глаз. Сделав несколько кругов, та исчезла в теплушке. Вслед за ней исчез и красивый молодой человек. На катке началось невообразимое волнение; почти все посетители катка знали друг друга, хорошо относились к Лиде и, конечно, сочувствовали ей. А через несколько дней стало известно, что она умерла от крупозного воспаления лёгких. «„Трагедия на Патриарших прудах“, как назвали эту историю в одной из газет, крепко запала мне в память, заставила меня о многом задуматься», – писала позднее Коонен.

Эта история сильно повлияла на отношение Алисы Георгиевны к многочисленным домогателям её руки. Красивая и известная женщина, как говорится, засиделась в девках. Свою вторую половину нашла в двадцать шесть лет. Это был режиссёр Александр Яковлевич Таиров. По иронии судьбы объяснение с ним произошло у Патриарших прудов:

– После холодного закутка[53] приятно было ощутить тёплый летний воздух. Разговор затих сам собой. Ночь была чудесная, светлая. Пройдя по Тверскому бульвару на Спиридоновку, мы вышли к Патриаршим прудам и сели на мою любимую лавочку. Над головой сияли звёзды, пахло липой… И скоро все взволнованные раздумья о пути театра, о новых формах отошли в сторону, уступив место самому простому и самому прекрасному человеческому чувству, о котором во всём мире поют песни и поэты слагают стихи.

* * *

А. Г. Коонен (1889–1974) относилась к той немногочисленной категории людей, которые любят ходить и делают это не по необходимости, а в удовольствие себе. В начале театральной карьеры Алисы Георгиевны (1906) частым спутником в её прогулках бывал В. И. Качалов.

А. Г. Коонен

– Очень занятый работой в театре, – вспоминает Коонен, – не имея возможности погулять днём, он охотно бродил по Москве поздними вечерами. Чаще всего мы доезжали до Спиридоновки, а потом шагали по «Патриаршим переулкам», как называл Василий Иванович улочки вокруг. Василий Иванович уверял меня, что эти прогулки возвращают ему молодость[54]. Как-то он даже затеял на Патриарших прудах игру в снежки и был в восторге, засыпав меня с головы до ног снегом.

Алиса Георгиевна жила на Спиридоновке, и это была её любимая улица. Извозчики называли её «барской». Ни одного магазина, с обеих сторон улицы – маленькие особняки, на углу – церковь с большим садом, напротив – дворец Морозова.

Качалов очень хорошо относился к начинающей актрисе, Алиса Георгиевна с удовольствием прошлась бы с ним и днём, но это было невозможно – его узнавали все, вплоть до уличных мальчишек. По Москве даже ходил анекдот на эту тему: собака перебегает улицу и вдруг видит Качалова. Она замирает на месте, затем подаёт артисту лапу и говорит: «Здравствуй, Вася».

В 1908 году в Москве выступала знаменитая актриса Элеонора Дузе. После просмотра спектакля «Дама с камелиями» с её участием молодая актриса МХТ не могла уснуть, потрясённая искусством зарубежной знаменитости. В полном одиночестве ходила Коонен по Спиридоновке, размышляя о том, что же такое – играть на сцене:

– Я вспоминала лицо Дузе, её жесты, отдельные моменты исполнения. Она играла удивительно просто, но это была совсем не та простота, которую я знала в Художественном театре. На сцене не было никаких подробностей, стояла только самая необходимая мебель. Правда, были цветы, говорили, что Дузе любит играть с цветами. Я вспоминала её руки, когда она, весёлая и счастливая, в ожидании Армана, составляет букет, чтобы поставить его в вазу. Неожиданно входит отец Армана. Растерянная, она сидит с цветами на коленях, а когда он уходит, медленно поднимается, и цветы, о которых она уже забыла, рассыпаются по полу. Пластическая выразительность Дузе была для меня настоящим откровением. Когда на балу у Олимпии она закрывала лицо рукой, как бы защищаясь от оскорблений, и с неповторимыми интонациями произносила несколько раз: «Арман… Арман… Арман!!», – у меня к горлу подступали слёзы.

О руке Дузе Алиса Георгиевна не раз вспоминала и позднее – при репетиции пьесы «Покрывало Пьеретты», в которой ей не давался эпизод отравления Пьеро.

– Такой жест возможен в драме, где существуют ещё и слова, – не раз поправлял её режиссёр А. Я. Таиров. – Здесь у вас слов нет. Чувство, которое владеет вами в эту минуту, может раскрыть только ваша рука. В вашей кисти, в ваших пальцах, которые сжимают яд, мы должны ощутить холод смерти. Заметьте, какой у вас длительный кусок музыки…

Когда репетиция кончилась, Александр Яковлевич предложил Коонен сделать на несколько дней перерыв, чтобы она могла немного отвлечься от не дающегося ей эпизода. На это Алиса Георгиевна отреагировала без малейшего чувства благодарности к вниманию режиссёра:

– Я буркнула, что никакого перерыва не нужно, что, наоборот, надо работать больше, так как пока у нас ничего не получается. Попрощавшись, я торопливо бросилась к дверям. Вышла на улицу. Было уже поздно. К моему удивлению, меня догнал Таиров и предложил проводить до дому. Я сухо поблагодарила его и, подозвав проезжавшего мимо извозчика, сказала, что прекрасно доеду одна. Каково же было моё удивление, когда, сев в пролётку, я увидела Таирова рядом с собой. Он вежливо сказал, что, так как время позднее, он считает своим долгом меня проводить, хотя и видит, что мне этого явно не хочется. Перебрасываясь незначительными репликами, мы доехали до Спиридоновки.

Прощаясь, Александр Яковлевич весело сказал:

– Говорят, Станиславский считал, что у вас своевольный, упрямый характер. Я этого не нахожу. Вы всё же позволили мне проводить себя, хотя вам этого ужасно не хотелось. Правда?

Оба скоро узнали ответ на этот вопрос. Часть лета 1914 года они провели в Париже. Из столицы Франции Таиров выезжал в другие города. Начавшаяся война разлучила их. Алиса Георгиевна вернулась в Москву только поздней осенью, немало испытав и передумав. Но вот и театр, ставший уже родным. Таиров ждал у входа в святилище.

«В театре был полный разгром, стучали молотки[55]. Мы вошли в небольшую комнатку. Среди общего разгрома, который был в театре, она показалась мне очень уютной.

– Сегодня в честь вашего приезда я устроил себе праздник, отменил все занятия, – сказал Александр Яковлевич. Ваш приезд – это чудо! Никто из тех, кто застрял во Франции, ещё не вернулся.

Погода была ужасная, шёл не только снег, но и дождь; выходить на улицу не хотелось, и мы просидели в закутке до поздней ночи. Несмотря на то что мы не виделись не так уж долго, казалось, что прошёл целый год, столько было пережито нами обоими за эти месяцы, так многого хотелось и нужно было друг другу рассказать.

– Вы представить себе не можете моё состояние, когда на границе я узнал, что объявлена война, что я попал в последний поезд и что сообщение между Парижем и Москвой прервано. Я готов был выскочить из окна и неведомым путём лететь обратно к вам, в Сен-Люнер, в Париж…

Мы сидели и говорили, говорили без конца. Из театра вышли поздно ночью. Моросил дождь. На улице было пустынно. Стоял густой туман. Но на душе было светло и радостно. Так хорошо мне бывало только в детстве в большие праздники – на Пасху, Рождество, на Троицын день. Я смотрела на заплаканные стёкла фонарей, огоньки мигали трогательно-робко, еле-еле. В мокром тумане ещё долго бродили мы по Спиридоновке взад и вперёд, шагая в ногу. Только я всё время попадала в лужи, а Таиров не попадал, смеялся и называл меня малышом».

Вскоре поздние прогулки по Спиридоновке стали обязательными для пары счастливцев, восходящих звёзд Камерного театра – актрисы Алисы Георгиевны Коонен и режиссёра Александра Яковлевича Таирова. Эти улицы стали их судьбой.

«Известное дело – имажинисты!». В конце 1920 года Сергей Есенин выступал с неказистым номером в цирке. Каждое своё появление на арене (их было четыре) отмечал с приятелями. Застолья оканчивались обычно ночью. Расходились поздно, догорланивая на улице стихи и прозу.

Как-то Сергей поделился с Анатолием Мариенгофом и Почём-Солью своими впечатлениями о недавней поездке в Харьков, главным из них было знакомство с Евгенией Лифшиц. Девушка любила поэзию. Посреди маленького круглого двора, сидя на телеге, они говорили о рифме: о преимуществах неполной, о неприличии глагольной, о барабанности составной и приятности усечённой.

Женя глядела на луну, а Есенин – в её библейские глаза; ему нравилось, что слово «рифма» она произносила «рыфма»; и он ласково называл её Рыфмочка. Горланя на всю улицу, Сергей требовал от приятелей, чтобы они подтвердили сходство Рыфмочки с возлюбленной иудейского царя Соломона, прекрасной Суламифью. Мариенгоф поддразнивал приятеля:

– Она прекрасна, как всякая еврейская девушка, только что окончившая в Виннице гимназию и собирающаяся на зубоврачебные курсы в Харьков.

В разгар «дискуссии» раздался пронзительный свисток, и на плохо освещенной улице замелькали фигуры милиционеров. Из груди Есенина вырвалось:

– Облава!

Имея недавний опыт общения со стражами правопорядка (арест агентами ВЧК), Сергей бросился бежать, приятели – за ним. Позади слышались свитки и тяжёлое плюханье сапог. На беду Почём-Соли, у него раскрылся портфель, и из него полетели бумаги, которые он стал судорожно собирать. Есенин и Мариенгоф ждать его не стали и скоро оказались в спасительной тиши Гранатного переулка. Там Сергей забежал в первую же подворотню и забился в какой-то угол. Вскоре пожаловали нежданные гости. Они обыскивали двор, и Сергей слышал чей-то приказ:

– Стрелять, если побежит!

У Есенина лихорадочно стучали зубы. Чтобы унять дрожь, он вставил меж дёсен палец. Никого не обнаружив, милиционеры ушли, а Сергей, выждав какое-то время, побежал «домой».

Домом ему в это время служил угол, предоставленный знакомым в Георгиевском (Вспольном) переулке у Патриарших прудов. Вот что писал о новом жилье поэта Мариенгоф: «Крохотные комнатушки с низкими потолками, крохотные оконца, крохотная кухонька с огромной русской печью, дешёвенькие обои, словно из деревенского ситца, пузатый комод, классики в издании приложения к „Нивеˮ в цветистых переплётах – какая прелесть! Будто есенинская Рязань».

Соседкой поэтов (Сергей жил вместе с Мариенгофом) была девяностотрёхлетняя старушка. Хозяин предупредил поселенцев:

– Барышня она.

– Хорошо. Хорошо. Будем, Семён Фёдорович, к девичьему её стыду без упрёка.

Мариенгофа бабуся звала «чёрным», Есенина – «белым». Семёну Фёдоровичу жаловалась на них:

– Опять ноне привёл белый…

– Да кого привёл, бабушка?

– Тьфу, сказать стыдно.

– Должно, знакомую свою, бабушка.

– Тьфу! Тьфу!.. К одинокому мужчине, бессовестная. Хоть бы меня, барышню, постыдились.

А как-то попросила того же Семёна Фёдоровича:

– Уважь, батюшка, скажи ты чёрному, чтобы мукý не сыпал.

– Какую муку, бабушка?

– Смотреть тошно: муку всё на нос сыплет. И пол мне весь мукой испакостил. Метёшь! Метёшь!

Поэты подшучивали над «девицей», но привыкли к ней и по-своему любили её. В своё временное жилище шли с некоторым беспокойством:

– Всякий раз, возвращаясь домой, мы с волнением нажимали пуговку звонка: вдруг да и некому будет открыть дверь – лежит наша бабушка-барышня бездыханным телом. Глядь: шлёпает кожаной пяткой, кряхтит, ключ поворачивая. И отляжет камешек от сердца до следующего дня.

…Вот в этом уютном гнёздышке дожидались Есенин и Мариенгоф возвращения приятеля. Почём-Соль явился только утром – не помогли мандаты с печатями и грозными подписями, которые милиция обнаружила в его портфеле.

– Чего, олухи, побежали? – обрушился он на друзей. – Вшей из-за вас, чертей, понабрался. Ночь не спал. Проститутку пьяную в чувство приводил. Бумажник упёрли.

Друзья возражали:

– Вот тебе, Почём-Соль[56], и мандат, а ещё грозишь: «Имею право ареста до тридцати суток!» А самого в каталажку, пфф…

– Вовсе не «пфф»! А спрашивали: «Кто были с вами?» Говорю: «Поэты Есенин и Мариенгоф».

– Зачем сказал?

– А что, мне всю жизнь из-за вас, дьяволов, в каталажке сидеть?

– Ну?

– Потом: «Почему побежали?» – «Потому, – отвечаю, – идиоты». Хорошо, что дежурный попался толковый. «Известное дело, – говорит, – имажинисты» – и отпустил, не составив протокола.

Словом, в тот злополучный день Есенин легко отделался, но, как писал когда-то Фёдор Глинка по поводу гибели любимого поэта Сергея Александровича, «а рок его подстерегал».

Кстати о Евгении Лифшиц. Она не была романтической, не от мира сего девушкой, как можно заключить из слов Мариенгофа. Вот что писал ей Есенин 12 августа 1920 года:

«… Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжёлую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идёт совершенно не тот социализм, о котором я думал. Тесно в нём живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Всегда ведь бывает жаль, что если выстроен дом, а в нём не живут, челнок выдолблен, а в нём не плавают.

Вы плавающая и идущая, Женя! Поэтому-то меня и тянет со словами к Вам».

Серьёзное письмо. Простушкам на такие темы не исповедуются.

Между Тверской и Никитскими

Мистификатор. Поэт Николай Алексеевич Клюев, явившийся в столицу из олонецких далей, был загадочен с головы до ног. Высокообразованный и талантливый, он прикидывался простачком и ходил в крестьянской одежде; любил дурачить окружающих.

После выступления Клюева в «религиозном салоне» Швартц к нему обратилась одна дама:

– Николай Алексеевич! Вы нам доставили такое удовольствие! Не знаю, как вас отблагодарить. Я вас очень прошу не лишать этого удовольствия и моих гостей. У нас собираются по четвергам. Я пришлю за вами машину, которая потом отвезёт вас домой.

Клюев поморщился.

– Машину? Нет, на машине я не поеду.

– Почему? – удивилась дама.

– Машина – дьявольское изобретение. Нет, нет, на машине я не поезду.

– Ну тогда я пришлю карету.

Клюев, сделав большие глаза, спросил:

– Карету? Это, кажется, такой ящик чёрный, да?

– Да, да, вроде ящика.

– А он без машины?

– Ну, конечно, без машины. Его везут лошади.

– Ах лошади? Ну тогда можно. На лошадях я к вам приеду.

Время мчалось, как появившийся вскоре локомотив. Революция, Гражданская война, НЭП, но Клюев оставался в однажды принятом имидже. В конце 20-х годов он довольно близко сошёлся с бывшим другом С. Есенина – Р. Ивневым, человеком мягким и незлобивым. Жил тогда Николай Алексеевич в Гранатном переулке, куда нередко захаживал его новый приятель.

Одно посещение Клюева особенно запомнилось Ивневу. Шёл процесс Промпартии, главным фигурантом на котором был инженер Л. К. Рамзин. Газеты, советские и зарубежные, обкричались по поводу этого шоу, закончившегося смертными приговорами 7 декабря 1930 года. А Клюев при разговоре с Ивневым сделал вид, что ничего не знает и ни о каком Рамзине не ведает.

– Ну, Николай Алексеевич, – удивился Ивнев, – все газеты пишут о процессе Рамзина, а вы не знаете.

– Но я же газет не читаю, – елейным голосом ответил Клюев. – Куда нам со свиным рылом да в калашный ряд. Что мы, деревенские, понимаем? Нам бы только сытыми быть.

– Всё равно, – возразил Ивнев. – Даже те, кто не читает газет, не могут не знать о Рамзине. О нём говорит вся Москва.

– Как ты сказал? – перебил Клюев приятеля. – Рамзин?

Он сделал вид, что хочет вспомнить, но никак не может.

– Рамзин… Рамзин… Что-то знакомое. Ах да, вспомнил. У нас в Олонецкой губернии был купец Рамазинов. Торговал он лампадным маслом. Крепкий мужик был, деловой. А этот, ты говоришь, Рамзин. Нет, нет, не знаю Рамзина. А вот Рамазинова хорошо помню.

И тут Клюева позвали к телефону. Гость остался в комнате один. Осмотрелся. Комната была обставлена на манер деревенской избы старого времени. На лавке лежал домотканый коврик, а под ним… стопка газет. Ивнев бегло просмотрел их. Все были явно читаные. Вернувшийся хозяин извинился и продолжил беседу:

– Ты не гневайся на меня, что оставил тебя одного. Звонила мне одна стихолюбка. Надоели они мне. Ни шиша не понимают в стихах, а лезут. Умеют только ахать да охать. Как хорошо, как хорошо, а что хорошо, сами не знают.

– Николай Алексеевич, – не выдержал Ивнев, – так-то вы не читаете газет? – и вытащил из-под коврика пачку.

Клюев округлил глаза и даже перекрестился. Потом лукаво улыбнулся.

– Это же ты принёс с собой. Я же тебе сказал, что я газет не читаю, – помолчал и поправился: – Не сердись, голубчик. Если не ты, значит, кто-нибудь другой подшутил надо мной.

– Но вы же сами сказали, что я первый утренний гость.

– Как же можно было вчера подкинуть сегодняшние газеты?

Клюева не смутил и этот убийственный аргумент.

– Вчера ребята приходили из редакции. Вот кто-нибудь и подшутил надо мной. Ведь молодёжи что надо? Посмеяться и побалагурить.

Игра в простачка и деревенщину со свиным рылом не мешала (а во многом и способствовала) вхождению в очень высокие сферы людей искусства и политики. Клюева принимали многие знаменитости, и он не оставался в долгу. Великой Обуховой, которую называл «чародейной современницей», посвятил следующие задушевные строки:

Баюкало тебя райское древо

Птицей самоцветною – девой,

Ублажала ты песней царя Давида,

Он же гуслями вторил взрыдам.

Таково пресладостно пелось в роще,

Где ручей поцелуями ропщет,

Винограды да яхонты – дули!

И проснулась ты в русском июле:

«Что за край, лесная округа?»

Отвечают: «Кострома да Калуга!»

Протёрла ты глазыньки рукавом кисейным,

Видишь – яблоня в плату златовейном!

Поплакала с сестрицей, пожурилась

Да пошла белицей на клирос.

Таяла, как свеченька, полыхая веждой,

И прослыла в людях Обуховой Надеждой.

Однажды Ивнев стал свидетелем редкого по значительности внимания к Клюеву политиков. Как-то он зашёл к искусствоведу И. А. Анисимову, который жил с сёстрами в центре города, и увидел, что в столовой накрыт огромный стол, уставленный закусками и винами. Он хотел тотчас уйти, но Иван Алексеевич попросил его остаться, сказав, что Клюев будет читать поэму «Погорелыцина».

Ивнев сел около самовара и стал наблюдать за входящими; о незнакомцах осведомлялся у сестёр Анисимова:

– Кто это?

– Норвежский посланник.

– А это?

– Германский поверенный в делах, – шепнула Варвара Алексеевна.

Третий незнакомец оказался послом Франции. Ивнев не выдержал:

– Что это? Дипломатический раут?

Варвара Алексеевна засмеялась.

– Они просто пришли послушать «Погорельщину».

Тогда гость осведомился, знают ли дипломаты русский язык. Оказалось, знают: двое – очень хорошо, один – слабовато.

После чтения поэмы, что Клюев сделал с вдохновением и непревзойдённым мастерством, он вручил каждому из иностранных гостей по экземпляру поэмы «Погорелыцина», отпечатанных на машинке. Русские гости не удосужились попросить её у поэта, о чём многие потом искренне сожалели.

В поэме описывался голод 1922 года. В ней изумительно реалистично передавались тончайшие оттенки страданий от этого бедствия. Это было высокое и горестное искусство. Ивнев сравнивал «Погорельщину» с плачем «Сырдома» в осетинском эпосе «Нарты». Клюев читал поэму во многих домах столицы, и везде она производила ошеломляющее впечатление.

Об издании «Погорельщины» не могло быть и речи. Уже в первые месяцы существования советской власти Клюев писал:

По мне Пролеткульт не заплачет,

И Смольный не сварит кутью.

В роковые 30-е годы все машинописные экземпляры «Погорельщины» были уничтожены их владельцами, пропала и рукопись. Словом, автор и его поэма канули в безвестность, что стало немалой утратой для отечественной литературы и русской словесности (язык Клюева своеобразен и впитал в себя большой запас лексики Русского Севера и церковно-славянских оборотов.)

Чертовщина на прудах. Осенью 1950 года B. C. Бушин, будущий ас русской журналистики, учился на пятом курсе Литературного института. В тот год там появилась новая преподавательница немецкого языка Н. В. Смирнова – «создание чрезвычайно увлекательное». Поэтому неудивительно, что вскоре после начала занятий Владимир Сергеевич начал провожать преподавательницу до её дома.

Из института шли по Большой Бронной, сворачивали на Малую Бронную, пересекали Спиридоньевский и Малый Козихинский переулки и выходили к Патриаршим прудам. Дом, в котором жила Наталья Владимировна, стоял на углу Ермолаевского и Пионерского (ныне – Малого Патриаршего) переулков. Перед тем как расстаться, преподавательница и её ученик садились на одну из скамеек, стоящих вокруг пруда.

Так случилось и 5 декабря. Было уже темно и безлюдно. Над прудом сверкали разноцветные огни, слышались музыка, невнятный говор и смех катающихся на коньках. Сердце двадцатисемилетнего студента стучало так, что, ему казалось, Наташа слышит его. Владимир взял любимую за плечи, привлёк к себе и впервые поцеловал. Она не отпрянула, не возмутилась, но с укоризной сказала:

– Сегодня День Конституции. Вы не нарушили ни одну из её статей?

– А разве там есть запрет на право целовать красивых женщин? – возразил Владимир.

– Своих – нет запрета, – весьма прозрачно намекнула Наташа.

«Своей» она стала для Бушина через месяц. Жить переехал к ней – в большую коммунальную квартиру многоэтажного старинного дома, стоявшего в ста метрах от пруда. Отношения «молодых» складывались трудно.

Неприятности начались сразу по водворении Владимира Сергеевича у Патриарших прудов. Довольно быстро он заметил, что Наташу тревожат частые телефонные звонки, на которые она что-то невнятно лепетала и с оглядкой вешала трубку телефона, который был закреплён на стене коридора общего пользования. После нескольких таких звонков молодой супруг потребовал объяснений. Под клятвой молчать Наташа сказала, что её домогается Л. П. Берия.

…Ермолаевский переулок после пересечения его со Спиридоновкой переходит во Вспольный, а в конце Батального на углу с Малой Никитской (тогда – улица Качалова) на правой стороне стоит особняк, огороженный высоким забором, – обиталище Лаврентия Павловича и его семьи. Во время своих прогулок по переулкам Берия обратил внимание на Наташу, всегда спешившую куда-нибудь по своим делам. После этого начались телефонные звонки или Наташу догоняла первая машина и охранник говорил, что её хочет видеть человек, которого она знает по портретам.

Навязчивое преследование подручными Берии и систематические вызовы к телефону тревожили молодую женщину. Бушин, человек горячий и решительный, посоветовал ей быть в следующий раз в разговоре с доброхотами старого волокиты резкой и безапелляционной. Помогло. И Владимир Сергеевич сделал нестандартный (для наших дней) вывод:

– Да, как видно, Берия был большой женолюб, но разговоры о том, что по его приказанию девиц хватали и тащили к нему в постель, явная чушь. Я думаю, хватало доброволок.

Звонки прекратились, но совместная жизнь тем не менее не получилась. В поисках ответа на вопрос «почему» (при отсутствии видимых причин) Бушин обратился к чертовщине теперь широко известного романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»:

– Событие 5 декабря 1950 года произошло на той самой скамейке – да-да, скамейки там массивные, с чугунным корпусом, с чугунными ножками, и с той поры вполне могла сохраниться именно та скамейка – на той самой, на которой в двадцатые годы «однажды весною в час небывало жаркого заката на Патриарших прудах появились два гражданина и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной».

Это были Берлиоз, создатель литературной ассоциации «Массолит», и поэт Иван Бездомный. Их мирная беседа была нарушена появлением третьего лица, загадочного хромого человека с золотыми зубами. Это был чародей Воланд. «Он окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причём заметно стало, что он видит это место впервые и что оно его заинтересовало. Он остановил взор на верхних этажах…»

Квартира, одну из комнат которой занимали Бушин с женой и его тёща, находилась на четвёртом этаже. И, конечно, по мысли Владимира Сергеевича, именно она привлекла внимание чародея:

– Его заинтересовало место нашего первого поцелуя. Он остановил свой взор на окне моей возлюбленной. Ясно, что его любопытство ничего хорошего нам ни сулило. И действительно, когда роман появился и всем стали известны проделки Воланда, мы читали роман уже порознь. И почему так произошло, убей меня бог, не понимаю, не помню, не могу объяснить. Право, остаётся лишь валить всю вину на происки Воланда.

Ну, это, конечно, сказано для красного словца. В действительности причины для расставания были, и с какой горечью говорил о них Владимир Сергеевич спустя аж треть века:

– Наверное, никого никогда я не любил так больно, как её. Она оделила меня горчайшими днями, но были у меня с ней и минуты, может быть, самого высокого взлёта души.

6 мая 1983 года Бушин узнал о смерти бывшей жены и излил свои чувства на бумагу: «При чём здесь Наталья, с которой я начал эту запись? А при том, что обратно из ЦДЛ до метро „Маяковскаяˮ я шёл переулками по Вспольному и Ермолаевскому до Патриарших, до её дома, точнее, до дома, где мы с ней жили.

Я остановился у её подъезда, постоял, вошёл. Она жила на четвёртом этаже. Хотел подняться, постучать в ту дверь, может быть, открыли бы, и я зашёл бы в ту коммунальную квартиру, посмотрел бы, вспомнил… Но внизу сидел лифтёр. Я спросил его, кто живёт в той квартире. Он ответил, что никаких Смирновых там нет. Ну конечно, а что же ты думал?

Я вышел на улицу, дотащился до той скамьи у пруда, на которой 5 декабря 1950 года в День Конституции первый раз поцеловал её. Посидел, помолчал и побрёл дальше…»

* * *

Появление булгаковского героя на Патриарших прудах неслучайно. Когда-то здесь было болото, а как известно, это излюбленное место всякого рода чертовщины. Называлось болото Козьим, и москвичи старались обходить его стороной. Царь Иван Васильевич Грозный повелел где можно расчистить, где нужно – засыпать, укатать поплотнее недавнюю топь и на этом месте поставить дома для иноземных мастеров сабельных дел, а также бронников, ковавших доспехи. Так появилась слобода оружейников (Бронная).

Патриарших прудов первоначально было три. Это для оружейников имело особое значение: им без воды как без железа. Потом два пруда, тянувшихся вдоль Садовой-Кудринской, засыпали. Это было сделано в 1683–1684 годах при патриархе Иоакиме. Тогда севернее пруда (за Спиридоньевским переулком) находилась Патриаршая слобода.

Место в районе пруда, хотя и давно обжитое, оставалось топким и грязным, что отразилось в московской прибаутке: «Фома поспешил, да людей насмешил: увяз на Патриарших». Только в 1832 году территория вокруг него приобрела более-менее цивилизованный вид. В отчёте московского полицмейстера говорилось о ней: «Вместо болота, существовавшего на месте, называемом Патриаршие пруды, теперь виден чистый пруд, обсаженный деревьями и обведённый дорожками».

Патриарший пруд удостоился внимания Л. Н. Толстого, Н. П. Данилевского и М. А. Булгакова. В рассказе «Святочная ночь» Лев Николаевич описывает поездку к цыганам: «Вдруг сани остановились… Налево от него виднелось довольно большое для города, пустое, занесённое снегом место и несколько голых деревьев.

– Что, мы за городом? – спросил он у кучера.

– Никак нет, евто Патриарши пруды, коли изволите знать, что подле Козихи».

Козиха – район Большого Козихинского переулка, тоже входивший в состав Патриаршей слободы. В XIX столетии это было одно из излюбленных мест поселения московских студентов, сложивших о среде своего обитания шутливую песню:

Есть в широкой Москве

Один шумный квартал,

Что Козихой большой

Называется.

От зари до зари,

Лишь зажгут фонари,

Вереницей студенты

Шатаются…

Юго-западную сторону пруда обрамляют высокие дома. Примечателен дом № 5 по Малому Патриаршему переулку с оригинальными балконными нишами, украшенными росписями. В нём жил выдающийся авиаконструктор H. H. Поликарпов. Ранее на месте этого здания стоял небольшой домик, с которым связана занимательная история. В 1903 году Раиса Адамовна Кудашева (Гидрайц) написала стихотворение «Ёлка», начинающееся словами: «В лесу родилась ёлочка…» В 1905 году биолог Леонид Бекман напевал этот стишок маленькой дочке Верочке. Нот он не знал, но их знала его жена, известная пианистка, профессор Московской консерватории Елена Бекман-Щербина. Она и записала мотив песенки. Супруги жили в исчезнувшем домике, но их творение обрело бессмертие.

В сквере около пруда возвышается оригинальный памятник И. А. Крылову. Вокруг статуи баснописца – двенадцать фигур героев его произведений. В 1986 году у пруда выстроили изящный павильон, в котором использованы лепнина и рельефы более раннего строения. Летом на пруду плавают чёрные лебеди, зимой на нём устраивают каток. И круглый год к пруду приходят поклонники М. А. Булгакова посмотреть на одно из мест действия романа «Мастер и Маргарита», вдруг однажды вознесённого современными СМИ из небытия в разряд классики. По-видимому, и тут не обошлось без вмешательства Воланда.

Она помогала. Наташа Брюханенко училась на филологическом факультете МГУ и подрабатывала в Госиздате, который размещался на Малой Никитской, 6/2. Там она неоднократно видела В. В. Маяковского, о чём и поведала потомкам в воспоминаниях «Пережитое»:

«В 1926 году я была двадцатилетней девчонкой. Маяковский меня очень интересовал; об этом знали мои сослуживцы, и потому часто, когда Маяковский появлялся в Госиздате, кто-нибудь, придя в комнату, сообщал: „Маяковский здесь“ – и я бегала его смотреть».

Делала Наташа это деликатно, и Владимир Владимирович не замечал её. Но как-то они столкнулись на лестнице нос к носу, и Маяковский обратился к ней с вопросом, завязался разговор.

В. В. Маяковский

– Кто ваш любимый поэт? – спросил Владимир Владимирович.

Наташа постеснялась сказать правду и назвала Уткина. Маяковский уловил в её голосе некоторое колебание и предложил:

– Хотите, я вам прочитаю свои стихи? Пойдёмте со мной по моим делам и будем разговаривать.

Не поколебавшись ни секунды, девушка согласилась.

– Я шла с любимым поэтом, знаменитым человеком, с замечательно одетым и очень любезным мужчиной. Я была очень горда и счастлива.

На Петровке они встретили О. М. Брика. Кивнув на Наташу, Владимир Владимирович сказал ему:

– Вот такая красивая и большая мне очень нужна, – после чего повёл обоих в кафе. Там он прочитал своё новое стихотворение. Осип Максимович одобрил его и поспешил распрощаться, а Наташу Маяковский пригласил к себе в гости. И она, опять не колеблясь, приняла приглашение.

…Их следующая встреча произошла в июле 1927 года. Она тоже была неожиданной: Владимир Владимирович пришёл в Госиздат получить авторские экземпляры пятого тома собрания своих сочинений.

– Мы поздоровались, – рассказывала позднее Наталья Александровна, – и Маяковский сразу стал упрекать меня за то, что я прошлым летом от него убежала, «даже не помахав лапкой». Он пригласил меня в тот же день пообедать с ним. Я обещала больше от него не бегать и прийти обедать… Ровно в половине пятого я кончала работу, переходила улицу, и в ресторане «Савойя» Маяковский кормил меня обедом, потом катал на машине, водил в разные кино. Куда бы Маяковский ни приходил, происходило что-нибудь интересное. Всюду его узнавали, друзья – приветствовали, недруги – задирали, каждому был остроумный ответ. Итак, в течение месяца, до его отъезда в лекционную поездку, мы встречались, по-моему, ежедневно.

И почти все эти встречи заканчивались «на Лубянке» – в Лубянском проезде, 3/6, где Владимир Владимирович жил с 1919 года. В это время он интенсивно работал для «Комсомольской правды». В своих «апартаментах» Маяковский дописывал стихи, придумывал для газеты «шапки-заголовки» и лозунги. Закончив работу, шёл в редакцию сдавать материал (редакция «Комсомолки» находилась на противоположной стороне Лубянской площади).

Что же делала в трудовые часы поэта Брюханенко?

– Приду я, он усадит меня на диван или за столик за своей спиной, снабдит конфетами, яблоками, выдаст книжку какую-нибудь; и я часто подолгу так сидела, скучая. Но так как я не сидела тихо, то спрашивала что-нибудь, то копалась по комнате, ища, чем бы заняться, то под конец задавала вопрос: «Я вам не мешаю?» И он всегда отвечал: «Нет, помогаете».

Позднее, объясняя странность своих отношений с Маяковским, Наталья Александровна говорила:

– Мне кажется, что не так уж именно моё присутствие было ему нужно, когда он сидел и работал; он просто не любил одиночества. Работая дома, любил, чтобы кто-нибудь находился рядом.

Это наблюдение двадцатилетней девушки очень важно: оно свидетельствует не просто о чудачестве поэта, а о неблагополучии с его здоровьем, что в итоге стало одной из причин трагического финала.

Большая и Малая Дмитровки – Коровинское шоссе

Соседи. Первый рассказ К. Г. Паустовского был опубликован в 1912 году, но признание пришло только через два десятилетия – с выходом повести «Кара-Бугаз». Следом появились «Судьба Шарля Лонсевиля», «Колхида», «Чёрное море» и другие жемчужины романтики.

Жил в это время Константин Георгиевич на Большой Дмитровке, 2. И надо полагать, исходил и её, и ближайшие к ней переулки вдоль и поперёк. Где-то в середине тридцатых годов столкнулся на этой улице с коллегой – писателем Э. Л. Миндлиным.

– Мы пошли вместе, – вспоминал Эмилий Львович, – и Паустовский сказал, что только что получил письмо от Ромена Роллана. Приехал из Франции Муссинак и привёз Паустовскому полное добрых пожеланий письмо автора «Жана Кристофа».

Константин Георгиевич обычно был сдержан в выражении своих чувств. Но приветствие Ромена Роллана буквально выбило его из колеи. Писатель ещё не привык к известности, послание маститого мастера означало для него очень многое.

– Приятно всё-таки получить письмо от Ромена Роллана, – с обескураживающей наивностью несколько раз повторил он.

Эта встреча как-то сблизила литераторов. Стали захаживать друг к другу, тем более что Миндлин жил почти рядом – в одной из келий Страстного монастыря. Вот беглая зарисовка «творческой лаборатории» Паустовского, сделанная его собратом по перу: «Бог знает, что за кабинет был у него в тогдашней квартире – какой-то чулан без окна, крошечная часть комнаты, отгороженная тонкой перегородкой».

По воспоминаниям сына писателя, в комнатах, выходивших окнами на улицу, Паустовский работать не любил.

– Его раздражали звонки трамваев, от которых дребезжали стекла, выхлопы автомобилей, достигавшие третьего этажа, и даже солнце, врывавшееся во второй половине дня на письменный стол. «Тёмная комната» – так называлось убежище – была выбрана за тишину и ещё за то, что, по его словам, «там не чувствуешь времени». Может, это и помогало отцу просиживать за работой много часов подряд.

Но продолжим цитирование Миндлина: «В его отгороженном от остальной части комнаты рабочем углу – вернее сказать, уголке! – среди бела дня горела настольная лампа. Уголок был без дневного света. Паустовский держал только что перепечатанную машинисткой рукопись. Он смотрел на заполненные машинописью листы бумаги как-то сбоку, не вчитываясь. Можно было подумать, что любуется работой машинистки – тем, как она перепечатала. Его радовал общий вид начисто перепечатанной рукописи – аккуратные ряды буковок, уложенных в линейно прямые строки.

Он сказал:

– Самый приятный момент работы – когда садишься править впервые перепечатанное на машинке.

Должно было пройти уж не знаю сколько времени – и пленяющие своей чистотой машинописные страницы покроются его рукописной правкой.

Он как бы предвкушал наслаждение работой».

В описанном выше «кабинете» Константин Георгиевич работал над повестями «Кара-Бугаз», «Судьба Шарля Лонсевиля», «Колхида», «Чёрное море». Все они проникнуты романтикой покорения природы и созидания. Последние писатель всегда рассматривал как творчество, в защиту которого как-то произнёс небольшой монолог – «Несколько грубых слов»:

– С некоторых пор мне, как и многим другим, очень трудно – или, говоря проще, – противно произносить слово «творчество». Это слово стало обязательной принадлежностью речи пошляков, носящих наименование «творческих работников» и во множестве гнездящихся около литературы, театра и кино.

Недавно один из работников кино без всякой улыбки сообщил мне, что наконец-то кинофабрика дала ему «творческий автомобиль» для поездки за город к соавтору сценария.

…Мы уходим медленно и незаметно от настоящей творческой среды. Эта среда – вся жизнь во всём многообразии её явлений. Жизнь, люди с их горестями, работой, победами и страстями, величие социальных явлений, любовь и ненависть, борьба и преодоление, море и леса, ветры, озёра и степи, вся молодость нашей прекрасной Родины – вот подлинная творческая среда.

Мы вывариваемся в собственном соку, а жизнь открыта каждому. Пора разрушить уют писательских кабинетов, пора прекратить перелистывание изданий Academia, прекратить вялые споры, вялые дрязги, мелкие дела, скучные книги и скучную суету.

Пожалуй, только сейчас, через сто лет, приобрели полную силу и звучание пушкинские слова: «Прекрасное должно быть величаво».

…В одном доме с Константином Георгиевичем жил Р. И. Фраерман, в соседнем (№ 22) – А. П. Гайдар. Писатели дружили. Встречались обычно у Фраермана. Свои задушевные посиделки называли «Конотопом».

Особенно близок был Паустовский с Фраерманом и его женой. Во время своих частых отлучек поддерживал связь с ними перепиской:

– Он писал нам не только во время разлуки, – говорил Рувим Исаевич. – Он любил писать даже из Москвы, из своей квартиры № 39 в мою квартиру 52.

У Фраермана было более пятисот писем Константина Георгиевича. К сожалению, большая их часть погибла во время пожара общей дачи писателей в Солотче.

Очень близкие отношения были у Паустовского с А. П. Гайдаром. Константин Георгиевич всегда с теплотой вспоминал о друге, любил рассказывать следующий случай.

Шёл как-то Аркадий Петрович по улице и напряжённо о чём-то думал. Неожиданно на его пути возник человек с большой связкой воздушных шаров. Гайдар взял да и купил всю связку сразу, а затем стал отпускать шары один за другим.

Дяденька, увлечённый таким необычным занятием, привлёк внимание детворы. Вокруг писателя собралась большая группа ребятишек. Стали останавливаться взрослые. Незаметно подошёл милиционер, постоял, посмотрел на парящие в вышине шары, затем козырнул виновнику столпотворения и заявил:

– Нарушаете, гражданин, непорядок!

– Какой же это непорядок? – возразил писатель. – Это же прелесть, весело!

– А я говорю – непорядок, нарушаете, – повторил милиционер.

Окружающие начали возмущаться, посыпались шуточки в адрес блюстителя порядка. Тогда тот предложил нарушителю пройти в отделение.

Шли молча. Прохожие сочувственно смотрели на Гайдара, принимая его за неудачливого спекулянта (на палке ещё оставалось несколько шаров). Наконец милиционер спросил:

– Кто вы такой?

– Я волшебник, – серьёзно заявил Гайдар.

– Шутите, – обиделся милиционер. – Нехорошо. Я серьёзно, по долгу службы спрашиваю, а вы…

– И я серьёзно, – возразил писатель. – Вот я, например, могу сказать, что нас ждёт в отделении.

– Ну? – заинтересовался милиционер.

– Войдём мы в дверь, – продолжал Гайдар, – а дежурный сидит, пишет и рукой за щёку держится, зубы у него болят. Поднимет он голову от бумаг, посмотрит на вас недовольно и спросит: «Ну что у тебя, Охрименко?»

К удивлению милиционера, всё так и случилось. Вошли они в дверь с надписью «Дежурный», и действительно тот сидел за столом и рукой держался за щёку. Оторвал голову от бумаг и спросил: «Ну что у тебя, Охрименко?»

Милиционер от такого совпадения с «предсказанием» попутчика опешил, даже на вопрос дежурного не ответил. А тот поднялся из-за стола и подошёл к писателю.

– Здравствуйте, товарищ Гайдар! Здравствуйте, Аркадий Петрович! Что случилось?

Гайдар весело пересказал свои злоключения. Милиционер, приведший его, всё стоял с видом человека, проглотившего аршин. Аркадий Петрович рассмеялся и разъяснил ему секрет своего «волшебства».

– Когда я пускал шары, один из мальчишек сказал другому: «Вон постовой товарищ Охрименко идёт». Так я узнал вашу фамилию. А о дежурстве и о зубной боли я знал ещё вчера от самого лейтенанта. Мы с ним давнишние знакомые.

А знаком Аркадий Петрович с дежурным отделения был потому, что они являлись соседями по дому. Поистине, на Большой Дмитровке жили волшебники, которые и сегодня удивляют нас поэзией своих неувядающих рассказов и повестей. Что, впрочем, было не всегда, особенно в отношении Гайдара.

Будущий писатель родился 22 января 1904 года в семье учителя Голикова. Мать Аркадия происходила из старинного дворянского рода Сальниковых, имевшего фамильный герб: в нижнем поле щита червлёный меч, в верхнем – золотая книга. Сочетание, ставшее для новорождённого прямо-таки пророческим.

В десять лет подросток убежал из дома и попытался пробраться на фронт к отцу. В четырнадцать лет Аркадий начал настоящую военную службу; юноша был зачислен адъютантом при красном командире Ефиме Ефимове, назначенном вскоре командующим войсками по охране железных дорог молодой Советской Республики. Ежедневно Голиков был обязан предоставлять штабу сведения о ситуации, складывавшейся на дорогах. И это в условиях ежечасно менявшейся обстановки.

В шестнадцать лет Аркадия направили учиться со следующей характеристикой: «В моём батальоне Голиков единственный, кто удовлетворяет требованиям приёма на Высшие командные курсы». После месяца обучения Аркадия перевели с курсов командиров батальонов на курсы командиров полков. В этом звании он участвовал в подавлении крестьянских восстаний в Тамбовской губернии. Повоевал Голиков и в Хакасии. Там он получил прозвище Гайдар, что по-монгольски значит – «всадник, скачущий впереди».

В 1924 году он поселился в Москве, где началась его литературная деятельность. Первая же книга – «РВС» – принесла успех писателю Гайдару. За ней последовали «Школа», «Дальние страны», «Военная тайна» и «Голубая чашка» (1930–1936). Но тут случился провал: писателя перестали печатать. Более того, в библиотеках перестали выдавать его книги на руки.

Поговаривали, что это было вызвано тем, что в повестях о Гражданской войне Гайдар не удосужился хоть как-то упомянуть имя Сталина. Едва ли. Скорее всего, перестарались чиновники от литературы. А Сталин? Вождь наградил писателя орденом «Знак Почёта», который стал для писателя охранной грамотой. Все последние годы своей жизни Аркадий Петрович носил орден над верхним карманом гимнастёрки.

В конце 30-х годов Гайдар написал повести «Чук и Гек», «Тимур и его команда». Последняя вызвала патриотическое движение детей-тимуровцев.

Предвоенной зимой в санатории «Сокольники» произошла знаменательная встреча – детского писателя Гайдара и московской школьницы 3. Космодемьянской. Зоя спросила Аркадия Петровича: «Что такое счастье?» На титульном листе подаренной ей книги Гайдар ответил словами из своей повести «Чук и Гек»: «Что такое счастье – это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю».

Через полгода после этой встречи для обоих настал час на деле подтвердить свои высокие чувства. В июле первому из них вручили следующее удостоверение – «Дано писателю тов. Гайдару Аркадию Петровичу в том, что он командируется в действующую Красную Армию в качестве военного корреспондента газеты „Комсомольская правда“, согласно разрешению Генерального штаба Красной Армии». Гайдара направили на Юго-Западный фронт, но вскоре он оказался в одном из партизанских отрядов, действовавших в тылу противника. 26 октября Аркадий Петрович погиб, спасая товарищей. Похоронили писателя в Каневе, на высоком берегу Днепра. Лев Кассиль писал о месте его последнего успокоения: «Вот и вышло совсем так, как в пророческой сказке из „Военной тайны“: „Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зелёном бугре у Синей Реки…

Плывут пароходы – привет Мальчишу!

Пролетают лётчики – привет Мальчишу!

Пробегут паровозы – привет Мальчишу!

А пройдут пионеры – салют Мальчишу!“»

…В годы горбачёвской перестройки и ельцинских реформ, когда недавнее прошлое страны усиленно замазывалось грязью, досталось и писателю-патриоту Аркадию Петровичу Гайдару. Мы не будем напоминать о тех поклёпах и пакостях, которые ушатами выливались на светлое имя покойного. Ибо сегодня каждый гражданин России знает, по чьему заказу действовали искатели «правды».

Это те, кто ограбил (и продолжает грабить) великую державу, называя её «эта страна». Им чужды понятия «Отчизна», «Родина», «народ». Их семьи живут на Западе, дети учатся там же и уже не говорят по-русски. Россия для этой компрадорской прослойки – лишь объект выжимания «зелёных». Поэтому о достоверности и объективности их литературных подёнщиков говорить не приходится. Ни им, ни их заказчикам никогда не понять меру своей подлости, а потому не будем; говорить об этом бесполезно.

Что касается нашего героя и канувшей в Лету советской эпохи, вспомним слова Гайдара, как-то сказанные о себе:

– Обыкновенная биография в необыкновенное время.

Да, прошедшее время делало людей героями.

Конотопляне. На одном из заседаний комиссии по подготовке очередного празднования Дня поэзии в Михайловском Римма Казакова начала своё выступление весьма нетрадиционно:

– Я только что из Парижа. Прошу прощения, что не из Конотопа…

Это был реверанс в сторону тех из присутствовавших, кому зарубежные поездки были не по чину и кто вынужден был довольствоваться «дымом Отечества». Но почему именитая поэтесса помянула именно Конотоп? Когда название этого городка на пути на Украину стало нарицательным?

На рубеже XIX и XX столетий Конотоп был известен своими лужами, в которых, как гласила молва, тонули лошади. На заре советской власти городок славился блинчатыми пирожками с мясным фаршем. Ими и торговали на конотопском вокзале. «К приходу каждого пассажирского поезда, – писал современник, – на стойку в буфете выносили большие противни с раскалёнными пирожками. Делом чести для каждого пассажира было пробиться к стойке и съесть, обжигая пальцы, хотя бы один сочный и хрустящий пирожок».

Через Конотоп ездили многие советские писатели, а потому свои собрания в шутку называли «Конотопами» – мол, такое это незаметное явление в литературе, как и этот заштатный городок. Конечно, основатели кружка скромничали, ибо ими были писатели А. Гайдар, К. Паустовский, А. Роскин и Р. Фраерман, очеркист М. Лоскутов и директор Издательства детской литературы И. Халтурин.

Собирались они почти каждый день в небольшой квартире Рувима Исаевича на Большой Дмитровке, 20/5. Читали друг другу всё только-только написанное, спорили, шумели, рассказывали всякие истории, пили дешёвое грузинское вино и в один присест съедали три банки свино-бобовых консервов.

Литературные планы конотопцев не только переполняли их, но и осуществлялись. Поэтому все были веселы и беспечны. Почти на глазах собрания Гайдар писал свою великолепную «Голубую чашку», Фраерман – «Дикую собаку Динго, или Повесть о первой любви», Лоскутов рассказывал о Средней Азии, а Паустовский делился планами о своей первой книге «Кара-Бугаз».

В «Конотопе» главенствовал Роскин, человек выдающийся по своим познаниям, острому и насмешливому уму. Он написал книгу о замечательном ботанике Вавилове («Караваны, дороги, колосья»), ставил перед собой задачу «мобилизовать растительный капитал всего земного шара» и сосредоточить в СССР весь сортовой запас семян, созданный в течение тысячелетий природой и человеком. В период конотопских бдений Роскин работал над биографической книгой о Чехове.

Каждый месяц «Конотоп» пополнялся новым членом и начал разбухать. Пришлось устанавливать три разряда собраний – малый, средний и большой. «Малый Конотоп» сохранял первоначальный тесный состав и заседал каждый вечер.

В «Средний Конотоп» вошли новые «общники» – Василий Гроссман, Семён Гехт, Андрей Платонов, архитектор Михаил Синявский и его жена Люсьена. «Средний Конотоп» собирался вместе с «Малым» раз в неделю.

И, наконец, «Большой Конотоп», громоздкий и шумный, собирался раз в месяц. На его заседаниях можно было встретить восторженного сибирского поэта Ваню Ерошина и академика Е. В. Тарле, автора нашумевших работ «Наполеон» и «Нашествие Наполеона на Россию». Необычен для 30-х годов зачин первой из них: «Человек, биографию и характеристику которого я должен дать в предлагаемой книге, представляет собой одно из удивительнейших явлений мировой истории, и немудрено, что о нём писались, пишутся и ещё будут писаться многие тома».

…На «Большом Конотопе» бывали корректный до последней пушинки, снятой с пиджака, писатель Георгий Шторм и волгарь-книголюб, вечный студент Шура Алимов. Словом, диапазон посетителей был довольно широк и разнообразен. На каждого из них Гайдар писал шуточные стихи, которые Паустовский считал удивительно точными по характеристике:

В небесах над всей вселенной,

Вечной жалостью томим,

Зрит небритый, вдохновенный,

Всепрощающий Рувим.

Аркадий Петрович сочинил даже гимн «Конотопы», в котором изобразил собственные похороны:

Конотопские девушки свяжут

На могилу душистый венок.

Конотопские девушки скажут:

«Отчего это вмер паренёк?»

«Конотоп» благополучно просуществовал (это в трагические 30-е годы!) до начала Великой Отечественной войны, которая разбросала его посетителей по городам и весям страны.

И кайф, и шок. В 1966 году на экраны страны вышел первый фильм режиссёра и артиста Е. С. Матвеева «Цыган». Фильм имел фантастический успех – его посмотрело 62 миллиона человек (успехом тогда считался просмотр восемнадцатью миллионами зрителей). Евгений Семёнович стал народным цыганом Советского Союза. Театр «Ромэн», располагавшийся тогда на Б. Дмитровке, предложил ему возглавить его труппу. Матвеева уговаривали:

– Евгений! Ну что ты притворяешься? Пусть у тебя голубые глаза, но мы же видим, что ты цыган. Ты и поёшь как цыган…

В периферийных городах страны цыгане скупали все билеты на сеанс, чтобы смотреть фильм без посторонних. «Словом, – размышлял режиссёр, возвращаясь с переговоров в театре „Ромэн“, – широкая известность пришла к нему как-то вдруг и вскружила голову».

Памятным стал для артиста кинофестиваль «Шок», проходивший в Анапе. В один из свободных дней участники фестиваля решили посетить местный базар, и это стало известно местным жителям.

«– Что там творилось! – вспоминал Евгений Семёнович. – Толпы народа заполнили не только площадь рынка, но и прилегающие к нему улицы и переулки. Наши автобусы еле-еле протиснулись через толщу жаждущих увидеть артистов живьём. Моя нога не успела коснуться асфальта, как очутился я в невесомости: меня понесли на руках цыгане. В шуме, в гаме из золотозубых ртов доносилось: „Будулай“… „Евгений“… „Ромалэ“… В этом буйном шествии я испытывал и приятность, и неловкость. И всё же „кайфа“ было больше.

Цыгане спустили меня с небес в гущу базарного муравейника и разбежались. Отряхиваю костюм – ляп, ляп по карманам: бумажника нет! Может, когда я кувыркался в воздухе, он выпал? А может?.. Одним словом, шок! И смешно, и грустно».

Какой уж тут кайф! Это благодатная почва для завистников и злопыхателей, в каковых артистическая среда недостатка никогда не испытывала.

Сюрприз. История эта началась с конца 1961 года. Как-то литературовед В. Я Лакшин заглянул в редакцию журнала «Новый мир», находившуюся тогда на углу улицы Чехова (Μ. Дмитровки) и Пушкинской площади. Это старый московский дом, в котором когда-то устраивала куртаги и танцевальные вечера графиня Бобринская. В нём бывали A. C. Пушкин, А. П. Чехов, И. Е. Репин, В. И. Суриков и многие из видных советских писателей.

Посетителей, попавших сюда впервые, поражал роскошный вход: стены с пилястрами в крапинку (под мрамор), широченная деревянная лестница с двумя промежуточными площадками. На верхней – гигантское, до потолка, зеркало, обрамлённое тёмной искусной резьбой.

В редакцию вела белая дверь со старинной медной ручкой. Узкий коридор тянулся к огромной комнате без окон. Одну из её стен занимал старинный диван, обитый потёртым атласом, перед ним находился овальный стол. В других стенах были небольшие двери, ведущие в кабинеты сотрудников.

В памятный для молодого критика день главный редактор журнала удивил его:

– Обычно невозмутимое лицо Твардовского несло на себе печать торжественности и одновременно весёлого лукавства. Он был немногословен. Спросил для порядка, как дела, помолчал немного, разминая сигарету и щуря один глаз, как бы взвешивая, стоит ли доверить нечто важное собеседнику, и объявил, что прочёл необыкновенную рукопись – «Один день одного зэка». Он достал из ящика тонкую папку и передал мне, взяв слово, что я никому не скажу о прочитанном и через день-два верну рукопись. «Увидите, что это такое, а потом поговорим».

Так началось распространение рассказа А. И. Солженицына «Один день из жизни Ивана Денисовича». Кроме Лакшина его прочитали К. И. Чуковский и С. Я. Маршак. Корней Иванович дал письменный отзыв на рассказ, озаглавив его «Литературное чудо». А Самуил Яковлевич провидчески заявил:

– Этот Солженцев ещё заставит говорить о себе.

Маршак ещё не запомнил фамилии неизвестного ему писателя, но оценку ему дал высочайшую:

– По простоте и мужеству этот Солженцев, пожалуй, родословной от протопопа Аввакума. В его вещи народ от себя заговорил.

Заручаясь отзывами мэтров советской литературы, Твардовский всё больше и больше приходил к мысли, что рассказ пока ещё неведомого миру писателя может быть опубликован только с благословения первого лица государства, мужественно поднявшего вопрос о культе Сталина. И ему удалось достучаться до самого верха.

20 октября 1963 года Александра Трифоновича принял Н. С. Хрущёв. Глава правительства и руководитель единственной в стране партии встретил Твардовского очень приветливо, в оценке рассказа был категоричен:

– Это жизнеутверждающее произведение. Я даже больше скажу – это партийное произведение. Если бы это было написано менее талантливо, получилась, может быть, ошибочная вещь. Но в том виде, как сейчас, она непременно будет полезна.

По указанию Хрущёва типография газеты «Известия» срочно набрала и оттиснула на хорошей бумаге 25 экземпляров рассказа. Этот первый тираж предназначался для членов Президиума ЦК КПСС.

16 ноября редакция «Нового мира» получила сигнальный экземпляр 11-го номера журнала, в котором был напечатан долгожданный рассказ. На следующий день началась рассылка номера. Впечатление, произведённое публикацией «Одного дня из жизни Ивана Денисовича», было ошеломляющим. Редакцию завалили письмами читателей. Благоприятны для автора оказались и отзывы критики.

В дни, когда вышел журнал, Александр Исаакович находился в Москве – привёз из Рязани два новых рассказа и пьесу. Твардовский принимал писателя у себя дома, на улице Горького. И как раз в этот момент ему принесли «Литературную газету» со статьёй К. Симонова о взбудоражившем всех рассказе.

– Ну, это я потом прочту, давайте лучше поговорим, – заявил Солженицын, мельком взглянув на публикацию отнюдь не рядового писателя.

Это удивило Александра Трифоновича. Подумал: «Кокетничает!», а вслух сказал:

– Но как же? Это же впервые о вас пишут в газете, а вас вроде бы и не интересует?

– Нет, – возразил Солженицын, – обо мне и раньше писали… В рязанской газете, когда я завоевал первенство по лёгкой атлетике.

Александр Трифонович с интересом смотрел на простоватое лицо с глубоко посаженными глазами, с надбровными дугами, нависавшими над ними, и думал: «А ведь прав, пожалуй, Самуил Яковлевич – с этим человеком не соскучишься!»

Провокация. 14 августа 1946 года «ознаменовано» в русской литературе постановлением ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». В постановлении говорилось о том, что эти журналы предоставили свои страницы для творчества Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, которые позорят советскую литературу. Зощенко изображает советских людей бездельниками и уродами, глупыми и примитивными. Его не интересуют их трудовые подвиги, усилия и героизм, их высокие общественные и моральные качества. Зощенко, мещанин и пошляк, избрал своей постоянной темой копание в самых низменных и мелочных сторонах быта.

Начались осуждения и проработки, в итоге которых Зощенко был лишён возможности жить литературным трудом. Положение писателя ещё более обострилось, когда он заявил английским студентам, что не согласен с постановлением ЦК. То же самое Михаил Михайлович повторил на общем собрании писательской организации Ленинграда:

«– В злополучный вечер с англичанами даже слова не было сказано о постановлении. Речь шла только о докладе Жданова. Именно этот вопрос задали английские студенты: „Ваше личное отношение к докладу Жданова?“ На любой вопрос я сумел бы ответить шуткой. Но про доклад, где было сказано, что я подонок, хулиган, где было сказано, что я не советский писатель, что с двадцатых годов я глумился над советскими людьми, – я не мог ответить шуткой на этот вопрос. Я ответил серьёзно, так, как думаю.

Я не согласился с докладом потому, что не согласился с критикой моих работ, сделанных в двадцатых-тридцатых годах. Я писал не о советском обществе, которое тогда только что возникало; я писал о мещанах, порождённых прошлой жизнью… Я сатирически изображал не советских людей, а мещанство, которое веками создавалось всем укладом прошлой жизни.

Я дважды воевал на фронте, я имел пять боевых орденов в войне с немцами и был добровольцем в Красной армии. Как я мог признаться в том, что я трус? Я не был никогда непатриотом своей страны. Не могу согласиться с этим. Не могу!

Вы здесь мои товарищи, на ваших глазах прошла моя писательская жизнь. Вы же все знаете меня, знаете много лет, знаете, как я жил, как работал, что вы хотите от меня? Чтобы я признался, что я трус? Вы этого требуете? По-вашему, я должен признаться в том, что я мещанин и пошляк, что у меня низкая душонка? Что я бессовестный хулиган? Этого требуете вы?»

Надо ли говорить, что после этого выступления положение Зощенко в Союзе писателей отнюдь не улучшилось – он стал изгоем, и это в период так называемой оттепели. Не то отношение к сатирику было в народе. Известный турецкий писатель Назым Хикмет рассказывал об анекдоте, который услышал в одном колхозе:

– Коммунизм наступит при условии, если в каждом колхозе появится вертолёт, чтобы крестьяне в любой момент могли слетать в Москву за пшеном.

Хикмет спросил, кто, по их мнению, сочиняет анекдоты.

– Политические – Илья Эренбург, а про пшено – это всё Зощенко!

– Я очень за товарища Зощенко обрадовался, – говорил лауреат Международной премии мира своей будущей жене В. Туляковой – Какой замечательный у него народный авторитет, несмотря на весь позор, который здесь сделали. И я очень хочу, чтобы товарищ Зощенко знал об этой прекрасной любви советских людей.

Разговор этот происходил, по воспоминаниям Туляковой, «в каком-то старом московском дворе. Кучки детей играли в песке у наших ног. Под их милое чириканье и вопли слушала я, замерев и запоминая молодой головой каждое слово рассказа Назыма о его свидании с Зощенко».

Неизвестный двор, упоминаемый мемуаристкой, находился вблизи места её тогдашней работы – студии «Союзмультфильм» (Долгоруковская, 23а). А встреча писателей произошла в ноябре 1954 года, через четыре месяца после «проработки» Зощенко.

Хикмет ездил в Ленинград на премьеру своей пьесы «Первый день праздника». Позвонить Михаилу Михайловичу попросил переводчика (сам не решился, так как благоговел перед сатириком). Зощенко отклонил предложение встретиться, не желая подводить одного из искренних поклонников своего творчества. Тогда лауреат (что много значило) сам подошёл к телефону:

– Товарищ Зощенко, я всё знаю. Вы не думайте. Но вы один из моих самых любимых писателей. Я приехал ради встречи с вами. И я прошу вас пойти сейчас со мной в театр. Это очень для меня важно.

Уговорил.

В служебных дверях Драматического театра члена бюро Всемирного совета мира встречали партийные работники от культуры. При виде Зощенко под руку с Хикметом лица их вытянулись; от внутреннего напряжения все разом вспотели; глаза их стали злыми, прожигающими писателя ненавистью. Овладев собой, они попытались разъединить писателей, но старый подпольщик крепко держал Михаила Михайловича за плечо.

В зал вошли после третьего звонка. Хикмет распахнул дверь и, подтолкнув Зощенко, сам немного задержался у входа. Увидав охаянного писателя, публика на несколько секунд замерла, но тут же разразилась искренними и восторженными аплодисментами.

Это, конечно, не понравилось партийному активу города. В антракте, когда Хикмет и Зощенко прогуливались по фойе, сзади раздалось нарочито громко, с издёвкой:

– А это что за маленький чёрненький носатый прицепился к Назыму?

Это было как удар кастетом в затылок. Хикмет обернулся. За ними шли два молодца с комсомольскими значками. Это была явная провокация, и Назым, сдерживая себя, дал младшим товарищам партийцев достойный ответ:

– Это мой большой друг товарищ Зощенко. Русский писатель, которого уважает и любит весь цивилизованный мир!

Ну, насчёт цивилизованного мира не скажем, а вот на родине Зощенко читали взахлёб. Выступления писателя сопровождались гомерическим хохотом, его цитировали. Свежие номера «Смехача» и «Бегемота» с его рассказами вырывали из рук. 31 января 1939 года Зощенко был награждён орденом Трудового Красного Знамени. А через четыре года началась травля, которая отвратила Зощенко не только от литературы, но и от жизни. Г. Леонтьева вспоминала: «После злополучной встречи с английскими студентами он почти совсем (а чуть позднее – совсем) перестал работать. Когда прихожу к нему в очередной раз и спрашиваю, что делал, пока не видались, он с печальной своей полуулыбкой отвечает:

– Раскладывал пасьянсы… Писать? А для чего мне писать? Для славы? Мне довольно той, что была. Ради денег? Да я и в молодости был равнодушен к обогащению. Литература наша стала похожа на политическую ноту, где нельзя ошибиться и в одной запятой…»

К сожалению, демонстративная поддержка писателя, о которой Назым Хикмет поведал в одном из дворов Долгоруковской улицы, не помогла – страна потеряла ещё один талант при видимой жизни его обладателя.

Объяснение. Последним увлечением В. В. Маяковского была актриса Московского Художественного театра Вероника Полонская. Познакомились они 13 мая 1929 года на ипподроме. В тот день на скачках были писатели В. Катаев, Ю. К. Олеша и Б. А. Пильняк, артист М. Яншин (муж Полонской) и Брики (Осип и Лиля). Первое впечатление Вероники о знаменитом поэте было не в его пользу:

– При знакомстве Маяковский показался мне каким-то большим и нелепым в белом плаще, в шляпе, нахлобученной на лоб, с палкой, которой он очень энергично управлял. А вообще меня испугала вначале его шумливость, разговор, присущий только ему. Я как-то потерялась и не знала, как себя вести с этим громадным человеком.

Но, как говорится, мышь копны не боится, и скоро Полонская открыто разгуливала с Владимиром Владимировичем по московским улицам. О первой прогулке писала в воспоминаниях «Последний год»: «Меня охватила огромная радость, что я иду с таким человеком. Я совсем потерялась и смутилась предельно, хотя внутренне была счастлива и подсознательно уже поняла, что если этот человек захочет, то он войдёт в мою жизнь».

Он хотел, но что-то сдерживало обоих (только не муж Вероники). Объяснение произошло в конце года. Маяковский катал Полонскую на своей машине и заехал в Петровско-Разумовское, что на севере столицы, хорошо известное москвичам по парку Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева.

– Было страшно холодно, – вспоминала актриса. – Мы совсем закоченели. Вылезли из машины и бегом по сугробам, валялись в снегу. Владимир Владимирович был очень весёлый. Он нарисовал палкой на пруду сердце, пронзённое стрелой, и написал «Нора – Володя». На обратном пути я услышала от него впервые слово «люблю».

Вероника давно ждала этого, и в машине произошло объяснение. Чувственный и увлекающийся поэт изливал душу перед молодой и несколько наивной женщиной:

– Он рассказал мне много о своей жизни, о том, как он приехал в Москву совсем ещё подростком. Он жил здесь, в Петровско-Разумовском, и так нуждался, что вынужден был ходить в Москву пешком. Рассказал о тюрьме, о знакомом шпике, который следил за ним, о своём романе с Марией.

Всё это были события давних дней, а Полонскую интересовали сегодняшние, бывшие для окружения поэта притчей во языцех:

– Я никогда не могла понять семейной ситуации Бриков и Маяковского. Они жили вместе такой дружной семьёй, и мне было неясно, кто же из них является мужем Лили Юрьевны.

Историки литературы долгое время наводили по этому вопросу тень на плетень. Вот как отвечает на него современный исследователь Ю. Базилевский: «Однажды Брик призналась:

– Я люблю заниматься любовью с Осей (тут Лиля Юрьевна, как это бывает с дамами, смакуя, употребила запредельный глагол). Мы тогда запирали Володю в кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал».

Это же изощрённейший садизм со стороны Брик и мазохизм Маяковского. Удивительно ещё, что этот монстр в женском обличье не убил Маяковского как поэта (да и мужчину тоже). Но порвать всякие отношения с этой женщиной[57] он не смог. Поэтому Вероника Полонская была для него не только объектом чувственности, но и самоутверждения как мужчины. А когда в их отношениях наметились расхождения, это стало для поэта трагедией, завершившейся выстрелом в сердце. Словом, как говорят французы, хочешь знать истину – ищи женщину.

В парке. Владимир Сергеевич Бушин был человеком мобильным: постоянные командировки или пребывания в домах творчества Союза писателей. Когда находился в Москве, много ходил по городу или выезжал на лоно природы вне оного. Излюбленным местом его прогулок долгие годы оставался Тимирязевский парк, который он любил проходить насквозь, от одного входа-выхода до другого.

Как-то поздней осенью 1981 года Бушин собирал полиэтиленовые пробки для ножек мебели и чуть не наткнулся на старушку, которая была увлечена родственным занятием – искала бутылки, брошенные выпивохами. От неожиданности Владимир Сергеевич выпалил:

– Вот пробки собираю для стульев.

– А у меня нет стульев, – грустно ответила женщина.

Разговорились. Старушка пожаловалась: уже три часа ищет и ни одной бутылки, пьянчужки теперь редко бросают их, забирают с собой для обмена. Бушин поинтересовался именем женщины:

– Мария.

– А по отчеству?

– Максимовна.

– Сколько же вам лет?

– За семьдесят.

– Пенсию получаете?

– Сорок пять рублей.

Выходит, по полтора рубля на день. Не разгуляешься, но прожить можно, конечно, если не считать расходов на оплату жилья, коммунальных услуг, лекарств, одежды и прочее. Словом, это бедность, и неслучайно советские пенсионеры копили деньги на собственные похороны, назывались эти сбережения «гробовыми». Иностранцы по этому поводу говорили:

– Во всём мире люди копят деньги на жизнь, а в СССР – на смерть.

Да и в благополучные годы правления Л. И. Брежнева большей части населения жилось трудно. Но всё познаётся в сравнении: теперь и на похороны не скопишь, а нищих и попрошаек – легион.

…Но это уже другая тема, вернёмся к нашим героям.

Бушин протянул старушке рубль.

– Нет, не надо, – отказалась она.

– Ну вы же с двух часов тут, идите домой.

Взяла рубль, но не ушла.

– Я ещё постою.

Мария Максимовна не нищенствовала, а подрабатывала способом, доступным её силам и возрасту. И Бушин искренне пожалел её:

– Ах, что ей моя рублёвка! И что же я так мало дал? Ведь у неё никого нет, одна. Ведь и обидеть кто хочешь может старушку. Господи!

Кстати. Парки сегодня – далеко небезопасное место для прогулок. Но не будет преувеличением сказать, что это было всегда. Тимирязевский парк, например, таит в своих пущах тайну убийства студента Петровской земледельческой академии И. И. Иванова. Это случилось 21 ноября 1869 года.

Иванов обманом был завербован в подпольную организацию «Народная расправа», созданную С. Г. Нечаевым, который руководствовался в своей деятельности программой, изложенной им в «Катехизисе». Во главе организации стоял мифический ЦК, которому вменялось в обязанность действовать «как иезуисты». На эту установку следовали возражения:

– Можно ли достичь хороших целей дурными средствами? Как пробуждать любовь к людям, возбуждая их ненависть? Рядом обманов – достигать правды? Путём войны – добиться мира? Человек свыкнется с обманом и станет обманывать даже тогда, когда в этом не будет никакой надобности.

На попытки противоречия Нечаев отвечал:

– А теперь разве не все обманывают друг друга, и это делается ради корыстных, личных и мелких целей. И теперь разве не гибнут сотни и тысячи людей в угоду отдельных личностей и их целям, и целям своекорыстным?

Членам «Народной расправы» Нечаев внушал:

– Если вы хотите, чтобы из нашего студенчества вырабатывались действительные революционеры, старайтесь вести дело так, чтобы правительство возможно больше сажало их в тюрьмы, вышибало бы навсегда из школ, отправляло бы в ссылку. Выбивало бы их из обычной колеи. Только тогда они закалятся в своей ненависти к подлому правительству.

Ложь, мистификации, вероломство, шантаж и демагогия сопровождали каждый шаг Нечаева. Столкнувшись с этим, Иванов заявил о своём выходе из «Народной расправы». Руководитель организации расценил это как предательство и в назидание другим решил расправиться с непокорным студентом. Своё намерение он преподнёс членам организации как решение ЦК (такового не было).

Под каким-то предлогом Иванова заманили в грот парка и зверски прикончили. Кроме Нечаева в убийстве участвовали А. К. Кузнецов и П. Г. Успенский, вершившие акт возмездия «предателю и доносчику».

Нечаев был арестован и осуждён только в 1872 году. Его «деяния» получили широкий резонанс, а сама личность Нечаева – полное отрицание. Вот некоторые из отзывов о нём современников – людей самых разных политических взглядов: «иезуит», «проходимец», «прохвост» (К. Маркс и Ф. Энгельс), «бес», «тарантул», «мошенник, а не социалист» (Ф. М. Достоевский), «монстр» (Н. К. Михайловский), «страшный, роковой человек, всюду, где он ни останавливался, приносил заразу, смерть, аресты, уничтожение» (В. Д. Спасович), «революционный обманщик» (В. Г. Короленко), «абрек» (Л. Каравелов), «хуже самого последнего шпиона» (И. Г. Прыжов). Нечаев дискредитировал само понятие «революционер», что нашло яркое отражение в романе Ф. М. Достоевского «Бесы». Первый советский историк М. Н. Покровский[58] и его последователи пытались поднять имя руководителя «Народной расправы» на щит: «В настоящее время никакой грамотный человек не рассматривает Нечаева как какого-то полоумного бандита, который устраивает какие-то совершенно сумасшедшие подпольные кружки для проведения какой-то полуразбойничьей революции. Нечаев – это можно считать доказанным – был в России агентом Бакунина, и нечаевская попытка была первой попыткой бакунинской революции в России».

Но эти поползновения – доказать недоказуемое – оказались тщетными: с развалом СССР всё вернулось на круги своя.

Звёзды на Коровинском шоссе. Детство будущего капитана сборной хоккейной команды СССР, восьмикратного чемпиона Вячеслава Фетисова прошло в Бескудникове, на Коровинском шоссе. Жили в пятиэтажном доме массовой застройки (в хрущёвке).

Трёхкомнатную квартиру занимали родители, дед с бабушкой, Вячеслав и его брат Анатолий.

– Квартира была метров сорок, – вспоминает Фетисов, – обычный панельный дом начала шестидесятых. Но в те годы наш переезд можно было приравнять к нашему переходу из городской квартиры во дворец.

Чтобы понять это образное сравнение, нужно знать, откуда происходил этот самый «переезд». Из барака, стоявшего в огромном саду, неподалёку от железнодорожной станции «Бескудниково». Жили в одной комнате. По счастью, она оказалась крайней, в торцовой части барака. Это позволило увеличить жилплощадь – отец и дед сделали пристройку к своим «апартаментам».

– В этой пристройке и прошло моё детство, – говорил будущий чемпион. – Помню, что в ней вода зимой замерзала в ведре, потому что печка не протапливала всю «квартиру».

С этой жилплощадью расстались, когда Вячеславу было шесть лет. В восемь он поступил в школу ЦСКА. Предметом страстного увлечения подростка был хоккей.

В одном доме с Фетисовыми жил дед Сергей. Увидев как-то Вячеслава в форме ЦСКА, он сказал, что его внук играет в этой же команде. Естественно, что подростка это крайне заинтересовало. Из рассказа деда Сергея выяснилось, что внук его – Валерий Харламов.

– Я не поверил, что у нас вот так, запросто, во дворе вдруг живёт дедушка легенды, – вспоминал Фетисов.

Но вот однажды перед их домом остановилась белая «Волга» номер 0017. Вся ребятня высыпала из дома посмотреть на легендарного хоккеиста. Пока Харламов сидел у деда, подростки бегали и прыгали около его машины как очумевшие. Потрясён был и Вячеслав:

– Я смотрел на Харламова как на божество, сошедшее с небес на землю. Но вот дед Сергей вышел проводить дорогого гостя. Взгляд его упал на притихшего парня.

– Слушай, Валера, – обратился он к внуку, – вот видишь, мальчишка, мой сосед, он тоже в ЦСКА играет.

– Парень, иди сюда, – позвал Валерий Борисович Вячеслава.

– Парень, может, когда-нибудь удастся сыграть вместе, – здороваясь за руку, сказал он. Потрепал подростка по волосам и заразительно засмеялся.

Распрощавшись с дедом Сергеем, Харламов уехал, по-видимому, и не думая о том, что слова его окажутся пророческими. А Вячеслав ещё долго стоял у соседнего подъезда, переживая случившееся. Эта встреча стала для него чем-то мистическим.

Между Тверской и Дмитровками

Камергерский переулок. Так он назывался с начала XIX столетия по 1925 год. Название это получил по имени камергера князя С. М. Голицына, владельца дома № 2, стоявшего в начале переулка. Были у переулка и другие названия – Спасский, Георгиевский, Старогазетный, проезд Художественного театра. Вновь Камергерским он стал в начале 1990-х годов.

Переулок известен с XVI века. Тогда между ним и Георгиевским переулком был устроен Георгиевский женский монастырь, который своей северной оградой выходил в него. В начале переулка стояла церковь Спаса Преображения. Рядом находилось кладбище, по поводу чего П. В. Сытин замечал в своё время: «Таков был невесёлый пейзаж этой улицы в конце XVII века».

Не прибавлял радости в этот пейзаж и двор Ф. Ю. Ромодановского, стоявший между монастырём и церковью. «Князь-кесарь» являлся ближайшим сподвижником Петра I. Три десятилетия Фёдор Юрьевич возглавлял страшный Преображенский приказ. На упрёки царя в злоупотреблении спиртным с обидой отвечал, что этим ему и его людям заниматься некогда, так как они каждый день умываются кровью. Для пыточных дел использовались глубокие подвалы Георгиевского монастыря. Уже в XX столетии в них были найдены орудия «труда» палачей и различные приспособления для пыток.

В переулке жили Собакины – родственники третьей жены Ивана Грозного, Стрешневы – родственники второй жены царя Михаила Фёдоровича и А. И. Милославский – родственник жены царя Алексея Михайловича.

Во время нашествия французов все постройки в переулке сгорели, после 1812 года он застраивался заново. Ширина переулка была увеличена с семи до пятнадцати метров.

Все основные строения в переулке возводились уже из кирпича. Отметим одно из них – дом князя П. И. Одоевского, владевшего северной частью территории МХАТа. После смерти князя (1826) дом перешёл к В. И. Ланской, у которой проживал её племянник – писатель В. Ф. Одоевский. Владимир Фёдорович был близок с A. C. Грибоедовым и Д. В. Веневитиновым. Вместе с В. К. Кюхельбекером он издавал передовой для его времени журнал «Мнемозина».

В середине XIX столетия в переулке находилась знаменитая гостиница Ипполита Шевалье. Она была популярна среди завзятых посетителей располагавшихся рядом театров. В ней неоднократно останавливался Л. Н. Толстой, считая её «лучшей московской гостиницей». Сюда к нему приходили Д. В. Григорович, А. Н. Островский и A. A. Фет. За день до кончины здесь ужинал П. Я. Чаадаев. Около месяца (май – июнь 1855 года) у Шевалье жил H. A. Некрасов, приехавший в Москву ради искусственной минеральной воды. Отсюда он сообщал И. С. Тургеневу: «Весной нынче я столько писал стихов, как никогда». Это были стихотворения «Белинский», «На смерть Грановского», «Русскому писателю», сделаны наброски «Поэта и гражданина». Многие строки из последнего актуально звучат и в наши дни.

… А что такое гражданин?

Отечества достойный сын.

Ах, будет с нас купцов, кадетов,

Мещан, чиновников, дворян,

Довольно даже нам поэтов,

Но нужно, нужно нам граждан!

Но где ж они? Кто не сенатор,

Не сочинитель, не герой,

Не предводитель, не плантатор,

Кто гражданин страны родной?

В Камергерском переулке звучали строфы великой эпопеи Л. Н. Толстого – Лев Николаевич читал здесь главы своего романа «Война и мир». Это происходило в доме, который стоял на углу с Б. Дмитровской. В 1866 году Лев Николаевич снимал в нём шесть комнат, «прекрасно меблированных, с дровами, самоварами, водой и всей посудой, серебром и бельём столовым за 155 рублей в месяц».

Здание, стоящее сегодня на его месте (дом 5/7), появилось в 1913 году. Многим москвичам оно известно по магазину «Педагогическая книга». В нём жили артисты Л. В. Собинов и Н. В. Хмелёв, писатель Л. А. Кассиль и композитор С. С. Прокофьев. Дом № 2, находящийся в противоположном конце переулка, тоже известен жившими в нём знаменитостями: в нём были квартиры писателей В. В. Вишневского, Ю. К. Олеши и Л. Н. Сейфуллиной, поэтов H. H. Асеева, Э. Г. Багрицкого, В. М. Инбер и М. А. Светлова.

Поэтическая элита начала осваивать переулок с начала 1920-х годов. Тогда на месте части дома № 1 было кафе «Десятая муза» (название дано в честь музы кино). В нём бывали поэты Д. Д. Бурлюк, В. В. Каменский и В. В. Маяковский.

Что касается театральной жизни переулка, то она началась в нём задолго до основания МХАТа. В 1880 году бывший дом Одоевского приобрёл купец Лианозов, он приспособил здание под театр и начал сдавать его разным антрепренёрам. Здесь был открыт Русский драматический театр, перешедший вскоре к Ф. А. Коршу. Здесь начинал свою деятельность оперный театр СИ. Мамонтова. В нём пели знаменитые итальянцы Анджело Мазини и Франческо Таманьо, выступала группа E. H. Горской.

Осенью 1896 года в этот театр пришёл Ф. И. Шаляпин, который вспоминал: «Мамонтов сказал мне:

– Феденька, вы можете делать в театре всё что хотите! Если вам нужны костюмы, скажите, и будут костюмы. Если нужно поставить новую оперу, поставим оперу.

Всё это одело мою душу в одежды праздничные, и впервые в жизни я почувствовал себя свободным, сильным, способным победить все препятствия».

В 1902 году дом Лианозова арендовал Московский Художественный театр. Переоборудованием здания руководил архитектор Ф. О. Шехтель. Он тщательно продумал не только внутреннее театральное пространство, но и мебель, люстры, панно в фойе и даже занавес с изображением чайки. Изящный фасад здания украсили фонари и скульптурное панно A. C. Голубкиной «Море житейское».

Открытие театра в новом здании состоялось 25 октября 1902 года пьесой A. M. Горького «Мещане». По словам К. С. Станиславского, эта пьеса определила общественно-политическую линию театра. Но с самим автором произошёл некоторый конфуз, запечатлённый в воспоминаниях В. И. Качалова:

«Я шёл утром на репетицию. Меня обогнали две фигуры. Одна высокая, шагавшая крупными шагами, другая много ниже, но легко поспевавшая за первой. В дверях театра я столкнулся с ними. Их почему-то не впускали. Человек пониже обратился ко мне:

– Вы артист, по-видимому? Я – Сулержицкий, а вот это – Горький. Мы приезжие из Ялты. Нас пригласили заходить в Художественный театр в любое время, а вот теперь что-то не впускают.

Я побежал сказать кому следует, что у входа стоит Горький и его не впускают. Минут через пять и Горький, и Сулержицкий уже были окружены тесным кольцом нашей молодёжи. Мы репетировали „Снегурочку“ ежедневно, с утра до позднего вечера, и оба наших гостя с этого же утра стали проводить целые дни на репетициях».

18 декабря состоялась премьера пьесы Горького «На дне». По словам Качалова, она «принималась как пьеса-буревестник, которая предвещала грядущую бурю и к буре звала».

Но любимым драматургом, кумиром труппы Художественного театра был всё же А. П. Чехов. 17 января 1904 года, на премьере «Вишнёвого сада», было организовано чествование писателя. С приветствиями выступали представители литературных организаций, редакций и театров. Этот вечер, говорил позднее Вл. И. Немирович-Данченко, «действительно носил характер необычайной любви к поэту-драматургу, необычайной трогательности, необычайного внимания, необычайной торжественности».

Художественный театр утвердил в мировом репертуаре драматургию Чехова и Горького. Оставаясь глубоко национальным по своей сценической форме, он оказал огромное влияние на развитие театрального искусства мира. С выбором направления, принятого МХАТом, считался даже Сталин. Вот характерный пример.

В январе 1932 года вождь приехал в театр. Шёл спектакль «Горячее сердце». В антракте вождь отдыхал в правительственной комнате, которая находилась за ложей. Он сидел за круглым столиком с цветами, бутылками вина и вазами фруктов. Принимали его глава театра Вл. И. Немирович-Данченко и H. A. Подгорный.

Последний развлекал вождя. Общительный царедворец с изысканными манерами, ещё сравнительно недавно встречавший здесь же великих князей, знал, как угодить новому владыке, умел тонко и непринуждённо польстить. Вождь был доволен. Поднося спичку к своей неизменной трубке, обронил будто невзначай:

– А почему давно не идут «Дни Турбиных» драматурга Булгакова?

Будто бы и не ведал товарищ Сталин, что пьеса снята из репертуара театров всей страны. Будто не слышал того свиста и улюлюканья, которым сопровождалось распоряжение Главреперткома. Словно бы не читал в газетах призыв через всю полосу: «Долой булгаковщину!» Будто бы сам не отвечал на эпистолярный донос Билль-Белоцерковского в феврале 1929 года: «Что касается собственно пьесы „Дни Турбиных“, то она не так уж плоха, ибо даёт больше пользы, чем вреда».

Рябоватый вождь во френче с прищуром восточных глаз и загадочной улыбкой, которую прятал в усах, делал вид, что ничего этого не знает и знать не хочет. Подгорный сразу понял игру владыки и поддержал её:

– В самом деле, давно уж эту пьесу не давали… Декорации, Иосиф Виссарионович, требуют подновления…

И долгие годы Художественный театр был единственным в стране, на сцене которого шла поруганная и охаянная пьеса Булгакова. И каждый артист МХАТа знал, кому театр был обязан этим.

Четыре дня. В 1905 году будущая знаменитая актриса Алиса Коонен училась в Первой женской гимназии. Училась спустя рукава, так как была увлечена театром, а конкретно – Московским Художественным. После уроков она бежала с подругами в Камергерский переулок, чтобы взглянуть на артистов, шедших после репетиции. Вечером «провожала» их на спектакль. Тяга к людям сцены была фанатичной:

– Вся жизнь артистов была досконально известна нам. Мы знали всё не только о них лично, но и про их родственников, детей, близких. Парты наши изнутри были заклеены фотографиями Качалова, Книппер, Савицкой. Мы завели тесную дружбу с фотографами и знали, когда должны будут появиться в продаже те или иные карточки и «серии спектаклей», которых у нас ещё не было. Весной, когда в Художественном театре кончался сезон, а у нас экзамены, мы целые дни проводили в большом дворе Художественного театра, где в это время бурно кипела жизнь.

Любимым актёром гимназистки был В. И. Качалов, и однажды она решилась на то, чтобы одарить его:

– В канун Пасхи мне пришла в голову блестящая мысль преподнести Василию Ивановичу приблудившегося к нам очень миловидного белого котёнка. Я решила сделать котёнку театральный грим. Старательно нарумянила ему щёки и уши, густо, чёрной краской нарисовала брови. Я нашла, что он очень «театрален», и, повязав ему на шею розовую ленту с бубенчиком, понесла его в дом Ностица на Дмитровке, где жил Качалов. Сердце у котёнка бешено стучало, у меня тоже. Я отважно позвонила. К моему ужасу, дверь открыла не горничная, а жена Василия Ивановича. Должно быть, испугавшись страшного, нарумяненного котёнка, она попятилась, крикнула: «Уберите эту гадость!» – и захлопнула дверь перед моим носом.

А. Г. Коонен

Другое «вмешательство» Алисы в жизнь любимого артиста оказалось более серьёзным. Вскоре после убийства Баумана разнёсся слух, что Качалов получил анонимное письмо, в котором ему советовали несколько дней не выходить из дома, так как на него готовится покушение. Этот слух чрезвычайно взволновал старшеклассниц Первой женской гимназии, и они организовали «тайную охрану» артиста. Коонен повезло в её дежурство.

– Не успела я ступить вслед за Качаловым, как мимо меня прошёл какой-то подозрительный субъект: правую руку он держал в кармане и явно старался держаться поближе к Василию Ивановичу. «Вот оно, покушение!» – решила я и, бросившись к неизвестному, спросила: «Как пройти на Дмитровку?» Что-то буркнув мне в ответ, он продолжал идти за Качаловым. Увидев, что он подходит вплотную к Василию Ивановичу, я опять бросилась к нему и, стараясь задержать его как можно дольше, стала сбивчиво объяснять, что я приезжая, что мне обязательно надо попасть на Басманную, а я не знаю, где это. Пока шёл этот разговор, Василий Иванович свернул на людную Дмитровку, а «подозрительный субъект» пошёл совсем в другом направлении. Гордая тем, что так удачно справилась со своей миссией, я проводила Качалова до дома и с лёгким сердцем пошла к себе.

Вскоре Алиса была принята в труппу МХАТа, где очень сблизилась с Качаловым, как-то провела с ним четыре дня в столице, о которых оба не забывали в волнениях артистической жизни. На закате своих дней Коонен писала: «Эти озорные счастливые четыре дня в Петербурге мы потом не раз вспоминали с Василием Ивановичем. Последний раз – примерно за год до его кончины. Когда я пришла его навестить, Василий Иванович вдруг спросил:

– А помнишь четыре дня?

Они так и остались в нашей памяти под этим шифром».

«Отличная» профессия. До революции (и несколько позже) В. И. Качалов жил в Камергерском переулке. Поэтому хождение по нему не было для него процессом весьма заурядным. Но вот как-то в одну из таких прогулок он с сыном стал свидетелем картины, потрясшей его.

Артист и его сын шли по Большой Дмитровке к своему дому и неожиданно увидели на углу с Камергерским переулком трамвайный поезд из трёх платформ. Их загружали какими-то странными продолговатыми предметами. Подойдя ближе, поняли: трупы!

По обе стороны состава стояли подводы. Солдаты снимали с них трупы и, как дрова, складывали их на платформы. Первая была уже загружена вровень с кабиной управления трамваем. По большей части человеческие останки были без рук или без ног. То есть люди умерли после долгих мучений, связанных с потерей конечностей.

– Ну что, нравится? – спросил Василий Иванович сына. – Вот твоя война. Ты же хочешь изготовлять такие трупы. Отличная профессия!

– Отец несколько дней был под этим страшным впечатлением, – вспоминал Вадим Васильевич, – и с омерзением смотрел на мой музей трофеев: немецкий штык, австрийскую саблю, шрапнельные стаканы, шанцевый инструмент, каски, обоймы и т. д., которые я развесил на стене и расставил на полке.

Первая мировая война шла второй год. Где-то там, на западе, страдали и мучились миллионы простых людей, не понимавших, за что и почему воюют. Ежедневно там гибли и становились инвалидами тысячи. Но это было там – далеко. И вдруг ужасы мировой бойни вторглись сюда, в благостную Москву-матушку. Это было потрясение.

«Скучно мне с тобой, Есенин». Не раз прохаживался по Камергерскому переулку С. А. Есенин. Это было связано с его увлечением Наденькой Вольпин. Последняя вспоминала:

«Весна двадцатого. Работаю библиотекарем в Белостокском военном госпитале – прямо напротив Художественного театра[59]. Работу заканчиваю в шесть, но ещё задерживаюсь поужинать (в зарплату входят взамен сухого пайка обед и ужин).

В тот вечер, едва выйдя из госпиталя, я увидела караулившего меня Есенина: ходит с тротуара на тротуар (движение по Кузнецкому и Камергерскому было отнюдь не бойкое). На лице и во всей осанке радостная взволнованность. И нетерпение.

– Вот и вы наконец! Я вам приготовил свою новую книжку.

– О, спасибо. А я её уже успела купить!

Сказала и тут же осеклась: глупо как! Он же мне сюрприз готовил. Вот и лицо сразу угасло.

– Но разве вы не хотите, чтобы я вам её надписал? Я вас провожу – позволите?

– Конечно.

Бог ты мой, как сразу изменился тон, стал непривычно церемонным. Неужели вкось истолковал мои слова?

Направляемся ко мне, по моему новому адресу, то есть в Хлебный переулок. Перед витриной книжной лавки у консерватории призадержались. Разговор, естественно, заходит о стихах.

– Скажите, – спрашивает вдруг Есенин, – какое из моих стихотворений первым привлекло ваше внимание… понравилось вам?

Отвечаю без колебания:

– В „Скифах“, вот это:

Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,

Подымать глаза.

Он испуганно глядит на меня, на ходу весь ко мне повернувшись, голубизна глаз сгустилась в синеву. Верно, подумал: „Смеётся, что ли, девчонка!“ Но, проверив мой ответный взгляд, сразу успокоился.

Но вот мы и в Хлебном».

«Когда грачи прилетают». На углу Столешникова переулка и Петровки в 1880-х годах стояли дома Рожнова. В них размещались модный шляпный магазин Вандрач, булочная Савостьянова и парикмахерская Андреева. Среди них выделялась большая гостиница «Англия», при ней был трактир, когда-то аристократический, позднее – извозчичий. Во дворе гостиницы находились два двухэтажных здания «меблирашек» и стоянка для лошадей извозчиков.

Въезд во двор был с переулка. На тротуаре у этого въезда репортёр В. А. Гиляровский и увидел огромную фигуру художника А. К. Саврасова. Алексей Кондратьевич прославился картиной «Грачи прилетели». Задушевная лирическая красота и внутренняя значительность простого мотива природы и выразительность национального характера пейзажа сделали эту картину значительной вехой в отечественном искусстве, а имя художника – широко известным и любимым русскими людьми.

К сожалению, Саврасов не вынес вериг славы. В один из дней первого весеннего месяца Гиляровский увидел художника в коротком летнем пальтишке, в серых растрёпанных брюках; из разорванных резиновых ботинок торчали тряпки. На голове Алексея Кондратьевича была широкополая шляпа, в каких актёры провинциальных театров изображали итальянских бандитов. Холодный ветер раздувал косматую гриву волос и всклокоченную бороду художника, считавшего медяки на ладони.

Гиляровский подошёл к знаменитости и поздоровался.

– Погоди, четыре… пять… – продолжал считать Саврасов.

– Здравствуйте, Алексей Кондратьевич! – повторил репортёр.

– Ну? – уставился на него художник усталыми покрасневшими глазами.

– Я – Гиляровский. Мы с вами в «Москве» и «Волне» работали.

– А, здравствуйте! У Кланча?

– Да, у Ивана Ивановича Кланча.

– Хороший он человек. Ну вот…

Саврасов дрожал, его лицо было зелёным.

– Вот собираюсь опохмелиться. Никак не могу деньги собрать, за подкладку провалились.

Гиляровский предложил:

– Вот что, Алексей Кондратьевич. Пойдём ко мне, выпьем, закусим.

– Куда же это?

– Вот рядом, в дом, где балкон.

Действительно, Владимир Алексеевич жил почти рядом (дом № 9) с зданием, у которого шёл разговор (дом № 15). Но художник не ответил – его отвлекла… ворона.

– Гляди, гляди! – воскликнул Саврасов, сразу как-то помолодев. Глаза его загорелись, и он ткнул Гиляровского в бок, правой рукой показывая на крышу церкви на углу Петровки. По крыше сползала лавина снега, а на ней сидела ворона, что-то торопливо долбившая клювом. Часть лавины оторвалась и рухнула на тротуар. Ворона поднялась и уселась на жёлобе крыши, с которого с удивлением поглядывала на упавший снег.

– Какая прелесть! – воскликнул художник.

– Пойдёмте, – опять позвал его Гиляровский.

– Лучше бы в трактир. Да вот деньги-то… – и Саврасов опять зашарил в кармане.

– Денег у меня тоже нет, – солгал Гиляровский.

Алексей Кондратьевич ещё поупрямился, но пошёл. Приёмом остался доволен. За столом вспоминали журналы, в которых работали, выставки, художников. Гиляровский снабдил Саврасова тёплой одеждой и обувью, потихоньку опустил в карман презентованного художнику охотничьего пиджака из бобрика серебряную мелочь; настоятельно просил Алексея Кондратьевича заходить ещё, но…

– Он радостно обещал, но ни разу не зашёл, – и никогда больше я его не встречал, слышал только, что старик окончательно отрущобился и никуда не показывается. В моём альбоме он нарисовал весну… избушку… лужу… грачей. И вспоминаю я этого большого художника и милого моему сердцу человека каждую весну – когда грачи прилетают.

Жертва моды. Фаина Георгиевна Раневская вспоминала о днях юности:

– Тогда ещё в моде были обмороки, и я этим широко пользовалась.

«Тогда» – это в 1916 году, то есть почти в самом начале прошлого века. Но на это надо заметить, что среди женской половины человечества обмороки довольно широко использовались и раньше. Сохранился, например, рассказ о том, что императрица Жозефина «упала» в обморок, когда Наполеон сообщил о своём решении развестись с ней.

«Наполеон обратился ко мне, – вспоминал де Боссе:

– Достаточно ли вы сильны, чтобы поднять Жозефину и отнести её по внутренней лестнице в её покои, так как она нуждается в отдыхе и уходе?

С помощью Наполеона я поднял её на руки, а он, взяв со стола свечу, открыл дверь салона и стал светить мне. Дойдя до лестницы, я заметил Наполеону, что она слишком узка и, сходя по ней, я рискую упасть. Позвав дежурного, Наполеон отдал ему свечу, а сам взял Жозефину за ноги, чтобы помочь мне. Почувствовав усилия, которые я употреблял для сохранения равновесия, императрица шепнула мне:

– Вы слишком прижимаете меня.

Тогда я понял, что нечего опасаться за её здоровье и что она ни на минуту не теряла сознания».

Мода на обмороки была распространена среди зажиточных и интеллигентских слоев населения. Молоденькие барышни «падали» в обморок от избытка чувственности и сентиментальности. Это была естественная защитная реакция организма на сильный раздражитель. Но нередко обмороки вызывались заурядными обывательскими желаниями добиться определенной цели. Женщины во все времена знали, что их сила в их слабости.

Но вернёмся к нашей героине.

– В тот день, – с улыбкой вспоминала Фаина Георгиевна, – я шла по Столешникову переулку, разглядывала витрины роскошных магазинов и рядом с собой услышала голос человека, в которого была влюблена до одурения, собирала его фотографии, писала ему письма, никогда их не отправляя, поджидала у ворот его дома. Услышав его голос, упала в обморок неудачно, расшиблась очень.

Случилось это в конце переулка, на его левой стороне, у кондитерского магазина, который существует и сегодня. Владела им тогда французская пара. Сердобольные супруги втащили Раневскую в здание, уложили на диван и влили в рот ложку крепчайшего рома, от которого она тотчас вскочила как ужаленная, но, увидев объект своего обожания, снова упала в обморок. А Он между тем спрашивал, не очень ли Она расшиблась.

Это была первая встреча великих артистов XX столетия – В. И. Качалова и Ф. Г. Раневской. Но только через восемь лет Фаина Георгиевна решилась списаться со своим кумиром. В 1924 году она напомнила Василию Ивановичу: «Пишет Вам та, которая в Столешниковом переулке однажды, услышав Ваш голос, упала в обморок. Я уже актриса – начинающая. Приехала в Москву с единственной целью попасть в театр, когда Вы будете играть. Другой цели в жизни у меня теперь нет и не будет».

Совершенно неожиданно и скоро пришёл ответ: «Дорогая Фаина, пожалуйста, обратитесь к администратору Ф. Н. Мехальскому, у которого на Ваше имя будут два билета.

Ваш В. Качалов».

С этого письма началась их дружба, о которой Фаина Георгиевна всегда говорила с трепетным чувством:

– Я так нежно его любила. Бывала у него постоянно, вначале робела, волновалась, не знала, как с ним говорить. Вскоре он приручил меня и даже просил говорить ему «ты» и называть его Васей. Но я на это не пошла. Он служил мне примером в своём благородстве.

Симпатии оказались взаимными. За внешней резкостью Раневской артист угадывал тонкую и ранимую натуру и всячески опекал Фаину Георгиевну. В одном из писем на Большую Никитскую, где актриса прожила более трёх десятилетий, Василий Иванович внушал ей: «Только о своём здоровье и думайте. Больше ни о чём пока! Всё остальное приложится – раз будет здоровье. Право же, это не пошляческая сентенция. Ваша „сила“ – внутри вас, ваше „счастье“ – в вас самой, в вашем таланте, который, конечно, победит, не может не победить всякое сопротивление внешних факторов, прорвётся через все „несчастья“, через всякое „невезение“».

Отношения между артистами со временем стали настолько доверительными, что Качалов нередко тихо стучал по утрам в окно Фаины Георгиевны, и она выручала его рюмкой водки. На столе у Раневской всегда стояла фотография Василия Ивановича, закуривающего папиросу, с его надписью: «Покурим, покурим, Фаина, пока не увидела Нина» (Нина – жена артиста).

Летом 1945 года Фаина Георгиевна перенесла тяжёлую операцию. Накануне Качалов был у неё, а на следующий день она получила от него ободряющую записку: «Кланяюсь страданию твоему. Верно, что страдание твое послужит тебе к украшению и ты вернёшься из Кремлёвки крепкая, поздоровевшая и ещё ярче засверкает твой прекрасный талант. Я рад, что эта наша встреча сблизила нас и я ещё крепче ощутил, как нежно я люблю тебя. Целую тебя, моя дорогая Фаина. Твой Чтец-декламатор. 25. VIII».

Качалов любил всё смешное, и Раневская собирала анекдоты и веселые байки, с которыми регулярно хаживала к Василию Ивановичу в Брюсовский переулок. По своему душевному складу, по эмоциональному восприятию жизни это были родственные натуры.

– Видела его нечеловеческие муки, – говорила Фаина Георгиевна, – когда сын его Вадим где-то пропадал; ничего о нём не зная, куда-то всё стремился попасть, чтобы узнать о сыне. Видела его в горе. Видела, как он страдал, когда схватили Мейерхольда, и всё просил меня узнать, жив ли он. Мучило его всё то, что мучило и меня.

С острой наблюдательностью актера Раневская запечатлела последние годы жизни замечательного человека:

– Был он испуган, страшился смерти, не мог примириться с неизбежным. Часто повторял: «Неужели не буду ходить по Тверскому бульвару?» Я видела, как он мучился этой мыслью, слишком баловала его жизнь, чтобы с ней расстаться навсегда.

Фаина Георгиевна пережила Качалова на треть века, но до конца дней своих пронесла светлые воспоминания о дружбе с великим артистом и простым добрым человеком. И не однажды с грустной улыбкой вспоминала она свой оригинальный способ знакомства со своим кумиром.

Гимн книге. С раннего утра он выходил на московские улицы в поисках редких книг и новостей. Книги были его страстью, а новости – источниками жизни. Щелкунов писал о редких книгах, находках знаменитых картин, выставках, библиографических новостях и всяческих раритетах.

Информаторами журналиста были интеллигентные старушки, бывшие приказчики книжных магазинов, переплётчики, книгоноши и скупщики краденого. Почти все они жили по окраинам города, и он совершал весьма продолжительные вояжи, которые осложнялись тем, что приходилось пугать конкурентов.

Щелкунов был не единственным книголюбом в Москве, но самым удачливым. Зная об изумительной его способности отыскивать редкости, другие книголюбы и букинисты следили за успешным соперником, пытаясь перехватить у него ценную добычу. Впрочем, везло им довольно редко – азартная «игра» в сыщики сделала Щелкунова хорошим конспиратором.

Набегавшись за день, к концу оного Щелкунов появлялся в кафе журналистов, которое находилось в Столешниковом переулке. Из окон кафе были видны пожарная каланча и пьедестал от снятого памятника генерала Скобелева. Кафе пользовалось популярностью у писателей и поэтов. В нём бывали Андрей Белый и Брюсов, Бальмонт и Максимилиан Волошин, И. Шмелёв, артистка Роксанова – первая чеховская «чайка», лидер меньшевиков Мартов, слепой вождь московских анархистов Чернов.

Щелкунов входил в кафе, протирая выпуклые стёкла очков и натыкаясь сослепу на столики. Старомодное пальто с вытертым бархатным воротником он осторожно вешал на гвоздь, рядом ставил тяжёлые пачки пыльных книг, перевязанные телефонным проводом. Из карманов его пальто наружу выбирались голодные котята, которых он имел обыкновение подбирать на улицах города. Кафе наполнялось отчаянным кошачьим писком, под который книголюб начинал работать.

Из недр какого-либо кармана Щелкунов извлекал чернильницу «Ванька-встанька» и несколько гусиных перьев; садился за столик, лезвием бритвы очинял перо и, посапывая, начинал писать почерком, похожим на допетровскую вязь. Если кто-нибудь приносил ему для оценки редкую книгу, Щелкунов прилагал все усилия, чтобы завладеть ею. Почти касаясь всклокоченной бородой страниц фолианта, он перелистывал его, принюхивался к переплёту и, криво усмехаясь, изрекал:

– Широко известное издание. Можете купить в любой день на развале под Китайгородской стеной. Вы просто обмишурились. Мне вас жаль. Но, в общем, могу обменять эту книжицу на…

Не дожидаясь согласия любителя, он прятал его приобретение в объёмный портфель. И никакими уговорами и силой вернуть «экспроприированную» книгу никому и никогда не удавалось.

Работу Щелкунова неоднократно наблюдал начинающий писатель К. Г. Паустовский. Заметив его интерес к своей персоне, старый журналист предложил как-то Константину Георгиевичу пойти с ним в ночлежный дом у Виндавского (Рижского) вокзала. Там проживал опустившийся тульский поэт-самоучка, у которого были письма Л. Н. Толстого.

Когда подходили к дому убогих, Щелкунов вдруг схватил своего напарника за руку и потащил к афишному столбу. Укрывшись за ним, задыхаясь, пояснил свои действия:

– Стоит, маклак! Вон видите, на тротуаре против ночлежки старик в рваной панаме, с козлиной бородой. Я взял вас, чтобы вы мне помогли.

– Чем же я могу помочь? – удивился Паустовский.

– Уведите его. Я пережду в аптеке.

– Да как же я его уведу?

– Прикиньтесь сыщиком. Он не выдержит. У него рыльце в пуху. Я сам покупал у него книги, украденные из Исторического музея.

Константин Георгиевич «прикинулся». Получилось. Но в душе остался неприятный осадок от пособничества книжному фанату. Впрочем, скоро это прошло: Щелкунов завоевал всех посетителей кафе журналистов блестящей импровизацией о книге:

«– Книга, созданная руками человека, стала такой же категорией вечности, как пространство и время. Смертный человек создал бессмертную ценность. Сквозь все времена книга проносила мысль в первозданной её чистоте и многообразии оттенков, как бы только что рождённую. Мы вникаем в каденцию[60] медлительных стихов Гомера, и перед нами происходит чудо – тысячелетний окаменелый гомеровский посох распускается цветами живой поэзии.

Века ушли в непроницаемый туман. Только человеческая мысль резко сверкает в нём подобно голубой звезде Веге, как бы вобравшей в себя весь свет мирового пространства. Никакие провалы истории и глухие пространства времён не в состоянии уничтожить человеческую мысль, закреплённую в сотнях, тысячах и миллионах рукописей и книг…»

И так мыслил по существу безвестный русский журналист, живший в эпоху революций и Гражданской войны. Сколько же оригинальных умов прошли тенью по беспредельным просторам России и канули в вечность, так и не востребованные своим временем?!

Бывший. Жизнь Лидии Ивановны Гринёвой, женщины крайне чувственной, была трудной, с большими эмоциональными перепадами. В молодости – встречи с поэтами из окружения Сергея Есенина, посещение ими её дома, посиделки за самоваром, чтение стихов:

– Читали у нас свои произведения многие, читал и Сергей Есенин. От всех поэтов его отличала необычная, я бы сказала, артистическая манера чтения. Каждое его стихотворение было как зарисовка настроения. Никогда два раза он не читал одинаково. Он всегда раскрывался в чтении – сегодняшний, сиюминутный, когда бы ни было написано стихотворение. Помню, после чтения «Чёрного человека» у меня вырвалось: «Страшно!» Все на меня оглянулись с укоризной, а Сергей Александрович помолчал и откликнулся как на собственные мысли: «Да, страшно!» Он стоял и смотрел в замершие окна.

В памяти Гринёвой Есенин остался элегантным молодым человеком, относившимся очень заботливо к своей внешности:

– Была в Сергее Александровиче удивительная ловкость и непринуждённость. Всё, что он делал: подвинет за спинку венский стул, возьмёт из рук чашку, откроет книгу, – получалось ладно. Ладный он был и в том, как одевался, как носил любую одежду. Никогда одежда его не стесняла. Между тем заметно было, что она ему не безразлична. И за модой он следил, насколько в те годы это получалось. Особенно запомнилось его дымчатое кепи. Надевал он его внимательно, мог лишний раз сдуть пылинку. Мне этот жест всегда потом вспоминался в связи со строкой: «Я иду долиной, на затылке кепи…»

…После смерти поэта началась разнузданная критика его произведений и его бывшего окружения. С. А. Толстая пыталась найти поддержку у Горького: «Алексей Максимович, думаете ли писать о Сергее в ответ на нападки? Вы – единственный человек, который мог бы сейчас сказать по-настоящему, чтобы эти люди пришли в себя, а то они совсем взбесились. Сергей уже стал „фашистом“ (!), по отзову особо ретивых».

В 1927 году с лёгкой руки Н. Бухарина появилось выражение «есенинщина». «Есенинщина – это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания явление нашего литературного дня.

Есенинский стих звучит нередко как серебряный ручей. И всё-таки в целом есенинщина – это отвратительная, напудренная и нагло-раскрепощённая матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого ещё более гнусная.

Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого национального характера: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще…» («Злые заметки» – «Правда», 12 января).

С. Есенин

Имя любимого поэта стало опасно произносить вслух, оборвались связи с его друзьями и его окружением. А тут ещё погиб муж Белуччи – писавший на итальянском языке прозу, и разом кончилась богемная жизнь дочери бывшей графини Курбатовой. С большим трудом Лидия Ивановна устроилась чернорабочей на завод резиновых изделий «Красный богатырь». Но это «падение», к счастью, не отразилось на её внутреннем мире: по-прежнему много читала и… вела дневник, что в трагические 30-е годы было смерти подобно. Для нас в нём интересна запись 1937 года о встрече с Рюриком Ивневым.

Это был действительно друг Есенина, безоговорочно преданный ему. Айседора Дункан, женщина изумительной чуткости, безошибочно улавливавшая все оттенки настроения собеседника, говорила, что больше всех и глубже всех любит «её Есенина» Риурик – так она произносила имя Ивнева. Находясь в Москве, друзья встречались почти ежедневно. Сергей Александрович посвятил Ивневу большое стихотворение «Пантократор».

Неожиданная встреча с Ивневым произошла у кафе «Красный мак», на углу Петровки и Столешникова переулка. Друг Есенина запомнился Белуччи-Гринёвой внутренней выправкой, сдержанностью и взглядом «в бесконечность». Теперь перед ней был замкнувшийся и «потускневший» человек. Он был любезен, но, казалось, через силу.

Лидия Ивановна сказала, что рада видеть старого знакомого, что помнит и любит его стихи, даже прочитала четыре строки из ранней лирики поэта:

Не надо старости, чтоб подводить итоги,

Предвидеть можно всё и в тридцать лет.

Внимательно смотрю на разные дороги,

Среди которых главной нет…

Ивнев спросил:

– А что-нибудь новое читали?

– Нет. Наверное, пропустила.

– Не вы пропустили, а стихов не пропустили. В печать. В общем, я – бывший. Во всех отношениях.

Михаил Александрович[61] достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку, долго искал в ней нужную страничку, нашёл наконец и, старательно выговаривая каждое слово, зачитал выписку из «Литературной энциклопедии»: «Поэзия Ивнева выражает идеологию упадочной мелкобуржуазной богемы, бегущей от революционной действительности и замкнувшейся в кругу интимных и пессимистических переживаний».

Это был штамп на будущее, путёвка в никуда, и поэт почти смирился с этим, ожидая худшего:

Не цепляйся жаркими руками

За фату зелёную ветвей.

Примирись, что угасает пламя

Обречённой юности твоей.

Не помогут стоны и молитвы,

И животный крик до хрипоты…

Расстались с какой-то обоюдной неловкостью: оба куда-то заторопились без видимой необходимости в этом. Вечером Гринёва записала в дневнике: «Встретила Ивнева. Неужели его ждёт то же?»

В то время «то же» значило одно – подвалы Лубянки и гибель. 1937 год унёс первого сына Есенина Георгия и близких поэту людей: Павла Васильева, Ивана Приблудного, Сергея Клычкова, Николая Клюева, Василия Наседкина, Петра Орешина и Вольфа Эрлиха.

К последнему была обращена записка Александра Сергеевича, написанная накануне гибели в ленинградской гостинице «Англетер». А тот оказался капитаном НКВД и в своих воспоминаниях оставил загадочную фразу: «Пусть Есенин теперь, после своей смерти, простит мне наибольшую мою вину, ту вину, которую он не знал, а я знаю».

Рюрик Ивнев, к счастью, избежал трагической участи ближайшего окружения своего кумира, мирно почив (1981) в возрасте девяноста лет. Этому во многом способствовала его жизненная философия, выраженная в стихотворении «Сергею Есенину»:

Сурова жизнь – и всё же она

Елейно иногда нежна.

Раз навсегда уйди от зла,

Гори, но не сгорай дотла.

Игра страстей, любви и чести

Несёт нам муки, может быть,

Умей же всё переносить.

Он сумел. Как? Для потомков это осталось тайной.

Случай в Глинищевском. Этот переулок связывает Тверскую с Большой Дмитровской. С 1943 по 1992 год он назывался улицей Немировича-Данченко. Знаменитый режиссёр жил в доме 57, построенном по проекту архитектора В. Н. Владимирова. Это был дом МХАТа, и в нём обитали звёзды театрального искусства: О. Л. Книппер-Чехова, В. П. Марецкая, И. М. Москвин, А. К. Тарасова. Последние были супругами, но недолго. После ухода Аллы Константиновны Москвин сломался: стал много пить, тяжело, надрывно, понимая, что губит себя. Иван Михайлович пил и раньше. Но в прежние годы делал это весело и легко, с песней, разговорами и шутками. С. В. Гиацинтова вспоминала одно из его наставлений:

– Вот ты не пьёшь, а зря. Первые шесть рюмок действительно ужасная гадость. Но помни: седьмая – блаженство. Ты рвись к седьмой, как до неё дойдёшь – душа растопится и запоёт.

Оставшись в одиночестве, Москвин сразу ослаб физически и духовно, постарел. Поддержку искал в старых друзьях и молодёжи. С. С. Пилявской запомнился один из вечеров у Ивана Михайловича вскоре после Дня Победы (1945). На нём были И. С. Козловский, Лев Оборин, Давид Ойстрах, Фёдор Михальский, Святослав Кнушевицкий, Наталья Шпиллер, Николай Дорохин, Борис Израйлевский, Ольга Бокшанская, Калужский и супруги Раевские. Сидели за красиво сервированным столом. Пилявскую поразила изысканность и строгость обстановки: старинная мебель красного дерева, рояль, подлинные картины старых мастеров, цветы. Было уже очень поздно, когда Иван Михайлович уговорил Козловского спеть заутреню.

– Оборину было велено «делать колокола», – вспоминала Софья Станиславовна, – а мне было сказано: «Ты мычи на вторе, слов-то ведь не знаешь путём!» И из окон квартиры директора МХАТа понеслось: «Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ…» А дальше всё сильней. Оборин не только руками, но и локтями «делал» колокольный звон.

Потом солировал Козловский, а Иван Михайлович деликатно ему: «Ты только не кричи голосом». Иван Семёнович довольно долго пел украинские песни. Затем инициативу перехватил Москвин. Дорохов взял гитару, и тихо зазвучало любимое Ивана Михайловича: «Я встретил вас, и всё былое в отжившем сердце ожило…» Подпевала Пилявская:

– Я очень старалась не испортить втору, не огорчить Ивана Михайловича. Всю тоску он вложил в этот дуэт, и мы знали о ком. Иван Семёнович слушал со слезой и просил спеть ещё раз. Спели. Было уже утро, и мы стали прощаться. Этот вечер был как драгоценный подарок от уникального артиста и человека, тогда уже несчастного и больного.

…В XVIII столетии в переулке было владение князей Черкасских; в 1778 году оно перешло к С. В. Дмитриеву-Мамонову. Это современный дом 6, значительно перестроенный. Опосредованно он связан с именем Наполеона.

В начале XIX столетия в этом доме размещался «модный магазин» М. Р. Обер-Шальме; на Кузнецком Мосту ей принадлежала лавка. Оба заведения пользовались большой популярностью в среде московского дворянства. Поэтому Обер-Шальме имела большой круг знакомств и много чего знала, сочетая успешную торговлю с не менее удачной шпионской деятельностью.

В самом начале оккупации Москвы французами Наполеон пригласил Обер-Шальме (слышал, значит, о мадам) в Петровский дворец, в котором спасался от пожара. Больше часа повелитель Европы беседовал с простой (?) продавщицей о московской администрации, высокой политике и об освобождении российских крестьян от крепостной зависимости. Соблазн погрузить полузавоеванную страну в пучину очередной крестьянской войны был велик, но «простая» торговка охладила пыл императора:

– Я думаю, Ваше Величество, что одна треть из них, может быть, оценит это благородство, а остальные две трети не поймут, пожалуй, что Вы хотите сказать этим.

Трудно предположить, что это было личное мнение мадам. Крестьян она не знала (в дорогие магазины они не ходили). Рядовые дворяне были против освобождения крепостных. Этот вопрос дискутировался только в окружении царя. Александр хотел, но чем дальше от своего вступления на престол, тем меньше и меньше становилось желание облагодетельствовать своих рабов, которые ещё не доросли до свободы. Откуда Обер-Шальме знала мнение российского государя?

В 1820-х годах в доме 6 находилась гостиница «Север». В ней жил A. C. Пушкин, в ней он встречался с польским поэтом Адамом Мицкевичем, о чём напоминает скульптурное изображение (горельеф) двух поэтов, укреплённое на фасаде здания. Под ним пушкинские строки, посвящённые другу:

Он говорил о временах грядущих,

Когда народы, распри позабыв,

В великую семью соединятся.

Эти строки широко использовались советской пропагандой как один из тезисов «вечной» дружбы двух славянских народов. При этом начисто отметался тот факт, что оная не состоялась даже между поэтами. В период польского восстания 1830–1831 годов Мицкевич писал о великом русском поэте: «Он продажным языком восхваляет царские победы и радуется страданиям своих друзей, быть может, на родине моей упивается нашей кровью и хвалится перед царём своими проклятиями как заслугой».

Резкое изменение отношения Мицкевича к русскому другу было вызвано патриотической трилогией последнего: стихотворениями «Перед гробницею святой», «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Все они направлены против европейских (особенно французских) краснобаев, призывавших своих правителей к крестовому походу на Россию. И Пушкин предупреждал явных и тайных врагов России:

Вы грозны на словах – попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постели,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясённого Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?

Так высылайте ж к нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

Антироссийская истерия, развязанная в Западной Европе в 1831 году, очень напоминает ситуацию наших дней и говорит об одном: кроме самой себя, нашей многострадальной стране надеяться не на кого. Вот и вернёмся к более близкому нам времени, связанному с улицей (тогда – улицей) Немировича-Данченко.

– И вот на нашей улице останавливаются три чёрных ЗИЛа, – вспоминала молодая артистка Большого театра Г. П. Вишневская, – в первом и третьем – охрана, в среднем – сам наш новый хозяин, Булганин. Таким демонстративно открытым своим появлением он сразу захотел расставить фигуры в будущей игре: что, мол, дело серьёзное и шуточками от него не отделаешься. Из окон люди выглядывают: честь какая нашей улице.

– Что это за загадки, скажут некоторые читатели: новый хозяин? дело серьёзное? шуточками не отделаешься? честь улице?

Давайте разбираться. По «первому пункту» Галина Павловна писала: «А имя у нового советского царя как у последнего русского государя – Николай Александрович». Это был Булганин, летом 1955 года назначенный председателем Совета Министров СССР и тогда же увлёкшийся молодой актрисой, которую впервые увидел на гастролях артистов Большого театра в Югославии. Визит первого лица государства в Глинищевский переулок был первым и последним в его пятивековом существовании, то есть действительно событием неординарным.

Что же подвигло умудрённого жизнью государственного деятеля на столь серьёзное отклонение от этических норм советского бытия? Любовь! Всё случилось по русской пословице: седина в бороду, а бес в ребро. Визит верховного правителя СССР в Глинищевский переулок стал угрозой и мукой для Вишневской, только-только соединившей свою судьбу с М. Л. Ростроповичем: «И начались с того дня чуть не ежедневные приглашения – то к нему на дачу, то в его московскую квартиру. И, конечно, бесконечные „возлияния“. Николай Александрович пил много, заставлял и Сашу[62], да тот и без уговоров со злости хватал лишнего. Бывало, охмелеют оба, старик упрётся в меня глазами, как бык, и начинается:

– Да, обскакал ты меня…

– Да вроде бы так.

– А ты её любишь?

– Очень люблю, Николай Александрович.

– Нет, ты мне скажи, как ты её любишь. Эх ты, мальчишка! Разве ты можешь понимать, что такое любовь? Вот я её люблю, это моя лебединая песня… Ну ничего, подождём, мы ждать умеем, приучены…»

Булганин открыто соблазнял Вишневскую всяческими благами, предлагал хорошую квартиру; на что Ростропович заявил, что он вступил в кооператив и скоро у него с супругой будет собственное жильё.

– Ишь, собственник! – проворчал правитель. – Сегодня – собственник, а завтра – по шапке.

– Да времена вроде другие, Николай Александрович.

– Да уж попался б ты мне раньше… Ну ладно, я шучу…

Новый, 1956 год молодожёны встречали в своей новой квартире вместе с… Булганиным. Подводя на закате жизни итоги общения с председателем Совета Министров СССР, Вишневская говорила, что, если бы не Ростропович, «возможно, я совсем по-другому приняла бы ухаживания советского монстра и села бы царицей-самозванкой, как Марина Мнишек, „на престол царей московских“. Хотя удел самозванцев всем давно известен, но ведь соблазн-то был велик».

Был всё-таки!

Да, оригинальные особы пребывали в тихом московском переулке, вроде бы отчуждённом от обманчивых высот власти.

Приложения

«Иззябся я в Париже»

На углу Зубовского бульвара и Остоженки находится комплекс зданий бывших Провиантских складов; с недавнего времени в них размещается Музей Москвы. Посещение его является обязательным для школьников столицы; в силу чего он хорошо известен и её более взрослым обитателям. Поэтому на истории музея и описании его экспозиции мы останавливаться не будем, а коснёмся только одного вопроса – фондов, а точнее, их документальной составляющей.

В документальных материалах Музея Москвы есть фонд секретаря Союза писателей СССР К. В. Воронкова. Константин Васильевич курировал ряд издательств и хозяйственные дела писательского союза. Поэтому к нему было много обращений по изданию книг, публикациям в журналах и газетах, по бытовым нуждам писателей. Таких писем скопилось около двух тысяч – от столпов советской литературы до авторов с более скромной писательской судьбой. Этот эпистолярный комплекс хорошо отражает литературную жизнь нашей страны в 1960-1970-е годы.

Но есть тут и исключения – письма классика русской литературы А. И. Куприна. О них и пойдёт далее наш рассказ.

В конце апреля 1961 года в Правление Союза писателей СССР неожиданно пришло любопытное сообщение из Конотопа. «Обращаюсь к Вам со следующим, – писала H. H. Рябухина, – мой отец, который живёт в США в г. Голливуде, некогда был в дружеской переписке с писателем Куприным. У него сохранилось несколько писем покойного Куприна, которые мой отец хотел бы переслать в Россию в какой-либо музей, если, разумеется, они составляют ценность в литературном или историческом отношении. Он уже старик и боится, что после его смерти письма просто выбросят. Он просит меня узнать, куда и кому их надо переслать. Мне известно, что есть такой писатель или литературовед – Ираклий Андроников, который интересуется всем, что связано с биографией наших писателей. Адреса его я не знаю, а поэтому прошу Вас или сообщить мне адрес И. Андроникова, или ‹назвать› другое лицо, заинтересованное в письмах Куприна».

Сообщение Рябухиной попало к тогдашнему секретарю Правления Союза писателей СССР К. В. Воронкову, который, конечно, выразил большую заинтересованность советской писательской организации в получении писем замечательного русского прозаика. 30 ноября Правлением было получено второе сообщение Рябухиной, в котором говорилось: «Посылаю обещанные письма покойного писателя А. Куприна, адресованные им моему отцу – Никандру Михайловичу Рябухину. Одновременно приобщаю к письмам и пояснение моего отца о причинах и цели завязавшейся в своё время между ними переписки. Буду очень рада, если эти письма представляют какой-либо литературный интерес».

Адресат писателя, Н. М. Рябухин, сообщал в свою очередь: «История посылаемых писем А. И. Куприна ко мне вкратце такова. Мой знакомый, ныне покойный, написал мне из Парижа, между прочим, что Куприн нуждается. В это время в Холливуде подготовлялись к постановке или были уже в процессе съёмок „Воскресение“ и „Анна Каренина“ Л. Толстого. Мне пришло в голову, что такое произведение, как „Поединок“ Куприна, могло бы заинтересовать одну из студий Холливуда как материал для картины. По этому поводу я переговорил с М. И. Вавичем (известным в России опереточным актёром), много в то время работающим в студиях Холливуда. Он нашёл мою идею заслуживающей внимания и посоветовал написать Куприну, испросить его согласия и желательную им цену за права. Писатель очень скоро ответил, назвал цену (очень незначительную по тем временам), и я достал агента-посредника (как здесь принято) вести переговоры со студнями. Переговоры эти (как всегда в Холливуде, если предлагаемая вещь не какая-нибудь сенсация) тянулись чуть не два года и закончились „неопределённым“ отказом. Потом разразилась „депрессия“, и деятельность студий сильно сократилась. Словом, из нашего начинания ничего не вышло. В студиях были потеряны, не возвращены мне два или три письма Ал. Ив., а главное, краткий набросок желательных, по мнению писателя, изменений в содержании „Поединка“ для американского фильма».

А. И. Куприн

Из переписки, завязавшейся с Рябухиной, постепенно выявились некоторые моменты, касающиеся адресатов, интересовавших Воронкова, – Н. М. Рябухина и А. И. Куприна.

Рябухин родился в 1891 году. В четырнадцатом окончил медицинский факультет Саратовского университета и тогда же был призван в действующую армию, на поля Первой мировой войны. Вскоре родным пришло известие о гибели Никандра Михайловича, но в 1925 году жена и девятилетняя дочь неожиданно получили известие от него из США. Оказалось, что он жив. Несколько лет бродил по свету. Работал грузчиком в порту Сан-Франциско. Затем сдал экзамены на доктора медицины и, поселившись в Голливуде, возобновил связь с семьёй. «Моя переписка с ним, – вспоминала H. H. Рябухина, – всегда носила эпизодический характер: он то находил меня и принимал в моей судьбе живейшее участие, то вновь терял на долгие годы связь со мной. С 1935 года мы переписываемся аккуратно. Судя по его письмам, несмотря на долгие годы эмиграции, отец мой остался истинно русским и по натуре, и по характеру. Поэтому он свято хранил память о русском писателе А. Куприне, таком же эмигранте, долгие годы оторванном от своей родной почвы».

Н. М. Рябухин никогда не встречался с Куприным, но, узнав о его тяжёлом материальном положении, отозвался на беду писателя с истинно русской широтой и бескорыстностью: «Примерно в 1926/1927 г. от опереточного певца Вавича, – продолжает H. H. Рябухина, – отец узнал, что А. Куприн очень нуждается, что он дошёл до крайней степени нищеты. У моего отца был друг, племянник художника Ге, Григорий Ге – артист голливудской киностудии. Через его посредничество отец предложил помочь А. Куприну продать его роман „Поединок“ одной из голливудских кинофабрик. Куприн ухватился за это предложение и написал сценарий „Поединка“. Сценарий был передан какому-то типу – киномаклеру, и тот водил за нос моего отца, а вместе с ним и нищего в то время Куприна. Они никак не могли сойтись в цене, а когда писатель в припадке острой нужды наконец согласился продать сценарий за какую-то весьма небольшую сумму, кинофабрика лопнула, и сценарий так и не увидел света. Очень жаль, но этот любопытный документ исчез, очевидно, вместе с крахом фабрики».

Простые русские люди – отец и дочь Рябухины – совершили патриотический поступок, сохранив и вернув письма одного из талантливейших русских прозаиков на Родину. Хронологически эти письма охватывают один год жизни Куприна (с лета 1927 года по лето 1928-го) и касаются только одной проблемы – попытки экранизировать повесть «Поединок». Эта страница эмигрантской жизни писателя интересна сама по себе. Но кроме своей прямой значимости – содержания определённой информации она замечательна ещё и теми оговорками, которые характеризуют материальное положение писателя, его отношение к эмигрантской среде Парижа, борьбу со своей судьбой и нежелание покориться ей. За деловыми строками писем Куприна вырисовывается нелёгкая и грустная полоса жизни самобытного русского таланта.

Время неудержимо стремится вперёд, но в его призрачной дымке фигура А. И. Куприна не становится туманной и далёкой, а напротив, вырисовывается перед нами всё ярче и выпуклее. Свою маленькую лепту в этот процесс познания великого русского таланта внесла простая женщина из Конотопа, которая скромно писала о себе: «Что касается меня, то я, собственно, не чувствую за собой какой-то особой заслуги. Я просто послужила посредником – вот и всё».

H. H. Рябухина передала письма Куприна в полную собственность К. В. Воронкову, разрешив ему распорядиться ими по его усмотрению. Письма остались в архиве Константина Васильевича, который после его смерти был передан в Музей истории и реконструкции Москвы. Таким образом, они поступили в музей истории города, в котором прошли детство и юность А. И. Куприна. И знаменательно то, что как раз в период переписки с Н. М. Рябухиным писатель работал над повестью «Юнкера», в которой мысленно возвращался к годам молодости, к периоду обучения в Александровском военном училище, о котором говорил:

– Я весь во власти образов и воспоминаний юнкерской жизни с её парадною и внутреннею жизнью, с тихой радостью первой любви и встреч на танцевальных вечерах со своими «симпатиями». Вспоминаю юнкерские годы, традиции нашей военной школы, типы воспитателей и учителей. И помнится много хорошего…

Одним словом, период, к которому относятся неизвестные ранее письма Куприна, был овеян для писателя дымкой лёгкой печали по ушедшей молодости и горькими думами о потерянной Родине. Живя в Париже, он меньше всего думал об этом центре европейской культуры. Мысленно Куприн был уже дома. Сюда, в Москву, в родной город писателя, в конце концов и вернулись из далёкого прошлого его письма.

* * *

Глубокоуважаемый Никандр Михайлович!

Только сегодня получил Ваше письмо, редакции с письмами всегда очень неаккуратны.

Я готов пойти навстречу Вашему предложению относительно «Поединка». Моя работа над романом будет заключаться в том, что 1) я освобожу его от грубых моментов, 2) свяжу теснее и красивее офицерскую среду в полковую семью, 3) Романова оставлю в живых, после ранения, 4) окончу пьесу счастливой помолвкой и общим удовлетворением, что и полагается в американских фильмах.

Эту работу я сделаю в виде маленьких отрывистых cunancucoh[63]. Основной же сценарий, если мы сойдёмся в условиях, предоставлю опытному человеку, который есть при каждой крупной фирме.

За эту переработку и за предоставление исключительных прав я хочу получить 2.000 (две тысячи) долларов. Почти такую же сумму мне предлагала французская фирма, и разошлись мы с ней из-за пустяка.

С глубоким уважением. А. Куприн. 14/VI-1927.

* * *

Многоуважаемый Никандр Михайлович!

Посылаю Вам, согласно моему письму от 14 июня с. г., некоторые изменения к моему роману «Поединок», которые я нахожу для кинематографа полезными; остальные, конечно, фирма, купившая его, сделает сама.

Очень прошу Вас при продаже обратить внимание на то, чтобы был включён в контракт следующий пункт:

Если фирма… со дня подписания контракта не использует в течение пяти лет своих прав, т. е. если мой роман «Поединок» не появится в этот срок на экране, то автор имеет право продать этот роман в другие руки.

Примите уверения в совершенном почтении.

А. Куприн. 16 авг. 1927.

Рукопись переработки «Поединка» прилагаю. А. Куприн.

* * *

Дорогой Никандр Михайлович.

В тот день, когда в 9 ч. утра я опустил в ящик последнее письмо моё к Вам, – в полдень я получил Ваше. Ловкое стечение.

Ну что ж? Дай бог счастья нашей пьесе. Главное, я чувствую её в хороших руках. Немного меня удивляет, каким образом мой корпусный командир (тень Драгомирова) очутился в купе с одной из полковых дам. Но в кино всё возможно – это математический закон.

Пригодилось ли что-нибудь из моих вставок?

Ну, скажем, что дело наше не удастся. Всё равно, благодаря Вашей любезности у меня останутся о нём самые приятные воспоминания.

«Дочь великого Барнума» я Вам послал не без задней, но совсем невинной цели. Из всего сильно-видового, густо драматического, боевикового кинематографа я обожаю комические коротенькие пьесы со зверями… Все.

Будьте здоровы и веселы. Ваш А. Куприн.

* * *

И я Вас, Никандр Михайлович, поздравляю с 1928 годом, увы, уже не девственно новым, ибо я опоздал почти на месяц. Вина в этом не моя, а Рока. По очереди были больны тяжёлой формой французского тифоидного гриппа. Сначала я, потом жена, а потом – и до сих пор – дочка: рекомендую Вам, киноартистка, снимается у Марселя д’Эрбье, я видел на днях просмотр с её участием фильма «Le Diable aux Colur».

Небольшое опоздание всё же не мешает мне пожелать Вам счастья, радостных дней и, главное, здоровья в этом году. Конечно, в Лос-Анджелесе люди и не думают о здоровье, но я сужу по Парижу, который зимами весь чихает, кашляет, страдает ревматизмами и часто мимо моих окон отправляется, лёжа в чёрной колеснице с султанами, на постоянную квартиру.

Сердечно Ваш. А. Куприн.

Пригодились ли мои заплаты и надшивки? А. К.

* * *

Дорогой Никандр Михайлович.

Вот уже и апрель в половине. Нет, нет! Я вовсе не собираюсь Вас торопить или надоедать Вам. Со спокойствием древнего спартанца я встречу весть о неудаче нашего предприятия. Но, наверно, Вы сами знаете, как изматывает сердце и нервы ожидание? Тем более что у меня наша кинозатея связана тесно с мечтой поистине невинной. Я уже давно облюбовал себе (по географической карте) городок в Провансе, который называется Cheval blanc. Об этом городишке даже ни один француз, сколько я их ни спрашивал, ни разу в жизни не слыхал. А я знаю, что там меня ждут: тишина, уют, солнце и упорная работа над большим романом «Юнкера».

Иззябся я в Париже как последний сукин кот, и голова моя мутится и трещит от эмигрантской болтовни, от газет и от литературного местничества. Вот почему я Вас беспокою, на что прошу не сердиться. Есть ли надежда?

У нас как-то всегда выходило, что мы – антиподы – часто писали друг другу одновременно. Итак, жду. Короче не скажешь.

Ваш сердечно. А. Куприн.

* * *

Многоуважаемый Никандр Михайлович.

Очень прошу Вас не думать, что я стараюсь поторопить Вас или нервничаю. Нет, только ради планировки будущих семейных и личных дел мне хотелось бы справиться о судьбе Поединок-фильм. От неудачи я в отчаяние не приду. Но если выдадутся у Вас свободный час и добрая минута, потрудитесь мне черкнуть два слова хотя бы «а мит дем открытке-с».

Преданный А. Куприн.

Туда, где шепчутся звёзды[64]

В начале 1930-х годов И. А. Ефремов работал в одном из районов Восточной Сибири, где через пятьдесят лет прошла трасса БАМа. Он возглавлял геологическую партию, в которую первоначально входили будущий калининградский журналист Ю. Ф. Федин, москвичи Е. В. Павловский, А. П. Арсеньев и Н. И. Новожилов. Некоторую надежду на сохранность материалов экспедиции дал последний. Нестор Иванович заявил, что должна быть тетрадь его стихотворений, которые были написаны во время экспедиции Ефремова в Чарскую котловину.

– Там, по-моему, есть и парочка стихотворений Ивана Антоновича, – заявил он.

– Каких стихотворений? Разве Ефремов писал стихи? – удивился я.

– Да, баловался. Стихи писал я. А он никому ни в чём не любил уступать, вот и накропал парочку.

– И когда ж это было?

– В 1934 году.

– За десять лет до публикации его первых рассказов?

– Выходит так.

Стало интересно. Новожилов посоветовал встретиться с A. A. Арсеньевым. Встретился. Передо мной был пожилой, но ещё крепкий человек. Профиль с орлиным носом, не сходящий с лица загар. На столе какие-то папки и карты. Но первые слова убийственны:

– Материалы Чарской экспедиции погибли. Сам видел, как летом 1941 года их жгли во дворе ленинградского Геологического института.

– Но ведь что-то всё же могло сохраниться на руках, у частных лиц? – уже без всякой надежды, чисто автоматически говорю я.

– И сохранилось, – скупо улыбнувшись, роняет Алексей Александрович.

Дальше всё происходило как во сне: первой передо мной легла карта Олекмо-Чарского района. Она была выполнена тушью на батисте Ефремовым и Арсеньевым. Размер – 68 x 67 см. В верхних углах помещено её полное наименование. В левом – на русском языке, в правом – на английском. В правом нижнем углу дано название экспедиции. На оборотной стороне – автограф Ефремова. Размашистая роспись сделана карандашом.

Затем на столе появились тетрадь Новожилова, толстая папка и рисунки. На папке было написано: «Краткий геолого-петрографический очерк Верхне-Чарской котловины». Она содержала 183 страницы машинописного текста.

– Отчёт об экспедиции, – пояснил Арсеньев. – Написан Иваном Антоновичем и мной.

– А что это за рисунки? – кивнул я на молодых олежков, разбежавшихся по прямоугольникам ватмана.

– Наброски Эльги Николаевны Лесючевской, художницы, четвёртого члена нашей экспедиции.

– Почему четвёртого, а не первого – ведь она женщина?

– Прибыла в Могочу позже всех, потому и считалась четвёртой.

Тетрадь Новожилова имела двадцать восемь страниц. Первые шестнадцать – из миллиметровой бумаги, остальные – обычные листы в линейку. Четыре последних не заполнены. Стихотворные записи сделаны чисто, почти без помарок и правок. Это указывало на их переписку с черновиков.

Первым в тетради шло стихотворение «Чара». Из его содержания следовало, что написано оно после окончания экспедиции. То же заключение можно было сделать и в отношении стихотворения, посвящённого Ефремову. Остальная поэтическая продукция рождалась в подготовительный период экспедиции, во время её пребывания на станции Могоча. Хронологическая перестановка стихотворений произведена при их позднейшей переписке с черновиков. Содержимое тетради было исключительно интересно, так как отражало длительный период жизни членов небольшой геологической партии.

Из документов, сохранённых Арсеньевым, а также из рассказов его и Новожилова постепенно вырисовывалась картина экспедиции 1934–1935 годов в Верхней Чаре. Экспедиции, в которой будущий писатель-фантаст впервые заговорил поэтическим языком, экспедиция, которая стала для Ивана Антоновича первоисточником для ряда ранних рассказов и некоторых страниц более поздней прозы.

Итак, в экспедиции участвовало четыре человека: И. А. Ефремов (начальник), A. A. Арсеньев (петрограф), Н. К. Новожилов (коллектор) и Э. Н. Лесючевская (художник). Её задачей было исследование Верхне-Чарской котловины. В июле 1934 года трое из участников экспедиции (мужчины) прибыли на станцию Могоча Транссибирской железной дороги и остановились здесь в ожидании снаряжения и продовольствия.

Дни шли за днями. Пролетел месяц, за ним второй, но ни грузов, ни денег всё не поступало. Участники столь незадачливо начинавшегося похода изнывали в тоскливом безделье и напряжённой бомбардировке многочисленными телеграммами Ленинграда, Москвы, Читы и Иркутска. Некоторый выход их энергия находила в мероприятиях местного значения – посещении базара, знакомстве с окрестностями, наблюдении за коренными жителями и в попытках получить необходимые материалы на месте нахождения. Много читали и спорили, говорили о предстоящем маршруте, о местах, в которые предстояло идти. В этой связи неоднократно читали статью профессора П. Л. Драверта «Дикие люди мюлены и чучуна», опубликованную в журнале «Будущая Сибирь».

На основании многих свидетельств местных жителей Драверт утверждал, что где-то в районе Станового хребта существуют своеобразные представители человеческой породы, близкие по образу жизни к людям каменного века. Аборигены, страшно боящиеся их, называют таинственных незнакомцев мюленами и чучунами. Они страшны на вид: лица покрыты сильно развитым волосяным покровом, членораздельной речью не владеют, ведут бродячий образ жизни, свойственный первобытным охотникам; передвижение совершают в одиночку или небольшими группами, придерживаясь малонаселённых и пустынных мест. В качестве оружия используют лук со стрелами и копьё; известно и употребление ими огня. Мюлены и чучуна нападают на отдельных охотников, если чувствуют себя в опасности, а также побуждаемые желанием овладеть одеждой и снаряжением путников. Подкравшись к ночлегу путешественника или к чуму туземных жителей, они обстреливают их из лука или забрасывают камнями. При этом стреляют без перерыва, пока не кончится запас стрел. После этого обычно убегают. Нередко перед нападением они издают оглушительный свист, который на время парализует волю противника.

В результате столкновений с людьми более высокой культуры мюлены и чучуна находились на пути полного исчезновения. Поэтому Драверт призывал спасти древнейшие человеческие существа Северной Азии. Взять их под охрану советского закона.

Мужчины частенько возвращались к разговору о статье Драверта, во-первых, потому, что партии предстояло идти в места, почти не исследованные и необитаемые, во-вторых, маршрут экспедиции пролегал не столь уж и далеко от западных отрогов Станового хребта; и в-третьих, эти разговоры удручающе действовали на Э. Н. Лесючевскую, которая совсем не жаждала встречи с первобытными пращурами, что провоцировало весёлые шутки мужской части партии. Впрочем, и у мужчин рассказ Драверта вызывал довольно острые чувства, – неслучайно через десять лет после окончания экспедиции Ефремов воспроизвёл своё тогдашнее состояние в рассказе «Голец Подлунный»: «Я сидел, думая о завтрашнем походе, и вдруг отчётливо услышал тяжёлые шаги – грузный топот громадного животного. Шаги приближались к палатке, затем обошли палатку кругом. Алексей, спавший крайне чутко, проснулся и разбудил геолога. Топот возобновился, близкий и грозный. Я схватил свой винчестер, который против обыкновения взял в палатку, чтобы отогреть, а в случае чего и испробовать на чёрте действие свинцовой пули 351-го калибра. Геолог и я быстро выбежали из палатки, для чего нам пришлось перепрыгнуть через проводников, завернувшихся с головами в одеяло и упорно не желавших вставать. Небо расчистилось. Ущербная луна недобро кривилась над зубцами вершин. На ровном снегу не было видно никаких следов, сколько ни напрягали мы зрение. Мороз пробирал, и мы вскоре вернулись в палатку. При моём появлении Габышев приподнялся, сел и тревожно спросил:

– Ну, чего видел?

– Ничего.

– Так… И завтра след никакой не найдешь.

– А что это было, по-твоему?

– Здешний хозяин ходи.

– Какой хозяин?

– Чего тебе не понимай? – рассердился якут. – Хозяин, я говорил!

Я пожал плечами и больше не стал расспрашивать его, хотя так и не мог понять, что за „хозяин“ бродил вокруг палатки».

Временным пристанищем партии был огромный сарай, находившийся близ рынка. Новожилов так объяснял причину выбора бивуака: «Мы летнюю квартиру здесь снимаем – убежище от общества клопов». Днём в этом строении спасались от изнуряющего летнего зноя, вечером – от комаров и мошки.

Книг почти не было, но тут выручал редкостный дар Ефремова. Новожилов вспоминал:

«– У Ивана Алексеевича была исключительная память. Когда мы в свободные часы лежали в сарае, он читал мне на память, не рассказывал, а именно читал. В моей полевой книжке записано пятнадцать названий. Вот некоторые из них: „Алые паруса“ и „Лоцман Битт-бой, приносящий счастье“ (в других изданиях – „Корабли в Лиссе“) A. C. Грина, „Борьба за огонь“ Ж. Рони-старшего, „Конец сказки“ Джека Лондона. „Дитя из слоновой кости“ Райдера Хаггарта, „Горизонт“ Роберта Карса. Долго лежать в одном положении утомительно, я вертелся вокруг своей оси, и, когда отворачивался от Ивана Антоновича, создавалось впечатление, будто он читает по книге».

И. А. Ефремов, 1934

Ефремов сразу и навсегда покорил своих товарищей по экспедиции обширными познаниями, мужественностью и целеустремлённостью. В маленькой партии царила обстановка непринуждённости, дружеской сплочённости и нескрываемого обожания её руководителя. Вот каким виделся Иван Антонович Новожилову в те далёкие дни:

Он беспредельно галантный,

Двадцать восьмой уже год

Этот герой элегантный

Жизнью планеты живёт.

Боною Симбой за силу,

То есть по-нашему – львом,

Назван герой мой красивый

В обществе милом своём.

Ровного в росте и силе

Симбе великому нет.

Вот здесь в сравнительном стиле

Дан его лучший портрет.

Несмотря на шутливый тон приведённых четверостиший, чувствуется неподдельное уважение их автора к своему начальнику, даже некоторое преклонение перед ним. Последнее вызывает обостренное восприятие личности Ефремова и помогает Нестору Ивановичу дать блестящее предвидение судьбы Ивана Антоновича: «Ум у него обострён. Вдаль его вьётся дорога!»

По-видимому, автору стихотворного портрета Ефремова были известны некоторые подробности его биографии: раннее сиротство, три класса дореволюционной гимназии, Гражданская война, через которую подросток прошёл воспитанником 2-й роты автобазы 6-й армии. С красноармейцами он совершал большие и утомительные переходы. Но суровая романтика революции не заглушила читательских пристрастий подростка, который жил в мире, сотканном из ярких образных представлений, навеянных книгами и дополненных собственной неуёмной фантазией. Предметом его грёз был Чёрный континент.

– Ещё с детских лет я безотчётно любил Африку, – вспоминал позднее писатель. – Детские впечатления от книг о путешествиях с приключениями сменились в юности более зрелой мечтой о малоисследованном Чёрном материке, полном загадок. Я мечтал о залитых солнцем саваннах с широкими кронами одиноких деревьев, о громадных озёрах, о таинственных лесах Кении, о сухих плоскогорьях Южной Африки. Позднее, как географ и археолог, я видел в Африке колыбель человечества – ту страну, откуда первые люди проникли в северные страны вместе с потоком переселившихся на север животных.

Этим грёзам не суждено было осуществиться, но они стали тем живительным источником, который вызвал к жизни блестящую дилогию писателя – «Великая Дуга», своеобразную дань юношеской мечте.

В шестнадцать лет Ефремов сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости. На это время приходится и страстное увлечение юноши наукой и путешествиями. В двадцатые годы Иван Антонович побывал во многих экспедициях, результатом которых явился его первый научный труд – «Описание местонахождений древнейших земноводных». В 1931–1932 годах Ефремов участвовал в двух дальневосточных экспедициях. В 1933 году вышел его «Геологический очерк Западной половины Озерного района Приамурья», а в следующем он экстерном окончил ленинградский горный институт.

Такая целеустремлённость, такой накал энергии, конечно, выделяли Ефремова в его маленькой партии, и подчинённые ему люди уважали в своём начальнике его необыкновенный творческий порыв и силу воли. Нестор Иванович тонко заметил во внешнем облике Ивана Антоновича редкую сосредоточенность, подчинение всех желаний какой-то большой цели, некоторую замкнутость и холодность:

Режущим холодом стали

Взгляд его глаз напоён.

Отблеск волненья, печали

В нём навсегда погребён.

Тёплая ласка блистаний

В этих очах не цветёт.

В них не прочтёте мечтаний,

В них лишь увидите лёд.

По любительским фотографиям, сохранившимся от этой экспедиции, трудно сказать что-то определённое о выражении лица Ефремова – снимки слишком мелки. Но у Арсеньева случайно оказалась фотография Ивана Антоновича более раннего периода. Ефремов сидит, подперев голову рукой, в правом углу рта – большая трубка, брови высоко подняты, глаза устремлены прямо на зрителя, общее выражение лица холодное, жёсткое.

Совершенно другими красками изображает Новожилов второго члена экспедиции – A. A. Арсеньева. Портрет Алексея Александровича диаметрально противоположен облику его волевого и целеустремлённого начальника, он нежен и лиричен:

Перед вами юноша прелестный,

Строен, привлекателен и мил.

Как Парис всемирный (больше местный),

Полный обаянья, юных сил.

Ни одна из жительниц Могочи

В плен взята игрою его глаз,

Ни одна, тоскуя дни и ночи,

Видела в очах его алмаз.

Участники Верхне-Чарской партии прозвали Арсеньева Чингисханом, находя в его лице нечто восточное. Поэтому 19 августа 1934 года, в день именин Алексея Александровича, ему было поднесено стихотворное поздравление, написанное Ефремовым, и рисунок, сделанный Лесючевской. Алексей Александрович изображён на нём в тюбетейке, полосатом халате, перехваченном широким зелёным поясом, и в мягких красных сапогах. Он возлежит, облокотившись на левую руку, на пёстрой восточной тахте. Вокруг рабыни – белые, жёлтые и чёрные. Текст поздравления гласил:

В день ангела, светлейший хан,

Примите наши пожеланья

Петрографический туман

Вам променять на жён лобзанья.

И Лейтца строгий окуляр,

С теченьем лет вас окривящий,

На ветра свист, степной пожар,

На скачку с саблею блестящей.

Какая скука – ортоглаз

И призмы Николя вращенье,

Сердца прекрасных дам о Вас

Хранят иное представленье.

В кругу почтительных рабынь

И жён нагих и робко-страстных,

В палатке на краю пустынь

Вы возлежите так бесстрастно.

И так чарующе хорош

В подушках профиль Ваш разбойный,

За поясом гиссарский нож,

Блестящий в полумраке знойном.

В степи отвагою полны,

Войска стоят, готовясь к славе,

Ну, право, Вы не рождены

Для изученья древней лавы.

Арсеньев, как и другие участники экспедиции, находился под обаянием Ефремова, дружеские связи с которым сохранял всю жизнь. Вспоминая далёкие годы, он говорил о том, что часто видел Ивана Антоновича рассматривающим открытку с картины художника Чоросова «Дены-Дерь» («Озеро горных духов»). Его привлекали в этой работе таинственность горного пейзажа и необычайная колоритность полотна.

Настоящее имя художника было Григорий Иванович Гуркин. Он происходил из ойротского рода Чорос, по которому и взял псевдоним. Талантливый ученик Шишкина, Гуркин всю свою жизнь отдал изображению родной ему природы Горного Алтая. Широко известны его живописные работы «Хан-Алтай» и «Корона Катуни».

Ефремов познакомился с Чоросовым в 1925 году в Ленинграде, где художник расписывал для Геологического музея огромное панно «Монгольский Алтай».

– Я ожидал увидеть брюзгливого старика и был удивлён, когда появился подвижной, суховатый бритый человек с быстрыми и точными движениями. Только всмотревшись в его желтоватое монгольское лицо, я заметил сильную проседь в торчащих ёжиком волосах и жёстких усах. Резкие морщины залегли на запавших щеках, под выступающими скулами и на выпуклом высоком лбу.

Долгие годы Иван Антонович находился под обаянием работ Чоросова и в одном из первых своих рассказов – «Озеро горных духов» использовал художественные образы полотна «Дены-Дерь»:

– Картина светилась в лучах вечернего солнца своими густыми красками. У подножия конусовидной горы поднималось зеленовато-белое облако, излучавшее слабый свет. Перекрещивающиеся отражения этого света и света от сверкающих снегов на воде давали длинные полосы теней почему-то красных оттенков. Такие же, только более густые, до кровавого тона, пятна виделись в изломах обрывов скал. А в тех местах, где из-за белой стены хребта проникали прямые солнечные лучи, над льдами и камнями вставали длинные, похожие на огромные человеческие фигуры столбы синевато-зелёного дыма или пара, придававшие зловещий и фантастический вид этому ландшафту.

…Прошёл август, наступил сентябрь, а грузов всё не было. Впоследствии писатель устами одного из героев романа «Лезвие бритвы» с горечью говорил о напрасно потерянном времени:

– Одному богу, да разве ещё чёрту, известно, сколько томительных часов и дней я провалялся на почтовых и железнодорожных станциях, пристанях, аэродромах! Сколько убеждений, угроз, мольбы, чтобы своевременно отправить свою экспедицию, отослать груз, вывести людей. Что перед этим таёжные невзгоды – пустяки, в них зависишь от себя, от своего здоровья, смекалки и крепости.

Осень стремительно накатывалась, и Ефремов принял решение выступать по маршруту с тем, что было, что удалось заполучить всеми правдами и неправдами. Позднее он так писал в отчёте об экспедиции, о её неудачном начале: «Вследствие серьёзных организационных затруднений, главнейшими из которых явились утеря груза с продовольствием Забайкальской железной дорогой и ассигнование руководством экспедиции на полевой период партии ничтожной суммы в 8000 рублей (при смете в 80 000), партия вынуждена была добираться до котловины в зимнее время кружным путём через совершенно не исследованные области. В результате полевой период работ партии весьма затянулся и было попутно осуществлено маршрутное исследование огромного нового района нижнего течения реки Олекмы, южной окраины Лено-Алданской плиты и долины реки Токко».

Итак, партия Ефремова вышла к цели своих исследований плохо обеспеченной продовольствием, в неурочное время и кружным путём. Но этот маршрут (не предусмотренный в планах экспедиции) не прошёл без пользы, а наоборот, партия, несмотря на все сложности и неурядицы, провела попутные съёмки, усложнив тем самым свою непосредственную задачу – исследование верховьев реки Чары.

Геологи покидали свою затянувшуюся стоянку с песней. Это был «Верхне-Чарский гимн», написанный Ефремовым:

Время пролетело,

Груз всё не идёт,

Партия без дела

Песенки поёт.

Денег не прислали,

Здесь их не найти;

До тайги осталось

Столько же пути.

Время мчится лихо,

А тайга молчит,

Только Тунгир тихо

О местах шумит.

О мечтах прелестных,

Наших прежних днях,

О Токко безвестном,

О кембрийских снах.

Время пролетело,

Некогда мечтать,

Только б сделать дело

Чару нам заснять.

Ночи ледяные,

Снег уж на носу.

Может, молодые

Силы нас спасут.

Маленькая партия плыла по Олекме, спеша пройти как можно больше до ледостава. Избегали даже останавливаться на ночлег, чтобы не вмёрзнуть в береговой лёд. В романе «Лезвие бритвы» можно найти строчки, рассказывающие об этом нелёгком переходе:

– Представьте на минуту – большая река в тайге. Пустынные берега в неглубоком восточносибирском снегу, ранние морозы крепчают по ночам, и река туманится паром, а по ней с громким шорохом ползёт, теснится, а на быстринах мчится шуга. Со дня на день река станет.

В районе Куду-Кюёль партия была вынуждена выгрузиться на берег – морозы сковали реку. Отсюда начался трудный подъём к верховьям реки Токко, который Ефремов уже без обиняков описал в том же романе «Лезвие бритвы».

– Пути сквозь тайгу, по необъятным её марям – торфяным болотам, по бесчисленным сопкам, гольцам, каменным россыпям. Переходы вброд через кристально чистые и ледяно-холодные речки. Сплавы по бешено ревущим порогам на утлых лодках и ненадёжных карбасах. Походы сквозь дым таёжных пожаров, по костоломным гарям, высокому кочкарнику, по затопленным долинам в облаках гудящего гнуса. В липкую летнюю жару и ярую зимнюю стужу, в мокрой измороси или в морозном тумане пешком, верхом или на хрупких оленьих нартах…

И далее писатель называет места, связанные с экспедицией к Верхней Чаре:

– В одном из путешествий, на восточносибирской реке Тунгире, Андреев и Турищев встретились с Иннокентием Селезнёвым, с которым совершили немало походов в наиболее труднодоступные места Олекмо-Витимского нагорья.

Позднее (в рассказе «Голец подлунный») Ефремов так характеризовал область, в которой пришлось работать экспедиции:

– В Восточной Сибири есть Витимо-Олекминский национальный округ. Северо-Восточная часть этой обширной горной страны, примыкающая к южной границе Якутии, представляет собой сплошной узел горных хребтов, едва ли не самых высоких во всей Сибири. Недоступность и безлюдье этих мест исключительны. До самого последнего времени путешественники в них не бывали. Мне пришлось первому пересечь это «белое пятно» на карте. Я говорю «первому», подразумевая, конечно, учёных исследователей. Коренные жители страны – тунгусы и якуты во время своих охотничьих перекочёвок исходили вдоль и поперёк и эту дикую область.

В середине декабря партия вступила в долину Чары. Перед участниками экспедиции предстала узкая полоса земли, местами всхолмленная, местами заболоченная. Она тянулась на сто километров в северо-восточном направлении. Долго этот район оставался труднодоступным и не связанным регулярным сообщением с соседними областями ни по земле, ни по воде, ни по воздуху. В 1967 году, то есть спустя тридцать три года после экспедиции Ефремова, в долине Чары работал корреспондент газеты «Правда» С. Богатко. В своей книге «Второй путь к океану» он приводит интересный случай, характеризующий район Чарской котловины в более близкое к нам время:

«Перед вылетом из Леприндо я успел зайти в милицию, чтобы оформить пропуск. Во дворе два парня с сумрачным видом пилили дрова. Потом мне рассказали, что эти „залётные умельцы“ находятся под следствием. Они весьма квалифицированно ограбили склад, причём на значительную сумму. Склады здесь громадные – запас чуть не на два года. Но „мастеров“, конечно, арестовали на следующий же день и посадили во флигелёк. Ночью они лихо разобрали печку, взломали крышу и бежали. Начальник милиции утром позвонил в аэропорт и на автобазу, известил о своей пропаже и стал спокойно ждать. Дня через два они вернулись, голодные, замёрзшие, обгоревшие у костра. Начальник милиции выразительно покрутил пальцем у виска:

– Ну что, нагулялись? Вот вам топор, пила, гвозди и молоток. Идите сперва печку и крышу почините. И чтобы мне там тихо сидеть.»

Конечно, при желании он мог и пораньше заполучить своих беглецов, если бы обратился к местным охотникам. Жители долины знают друг друга, а выбраться отсюда пешком практически невозможно даже летом. Недаром о северных районах Забайкалья говорят, что «здесь даже кандалы не гремели».

Вступив в долину Чары, участники экспедиции были ослеплены в буквальном смысле слова. С севера подступал величественный хребет Кодар, весь белый, сверкающий от снега. Он служил мощным отражателем света, и на него невозможно было смотреть без защитных очков. На юге поднимался более покатый Удокан – тоже весь в снегу. Долина Чары была покрыта толстым слоем снега. Палатка, ставившаяся экспедицией, казалось, плавала в море слепящего марева. Вокруг всё сверкало и искрилось, не давая отдохнуть глазам.

Геологическая партия прошла долину Чары вдоль и сделала несколько боковых маршрутов. В отчёте экспедиции Ефремов писал: «В Чарской котловине было произведено пересечение её по длинной оси, затем сделано несколько рассечин по короткой оси из котловины в нагорье: в область хребтов Кодара и Удокана, ниже Хаккукана Нижнего, ниже Хаккукана Среднего и по реке Нюруинакан. Затем особое внимание было обращено на устье рек Абсата и Кеменя, как весьма важных в структурном отношении для познания генезиса Чарской котловины».

Труднодоступную горную область экспедиция исследовала в зимнее время, когда бурные реки, бушующие в непроходимых ущельях, были скованы льдом и передвижение по ним не представляло особых затруднений:

«– Наш караван из семи нарт с четырьмя запасными оленями быстро двигался по замёрзшей реке. День за днём раздавался в тишине дробный стук оленьих копыт, скрип покачивающихся нарт, и мы уносились всё дальше, туда, где вставала над округлыми волнами низких сопок зазубренная линия мрачных гор.

Бледное небо стояло над нами высокое и ясное. В недвижном воздухе пар дыхания, вырываясь изо рта, сразу превращался в мельчайшие льдинки. Трение льдинок на лету производило характерное тихое шуршание. Этот тихий шелест, называемый якутами „шёпотом звёзд“, означал, что мороз больше сорока пяти градусов.

Мороз в узких ущельях, прорытых бурными реками, усиливал ветер. Продвижение по льду из лёгкой поездки быстро превратилось в сущий ад двух стихий, ревевших вокруг маленьких чёрных точек, медленно и осторожно пробивавшихся вперёд:

– Весь снег со льда был начисто сметён бушевавшими в теснине ветрами. Река застыла неровными буграми, вздымавшимися по всему течению, повторяя контуры волн на перекатах и порогах. В ущелье часто раздавался грохот, отдалённый гул или низкий стон лопающихся и оседающих льдин. Местами изо льда торчали острые зубья камней.

Странно и жутко было идти, скользя и балансируя, и видеть прямо под своими ногами сквозь зеленоватую прозрачную плиту льда полуметровой толщины бушующие волны реки, мелькавшие в зеленоватом мерцании с огромной быстротой. Особенно жутким казалось то, что этот хаос воды и пены нёсся под нашими ногами совершенно беззвучно, как будто заколдованный тяжёлой морозной мглой, нависшей в ущелье».

Геологическая партия мужественно преодолела все трудности, которыми встретил её суровый край. Исследования были прекращены лишь по истощении запасов продовольствия. В отчёте Ефремов писал: «По завершении работ у партии не осталось денег даже на закупку продовольствия на обратный путь. Тяжёлые условия работы в горном районе при сильнейших морозах окончательно истощили силы участников, и работу пришлось закончить. Несмотря на короткий срок пребывания в котловине, прекрасная обнажённость района позволила нам внести некоторые дополнения в познание геологического строения Чарской котловины».

12 января 1935 года отряд геологов выступил в обратный путь, выйдя из Чарской котловины в южном направлении к реке Катемамахта. Здесь на прииске «11 Октябрей» администрация треста «Верхамурзолото» предоставила партии Ефремова кредит, что позволило ей расплатиться за олений караван и продолжить свой путь к Олекме. 7 марта вся группа была уже в Москве.

Несмотря на кратковременность пребывания отряда Ефремова в Чарской котловине, выводы, сделанные экспедицией по двум кардинальным вопросам (наличие нефти и залежей угля), остаются неопровергнутыми до сего дня: «В основном участке работы Верхне-Чарской котловины, подлежавшей изучению для выяснения геологических предпосылок наличия нефти, нами не было получено ни одного факта, хотя бы косвенно подтверждавшего предполагаемую нефтеносность Верхне-Чарской котловины. Предполагаемое нами весьма недавнее, частично – эрозионное, происхождение котловины, наличие прямых выходов коренных пород в её дне и состав рыхлых отложений, заполняющих наиболее глубокую её часть вдоль склона горста Кодар, преимущественно из грубых новейших пролювиальных и моренных образований, – всё это, вместе взятое, даёт весьма неблагоприятную оценку Чарской котловины как возможного вместилища нефти. Угленосность юрских отложений в пределах наших маршрутов весьма незначительна и не даёт угольных месторождений».

Партия Ефремова обнаружила в верховьях реки Кемень в области хребта Удокан залежи железистых песчаников. В отчёте Ефремов записал: «Руда состоит из правильных тонких прослоек кварца и магнетита, сходных с таковыми у железистых кварцитов Криворожского месторождения. Свита достигает значительной мощности…»

Далее карандашом зачёркнуто продолжение фразы: «…но полученные образцы не создают впечатления богатой руды, вследствие очень незначительной мощности магнетитовых прослоек». Время внесло свои коррективы, и Арсеньев зафиксировал это, оборвав второй абзац на первой строчке. Но характерно, что он не «подправил» первоначальный текст, конъюнктурно приспосабливая его к ситуации дня. Нет, он честно внёс исправления в выводы, сделанные полтора десятилетия назад, бережно сохранив при этом текст, к которому прикасалась рука его друга.

Эта правка связана с открытием в июле 1949 года группой иркутских геологов во главе с Е. И. Буровой у подножья хребта Удокан позеленевших кусков медной руды. Эта находка послужила началом открытия богатейшего месторождения меди, которое вошло в историю геологических побед мирового класса. По мнению современных геологов, лебединая песня в разведке Удокана ещё не спета. Здесь почти каждый год обнаруживают всё новые и новые месторождения меди.

По-видимому, тут простирается огромный медноносный район Восточной Сибири.

Итак, несмотря ни на какие трудности, экспедиция Ефремова выполнила свою задачу. Все её участники сохранили самые лучшие воспоминания как о её начальнике, так и о перипетиях самого маршрута. Алексей Александрович Арсеньев оставался дружен с Иваном Антоновичем до самой его смерти и бережно сохранил все материалы, связанные с прошлым. Нестор Иванович Новожилов тогда же выразил свои впечатления в следующих строчка: «Эти дни были полны поэзии дикой, героических долгих трудов. Я служил экспедиции Чарской Великой и такой вновь служить я готов».

Сам Иван Антонович на основе воспоминаний об этой экспедиции написал свои ранние приключенческие рассказы «Голец подлунный» и «Озеро горных духов». Прообразом скромного и малоразговорчивого геолога первого из них стал A. A. Арсеньев.

Отблеск давних костров Великой Чары неоднократно падал на страницы и позднейшей прозы Ефремова:

– Полгода – суровая борьба, испытание меры сил, воли, находчивости. Жизнь полная, насыщенная ощущением близости природы, со здоровым отдыхом и покоем после удачно преодолённой трудности. Но слишком медлительная для того, чтобы быть насыщенной интеллектуально и эмоционально, слишком простая, чтобы постоянно занимать энергичный мозг, жаждущий всё более широкого познания разных сторон мира. И вот другие полгода – в городе, где всё то, что было важным здесь, отходит, и геолог впитывает в себя новое в жизни, науке, искусстве, пользуясь юношеской свежестью ощущений, проветренных и очищенных первобытной жизнью исследователя. Видимо, такое двустороннее существование и есть та необходимая человеку смена деятельности, которая снова и снова заставляет его возвращаться к трудам и опасностям путешествия или узкой жизни горожанина. Переходить из одной жизни в другую, ни от чего не убегая, имея перед собою всегда перспективу этой перемены, – это большое преимущество путешественника-исследователя, которое редко понимается даже ими самими («Лезвие бритвы»).

Романтика приключений, так ярко выраженная в первых рассказах писателя, также присуща и его последующим произведениям. Сама фантастичность их сюжетов строится на твёрдых реалиях земных путешествий автора. Характерно, что, когда журналист Н. Болотов сказал Ефремову о его отходе от сюжетов, почерпнутых из жизни, к фантастике, Иван Антонович не согласился с этим:

– Вы не правы, подозревая меня в перемене курса! Фантастический элемент присутствовал и присутствует почти во всём, что я писал, пишу и, по-видимому, что буду писать. Фантастика всегда увлекала меня и увлекает всё больше и больше. Замыслы неудержимо растут, ширятся, в особенности после того, как я закончил «Туманность Андромеды». Я не открываю Америки, сказав, что фантастические произведения в основе своей должны быть реальны, верней, казаться таковыми. Думаю, в своём творчестве придерживаюсь этого правила, даже закона.

Ефремов удачно сочетал в одном лице талантливого писателя и выдающегося учёного. Вторая сторона его личности всегда играла определённую роль в разработке сюжетов художественных произведений, в построении их на каркасе реальностей. Пристрастие учёного сказалось и на его читательских интересах. Вспоминая о своих юношеских увлечениях, Иван Антонович говорил:

– По-настоящему я люблю только пять книг Жюля Верна: «Двадцать тысяч лье под водой», «Таинственный остров», «Путешествие к центру земли», «Паровой дом» и «Пятьсот миллионов бегумы». Из названных романов «Двадцать тысяч лье под водой» произвёл на меня прямо-таки оглушительное впечатление. Что касается «Путешествия к центру земли», то мне как палеонтологу этот роман особенно дорог, и я отдаю ему предпочтение перед «Плутонией» Обручева, при всём моём уважении к этому автору. Книга Жюля Верна была написана чуть ли не на столетие раньше, но в научном отношении хорошо обоснованна и от начала до конца интересна.

…Но произведения Ефремова привлекают нас не только поразительно точным воспроизведением увиденного, но в гораздо большей степени тем, насколько прозорлив оказался художник слова в своих научных предвидениях. Советские геологи нашли месторождения алмазов именно там, где происходит действие в рассказе «Алмазная трубка». Фантастическое предположение о существовании в Сибири пещеры с рисунками африканских животных и бивнями слонов воплотилось в явь с открытием Каповой пещеры в Башкирии. Подтверждена гипотеза о наличии ртути в Южной Сибири. По этому поводу писатель сказал:

– Зная геологию Алтая, я был убежден, что там будет найдено еще не одно месторождение ртути.

Характерно, что два последних предвидения писателя высказаны в рассказах, сюжетной основой которых была экспедиция к Верхней Чаре.

Будучи основоположником советской космической фантастики, писатель очень твердо стоял на родной Земле, не единожды исхоженной и изъезженной. Как мифологический Антей, он черпал свою творческую силу у Матери-Земли. С ней оказалась связанной большая часть его дум, чаяний и надежд. Именно ради нее он иногда уходил пытливой мыслью в просторы Вселенной. Но мир холодных звезд и туманностей не стал частью его души. Он лишь слегка (хотя и с триумфом) коснулся этой темы, оставив ее будущим поколениям:

«Не бесплодна любая попытка проникнуть в ожидающее вас будущее. Но будьте готовы к испытаниям: ваше будущее не представляется мне очень легким. Вам придется проникать с помощью циклопически громадных машин в глубины вещества, врываться в дебри земной коры, высаживаться на дальних планетах. Не грустите, что милая старая романтика неопознанной Земли ушла от нас. Вместо нее родилась романтика, требующая гораздо большего напряжения сил, гораздо большей подготовки, психологической и физической, – романтика проникновения в значительно более глубокие тайны познания. Будьте готовы к испытаниям. Пусть вам удастся войти в Великое Кольцо Будущего!»

Этот большой и сильный человек с миндалевидными голубыми глазами под внешним спокойным, несколько даже флегматичным обликом, скрывал темперамент бойца и сознательного мечтателя, безусловно убежденного в том, что только та деятельность плодотворна, то чувство искренне и сильно, которые не сомневаются в самих себе и считают себя окончательными и вечными.

1985

Примечания

1

«Доктор Живаго».

2

«Ирисники» – продавцы в розницу, лотошники.

3

«В прекрасном» – имеется в виду искусство.

4

Известия ЦИК СССР и ВЦИК, 20.01.1926.

5

Товарищи – без всякого чинопочитания и словоблудия.

6

Монументальная скульптура К. Маркса работы Л. Е. Кербеля.

7

Н. Ф. Гарнич – военный историк, автор книги «1812 год» (издания 1952 и 1956 годов).

8

В 1965 году.

9

Попасть к А. Х. Бенкендорфу было сложно; A. C. Пушкин встречался с ним один-два раза, но много писал по литературным делам. Сохранилось 55 писем и три деловых документа, направлявшихся поэтом Александру Христофоровичу.

10

Пастернак перевёл трагедию У. Шекспира на русский язык.

11

«Об уходе» – об оставлении Л. Н. Толстым 10 ноября 1910 года семьи и дома, об уходе его из Ясной Поляны.

12

Неплохие темы для беседы с подростком.

13

Надпись – фамилия автора на обложке и титульном листе книги.

14

В это время Пастернак готовил своё «Избранное».

15

Семантически – по смыслу.

16

Н. Ольшевская – жена писателя В. Е. Ардова.

17

Б. Л. Пастернака.

18

Андрей, Ася – брат и сестра М. Цветаевой.

19

Л. Л. Эллис – знакомый Цветаевых, помощник Брюсова.

20

В. Иванов инсценировал свою повесть.

21

Из уважения к личности Сергея Есенина я не могу писать с маленькой буквы псевдоним, данный Катаевым ему (как и другим знаменитостям советской литературы).

22

В начале 2011 года.

23

Дедушкой Н. П. Кончаловской был знаменитый художник В. И. Суриков.

24

Н. Кончаловская. Волшебство и трудолюбие. М., 2004. С. 323.

25

Горпед – Педагогический институт имени Потёмкина.

26

Медведевы. Неизвестный Сталин. М, 2007. С. 370.

27

Вячеслав Кеворков. Исповедь тайного гонца Андропова / Совершенно секретно, 1995, № 4. С. 4–5.

28

«Доктор Живаго».

29

«Для нас» – для Ирины, которой было девять лет, и её братика Мити.

30

О. В. Ивинская находилась в заключении с октября 1949 года по май 1954-го.

31

В. В. Лавров автор прогремевших на рубеже XX и XXI столетий исторических детективов «Катастрофа», «Тайны двора Государева», «Блуд на крови», «Кровавая плаха», «Агент S-25, или Обречённая любовь», «Царские сокровища, или Любовь безумная», «Эшафот и деньги» и цикла книг о гении сыска графе А. Соколове.

32

«Комсомольская правда», 31.01.18, с. 4–5.

33

Мамонтов был председателем Общества Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги, образованного в 1894 году.

34

«Сюда» – к Крестовской заставе (ныне Рижская площадь).

35

«С вечерового» – с вечерней службы.

36

В. Е. Суриковой было в это время 77 лет.

37

ЛЕФ – Левый фронт, объединение пролетарских писателей.

38

Студия Е. Б. Вахтангова в Мансуровском переулке, 3.

39

Постановка пьесы Э. Ростана «Сирано де Бержерак».

40

Она проходила в мэрии (Тверская, 13).

41

Это о заграничных командировках.

42

В. Н. Пашенная скончалась 28 октября 1962 года в возрасте семидесяти пяти лет.

43

Теперь – Ленинградский проспект.

44

Игорь – герой оперы А. П. Бородина «Князь Игорь».

45

Елена Павловна – актриса, жена руководителя дачного театра в Малаховке М. Ф. Муратова.

46

«Мы» – Емельянова и её мать О. В. Ивинская.

47

«Доктор Живаго».

48

Грузины – исторический район между современными улицами Пресненский Вал, Грузинский Вал и Б. Грузинской улицей.

49

И. М. Москвин, Л. М. Леонидов и В. И. Качалов.

50

На углу Камергерского переулка и Тверской.

51

H. H. Литовцева – супруга Качалова.

52

Надо ждать!

53

«Закуток» – кабинет Таирова в театре.

54

В это время В. И. Качалову был 31 год.

55

Шла подготовка к открытию (12/25 декабря) Камерного театра, в который Коонен перешла из МХТ.

56

Почём-Соль – прозвище, данное поэту Г. Р. Колобаеву за откровенное враньё. Писал он под псевдонимом Михаил Молабух. Был сотрудником Народного комиссариата путей сообщения, для инспекционных поездок имел личный вагон, чем широко пользовались его друзья.

57

В народе таких представительниц женского пола называют курвами.

58

Покровский М. Н. Очерки русского революционного движения XIX–XX вв. М., 1924. С. 64.

59

По справочнику С. Романюка, госпиталь находился справа от здания МХАТа. С правой стороны от главного здания, на месте бывшего усадебного флигеля, в 1914 году был построен дом, приспособленный для сдачи внаём. В Первую мировую войну в нём разместился госпиталь, который находился здесь и после взятия власти большевиками. Сюда были привезены участники заседания МК РКП(б) в Леонтьевском переулке, раненные взрывом бомбы 25 сентября 1919 года.

60

Каденция – созвучный оборот, придающий фразе характер остановки или заключения.

61

Это подлинное имя. Рюрик Ивнев – псевдоним.

62

Так Галина Павловна звала мужа.

63

Cunancucoh – сценка.

64

Эта статья – итог работы автора в подготовке выставки «БАМ – стройка века» (Государственный Исторический музей, 1975 год).

Content

Павел Федорович Николаев
Встречи на московских улицах
(и не только)
Литературные этюды

Вокруг Кремля и Китай-города

Замоскворечье

Московские кольца Тверской бульвар, Никитский и другие бульвары, Садовые улицы

Тверской бульвар

Никитский и другие бульвары

Садовые улицы

Главная улица

Окрест Тверской

1-я Тверская-Ямская и Ленинградский проспект

Большая Никитская – Хорошёвское шоссе

Между Тверской и Большой Никитской

Между Тверской и Никитскими

Большая и Малая Дмитровки – Коровинское шоссе

Между Тверской и Дмитровками

Приложения

«Иззябся я в Париже»

Туда, где шепчутся звёзды

Примечания