Дебби Рикс

Тайное письмо

Debbie Rix

THE SECRET LETTER

Copyright © Debbie Rix, 2019

© Наталия Нестерова, перевод на русский язык 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Моей матери и отцу, чьи дневники, письма и личные переживания вдохновили меня на создание таких персонажей, как Имоджен и Фредди

В войне – непоколебимость, в поражении – непреклонность, в победе – великодушие, в мире – добрая воля.

Уинстон Черчилль

Пролог

Чизик, Лондон, декабрь 2018 года

Письмо приземлилось на коврик в тот самый момент, когда Имоджен вышла из кухни в тесную прихожую. Обычно она не обращала внимания на ничем не примечательные коричневые конверты, которые проскальзывали сквозь отверстие для писем. Они днями лежали нетронутыми, образовывая неопрятную кучку, пока у Имоджен не возникала необходимость их убрать просто для того, чтобы открыть дверь. Но даже на расстоянии она заметила, что конверт подписан от руки, и это ее заинтриговало. Невзирая на боль в воспаленных от артрита суставах, она медленно наклонилась, подняла письмо вместе со стопкой счетов и отнесла их в находившуюся позади дома оранжерею. Там она уселась в свое любимое плетеное кресло, залитое лучами зимнего солнца. Имоджен отложила не интересовавшие ее письма на стоявшую перед ней скамейку для ног, которая была обита ковровой тканью, а сама стала изучать подписанный от руки конверт. Не обнаружив никаких опознавательных знаков, кроме немецкого почтового штемпеля, она просунула свой тонкий изящный палец под клапан конверта.

Дорогая Имоджен!

Надеюсь, Вы простите меня за то, что я побеспокоила Вас, ведь мы с Вами никогда не встречались. Но все же позвольте мне представиться. В юности я была знакома с Вашим мужем – тогда я жила в маленькой немецкой деревушке. После войны мы потеряли друг с другом связь, но я очень огорчилась, когда совсем недавно от нашего общего друга мне стало известно о его кончине. Понимаю, с момента его смерти прошло уже почти два года, но если бы я сразу узнала об этом, то приехала бы в Англию, чтобы встретиться с Вами и лично выразить мои соболезнования.

Вам наверняка будет интересно, как мы с ним познакомились. Позвольте все рассказать. В 1945 году, в последний месяц войны, он провел со мной и с нашей семьей всего несколько дней, имевших, однако, огромное значение. Он был одним из самых храбрых людей среди всех, кого я встречала, и, без сомнения, благороднейшим. Находясь в нашей деревне, Ваш муж продемонстрировал небывалое мужество и бесконечную доброту, и я давно уже искала возможность отблагодарить его за это.

Следующей весной я решила организовать небольшую церемонию признательности и примирения в память о том, что здесь произошло. Поскольку Ваш муж не сможет на ней присутствовать, не хотели бы Вы приехать в Германию вместо него? Речь идет о темном периоде в нашей истории, и позднее я Вам все подробно объясню. Вы можете остановиться у меня. Я живу на ферме рядом с деревней, и мы будем рады принять Вас.

С нетерпением жду Вашего ответа.

Всегда ваша, Магда

Имоджен сняла очки и посмотрела на застывший сад за окном. На лужайке все еще лежал иней, а на краю кормушки для птиц сидела малиновка, сжимавшая проволочный каркас крошечными коготками. Имоджен встала и подошла к французскому окну, чтобы получше рассмотреть ее, но пугливая пташка тут же улетела.

«Магда», – пробормотала Имоджен себе под нос. Она увидела в стекле свое отражение: все еще высокая, с прекрасной, несмотря на артрит, осанкой; в неестественно темных для женщины ее возраста волосах виднелись широкие седые пряди. Магда… Это имя казалось знакомым, но вместе с тем звучало как отголосок далекого прошлого.

Имоджен подняла крышку стоявшего около окна сундука из сосны. Его привезли сюда из дома ее отца после его кончины, больше тридцати лет назад, и с тех пор практически не пользовались. В то время ее занимали совсем другие дела: ей было чуть больше шестидесяти, она по-прежнему работала архитектором, помогала своим взрослым, но еще достаточно молодым детям, и у нее не было ни времени, ни желания поинтересоваться его содержимым. Имоджен знала, что в сундуке хранились памятные для семьи вещи вроде альбомов с фотографиями, но сейчас ей пришла в голову мысль, что, возможно, она отыщет здесь информацию о том, кто такая Магда.

Имоджен открыла небольшую обитую красной кожей шкатулку и нашла там медали отца за Первую мировую и маленькую картонную коробку с медалью короля Георга, доставленную по почте ее бабушке вместе с письмом, в котором сообщалось, что ее другой сын – Берти, брат отца Имоджен, – погиб. В письмо была завернута пожелтевшая фотография. На ней – молодой человек в военной форме с высоким лбом и яркими светлыми глазами смотрел в камеру. «Какая утрата», – тихо проговорила Имоджен. Она тяжело опустилась на подставку для ног и взяла старую трубку своего отца. Поднесла ее к носу и вдохнула знакомый запах, который каким-то невероятным образом сохранился за эти годы.

Имоджен продолжила изучать содержимое сундука и нашла альбомы с многочисленными маленькими черно-белыми фотографиями, на которых были запечатлены давно умершие члены семьи. Среди них она обнаружила фотографию семи маленьких девочек в белых фартуках поверх темных платьев. Они стояли в ряд вдоль деревянного забора на каменистом пляже. Под фотографией аккуратным почерком ее матери была сделана подпись с перечислением имен девочек: «Мими, Белла, Амелия, Роуз и друзья. Август 1902». Нашла она и фотографии своей матери в молодости: хорошенькой и жизнерадостной, с тонкой талией, затянутой в корсет, и волосами, убранными наверх. Фотографию со свадьбы родителей: ее мать в свадебном платье по моде двадцатых годов и отец – высокий, подтянутый, в шляпе-цилиндре. Ее собственную свадебную фотографию: Имоджен в длинном платье из кремового атласа и фате, ниспадающей волнами на землю.

На дне сундука лежала старая коробка из-под обуви, приобретенной в магазине в Ньюкасле под названием «Бэйнбридж и Ко». На ее крышке была изображена женщина в платье с широкой развевающейся юбкой, а рядом – подпись: «Прекрасная женская обувь». Имоджен улыбнулась: ее мать обожала красивые туфли. Коробка оказалась заполнена письмами. Изучая даты и почтовые штемпеля на бледно-голубых, кремовых и зеленых конвертах, она узнала свой детский почерк и поняла: это были те самые письма, которые она посылала домой матери, когда еще была ребенком. Как же это трогательно, что мать хранила их, аккуратно разложив в хронологическом порядке, и так удивительно, что они пролежали здесь, никем не тронутые, все это время.

Имоджен извлекла из кремового конверта одно из писем. Оно было датировано шестым октября 1939 года – самое начало войны. Имоджен было пятнадцать, и ее вместе со школой эвакуировали из Ньюкасла в безопасный Озерный край.

«Как бы я хотела, чтобы ты была здесь, – писала она своей матери, – и помогала бы мне справляться со всеми неприятностями. Миссис Линфилд ужасно гадкая, а Хелен вовсе не так мила, как казалась на первый взгляд. Сегодня у меня опять все болит, математика никак не решается, а Хелен на следующей неделе собирается уехать навестить своих маму с папой и останется там на целую неделю»…

К удивлению Имоджен, слезы потекли из ее бледно-зеленых глаз, когда она вспомнила о той юной девушке, которая оказалась одна в сотнях миль от дома. Письмо было переполнено жалостью к самой себе – Имоджен уже забыла, что когда-то была способна на это чувство.

Перебирая выцветшие конверты, она пыталась вспомнить, какими были первые недели войны, когда все казалось таким простым и ясным…

Часть первая. Странная война. 1939–1940 годы

Как национал-социалист и немецкий солдат я вступаю в борьбу с отвагой в сердце. Вся моя жизнь – одна нескончаемая борьба за мой народ, за его возрождение, за Германию. И в этой борьбе есть лишь одно кредо – вера в народ. Одно слово всегда мне было неведомо, и слово это – капитуляция. ‹…› Если наша воля так сильна, что никакие беды неспособны ее сломить, тогда наша воля и наша германская мощь смогут все преодолеть.

Из речи Адольфа Гитлера в Рейхстаге 1 сентября 1939 года

Я обращаюсь к вам из кабинета на Даунинг-стрит, 10. Этим утром британский посол в Берлине поставил перед немецким правительством ультиматум: если до одиннадцати утра они не сообщат нам о своей готовности вывести войска из Польши, нами будет объявлена война. Сейчас я вынужден вам сообщить, что подобных действий не было предпринято, и, следовательно, наша страна вступает в войну с Германией.

Премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен, 3 сентября 1939 года

Глава первая

Ньюкасл, Англия, последние дни августа 1939 года

Имоджен Митчелл слонялась без дела по глухому переулку и водила по ограде длинной палкой, которая издавала при этом приятный глухой стук.

– Бум, бум, бум… – повторяла она себе под нос в такт стуку палки.

– Имоджен Митчелл! Прекрати немедленно!

Это кричала миссис Макмастерс, жившая в доме, расположенном напротив величественного викторианского особняка из красного кирпича, который принадлежал семье Имоджен. Миссис Макмастерс обреза́ла в своем саду увядшие бутоны на кустах гортензии. На ней была юбка до колена и красивая шелковая, как показалось Имоджен, серая блуза. На руках у миссис Макмастерс были безукоризненно чистые кожаные садовые перчатки, а когда она бросала бутоны в корзину, Имоджен заметила, что ее ноги обуты в аккуратные кожаные башмаки кремового цвета.

– Простите, миссис Макмастерс! – крикнула Имоджен напевным голосом. Она терпеть не могла миссис Макмастерс. Нет, это было не совсем верно: Имоджен не испытывала к ней ненависти, потому что ее мать Роуз всегда говорила, что «нельзя кого-либо ненавидеть». Но соседка ее ужасно раздражала. Миссис Макмастерс вечно на что-то жаловалась, хотя на самом деле уж кому-кому, но не ей было жаловаться. Она жила в милом доме, у нее были довольно приятный муж, дорогая обувь и три красивых сына. А еще горничная, повар и садовник, и последний приходил два раза в неделю, чтобы подстричь газоны и сделать «тяжелую работу». Имоджен не знала точно, что подразумевалось под этой «тяжелой работой», но, очевидно, что-то полезное.

Имоджен подбросила в руке палку и стала втыкать ее в землю перед собой. Она подражала своему отцу, когда тот вышагивал с тростью или зонтом. По правде говоря, если в руках у отца оказывались предметы, похожие на трость, он всегда держался так, словно пытался маршировать под звуки военного оркестра.

Имоджен стала напевать слова марша, которому отец научил ее еще в раннем детстве, и старалась шагать так, чтобы на словах «левой» или «правой» соответствующая нога опускалась на землю.

Хорошую работу бросил я! Левой!

Зато тебе-то как свезло! Правой!

Теперь она твоя, держись же за нее!

Левой, правой, левой, правой.

Хорошую работу бросил я! Левой…

Теперь она маршировала на удивление ритмично, а палка опускалась на землю с военной четкостью.

Имоджен открыла ворота сада и вошла, проследовав мимо аккуратных рядов однолетних кустарников и хорошо подстриженного газона. Поставив палку в угол отделанного плиткой крыльца, она вытащила из кармана своего бутылочно-зеленого жакета школьной формы ключ от входной двери. Открыла дверь и вошла в темную прихожую, вдыхая знакомый приятный запах мастики и воска, который смешивался с кисловатым запахом подгоревших овощей. А еще в доме чуть-чуть пахло собакой.

Хани – ее кернтерьер – вскочила ей навстречу.

– Привет, девочка, – сказала Имоджен, почесывая собачку за ее светлыми ушами.

Терьер прыгал у ее ног, радуясь тому, что Имоджен вернулась домой, и приглашая к игре.

– Не сейчас, Хани, – сказала Имоджен. – Я умираю с голоду.

Она свернула в маленькую столовую, которая примыкала к кухне. Имоджен слышала, как их горничная Хетти что-то фальшиво напевала около мойки. Имоджен открыла сухарницу, которую ее мать держала на шкафу для посуды, достала оттуда домашнее печенье и снова вернулась в прихожую.

– Мисс Имоджен, это вы? – крикнула Хетти с характерным ньюкаслским говором.

– Да, это я, – откликнулась Имоджен, уже поднявшись до середины лестницы.

– Не хотите ли чаю?

– Нет… нет, спасибо, – ответила Имоджен.

Она преодолела последние ступеньки, вошла в свою комнату и захлопнула дверь, которая закрылась с приятным щелчком. Собака тут же принялась царапаться в дверь и жалобно скулить, прося впустить ее. Имоджен зажала печенье зубами и открыла дверь. Не успела снова ее захлопнуть, как Хани уже запрыгнула на кровать и стала царапать шелковое стеганое одеяло с узором «индийский огурец» своими черными коготками.

– Ох, Хани… – проговорила Имоджен, ложась рядом с собакой. Она отломила маленький кусочек печенья и дала его Хани; та слизала с пальцев даже последние крошки, словно надеясь подольше насладиться этим сладким вкусом.

– Ложись. Вот так, молодец, девочка, – похвалила собаку Имоджен, откусывая рассыпчатое маслянистое печенье и глядя в окно на большой бук, который возвышался в саду за домом.

Стук входной двери отвлек ее от размышлений.

– Джинни! – Имоджен услышала голос матери в прихожей и выбежала на лестницу.

– Да, мама, я здесь.

– Вот и хорошо. Спускайся сюда, милая, я хочу кое о чем поговорить.

Имоджен нашла Роуз в гостиной, находившейся в задней части их большого дома с крыльцом посередине. Эта комната всегда казалась ей очень женской – в обстановке особенно чувствовалось влияние матери. Именно здесь дважды в неделю Роуз играла в бридж, во время которого подавали маленькие сэндвичи и разрезанный на куски домашний фруктовый кекс. По такому случаю мать каждый раз пекла кекс сама, не доверяя эту задачу Хетти. «Девчонка не имеет ни малейшего представления о том, как нужно печь, – часто говорила мать с сожалением. – Я пыталась научить ее, но она просто безнадежна… Такое ощущение, что она неспособна запомнить даже самые простые вещи. Как бы я хотела, чтобы вернулась Эдит!»

Эдит долгое время работала горничной у Митчеллов. Она прожила вместе с семьей почти двадцать лет, однако недавно ей пришлось вернуться домой, чтобы ухаживать за умирающей матерью, и ее заменила Хетти. Имоджен хотела, чтобы мать Эдит поскорее умерла или пошла на поправку и Эдит вернулась к ним. Тогда ее мама стала бы счастливее, а их жизнь – такой, как прежде. Имоджен знала, что нехорошо желать кому-то смерти, но, как говаривала ее мать, «мы все должны когда-нибудь умереть».

Роуз стояла около камина. Несмотря на маленький рост, эта женщина умела привлечь к себе внимание. До брака она была учительницей и буквально излучала спокойную уверенность. Имоджен без особого труда могла представить ее перед классом.

– Иди сюда, дорогая, – сказала мама.

Ноги Имоджен утонули в шелковистом ворсе кремового китайского ковра, когда она направилась к матери. Оставив легкий поцелуй на ее щеке, Имоджен вдохнула запах ландышей.

– Хетти приготовила для тебя чай? Я оставила кекс остывать на противне, перед тем как уйти, и попросила полить его глазурью и обязательно отрезать тебе кусочек. Я знаю, что ты всегда возвращаешься домой голодная.

– Нет, – ответила Имоджен. – Я только отведала твоего вкусного печенья.

– Понятно, – улыбнулась Роуз. – А теперь сядь, Джинни, мне нужно кое-что с тобой обсудить.

Имоджен села на диван с очаровательным сиреневым покрывалом, которое украшал узор из больших белых глициний. У Имоджен появились нехорошие предчувствия по поводу этого «разговора». Утром в школе она позволила себе хулиганскую выходку: на глазах у всех притворилась, что потеряла сознание. Два учителя тут же бросились к ней на помощь и отнесли в медпункт. Имоджен хорошо запомнила лица двух своих лучших подруг, Джой и Норы: как они с трудом сдерживали смех, пока ее «бесчувственное» тело выносили из актового зала. Неужели директриса поняла, что она притворялась? Но даже если и так, когда она успела сообщить об этом матери? Страх постепенно распространялся по всему телу Имоджен; он пополз вверх по ногам и наконец добрался до желудка, где и обосновался, словно тяжелый и неприятный комок непереваренной пищи.

– Почему у тебя такой встревоженный вид, милая? – поинтересовалась мать, садясь рядом на диван, и взяла Имоджен за руки. – Джинни, ты дрожишь? Да что с тобой такое?

Щеки Имоджен вспыхнули.

– Ничего, – пробормотала она в ответ.

– Наверное, ты опять напроказничала? – с наигранной серьезностью спросила Роуз. – Но не переживай, тебе за это ничего не будет. Сейчас… думаю, ты уже знаешь, что наши дела с мистером Гитлером обстоят не очень хорошо?

Имоджен выпрямилась и внимательно посмотрела в янтарные глаза матери.

– Да, мамочка. На этой неделе учительница рассказывала нам об этом.

– Да. Так вот… дело в том, что, похоже, может начаться война.

В ту же минуту глаза Имоджен наполнились слезами:

– И папа снова уйдет в армию?

– Нет, Имоджен, этого не случится. Он слишком старый и уже отслужил свое. Дело не в этом. Но если наши опасения подтвердятся… В школу уже поступила информация о том, что Ньюкасл может стать вероятной мишенью, со всеми его пристанями и судостроительными предприятиями.

Имоджен посмотрела на мать с непониманием:

– Мишенью?

– Да, милая… для бомб.

Имоджен крепко сжала холодную руку матери.

– Успокойся, Имоджен, я понимаю, это звучит ужасно, но не стоит так пугаться. Может, нас не будут бомбить. Тем не менее было принято решение, что дети вроде тебя, живущие в больших городах, должны быть эвакуированы.

Имоджен по-прежнему озадаченно смотрела на мать.

– Ты понимаешь?

Имоджен покачала головой.

– Твою школу переведут куда-нибудь в сельскую местность, где вы будете в безопасности. Директор сообщил мне сегодня утром, сейчас они занимаются организацией вашего отъезда. Судя по всему, вас эвакуируют в Озерный край. Джинни, ты только представь, там столько красивых озер, гор, а какой там свежий воздух! Это будет просто чудесно!

– И мне придется уехать от вас с папой и от моих друзей?

– Нет, твои друзья тоже уедут. Вас ждет настоящее приключение!

– А надолго?

– Ох… пока все не уляжется. Может быть, всего на несколько месяцев.

– Но я не хочу уезжать от вас с папой! – воскликнула Имоджен.

– Знаю, милая. Мы тоже не хотим, чтобы ты уезжала, но должны позаботиться о твоей безопасности. Сейчас это самое разумное решение.

– Но кто позаботится о вашей безопасности? – задала логичный вопрос Имоджен.

– О, с нами все будет хорошо. Мы уже пережили одну войну, и все было не так уж страшно. Но если в школу попадет бомба, занятия придется прервать, ты не сможешь сдать экзамены, и… в общем… возникнет такая неразбериха!

Имоджен почувствовала, как дрожит голос Роуз, увидела, что в ее глазах тоже стоят слезы.

– Как я все это перенесу? – спросила она, еще крепче сжимая руку матери. – Я же буду там без тебя, без папы!

– Но ты ведь уезжала одна на лето к бабушке в Абердин, – быстро ответила мать, к которой постепенно возвращалось самообладание. – Только на этот раз ты будешь не с бабушкой, а со своими друзьями. Это будет здорово, Имоджен, вот увидишь. А мы с папой станем навещать тебя. Мы сможем иногда ездить по Пеннинским горам, и я буду привозить тебе кекс… или даже два кекса.

Хани вбежала в гостиную и свернулась клубочком у ног Имоджен.

– А как же Хани? – спросила Имоджен, почесывая за ухом любимую собачку. – Я больше не увижу ее.

– Мы будем привозить ее с собой.

Слезы, которые стояли в светло-карих глазах Роуз, потекли по ее напудренным щекам. Имоджен понимала, что должна сохранять мужество ради матери, поэтому посадила собаку себе на колени и просто ответила:

– Конечно, привезете. Ты права, это наверняка будет здорово.

Она наклонилась и поцеловала мать в мягкую щеку, и на ее губах остался соленый вкус слез Роуз.

Глава вторая

Ферма Ферзехоф на окраине небольшой деревни в нескольких километрах от немецкого города Аугсбурга, сентябрь 1939 года

Со школьным рюкзаком за плечами Магда Майер быстро шла по тропинке, ведущей к ферме, где она жила. Со всех сторон, покуда хватало глаз, простирались фермерские поля. А сам фермерский двор с трех сторон окружали различные здания, среди которых был старый жилой дом из дерева и кирпича, со стенами, покрашенными в золотисто-коричневый цвет. К дому с двух сторон прилегали постройки из соснового бруса с черепичными крышами. В одной из них стояла сельскохозяйственная техника и хранились корма для животных и тюки с сеном. В другой находились коровник и доильный зал. Пока Магда бежала к дому через двор, мимо нее на дойку шли коровы, вымя которых было полно молока. Они стучали копытами по булыжникам и терлись друг о друга своими мягкими носами.

– Как хорошо, что ты вернулась! – попытался перекричать издаваемый стадом шум Петер, отец Магды. – Помоги мне подоить коров.

– Папа, я не могу! – оборачиваясь, крикнула она. – Я должна сделать домашнее задание.

– Сделаешь потом, – твердо сказал отец. – Сейчас нужно подоить коров. Сними пальто и надень старые сапоги.

Вечером после дойки коровы вернулись в поля, а Магда грела свои ноги в чулках у старой печки. Ее тетради и учебники лежали рядом на столе из сосны – она к ним еще даже не притронулась. Взглянув на мать, Кете, Магда заметила на кухонном буфете конверт, адресованный ей и подписанный знакомым аккуратным почерком.

– Это же письмо от Карла! – радостно крикнула она матери, которая свежевала кролика в раковине. – Что же ты мне сразу не сказала?

– Ты должна делать домашнее задание, – строго ответила мать и сильным ударом разделочного ножа отрубила кролику голову. Магда вздрогнула. Пока мать сдирала кроличью кожу с гладкого розового мяса, ее руки покрылись кусочками меха и каплями крови. Отрубленная голова кролика лежала на кухонном столе, и его бледно-серые глаза бессмысленно уставились на Магду.

– Не могу читать письмо, пока это глядит на меня, – сказала она, схватив конверт и прижав его к груди.

– Посмотрим, станешь ли ты привередничать, когда я приготовлю из этого кролика вкусное рагу, – рассмеялась Кете.

Поднявшись по лестнице, Магда подошла к комнате Карла. Она была на девять лет младше и всегда восхищалась старшим братом, почти боготворила его. Магда, как обычно, остановилась в дверях и посмотрела на аккуратно убранную комнату. Кровать, на которой не спали уже два года, по-прежнему была застелена лоскутным одеялом – мать сшила его, когда брат был еще ребенком. Университетские дипломы и сертификаты, которые мама вставила в рамки, по-прежнему висели на своем почетном месте над его столом. Отец надеялся передать ферму единственному сыну, однако Карл не питал никакого интереса к сельскому хозяйству, предпочитая уединяться в своей комнате с книгами. Поначалу это сильно разочаровывало Петера, но, после того как учителя Карла объяснили им с женой, какой у них умный и одаренный сын, на смену отчаянию пришла гордость. Магда до сих пор помнила праздничный обед, который устроили родители, когда в 1934 году Карл поступил в Гейдельбергский университет.

– За моего сына! Пусть он успешно окончит университет! – воскликнул Петер, поднимая бокал со шнапсом. – В нашей семье еще никто не учился в университете.

– Зато теперь все изменилось, – мягко сказал Карл. – Надеюсь, ты простишь меня за то, что я не хочу заниматься фермой?

Его голос звучал неуверенно. Магда видела, что брат волнуется и не хочет огорчить отца.

– Что ж, я давно понял, что земледелие – не твоя страсть, мой мальчик, – с философским видом заявил Петер. – Если честно, я даже рад, что ты уезжаешь учиться.

– Почему это? – поинтересовался Карл.

– Будешь держаться подальше от этих деревенских хулиганов из гитлерюгенда. – Последние слова отец произнес с особым отвращением.

– Ну что ты, Петер, – раздраженно перебила его Кете. – У нас в деревне нормальные ребята.

– Нет, Кете, это не так, – возразил тот. – Сперва у нас были скауты, но постепенно их вытеснил гитлерюгенд. Я поначалу надеялся, что все будет хорошо: ребята все так же ходили на экскурсии и в походы, и Карлу, кажется, это нравилось, – Петер посмотрел на сына, и тот кивнул, – но потом все изменилось…

– Только не надо при Магде, – прошептала Кете и кивнула в сторону дочери, которая не сводила с них глаз, надеясь, что никто не заметит, как внимательно она слушает этот разговор.

– Она еще совсем маленькая, – отмахнулся Петер, – наши разговоры ее не интересуют. Так вот, – с оживлением в голосе вернулся он к своей теме, – теперь гитлерюгенд превращается в военную организацию. Карл рассказывал мне о том, как их заставляют придерживаться определенных идеалов. Это неправильно.

– Он прав, матушка, – сказал Карл. – Национал-социалисты хотят воспитать поколение молодых людей, прошедших идеологическую обработку. Они обрушивают на юные умы пропаганду о расовой чистоте, о непременном превосходстве нашей расы над всеми другими, особенно над евреями.

– Они целыми днями бродят по окрестным деревням, – перебил его Петер, – заявляя, что герр Гитлер решил многие проблемы Германии. И помяни мои слова: никакие проблемы государства, экономические или любые другие, эти молодые люди, марширующие по улицам и запугивающие окружающих, решить не смогут.

Карл улыбнулся:

– Ты очень мудрый, папа. Очень.

Три года спустя, в 1937 году, когда Карл получил диплом, его пригласили в Оксфордский университет в Англии.

– Пожалуйста, не уезжай! – умоляла его Магда, когда он рассказал родным об этой новости. – Почему бы тебе не продолжить образование в Мюнхене… или не остаться в Гейдельберге? – с жаром в голосе предлагала она. – Тогда ты смог бы приезжать домой на выходные.

– Потому что я не могу больше оставаться в Германии, – ответил Карл.

Родители посмотрели на него с недоумением.

– В здешних университетах… – продолжал Карл, – больше нет места свободе преподавания. Каждый преподаватель, каждый лектор должен следовать линии партии. Неужели вы этого не понимаете?

Родители по-прежнему смотрели на него с озадаченным видом.

– Я надеюсь, что в университетах Великобритании дела обстоят иначе. Мне очень повезло, что я получил стипендию, неужели вы этого не понимаете? Я стремился к этому еще с тех пор, как был подростком. И совсем скоро окажусь в этом славном «городе дремлющих шпилей».

Карл обвел взволнованным взглядом свою маленькую семью, члены которой сидели на кухне около очага, в надежде найти у них понимание.

– Я буду так скучать по тебе, – огорченно проговорила Магда.

– Знаю, маленькая обезьянка, – тихо сказал Карл, протягивая к ней руки. – Но мы можем писать друг другу.

Немного смягчившись, Магда подбежала и обняла брата. Он стал теребить пальцами ее светлые косички.

– Ой, – возмутилась девочка, отталкивая его. – Мне больно!

* * *

Теперь Магде было тринадцать. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Карл написал ей в последний раз, и она с нетерпением ждала новостей от него. Возможно, она надеялась, что он сообщит о своем скором приезде домой.

Моя дорогая Магда!

Как поживаешь, маленькая обезьянка? Надеюсь, ты хорошо учишься в школе. Я скучаю по тебе, но хорошо провожу время здесь, в Англии. Я стал петь в хоре колледжа, говорят, у меня отличный тенор. Ты можешь себе это представить?

Магда очень даже могла. У Карла всегда был красивый голос. Мальчиком он часто солировал в лютеранской церкви. Она продолжила читать.

А теперь мне нужно тебе кое-что объяснить. Это сложно, и я знаю, что тебе не говорили правды, но ты должна кое-что понять. Многие годы тебе внушали ложь. Мне повезло: я окончил школу в то время, когда эта ложь только начала распространяться. В школе тебя учат, что «наш» народ – арийская раса – стоит выше всех остальных; тебя учат, что евреи – наши враги, а все, кто не согласен с принципами национал-социалистов, опасны и не могут считаться настоящими патриотами. Некоторым немцам не нравятся Гитлер и его партия, но они боятся высказывать свою точку зрения. В последнем письме ты упоминала, что должна надевать в школу форму Союза немецких девушек; что каждое утро ты обязана отдавать салют фюреру и петь националистические песни, которые, как ты писала, тебе очень не нравятся. И ты совершенно в этом права. Эта фанатичная приверженность Гитлеру – неправильная, а промывка мозгов молодежи – настоящий позор. Находясь за пределами своей страны, я стал гораздо отчетливее понимать, что происходит у нас на родине. Герр Гитлер – разжигатель войн, его оккупация Рейнской области – это только начало. Он стремится к полному подчинению Европы. Магда, скоро начнется война, в которой поначалу Гитлер обвинит Францию и Англию. Не верь этому. Гитлер и его национал-социалистическое правительство – зло. Ты ведь знаешь, что они сделали с нашими друзьями-евреями? Ты знаешь, что произошло в ноябре прошлого года во время «Хрустальной ночи»? Они подстрекали людей громить еврейские магазины и сжигать синагоги. В ту ночь многие евреи были хладнокровно убиты, тысячи их отправили в концентрационные лагеря. С того времени ни в чем не повинных людей стали собирать и высылать из их родных городов и деревень. Их вынуждали менять место жительства или, хуже того, отправляли в заточение. В Мюнхене им приходится жить в «еврейском лагере». Ты можешь себе это представить? Некоторым удалось заплатить огромный выкуп и уехать из страны в Америку или Британию. Но намного больше людей остаются запертыми в ловушке в Германии, так как не могут откупиться или убежать. Магда, их лишили гражданских прав… отняли средства к существованию, уничтожили их жизни. Их кровь на наших руках. Это большое зло, Магда, и его необходимо остановить. Гитлер намерен захватить близлежащие страны к востоку от нас. Он говорит вам, что все эти люди мечтают стать частью Германии. Возможно, кто-то из жителей этих стран действительно разделяет его точку зрения, но нельзя вторгаться в другую страну и захватывать ее. Полагаю, что, оставаясь в нашей деревенской глуши, ты пребываешь в счастливом неведении насчет всего этого. Но, поверь мне, Магда, именно так и обстоят дела.

Я принял решение остаться здесь, в Оксфорде, и делать все, что в моих силах, чтобы помогать Сопротивлению в Германии. Если бы я вернулся, меня бы призвали на военную службу, но я не смог бы сражаться за то, с чем не согласен.

Я напишу письмо родителям и все им объясню, но хочу, чтобы ты услышала это от меня. Никому не говори о мотивах, которыми я руководствуюсь. Я не хочу, чтобы ты оказалась втянутой во все это. Люди будут рассказывать тебе ужасные вещи обо мне – не придавай этому значения. Откажись от меня, если тебя заставят. Ты девочка, тебя не отправят на войну, как и папу, который, слава богу, уже слишком для этого стар. Я молюсь, чтобы вас оставили в покое. Если я найду способ вывезти вас из Германии, можешь не сомневаться, я сделаю это.

Заботься о маме и папе. Я люблю тебя, моя маленькая сестренка, и скоро мы снова будем все вместе, как только это безумие закончится.

Твой любящий брат Карл

P. S. Пожалуйста, уничтожь это письмо. Если письмо найдут, то его смогут использовать как улику против тебя и нашей семьи.

Магда легла на кровать, растерянная и расстроенная письмом брата. Она обожала Карла, идеализировала его, но все же то, что он говорил, не могло быть правдой. Она вспомнила о разговорах, которые Карл вел с отцом незадолго до отъезда. Как молодым людям промывают мозги. Ей это было понятно. Но то, что подобные идеи могут привести к реальной жестокости, к высылке людей из их деревни, – ей это казалось чем-то невообразимым.

Она свернула письмо и положила его обратно в конверт. «Уничтожь его», – написал Карл. Почему он попросил ее об этом? Она перечитала последнюю строчку: «Его могут использовать как улику». Что это могло значить? Кто сможет использовать его? Откуда кто-то узнает, что письмо у нее? Все это казалось бессмысленным. Кроме того, даже если она соберется его уничтожить, как она это сделает? Она может сжечь его в печи на кухне, когда мамы не будет рядом. Но мама всегда все замечает. Или она порвет его на маленькие клочки. Но одна мысль о том, чтобы уничтожить письмо от любимого брата, казалась невыносимой.

Магда уже два года не видела Карла и хранила все его письма, аккуратно перевязывала их лентой и складывала в комод. Может, просто положить его среди остальных писем? Она еще раз прочитала инструкцию от брата. Если она не готова уничтожить письмо, значит, нужно его спрятать. Магда заглянула под кровать – здесь мама точно найдет его, когда будет менять постельное белье. Гардероб она тоже исключила сразу, так как мать всегда приводила в порядок и раскладывала ее одежду.

Магда в отчаянии стала искать подходящее безопасное место, пока ее взгляд не упал на деревянный книжный шкаф и на Библию, которую ей подарили после миропомазания. Взяв ее в руки, Магда провела пальцами по гладкой кожаной обложке и золотому обрезу. Открыв книгу, она заметила на внутренней стороне задней обложки маленький бумажный конверт, куда должна была складывать листки со своими любимыми молитвами. В нем было пусто, и она положила туда письмо, разгладив конверт так, чтобы не было видно даже малейших очертаний бумаги внутри. Затем поставила Библию на нижнюю полку рядом со сборником сказок. Теперь письмо было спрятано, причем, как говорится, на самом видном месте.

Справившись с этой задачей, Магда почувствовала, что должна пойти прогуляться и подумать – постараться осмыслить все, что написал ей брат. Она была смущена и растеряна. Проходя мимо комнаты Карла, она снова заглянула внутрь, увидела яркое разноцветное покрывало, дипломы на стенах, фотографию, на которой брат с гордостью держал в руках свой первый аттестат о высшем образовании и его темные глаза светились надеждой, а затем закрыла дверь. Мальчик, живший в этой комнате, не был тем молодым мужчиной, который написал то письмо, полное непостижимой лжи. Пока Магда спускалась по скрипучей лестнице, она пыталась убедить себя, что это была ложь и никак иначе.

На кухне мать жарила порезанного на куски кролика, и в воздухе приятно пахло предстоящим обедом. На кухонном столе лежали материалы для школьного доклада на тему «Важность праведной жизни», к которым она пока даже не притронулась. Когда Магда вышла во двор, она услышала голос матери:

– Магда! Куда ты идешь?

Отец отмывал молочную ферму после вечерней дойки. Она прошла мимо него и направилась по тропинке к дороге, которая вела в деревню. Навстречу медленно ехала запряженная одной лошадью повозка, в которой сидели мужчина и юная девушка. Когда они подъехали поближе, Магда узнала Эрику и ее отца Герхарда, живших на соседней ферме. Магда и Эрика состояли в группе «Юные девы», являвшейся частью Союза немецких девушек. Это был женский аналог гитлерюгенда, где девушек учили, как важно стать хорошими матерями и домохозяйками. Магде это не очень нравилось, но еще ужаснее были уроки «расовой чистоты», которую национал-социалисты считали такой важной. На этих уроках их учили, что представители «нордической расы» с ростом выше среднего, прямыми длинными носами и «долихоцефалической» формой головы считаются наиболее расово чистыми. Эрика, которая недавно стала лидером их группы, очень обрадовалась, когда на последней встрече ей замерили голову и объявили ее истинной представительницей «арийской расы». Все в группе, включая Магду, радостно приветствовали это известие. С тех пор Эрика стала вести себя слишком высокомерно и заносчиво.

Сейчас, сидя в повозке, она радостно помахала Магде рукой, и та с неохотой помахала в ответ. Ей не нравилась Эрика, но и смысла враждовать с ней Магда не видела. Облегченно вздохнув после того, как Эрика и ее отец не остановились, чтобы пообщаться, Магда пошла по тропинке дальше, пересекла дорогу и побежала к лесу, находившемуся в стороне от дороги. Осеннее солнце проникало сквозь кроны высоких сосен, которые отбрасывали длинные тени, а Магда бежала по склону холма к реке, протекавшей внизу в долине. Спустившись со склона, она вдохнула пряный аромат соснового леса, но все ее мысли были заняты словами брата: «Гитлер – зло». Зло… Что он имел в виду? Как лидер страны может быть злым человеком? Учитель в школе внушал им, что Гитлер всех вдохновляет, что он спас их страну, снова дал им работу, вернул чувство гордости. Что же касалось вторжения в соседние страны, то разве он не забирал лишь то, что принадлежало им по праву?

У подножия холма, там, где рельеф становился ровным, раскинулась рощица из лиственных деревьев: дубов и ясеней. Осень уже окрасила их в золотые цвета, а опавшие листья шуршали под ногами. В центре рощи находилась небольшая поляна, где они с Карлом в детстве устраивали лагерь. Карл всегда был заводилой в их играх: он с энтузиазмом устанавливал палатку и разводил костер, на котором они могли приготовить себе ужин. Магда помогала брату варить похлебку или печь картошку на углях, а он всегда руководил и поддерживал ее. После ужина они обычно лежали, смотрели на звезды, и Карл рассказывал ей разные истории. Позже, когда приходило время ложиться спать, он укладывал ее в их маленькую палатку, и они лежали рядом, слушая шорохи, которые издавали лесные животные снаружи. Пока Карл был рядом, Магда чувствовала, что с ней не случится ничего плохого.

Иногда брат предлагал ей позвать с собой кого-нибудь из друзей, и чаще всего она приглашала Лотту Кальман, дочь врача. У Лотты были каштановые волосы и ярко-голубые глаза цвета незабудок. Девочки отмечали день рождения в один день, и у них было много общих интересов, в том числе и любовь к походам.

Магда вспомнила об их с Лоттой путешествии, когда им обеим было по девять лет. Это случилось незадолго до того, как Карл уехал в Гейдельбергский университет. Он принес из дома гитару, и, приготовив ужин, они сидели под звездами и пели песни – но не националистические, которые навязывали им в гитлерюгенде, а норвежские и русские народные. Девочки хорошо провели время в те выходные. Несколько месяцев спустя, когда Магде исполнилось десять, ей сообщили, что теперь она достаточно большая, чтобы вступить в организацию «Юные девы». Предвкушая следующий поход в лес, она поспешила к Лотте и обнаружила ее плачущую в углу игровой площадки.

– Лотта, что случилось? – воскликнула Магда, обнимая подругу.

– А меня не примут, – всхлипывая, сказала та.

– О чем ты? Куда не примут?

– В «Юные девы»…

– Почему? – простодушно спросила Магда.

– Потому что я… я еврейка.

В первый вечер, когда произошла встреча их группы, Магда спросила их молодого лидера, фрейлейн Мюллер, почему ее подругу Лотту, у которой глаза были такими же голубыми, как у Гитлера, не приняли в их ряды. Магда до сих пор помнила, какое у фрейлейн было выражение лица, когда она услышала ее вопрос: это было одновременно и потрясение, и даже отвращение. «Потому что евреи находятся в самом низу расовой шкалы не арийцев», – в гневе ответила фрейлейн Мюллер. Тем же вечером она поговорила с Кете, когда та пришла забирать Магду. Ожидая возвращения домой и мучаясь чувством вины, Магда наблюдала за тем, как их молодой лидер с перекошенным от гнева лицом отчитывала ее мать. Та же, напротив, выглядела расстроенной и даже немного испуганной. После этого случая Кете больше не приглашала Лотту к ним домой и часто придумывала разные предлоги, чтобы не пускать Магду в дом Лотты.

А потом однажды Кальманы просто исчезли. Ходили слухи, что они переехали в Мюнхен, и Магда думала, что они уехали потому, что, возможно, там жили их родственники. Однако она помнила, как женщины перешептывались в деревенском магазине о том, что местный доктор не должен быть евреем. «Это такой позор», – сказала одна женщина. Магде эти слова показались странными, ведь доктор Кальман всегда был добр к ней и как-то всю ночь провел у ее постели, когда она болела корью.

«Их собирают», – писал Карл в своем письме. Что он имел в виду? Неужели Лотту и доктора Кальмана тоже собрали и погнали куда-то, как скот? Неужели именно это и произошло с ними? Магде не хотелось думать о том, что Кальманы страдают. Может, они просто уехали за границу? Она надеялась, что так и было. Бедная Лотта…

Прошлой ночью шел сильный дождь, и теперь река была полноводная, бурлящая и журчащая в своем каменистом русле, так что каждый камень был покрыт пеной. Магда сидела на берегу реки, вспоминая дни, когда они с Карлом приходили сюда и бросали в речку камни, наблюдая за тем, как по воде расходятся круги. Еще они тут рыбачили и приносили матери речную форель, которую та жарила в масле на ужин. Хотя Карл был гораздо старше ее, Магда считала его своим лучшим другом, единственным человеком, кроме отца и матери, которым она восхищалась и которому полностью доверяла. Но после его переезда в Англию с ним, похоже, что-то случилось. Возможно, его заточили в тюрьму и заставили написать ей столь ужасные вещи? Может, именно поэтому он написал ей всю эту ложь? Учитель в школе объяснял, что благодаря Гитлеру Германия стала самой экономически развитой страной в Европе. Он говорил, что другие страны завидуют такому успеху. Может быть, англичане так сильно им завидовали, что бросили ее брата в тюрьму и заставили писать все это против его воли? При мысли о том, что Карл сейчас сидит в темной и сырой тюремной камере, у нее на глаза навернулись слезы, и она быстро побежала вверх по холму, через сосновый лес, обратно на ферму.

На кухне Кете сервировала ужин.

– А, Магда… хорошо, что ты вернулась. Куда ты так быстро убежала?

– Решила прогуляться, – сказала Магда, моя руки в кухонной раковине.

Мать убрала со стола ее учебник, тетрадь, ручку и положила их на буфет.

– Ты даже не начала делать уроки, – вздохнула Кете, накладывая Магде в тарелку кроличье рагу и картофельные кнедлики.

– Сделаю позже.

– Как там Карл? Я могу прочитать его письмо?

– Нет! – резко ответила Магда, вспомнив наказ Карла никому ничего не рассказывать.

– Почему это? – поинтересовалась мать.

– Он сказал, что сам вам напишет. А это письмо только для меня.

– Понятно, – сказала Кете. Глаза выдали, что она расстроилась. – Но ты хотя бы расскажи нам, какие у него новости, – с надеждой в голосе предложила она.

Магда ковыряла вилкой кролика, не в силах съесть ни кусочка. При воспоминании о кроличьей голове, из которой на кухонный стол вытекала кровь, ее замутило. «Их кровь на наших руках…» Она вскочила, опрокинув стул, и выбежала из-за стола во двор, где ее стошнило.

Позже, когда Магда лежала на кровати, а мать своей холодной рукой гладила ее лоб, она снова вспомнила письмо Карла.

– Мама, – сказала она, – а почему Лотта и доктор Кальман уехали из деревни?

– Какой странный вопрос, – удивилась Кете. – Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?

– Просто интересно. Они так внезапно уехали. Мне нравилась Лотта.

– Да… но, видишь ли… они решили жить среди своего народа. Так будет лучше.

– Значит, они сейчас со своими родными и друзьями? – с надеждой в голосе спросила Магда.

– Да… А теперь перестань переживать из-за всяких глупостей и скажи мне: тебя так расстроило что-то в письме Карла?

Глаза Магды наполнились слезами, но она быстро заморгала, чтобы смахнуть их, и отвернулась к стене. Мать погладила ее по волосам.

– Ладно, может, завтра ты мне все расскажешь. А теперь постарайся уснуть.

Кете погасила масляную лампу и закрыла с щелчком сосновую дверь.

Глава третья

Кесуик, Озёрный край, сентябрь 1939 года

Путешествие на поезде из Ньюкасла в маленький городок Кесуик, находившийся неподалеку от озера, должно было занять почти весь день. Имоджен стояла под сводчатым потолком вокзала в Ньюкасле и прощалась со своими родителями. Рядом с ней была ее лучшая подруга Джой Карр. Девочки познакомились в свой первый день пребывания в ньюкаслской средней школе для девочек, когда им обеим было по одиннадцать лет. Первые же слова Джой, обращенные к Имоджен, навсегда определили их дальнейшие отношения:

– Ты любишь проказничать?

– Да, – неуверенно ответила Имоджен. – По крайней мере, мне так кажется.

– Отлично, – с обескураживающей прямотой сказала Джой. – Мы с тобой будем лучшими подружками.

Теперь, когда они стояли на продуваемой всеми ветрами платформе, Джой, дрожа от нетерпения, радостно прощалась со своими родителями. Имоджен же, напротив, была так подавлена своими переживаниями, что у нее сводило желудок.

– Ты ведь будешь писать нам? – настойчиво спрашивала ее мать Роуз, защищая свою стильную рыжевато-коричневую фетровую шляпку от ворвавшегося на станцию ветра.

– Конечно, мамочка.

Имоджен видела, что мама старается сохранять мужество, и решила следовать ее примеру. Но она чувствовала, как слезы выступают на глазах, а горло сводит от боли после того, как она проглотила стоявший там комок вместе со своей грустью.

– И не шали там особо, – добавил отец.

– Ну что ты, папочка…

– На это лучше не надеяться, – сказала мать. Она улыбалась, но в ее глазах стояли слезы. – Иди сюда, дорогая.

Она так крепко прижала к себе Имоджен, что той стало трудно дышать.

– Я люблю тебя, – прошептала Имоджен в шею матери.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Роуз.

Вокруг них другие дети прощались со своими родителями. Среди плача и последних наставлений раздался свисток дежурного по станции. Паровоз выпустил клубы дыма из трубы.

– Скорее, – сказала Роуз. – Садись в поезд… Ты же не хочешь, чтобы он уехал без тебя?

В купе отец Имоджен положил ее с Джой багаж на верхнюю полку.

– Не разговаривайте с незнакомцами, – напутствовал он девочек и поцеловал их обеих на прощание в макушки.

Потом он ушел, захлопнув за собой дверь. На платформе Роуз размахивала руками и пыталась что-то сказать, но Имоджен не слышала ее. Наконец она опустила окно и в этот самый момент услышала крик матери: «Открой окно!». Девочки мужественно махали своим родителям, пока поезд отходил от темного, переполненного людьми перрона, выезжая на солнечный свет и пересекая сверкающую реку Тайн.

Поезд был специально подготовлен для того, чтобы перевезти детей из разных школ, причем некоторые из них были совсем маленькими, четырех-пяти лет. Имоджен и Джой ехали в одном купе еще с тремя ребятишками, которые, судя по их поразительному сходству друг с другом, были из одной семьи. Маленькая троица состояла из двух мальчиков, одетых в одинаковые шапочки и длинные носки, которые собрались гармошкой вокруг их лодыжек, и девочки со светлыми кудряшками, выбивавшимися из-под синего берета. Все трое детей сидели, прижавшись друг к дружке. К их шерстяным пальто были приколоты бирки, а вещи – сложены в хлопковые мешки кремового цвета. Выглядели малыши ужасно одинокими и потерянными: лица были все в слезах, из носов текло.

Имоджен достала из кармана носовой платок и протянула старшему мальчику, который безучастно уставился на него. Тогда она платком вытерла лицо каждому из них.

– Вот так, – сказала Имоджен с ободряющей улыбкой. – Мы с Джой присмотрим за вами… ведь правда?

Она толкнула локтем подругу, которая уже открыла свою маленькую корзину для пикников и изучала ее содержимое.

– Конечно, – весело ответила Джой, в глубине души сожалея о том, что Имоджен предложила ребятам свои услуги. Она хотела насладиться этим приключением, а не играть роль няньки для кучи маленьких детишек.

Как только они выехали за город, паровоз с довольным пыхтением продолжил свой путь, а малыши уснули. Имоджен и Джой на время были освобождены от необходимости присматривать за ними и могли заняться своими делами. Они делились друг с другом приготовленными для них завтраками и строили планы о том, как будут проводить время вдали от дома.

– Все будет замечательно, – сказала Джой, уплетая сэндвич с паштетом. – Мамы не будет рядом, и никто не заставит меня ложиться рано спать. В школе с нас особо спрашивать не будут, возможно, даже на дом не станут ничего задавать. Это все равно что каникулы! Ого, а ты везучая: тебе дали с собой кекс!

Имоджен разломила кусок кекса и протянула половинку Джой.

– Спасибо, – поблагодарила ее Джой, жуя кекс. – У твоей мамы обалденно вкусная выпечка.

Самый маленький из детей – мальчик с блестящими темно-карими глазами – проснулся и с тоской уставился на кусок кекса в руке Имоджен. Она снова разломила его и угостила малыша.

– Тебе дали с собой ланч? – спросила она его.

Мальчик грустно покачал головой. Имоджен толкнула локтем Джой.

– Дай ему один из твоих сэндвичей, – велела она.

– С чего это? – возмутилась Джой.

– Не будь врединой, – сказала Имоджен; расстелила салфетку, которую дала ей с собой мать, и положила перед каждым из детишек сэндвич и маленький кусок кекса.

Пока малыши ели, паровоз, гремя колесами, проехал мимо бурых Пеннинских гор, а затем остановился на вокзале в городе Карлайле. Там они все пересели на местный поезд, который назывался «Веселый Карлайл». Теперь дети отправились на юг.

Поезд долго ехал через вересковые пустоши, затем стал спускаться с холма, миновал маленькую станцию в Траутбеке и проследовал мимо гранитных каменоломен, выпуская в воздух клубы пара. Когда по обе стороны от железной дороги возникли холмы Озёрного края, поезд пересек бурную реку и под конец дня прибыл на вокзал Кесуика.

Выходя из поезда, Имоджен пришла в восхищение, увидев викторианские здания вокзала и серые горы вдалеке, чьи вершины уже были покрыты сверкающим снегом. Они с Джой помогли малышам выбраться из поезда и вместе с сотнями остальных детей направились к билетной кассе, где за столиком стояла высокая женщина в темно-синем костюме и серой фетровой шляпе.

– Эвакуируемые, пожалуйста, встаньте в очередь.

Маленький мальчик с блестящими карими глазами в недоумении посмотрел на Имоджен.

– Это и тебя касается, – сказала она мягко. – Становись в очередь, и когда спросят твое имя, ты должен его назвать.

После того как всех детей отметили в каком-то списке, их посадили в автобус и повезли в город. Воздух был влажным, и когда на окрестности опустился туман, малыши, уставшие от поездки и напуганные незнакомой обстановкой вокруг, начали плакать. Имоджен посмотрела сквозь забрызганное дождевыми каплями окно автобуса на темные каменные дома Кесуика и крепко сжала руку Джой, все еще липкую от кекса.

– С нами все будет хорошо, ведь правда? – прошептала она.

Детей привезли в церковь, в которой в алфавитном порядке распределили по семьям, где они будут жить. К ужасу Джой Карр и Имоджен Митчелл, им предстояло поселиться в разных концах города.

– Поверить не могу! – возмутилась Джой. – Нас не поселят вместе!

– Знаю, – сказала Имоджен, с трудом сдерживая слезы. – Я надеялась, что мы хотя бы будем жить в одном доме и сможем помогать друг другу. А теперь мне придется жить с Хелен!

– Бедняжка! – посочувствовала ей Джой. – Она ужасная плакса и прямо вся такая пай-девочка.

– Точно, – согласилась Имоджен. – А ты где будешь жить?

– В семье… Их фамилия Меткалф, – мрачно ответила Джой. – Вон там миссис Меткалф, и она плачет. Надеюсь, что не из-за меня. Я ведь не такая плохая, правда?

– Нет, конечно, – приободрила ее Имоджен.

– Но это еще не все. Я буду жить с этой дрянной и отвратительной Миллисентой Кларк. Терпеть ее не могу!

– Ох, Джой, – вздохнула Имоджен. Она оглядела церковный зал в надежде увидеть малышей, с которыми ехала в поезде. Рыжеволосая добродушного вида женщина сидела рядом с ними на корточках. Она разговаривала со старшим из мальчиков и держала за руку девочку, которая с сонным видом сосала большой палец и прижималась к ее плечу. «По крайней мере, с ними все будет хорошо», – подумала Имоджен.

– Может, все не так уж и плохо, – сказала она Джой, пытаясь снова приободрить ее. – Я уверена, что у Миллисенты тоже есть свои достоинства, да и Хелен хоть и плакса, но не такая уж плохая девочка.

Имоджен и ее соседку Хелен представили хозяйке дома, миссис Латимер. Это была седовласая женщина с мягкой кожей персикового цвета, красивым маникюром и добрыми серыми глазами. Она ласково улыбнулась двум своим новым подопечным.

– Итак, девочки, – сказала она, – я уверена, что мы с вами отлично поладим. Вы хотите поехать со мной?

Имоджен беспомощно махнула на прощание Джой, которая с мрачным видом стояла рядом с Миллисентой и плачущей миссис Меткалф, и забралась в старенький «Остин-7» миссис Латимер.

Дом Латимеров стоял на возвышении, из него открывался вид на весь город. У этого построенного на рубеже веков, облицованного штукатуркой с каменной крошкой и выкрашенного в белый цвет дома были деревянные оконные рамы, дверь серо-голубого цвета и темно-серая шиферная крыша. Перед домом располагался ухоженный садик с аккуратно подстриженными кустами и живой изгородью. Все это напомнило Имоджен дом ее бабушки в Абердиншире.

Комната, в которой им с Хелен предстояло жить, находилась в глубине дома. Две отдельные кровати стояли по обе стороны от окна, под которым располагался маленький письменный стол со стулом.

– Это была комната моих сыновей, – сказала миссис Латимер, показывая девочкам их новое жилище. – Они оба уехали. Служат сейчас в армии. И я подумала, что будет неплохо, если кто-нибудь составит мне компанию.

Имоджен обратила внимание на темно-синие занавески и такого же цвета покрывала на кроватях и подумала, что сказанное миссис Латимер объясняло такое «мужское» убранство комнаты.

– Как только разберете свои вещи, спускайтесь вниз, – сказала миссис Латимер, – и я вам здесь все покажу.

Следующие полчаса девочки распаковывали чемоданы и наводили в комнате порядок по своему вкусу. Латимеры предусмотрительно принесли в их комнату зеркало от туалетного столика в раме из красного дерева и поставили его на письменный стол. Но, после того как миссис Латимер ушла и оставила их одних, Имоджен и Хелен решили, что будут делать за столом домашние задания и писать письма родным, а зеркало перенесли на комод около двери. Теперь оно стояло рядом с фотографией в серебряной рамке, на которой были запечатлены два сына хозяйки дома: высокие светловолосые мальчики в походных ботинках и вельветовых бриджах. Они стояли на вершине одной из местных гор и улыбались солнцу.

Имоджен братья показались довольно симпатичными, и она расстроилась из-за того, что они больше не живут дома. Из комода убрали все постороннее – сменное постельное белье и тому подобное – и подготовили его к приезду девочек, чтобы они могли положить туда свои школьные платья, ночные рубашки, белье и домашнюю одежду. Каждая привезла с собой всего по одному чемодану, поэтому комод остался полупустым. Но миссис Латимер также освободила место в небольшом шкафу, стоявшем в углу спальни. Сдвинув в сторону лучшее воскресное пальто мистера Латимера и старую шубу миссис Латимер, девочки повесили туда свои пальто, положили шляпки и ботинки. Школьные ранцы Имоджен и Хелен повесили на столбики кроватей и, довольные тем, как они обустроили комнату, пошли искать миссис Латимер.

Женщина стояла в саду позади дома в тусклом вечернем свете. Она повела Имоджен и Хелен по мощенной булыжником тропинке вдоль цветочных клумб в противоположную сторону сада.

– Позже мы нарвем немного яблок, – сказала миссис Латимер, указывая на яблони, которые росли на окраине сада рядом с тем местом, где начинались общественные земли. – В этом году будет хороший урожай.

За яблоневым садом и общественными землями виднелись холмы и горы, которые служили прекрасной декорацией ко всему городу. Зеленые у подножия, они величественно поднимались к небу, становясь постепенно сиреневыми, а затем, ближе к вершине, серыми.

– Слева – Скиддоу, – объяснила миссис Латимер, – а прямо напротив – Бленкатра.

Имоджен много лет подряд проводила летние каникулы у бабушки на севере Шотландии и привыкла к видам гор и озер, однако горы, находившиеся позади дома Латимеров, действительно были необыкновенными.

– Совсем скоро они покроются снегом, – мечтательно сказала миссис Латимер. – Это очень красивое зрелище. Нам так повезло, что мы здесь живем.

Она обернулась к Имоджен и Хелен и улыбнулась:

– Пойдемте, девочки, я приготовлю вам чай.

С приятными мыслями о еде Имоджен и Хелен побежали по тропинке обратно в дом. Миссис Латимер направилась в кухню, а Имоджен поймала Хелен за руку у двери:

– А она милая, не так ли?

– Очень милая, – согласилась Хелен.

– Я думаю, – сказала Имоджен, – что по сравнению с бедняжкой Джой нам повезло…

– Да, – поддержала ее Хелен. – Наверное, ты права.

Пару дней спустя после посещения церкви и прекрасного ланча Имоджен написала первое полноценное письмо домой.

3 сентября 1939 года

Кесуик,

Озёрный край

Дорогие мамочка и папочка!

Думаю, я уже нормально обустроилась в доме Латимеров. Я уже говорила вам, что живу здесь с Хелен, и она довольно милая, хотя, мне кажется, это очень не нравится бедняжке Джой.

Она живет у миссис Меткалф, чьи сыновья только что уехали на войну. И миссис Меткалф целыми днями плачет! Так что находиться с ней в одном доме совсем не весело. К тому же Джой живет с одной ужасной девчонкой по имени Миллисента, и мне ее так жалко.

Мистер и миссис Латимер очень милые (миссис Л. тоже напишет вам письмо). Они работали директорами школы, а теперь на пенсии. Их дом весь белый, там есть столовая, гостиная, кухня и два чудесных сада – перед домом и позади него. На втором этаже – ванная комната, туалет и три спальни: одна свободная, наша и мистера и миссис Латимер.

В интерьере дома преобладает пресвитерианский синий цвет, хотя сами Латимеры являются последователями англиканской церкви. И мы с Джой ходили сегодня в церковь Святого Иоанна вместе с нашими одноклассниками.

Вашу машину еще не конфисковали? Приезжайте ко мне, если сможете.

Берегите себя!

С большой любовью, Имоджен

P. S. Только что узнала о том, что объявили войну. Мистер и миссис Л. позвали нас с Хелен в гостиную послушать выступление мистера Чемберлена по радио. Мне показалось, что у него был расстроенный голос. Все это кажется невероятным, особенно когда стоишь на берегу озера Деруэнт-Уотер и любуешься прекрасными пейзажами.

P. P. S. Пожалуйста, пришлите мои броги и еще коричневые ботинки, один из моих плащей (любой) и, если возможно, желтое пальто и коричневую шляпу – но только не бретон (а впрочем, если шляпу не сможете выслать, то ничего страшного).

Еще раз с любовью, Имоджен

На следующее утро, когда Имоджен уже собиралась выходить из дома и поправляла перед зеркалом свою шляпку от школьной формы, на коврик у входной двери дома Латимеров упало письмо, подписанное аккуратным почерком ее матери. Имоджен с нетерпением схватила его, решив прочитать по дороге в школу.

3 сентября 1939 года

Госфорт,

Ньюкасл-апон-Тайн

Моя милая Имоджен!

Я получила вчера открытку с твоим новым адресом. Рада узнать, что ты благополучно добралась и обрела крышу над головой. С нетерпением жду от тебя новостей и надеюсь, что семья, которая тебя приняла, – добрые и славные люди.

У нас все хорошо. Мы слушали вчера выступление мистера Чемберлена по радио, а ты? Мне показалось, что он был в мрачном расположении духа, но в такой ситуации это неудивительно.

Имоджен была так поглощена чтением письма, что, переходя дорогу, даже не посмотрела по сторонам. Она вздрогнула, услышав звонок велосипеда и визг тормозов. Обернувшись, она увидела пожилого мужчину, который лежал на дороге рядом со своим велосипедом. Лицо у него было пунцовым.

– Простите, – сказала Имоджен, помогая ему подняться. – Мне так жаль.

Мужчина раздраженно оттолкнул ее и стал отряхиваться, ворча себе под нос: «Глупая девчонка!».

– Ну… вижу, что с вами все в порядке, правда ведь? – с тревогой в голосе спросила Имоджен. Затем она бежала до конца дороги и смотрела, как мужчина едет, неуверенно покачиваясь.

По пути в город Имоджен нашла скамейку и села на нее, чтобы спокойно дочитать письмо. Она быстро пробежала глазами рассказ матери об игре в бридж с соседями днем ранее. Похоже, миссис Макмастерс была недовольна тем, что двух ее обожаемых старших сыновей, Джонно и Филиппа, призвали на службу в армию. Она считала это ужасно несправедливым. Но Имоджен обратила внимание на упоминание матери о Фредди, младшем сыне миссис Макмастерс:

…только Фредди все еще дома. Он учится на архитектора в Королевском колледже в Ньюкасле и пока числится в запасе, так как ему позволили отучиться первые два года. Однако он уже вступил в университетский отряд ВВС.

Имоджен откинулась на спинку скамейки и посмотрела на голубое небо, подумав о Фредди. Ему было девятнадцать – на четыре года старше Имоджен, но, несмотря на разницу в возрасте, в последнюю пару лет они сдружились. После того как старшие братья покинули дом и стали работать и учиться, Фредди было нечем себя занять, и в конце концов однажды он пригласил Имоджен поиграть с ним в теннис в местном клубе. К своему небольшому разочарованию, Фредди выяснил, что Имоджен с легкостью его обыгрывает, правда, исключительно благодаря хитрости и целеустремленности – по крайней мере, именно так он объяснил итоговый счет их игры.

– Молодец! – похвалил он ее, когда они сидели в баре теннисного клуба. – Я впечатлен, – с этими словами он отхлебнул пиво из своего стакана. – Но только не вздумай рассказать моим братьям, что ты меня обыграла!

– Захочу – расскажу, а захочу – нет, – поддразнила его Имоджен.

Имоджен направилась к школе, размышляя о Фредди. Упомянув про него, мать словно прочитала мысли Имоджен и поняла, что ее дочери нравился этот парень, который был на несколько лет старше нее. «Да и как можно было не увлечься Фредди, с его темной челкой, вечно падающей на светло-серые глаза, его обаятельным смехом и добродушным характером?» – подумала Имоджен. Для пятнадцатилетней девушки он казался таким очаровательным и взрослым. Однако, читая в письме матери об интересной жизни Фредди в университете, Имоджен с грустью подумала, что его наверняка уже подцепила какая-нибудь более взрослая девушка. Возможно, он даже успеет жениться, пока она будет сидеть в Озёрном крае.

Имоджен уже подходила к воротам школы и читала последний абзац в письме матери, когда ее окликнула Джой.

– Привет, незнакомка. Я ждала тебя.

– Ой, привет, – сказала Имоджен.

У Джой в руках была клюшка для игры в лякросс. Ее каштановые волосы, как всегда, были заплетены в косички и торчали под лихими углами из-под шляпки. Джой заглянула через плечо Имоджен, пытаясь прочитать письмо. Ее карие глазки-пуговки блестели от любопытства.

– Что там у тебя?

– Просто письмо из дома, – ответила Имоджен, складывая письмо и убирая его в карман пиджака.

– Что-нибудь интересное? – спросила Джой, когда они шли через спортивную площадку к главному входу.

– Да нет. Просто небольшие новости о Фредди Макмастерсе.

– Я знаю Фредди? – спросила Джой, открывая дверь.

– Нет, не думаю. Он наш сосед. Вряд ли вы с ним встречались.

– Что ж, судя по выражению твоего лица, – сказала Джой, – мне кажется, пришло время рассказать о нем все.

Глава четвертая

Ферма Ферзехоф, октябрь 1939 года

Письмо Карла, спрятанное Магдой в Библии, стало для нее источником постоянной тревоги. Каждое утро, просыпаясь, Магда думала, что, возможно, именно сегодня она должна показать его матери. Умываясь над фаянсовым тазом, причесывая волосы и заплетая их в длинные светлые косички, которые свисали по обе стороны от овального лица, надевая теплые чулки, темно-синюю юбку и белую блузку – форму, которую носили «Юные девы», – она мысленно протестовала против наставлений брата уничтожить письмо и никому о нем не рассказывать. Одним тем, что она сохранила его, Магда подрывала доверие Карла. Показав письмо родителям, она совершила бы двойное предательство.

Магда знала: матери очень хотелось узнать, что было в письме. Каждое утро за завтраком она с выжидающим видом наклонялась вперед, приоткрывала рот, чтобы задать вопрос, но так ничего и не говорила. Магда понимала это и чувствовала себя виноватой из-за того, что расстраивает ее. Если бы она была честной, то позволила бы матери прочитать письмо и объяснить ей, что имел в виду Карл. Почему кровь Кальманов на их руках? Они ведь не умерли… а просто переехали? Но потом она вспоминала о наставлении брата никому ничего не рассказывать и принимала решение не показывать письмо.

Ситуация усложнялась тем, что Магда знала: мать наверняка попытается найти письмо. Эта запутанная игра в прятки была ей хорошо знакома. Всякий раз, когда Магда пыталась что-то спрятать от матери, та начинала поиски. Магда научилась предугадывать действия матери и оставляла куски ткани на прикроватной тумбочке или ящике письменного стола. Возвращаясь из школы, она проверяла их, и если они оказывались сдвинуты, значит, ее секрет пытались раскрыть. В школе с ней учился один мальчик по имени Отто. Он был примерно на год старше Магды, и она ему очень нравилась. Отто писал ей любовные письма, которые оставлял на школьной парте. Магда приносила домой эти письма и втайне ото всех читала, а затем прятала. Эти письма одновременно пугали и восхищали ее. Магде было приятно, что кто-то ее любит, но ей не нравилось, как эта любовь выражалась. Отто писал, что хочет обнять ее и «потрогать в самых потаенных местах» – одна мысль об этом вызывала у нее страх и отвращение. Логичнее всего было бы уничтожить эти записки, но Магда все равно хранила их: они помогали ей насладиться тем чувством власти, которое она имела над Отто. Поэтому она заворачивала их в листы газеты, отогнув один из уголков, и прятала в самом нижнем ящике комода под стопкой ночных рубашек. Как-то днем, вернувшись домой из школы, Магда обнаружила, что ее вещи лежат немного в другом порядке, а загнутый уголок газетного конверта разглажен. Мысль о том, что мать читала эти непристойные записки, была ужасной и постыдной. Но, вместо того чтобы ругаться с матерью, Магда решила найти более надежный тайник и стала прятать письма под шкафом для одежды – за сломанной половицей.

Однажды, темным вечером в конце октября, после школы, Магда сидела за кухонным столом и ритмично стучала ногами по стулу, наблюдая за тем, как мать варит большую кастрюлю тернового джема.

– Лотта любила этот джем, – сказала Магда.

Мать, разгоряченная готовкой, с недовольным видом откинула с лица прядь светлых волос.

– Это ведь джем из терна, не так ли? – поинтересовалась Магда.

– Что? – спросила мать.

– Джем… он из терна?

– Да, Магда. В этом году я собрала большой урожай, поэтому и готовлю джем.

– Мамочка…

– Да, Магда…

– Мамочка… пожалуйста, расскажи мне, почему Лотта и доктор Кальман уехали из деревни?

– Ох, ради бога! – сердито воскликнула мать. – Зачем тебе нужно это знать?

– Потому что она моя подруга, – просто ответила Магда.

– Была твоей подругой. – Мать взяла ложку и стала вынимать из плодов терна косточки, складывая их на большую тарелку.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Магда.

– Ты не можешь дружить с… евреями, – раздраженно ответила мать. – Прости, но так теперь обстоят дела.

– Почему? – удивилась Магда. – Это же нечестно. Расскажи мне… ты знаешь, что с ними случилось?

– Ты правда хочешь это знать? – Мать в ярости развернулась и, сложив руки на груди, тяжело опустилась на стул напротив дочери.

– Да, – ответила Магда, взволнованная тем, что сейчас услышит правду.

– Как-то раз я зашла в деревенский галантерейный магазин, – начала мать, – хотела купить там ткань тебе на новое платье и поднесла к свету кусок светло-розового хлопка… Ты ведь знаешь, как там темно, а я должна была убедиться, какой у нее в действительности цвет… и подойдет ли он тебе.

Магда кивнула.

– И в этот момент я увидела, что на площадь вышел доктор Кальман со своей женой Эстер и детьми, Лоттой и ее младшим братом Эзрой. Они несли вещи. За несколько дней до этого я встретила Эстер. Помню, она была очень тихой, как будто… огорченной чем-то. Я попыталась разговорить ее, но она не стала со мной общаться. Я хотела выйти на площадь и спросить, куда они собираются, но герр Вольфхарт, владелец магазина, взял меня за руку и сказал: «Не надо».

– Почему они решили уехать? – спросила Магда.

Голубые глаза Кете наполнились слезами.

– Некоторые жители деревни плевали в них – это были молодые ребята из гитлерюгенда. Знаешь, тот мальчик, Отто, был одним из них.

Магда покраснела, вспомнив о письмах.

– Они толкали их, – продолжала Кете. – Помню, я еще подумала: почему эти мальчишки не в школе? Если честно, то они совсем распоясались. Знаешь, они стали доносить… на жителей деревни, которые, по их мнению, недостаточно патриотично настроены.

Глаза Магды удивленно округлились:

– Правда?

– О да, – подтвердила мать. – Среди нас есть шпионы, Магда. И эти шпионы – еще дети. Они даже донесли на одного из твоих учителей. Сказали, что он недостаточно уважает фюрера, можешь себе представить? Когда я была ребенком, мы должны были уважать учителей. А теперь всем заправляют эти юнцы.

Слезы покатились по лицу Кете, она нервно теребила край своего фартука.

– Но все-таки что же случилось с доктором Кальманом? – тихо спросила Магда.

– Я видела, как знакомые мне люди, с которыми мы вместе ходим в церковь, кричали на них, оскорбляли. Они орали: «Вам здесь не место, убирайтесь! Проваливайте к таким же, как вы!» Я была потрясена. Я считала этих женщин своими подругами, но то, как они обращались с Кальманами, со своим доктором, хорошим человеком, с его женой и детьми, это было отвратительно. Когда мальчишки снова стали кричать и плеваться в них, я сказала герру Вольфхарту: «Мальчики должны вести себя более почтительно. Ведь доктор Кальман – уважаемый человек и профессионал своего дела». Моя рука сжала дверную ручку, я уже собралась выйти на площадь, высказать мальчишкам все, что я о них думаю, и урезонить остальных, но герр Вольфхарт подошел и запер передо мной дверь. «Фрау Майер, не вмешивайтесь, – прошептал он. – Боюсь, теперь вы уже ничего не сможете для них сделать. Пусть уезжают из деревни… Надеюсь, в другом месте их жизнь будет спокойнее».

Слезы по-прежнему текли по раскрасневшимся щекам Кете, и она небрежно стерла их краем передника.

– Я подвела их, – сказала она. – Возможно, я могла не допустить всего этого, но испугалась.

Мать встала и повернулась, чтобы помешать джем.

– Я благодарю Бога за то, что твой брат Карл уехал в Англию, – сказала она. – Ты помнишь мальчика по имени Клаус, который жил в соседней деревне и был очень набожным католиком? Он попытался дать отпор гитлерюгенду. Обвинял их в том, что они ведут себя не по-христиански, предлагал искупить свои грехи. Так вот, его забрали. И больше никто не видел ни его самого, ни его родителей, ни его брата…

Кете обернулась и прислонилась к плите, глядя заплаканными глазами на дочь.

– Так что, моя дорогая Магда, как бы мне ни было жаль Кальманов, вас с Карлом я люблю больше и сделаю все что угодно, лишь бы защитить вас. Я не могу помочь Эстер и доктору Кальману, не могу искоренить ненависть в нашей деревне. Но я могу присматривать за тобой и молиться о том, чтобы у Карла все было хорошо. Мне просто хочется узнать, как у него дела.

Магда подошла к матери, обняла за талию и зарылась лицом в ее грудь. Кете наклонилась и поцеловала дочь в макушку. Внезапно Магда отстранилась и побежала наверх, а вскоре вернулась с письмом.

– Мамочка… прости, – сказала она, протягивая его матери. – Вот письмо Карла.

Мать широко улыбнулась. Она быстро вытерла свое покрасневшее лицо и липкие руки о фартук, взяла у Магды письмо и поцеловала конверт. Усевшись на большой сосновый стул во главе стола, она начала читать. Закончив чтение, Кете свернула письмо и убрала его обратно в конверт.

– Подойди сюда, – сказала она, протягивая к дочери руки, – дай я обниму тебя.

Магда села к матери на колени, обняла за шею и положила голову ей на плечо.

– Я понимаю, почему ты не хотела мне его показывать, – тихо сказала Кете. – Ты боялась предать доверие брата.

Магда кивнула. Она чувствовала себя так, словно с ее плеч упал большой груз.

– То, что он говорит о своей стране, приводит в шок, – продолжала мать, – но я не удивлена. Карл часто делился своими страхами насчет того, что происходит. Прежде чем уехать в Англию, они с отцом часто засиживались до поздней ночи и обсуждали все это. Тогда я думала, что это просто разговоры, – мужчины вообще любят поговорить, Магда. Часто они больше говорят, чем делают. Но теперь Карл занимается тем, во что верит, и я должна уважать его решение. Он такой умный мальчик, и я знаю, ему было тяжело говорить такие вещи.

– Стоит ли показывать письмо папе? – спросила Магда.

– Нет, – ответила Кете. – Не думаю. Он заставит нас уничтожить его.

– Значит, ты считаешь, что мы не должны избавляться от него?

– Конечно, должны, – возразила Кете, гладя пальцами письмо. – Но мы этого не сделаем, правда? Мы с тобой не решимся на это. Ведь не исключено, что это последнее письмо, которое мы от него получили.

– Ах, мамочка, пожалуйста, не говори так! – Магда уткнулась носом в шею матери. – Мне страшно, мамочка.

– Знаю, Liebling[1], – сказала мать, гладя ее по волосам. – И мне тоже.

Глава пятая

Кесуик, октябрь 1939 года

Имоджен проснулась на рассвете. Она молча выбралась из постели и тихонько прошла по холодному, покрытому линолеумом полу в коридоре к уборной. Ее немного смущал звук, который издавал большой бак, когда кто-то в уборной дергал за цепочку, поэтому она поспешила поскорее вернуться в комнату, которую делила с Хелен. Ее соседка вздохнула и повернулась в своей постели, с головой накрывшись пуховым одеялом, украшенным узором в виде индийских огурцов.

В комнате было холодно. Окно между двумя кроватями запотело. Имоджен испытывала сильное желание вернуться в свою постель и закутаться в одеяло. Но вместо этого она протерла окно тыльной стороной ладони, проделав небольшое отверстие. Сквозь него можно было видеть солнце, поднимавшееся над горами позади дома. Вероятно, ночью шел снег, поскольку скалистые вершины гор были уже не серыми, как прошлым вечером, – теперь их слегка присыпал первый снег. И они сверкали под осенним солнцем, бледно-розовые и манящие, как в волшебной сказке.

Позже тем же утром Имоджен и Хелен помогали накрывать стол для завтрака в столовой, а миссис Латимер отдавала им распоряжения через окошко из кухни.

– Возьмите бледно-голубую скатерть, она у меня одна из самых лучших и лежит в среднем ящике кухонного шкафа. А тарелки вы найдете в буфете… справа. Возьмите те, что с маленькими яблоками и грушами. Салфетки – как обычно, в тумбочке.

После того как стол был накрыт, вареные яйца разложены по тарелкам из китайского фарфора, а тосты выложены в мозаичную фарфоровую подставку серо-зеленого цвета, Имоджен спросила миссис Латимер, не могли бы они прогуляться после завтрака в горы.

– Мы хотели бы подняться на Скиддоу, – предложила Имоджен, – ее заснеженная вершина так красиво сверкает на солнце.

– Ты хотела сказать «Скидда»? – проворчал мистер Латимер из-за свежего номера «Пенрит обзервер».

– Прошу прощения, мистер Латимер? – вежливо переспросила Имоджен, разбивая скорлупу на своем яйце.

– Название этой горы произносится как «Скидда»… с ударением на конечную «а». А если ты будешь говорить «СкиддОРЕ», – последние три буквы он проговорил особенно четко, – то местные ребятишки тебе этого никогда не простят, – с этими словами мистер Латимер посмотрел на Имоджен поверх газеты и подмигнул ей, а затем снова углубился в чтение.

– Что ж, большое вам спасибо. Теперь я, – сказала Имоджен, в свою очередь подмигивая сидевшей напротив нее Хелен. – То есть мы будем произносить это название правильно.

После завтрака Имоджен и Хелен убрали со стола и помыли посуду, пока миссис Латимер собирала для них ланч. В прихожей, когда девочки уже надевали пальто, береты и шарфы, миссис Латимер достала из столика карту Британского картографического общества.

– Я думаю, что для первого похода в горы Скиддоу – слишком смелый выбор, девочки, – сказала она. – Предлагаю начать с маленькой горы Латригг. Идите вот здесь, по Спуни-грин-лейн, – ее наманикюренный палец провел по пунктирной линии, отмечавшей маршрут, – через лес и на самую вершину горы. Оттуда открывается прекрасный вид на город, на озеро Деруэнт-Уотер и окружающие его горы.

Аккуратно свернув карту, миссис Латимер отдала ее Имоджен.

– И вам лучше надеть ботинки, – посоветовала она, глядя на туфельки девочек. – Ваша обувь совсем не подходит для таких прогулок.

– Нам не нужны ботинки! – бойко ответила Имоджен. – Что за ерунда? Это ведь всего лишь небольшая прогулка!

Хелен не была уверена, разумно ли надевать повседневную обувь, и даже пожалела, что не последовала совету хозяйки дома, но решила не спорить. Имоджен бывала довольно нетерпимой к людям слабым и хилым. Но через полчаса даже Имоджен пожалела о своем поспешном решении, когда выяснилось, что ее новые коричневые броги немного подтекают и носки стали намокать. Будучи оптимисткой по натуре, она старалась не обращать на это внимания, пока они брели по тропинке мимо зеленых полей, не сводя глаз с заснеженной вершины.

– Миссис Л. сказала, что, дабы подняться на Латригг, нужно пройти всего три с половиной мили, – бодро заявила Имоджен. – Нам ведь не составит труда пройти такой путь… как думаешь?

– Да, наверное, – с сомнением в голосе ответила Хелен, глядя на вершину холма, возвышавшегося над сосновым лесом на склонах. – Джинни, ты точно умеешь ориентироваться по карте?

– Разумеется, – с гордостью сказала Имоджен. На самом деле она не очень хорошо разбиралась в картах, с их сложными узорами маршрутов, пересекающих коричневые кольцевые линии, указывающие крутизну склонов гор, по которым им предстояло подниматься.

Но после того, как они с относительной легкостью преодолели небольшой подъем, Имоджен решила взять на себя роль лидера и выбрала тропинку, идущую по склону горы. Справа от них величественно возвышались сосны, и солнечные лучи пронзали их темные кроны практически под прямым углом. Слева время от времени попадались дубы, чьи окрашенные в яркие осенние краски листья уже начали облетать.

Когда лес закончился и они снова оказались на открытом участке склона, перед ними предстал потрясающий вид на заснеженные горные вершины. Дорога начала подниматься вверх зигзагом, и хотя до снежной шапки наверху было еще далеко, земля под ногами уже обледенела и стала скользкой. Девочки в их неподходящей для таких походов обуви постоянно поскальзывались. В какой-то момент Имоджен заметила, что ее шерстяные чулки порвались.

– Черт возьми, – воскликнула она, – это же моя самая лучшая пара! Придется их заштопать.

– Ой, Джинни, – сказала Хелен, – может, нам лучше спуститься?

– Спуститься? – переспросила Имоджен. – Не говори глупостей! Мы уже почти наверху!

Девочки вскарабкались на самый верх и с триумфом достигли вершины. Оттуда они посмотрели на маленький городок Кесуик, на озеро Деруэнт-Уотер и горы на противоположной его стороне.

– Вот это да! – восхитилась Хелен. – Так красиво…

– Ага, очень красиво, правда же? – сказала Имоджен. – Я знала, что мы не зря сюда взбираемся. А теперь давай присядем и устроим пикник.

Солнце уже стояло высоко, и, несмотря на то что ночью выпал снег, теперь он растаял. Девочки сняли свои пальто и постелили их на влажную землю подкладками вверх.

– Здесь так жарко, что можно позагорать, – заявила Имоджен, усаживаясь на свое пальто. Они достали сэндвичи и кексы и разложили их перед собой.

– Что… ты предлагаешь снять одежду? – с ужасом спросила Хелен.

– Нет, глупышка… не всю. Но мы могли бы снять кофты и расстегнуть блузки. Я как-то читала статью в журнале «Скрин-плей». Там рассказывалось о том, как Грета Гарбо принимает солнечные ванны. Она отдыхала на юге Франции. На ней были очень красивые короткие шорты и топик, который заканчивался вот здесь, – Имоджен показала у себя под грудью.

– И что… все могли видеть ее живот? – изумилась Хелен.

– Да, – сказала Имоджен. – Я спросила у мамы, может ли она сшить мне такой же.

– И что она ответила?

– Сказала, что подумает.

Имоджен расстегнула пуговицы на блузке и распахнула ее, обнажая живот.

– Джинни! – воскликнула Хелен. – А вдруг нас здесь кто-нибудь увидит?

– Что?! Здесь? Не говори ерунды!

Имоджен легла, подставив солнцу свой белый живот. Хелен робко расстегнула пуговицы, но скромно завязала полы блузки узлом.

– Здесь, наверху, – сказала Хелен, садясь и обхватывая колени руками, – такая тишина и спокойствие, что просто не верится, будто где-то идет война.

– Да, – согласилась Имоджен. – На днях я написала то же самое в письме маме.

– Может, скоро все закончится, – предположила Хелен и слегка вздрогнула, откусывая кусочек кекса. – Взрослые ведь во всем разберутся, правда?

– Хм-м-м, – протянула Имоджен, – я не уверена. Ты же знаешь, что и взрослые не могут решить всех проблем?

– Надеюсь, у них получится, – вздохнула Хелен. – Мой старший брат ушел в армию, и я переживаю за него.

– Прости, – сказала Имоджен, усаживаясь и обнимая Хелен за плечи. – Я не знала. Мои кузены ушли на фронт, и я тоже за них переживаю, но это не то же самое, что родной брат. Уверена, с ним все будет хорошо, Хелен. Приляг, давай немного позагораем на солнце, пока есть такая возможность.

Через полчаса солнце достигло зенита, а затем скрылось за холмом, и воздух стал прохладным.

– Пойдем, Джинни, – взмолилась Хелен, застегивая блузку и натягивая пальто. – Я замерзла… пора возвращаться.

– Ну ладно, – с неохотой согласилась Имоджен. Она заткнула блузку под твидовую юбку и надела кофту через голову. Встав, она отряхнула мокрую траву со своего пальто и надела его, после чего они с Хелен пошли вниз.

Поскальзываясь и спотыкаясь на спускавшейся зигзагом дороге, в конце концов они поняли, что потеряли ориентиры. Солнце быстро скатывалось за горы, которые теперь стали лиловыми. Начинало темнеть.

– Ой, Джинни, – жалобно заныла Хелен, – мы заблудились.

Имоджен переживала не меньше подруги, но продолжала уверенно идти вперед, пытаясь рассмотреть в полумраке карту.

– Нет-нет… у нас все хорошо. Я уверена, что по дороге туда мы проходили это дерево, – сказала она, махнув рукой в сторону массивного дуба, чьи ветви свисали над дорогой.

– Правда? – с тревогой спросила Хелен. – Я этого не помню.

На самом деле Имоджен тоже не была в этом уверена, но все равно мужественно шла дальше.

Неожиданно дорога стала подниматься вверх.

– Джинни, – Хелен схватила подругу за руку, – мы опять… идем наверх… Джинни!

Имоджен с раздраженным видом обернулась к ней.

– Ты заблудилась! – выпалила Хелен с влажными от слез глазами. – Признайся!

– Что ж, – сказала Имоджен, изо всех сил стараясь подавить охватывающую ее панику, – ты тоже заблудилась. Попробуй сама посмотреть карту, если ты такая умная.

Она бросила уже изрядно потрепанную карту на каменистую дорогу, а сама присела на траву на обочине, сняла свою коричневую туфлю и стала осматривать подошву, в которой образовалась дырка размером с гинею. Ее чулок промок, к тому же она натерла пятку, и там надулся здоровенный волдырь. Имоджен хотелось расплакаться, но она решила, что в присутствии подруги будет вести себя как ни в чем не бывало.

В кустах неподалеку послышался шорох.

– Что это? – шепотом спросила Хелен.

– Не знаю, – ответила Имоджен. – Может, кролик?

– Слишком громко для кролика.

– Тогда олень… Здесь в горах водятся олени.

В кустах послышался тихий смех, и два мальчика – на вид лет пятнадцати – вынырнули из леса, хохоча и держась за бока.

– А, – резко сказала Имоджен, – это всего лишь глупые мальчишки. Пойдем, Хелен… нам пора.

Она надела туфлю, схватила подругу за руку и стала уверенно взбираться вверх. Мальчишки стояли рядом и открыто потешались над ними.

– По этой дороге вы далеко не уйдете, – крикнули они, – если только не собираетесь заночевать на горе Скиддоу!

Затем мальчишки повернулись и побежали в противоположном направлении, смеясь и улюлюкая. Имоджен подождала, пока они скроются из вида, потом снова взяла Хелен за руку и пошла вслед за ними.

Когда солнце скрылось за горизонтом на западе и над Скиддоу взошла луна, девочки наконец отыскали обратную дорогу через сосновый лес. Они бежали сквозь сгущающиеся сумерки, пока не добрались до знакомой Спуни-грин-лейн. Задыхаясь, они добрели до окраины города, где снова увидели тех двух мальчишек, которые ждали их, прислонившись к забору.

– Все-таки выбрались, – сказал с усмешкой тот, что был выше ростом.

– Да, спасибо, – отозвалась Имоджен, стараясь сохранить чувство собственного достоинства, даже несмотря на то что ее чулки промокли, а прохудившаяся подошва хлюпала при каждом шаге.

– А там не слишком холодно… для солнечных ванн? – с грубым гоготом поинтересовались мальчишки.

Щеки у Хелен стали красными, как свекла. Она взяла подругу за руку и прошептала:

– Они нас видели! О Джинни, как ты могла! Они видели…

– А мне плевать! – резко парировала Имоджен. – Это было очень здорово, – сказала она высокому мальчишке. У него были голубые глаза и лохматые волосы. – Вам тоже стоит как-нибудь попробовать. А то вы такие бледные…

Она повернулась на каблуках своих хлюпающих туфель и уверенным шагом направилась к Мейнор-парку. Хелен шла следом за ней. Перед тем как свернуть за угол, Имоджен обернулась и увидела, что высокий мальчишка смотрит на нее с улыбкой на губах. И она готова была поклясться, что он ей подмигнул.

Глава шестая

Ферма Ферзехоф, декабрь 1939 года

Каждый год в первую субботу декабря Кете делала рождественский венок. На кухонном столе лежали зеленые ветки, наполнявшие комнату своим ароматом. Она сорвала сосновые ветки и ветви омелы, собрала с кустов живой изгороди поздние ягоды и украсила всем этим основу из соломы, сделанную в форме кольца. Бархатные и льняные ленты, которые использовали каждый год, а затем аккуратно сворачивали и убирали, с трудом умещались в маленькой овальной коробке. Четыре новые красные свечи тоже ждали, когда их воткнут в венок. Одну из свечей должны были зажечь на следующий день – в первое воскресенье декабря, вторую – через неделю и так далее, до наступления сочельника.

Магда в форме «Юных дев» вошла в кухню со двора. В тот день у них была специальная встреча с представителями гитлерюгенда: они обсуждали празднование зимнего солнцестояния, которое хотел организовать в деревне их лидер.

– Я рада, что ты вернулась, – сказала Кете, вплетая омелу между колючих сосновых веток. – Не хочешь помочь мне с венком?

Магда всегда любила рождественские приготовления: мать и дочь стали вместе плести венки с тех пор, как Магда подросла настолько, что смогла придавать форму упругим и колючим веткам.

– Нет, – ответила Магда, направляясь к лестнице.

– Магда! – крикнула ей вслед мать. – Что-то случилось?

– Я просто устала.

Магда бегом поднялась по лестнице, ворвалась в свою комнату и рухнула на кровать. Кете последовала за ней и остановилась в дверях со встревоженным видом.

– Магда? Liebling… расскажи мне, в чем дело?

– Я ненавижу все это! – воскликнула Магда. – Ненавижу «Юных дев» и всех девчонок! Ненавижу фрейлейн Мюллер. Ненавижу и не хочу больше в этом участвовать. Пожалуйста, скажи, что я могу остаться дома, мамочка!

Кете вошла в комнату, села рядом с дочерью и обняла ее.

– Ах, моя малышка… Они тебя обижают?

– Нет, дело не в этом, – с нетерпением в голосе ответила Магда. – Они меня недолюбливают, но мне все равно – я тоже их не люблю. Я просто не хочу больше туда ходить. Они все изменили… даже Рождество!

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Кете.

– Мы даже не можем больше называть этот праздник Рождеством. Теперь он называется Йоль. Фрейлейн Мюллер сказала, что за столетия до того, как стали праздновать Рождество, мы отмечали день зимнего солнцестояния. И теперь мы тоже должны его праздновать – вся наша арийская семья. Собираться вокруг костра, рассказывать друг другу истории о мужестве.

– А что в этом плохого? – удивилась Кете.

– Нам не разрешается упоминать имя нашего Спасителя – Иисуса Христа. Теперь единственный наш спаситель – фюрер. Ты можешь себе это представить?

Кете с грустью покачала головой.

– И не будет больше никакого Вайнахтсмана[2]. Теперь подарки нам будет приносить О́дин – ужасный старик в белых одеяниях.

– Но… – сказала Кете, – неужели это так важно?

– Да, это важно! Разве ты не понимаешь? Все изменилось. Мы даже не можем больше украшать нашу елку звездами, потому что они являются символами коммунизма или и того хуже – напоминают Звезду Давида. Мы должны были вы́резать свастики и раскрасить их золотой краской.

– По-моему, это даже мило, – заметила Кете. – А где твои?

– Я повесила их на кусты, пока шла домой.

– Ох, Магда…

– Нам не позволяют даже петь рождественские гимны. В них меняют слова, превращая их… как это называется? В пропаганду… Да, верно, в пропаганду партии.

– Я уверена, что это неправда…

– Фрейлейн Мюллер говорит, что мы должны развести в деревне костер и пойти к нему петь песни.

– Но что же в этом плохого? – мягко спросила Кете. – Петь песни, даже необязательно рождественские, – это же так весело!

– Нет, мамочка! Сегодня мы репетировали их: они ужасны! – Магда зарыдала.

Мать прижала ее еще крепче.

– Магда, – спокойно сказала она, – мне жаль, что тебе это не нравится, но ты должна пойти туда. В противном случае это будет не очень хорошо выглядеть.

Кете слышала истории о семье, которая не пускала своего сына на встречи гитлерюгенда. Недавно отца этого семейства отправили в трудовой лагерь.

Магда посмотрела на мать:

– Я думала, ты понимаешь…

– Понимаю, – сказала Кете. – Но у нас будут неприятности, если ты туда не пойдешь. Запомни: ты можешь петь песни и размахивать флажками, но тебе необязательно… – она пыталась подобрать нужные слова, – необязательно верить в это.

Магда заглянула в голубые глаза матери:

– Значит, я должна притвориться? Лгать?

– Можно и так сказать, – ответила Кете. – Знаю, Магда, это тяжело. Но мы живем в опасное время. А теперь спускайся вниз и помоги мне закончить венок. Ведь ничего не изменилось, все осталось как прежде! Они не смогут забрать это у нас. А потом можем что-нибудь приготовить. Например, печенье с корицей. Что скажешь?

– Нет, мамочка, – ответила Магда. – Прости, но у меня нет настроения.

Праздник у костра устроили в следующее воскресенье. Ночью накануне шел сильный снег, и всю деревню укутало снежным покрывалом.

Зимняя погода принесла послабления в отношении обязательной формы: молодым людям и девушкам разрешили носить зимние пальто, ботинки и шапки. Девушки выглядели очаровательно в меховых шапках и варежках. Мехом были оторочены и их ботинки, и воротники пальто. Даже парни казались уже не такими воинственными в кроличьих шапках и ярких разноцветных шарфах. Наблюдая за своими сверстниками, Магда признавала, что теперь даже Отто в своем красном шарфе, связанном его матерью, был похож на обычного мальчишку, а не на того агрессивного хулигана, который, по рассказам Кете, оскорблял доктора Кальмана и его семью. Глядя на этого розовощекого юношу в шерстяном шарфе и меховой шапке, трудно было поверить в то, что он мог быть жестоким.

Весь день мальчишки из гитлерюгенда собирали хворост для костра в окружавшем деревню лесу. Они складывали его в центре площади, пока «Юные девы» накрывали столы, на которых лежали черно-красные скатерти, украшенные свастиками. Раскладывая на столах домашние пироги и печенья, Магда подумала, что это больше напоминает встречу национал-социалистов, чем празднование Рождества. Из традиционных рождественских атрибутов была только ель, которую срубили за несколько дней до этого в лесу и установили на краю площади. Несмотря на то что на ее заснеженных ветках висели блестящие свастики, Магда была вынуждена признать, что выглядело это красиво. С наступлением сумерек жители деревни собрались на площади, и члены гитлерюгенда обошли их всех с банками для сбора пожертвований в фонд «Зимняя помощь»: национал-социалистическая партия создала его, чтобы помогать бедным арийцам.

Прежде чем парни и девушки начали петь националистические песни, Эрике и Отто как молодежным лидерам вручили свечки, чтобы они зажгли огни на рождественском дереве.

– Вот, это тебе, – сказала Эрика Магде, протягивая ей одну из свечей. – Давай зажжем их вместе?

Магда понимала, что это был дружеский жест, и, хотя этим вечером ей все казалось ужасным, она не могла подавить в себе легкое чувство гордости из-за того, что именно ее выбрали для этого ритуала. Было что-то невероятно радостное в мерцающих во мраке свечах. Магда и Эрика зажигали свечи на елке внизу, а Отто стоял на деревянной лестнице и зажигал их наверху.

Слезая, он нечаянно толкнул Магду.

– Прости, – сказал он, краснея. – Я тебя не заметил.

Его вежливость насторожила Магду. Это было так странно. У нее просто в голове не укладывалось, как этот тихий и скромный мальчик мог говорить такие гадости ее подруге Лотте.

После праздника девочки убрали со столов, а мальчики затушили угли в костре.

– Можно я провожу тебя домой? – спросил Отто, когда они привели все в порядок.

– Тебе совсем не обязательно это делать, – сказала Магда.

Она боялась, что он попытается поцеловать ее.

– Но я все равно хочу тебя проводить… – продолжал настаивать Отто.

– Я пойду с вами, – с энтузиазмом заявила Эрика. – Я живу рядом.

Впервые Магда обрадовалась вмешательству Эрики. Отто был явно недоволен, но с неохотой согласился, и трое молодых людей пошли через лес на окраину деревни. Высокие ели отбрасывали в лунном свете зловещие тени, и Магда с облегчением вздохнула, когда они наконец оказались на поле, ведущем к ферме.

Как всегда, находясь в компании представителей молодежного движения, Магда была молчалива. Зато Эрика без умолку трещала о том, какой прекрасной была церемония, как она гордится фюрером и «Юными девами» и какие вкусные пироги она испекла. Магда слушала ее молча и только улыбалась.

– Это так чудесно, что жители деревни поддержали нас, когда мы пели, правда, Магда? – спросила Эрика.

– Да, – равнодушно ответила та.

– Кажется, Магде не очень понравился вечер, – проницательно заметил Отто.

– Почему же? Понравился, – возразила Магда, пытаясь изобразить энтузиазм в голосе. – Я люблю Рождес… то есть Йоль. И елка была очень красивая.

– А что насчет песен? – спросил Отто. – Ты пела тихо. Такое ощущение, что они тебе не по душе.

– Какие глупости ты говоришь, – сказала она, бросив на него недовольный взгляд, и пошла вперед, оставляя глубокие следы на снегу.

– Мой дом вон там! – крикнула она Отто и Эрике. – Дальше я сама дойду. Отто, не хочешь проводить Эрику?

– И ты даже не угостишь меня чем-нибудь горячим, – спросил он разочарованно, – перед тем как я вернусь домой?

– Я могу тебя угостить, – живо вмешалась Эрика.

Магда ускорила шаг. У ворот фермы она обернулась и помахала им рукой.

– До скорого! – крикнула она и побежала по тропинке, но, не добежав до дома, спряталась за молочной фермой, откуда открывался отличный вид на дорогу. Магда заметила, что Эрика взяла Отто под руку и смотрела на него с нескрываемым восхищением.

– Бедная Эрика, – пробормотала Магда и поспешила поскорее укрыться в доме.

Глава седьмая

Кесуик, декабрь 1939 года

Девочки из школы Имоджен занимались в здании местной общеобразовательной школы, и мальчики проходили обучение вместе с ними. Это было не очень удобно, и сотрудникам школы приходилось все тщательно планировать и составлять хитроумное расписание занятий. Девочки и мальчики учились в отдельных классах, но как только звенел звонок, оповещавший о том, что сорокаминутный урок завершился, коридоры наполнялись учениками и ученицами, которые шеренгами шли мимо друг друга на следующий урок, и даже самые внимательные учителя не могли помешать их общению. На этих «перекрестках» передавались записки, назначались свидания и неизменно завязывались отношения. Имоджен была хорошенькой и живой девочкой, и многие мальчишки обращали на нее внимание, поэтому она часто получала записки от поклонников во время встреч в коридоре. В конце концов она решила принимать эти предложения и встречалась с мальчиками в кафе в городе. Иногда Имоджен даже позволяла кому-нибудь из них сопровождать ее во время еженедельного похода в кино, который устраивался по воскресеньям в кинотеатре «Альгамбра», хотя и не соглашалась на их предложения уединиться на заднем ряду или за колоннами.

К ее разочарованию, высокий светловолосый парень, которого они с Хелен встретили на Латригге, пока что не входил в число ее поклонников. Время от времени она видела его около школы. Иногда они переглядывались, и он улыбался ей, но Имоджен его улыбка казалась циничной, как будто он подтрунивал над ней. И если она замечала, что он направляется в ее сторону, то предпочитала уйти в противоположном направлении.

Близился конец семестра, и Имоджен с Джой с нетерпением ждали, когда они смогут поехать домой на Рождество.

– Давай встретимся в городе после школы, – предложила Имоджен. – Я хочу купить небольшой подарок для Латимеров.

– А я ничего не буду покупать для моей ужасной хозяйки, – с грустью сказала Джой. – Она только и делает, что жалуется. И я уверена: она приняла меня только для того, чтобы получать от правительства деньги. Она почти не покупает еды, и я вечно хожу голодная.

– Ох, бедная Джой, – сказала Имоджен. – Как жаль, что тебя не поселили вместе со мной у Латимеров вместо Хелен. Она милая, но подругами мы не станем.

– А она не захочет со мной поменяться? – с надеждой в голосе спросила Джой.

– Сомневаюсь, – ответила Имоджен. – Все знают, какая ужасная у тебя хозяйка.

– Но это так несправедливо, – возмутилась Джой. – Ведь ты моя лучшая подруга, а не она.

– Знаю, – с сочувствием сказала Имоджен. – Может, на следующий год удастся что-то изменить.

– Ой, я так надеюсь, – горячо поддержала ее Джой.

– А сейчас мне нужно найти что-нибудь симпатичное для миссис Л. Она немного грустит, потому что не знает, приедут ли ее сыновья домой на Рождество.

– Что ты собираешься ей купить?

– Пока не знаю, – ответила Имоджен.

Они остановились около маленького магазина подарков, где продавались сувениры из Озёрного края.

– Давай зайдем сюда? – предложила Джой.

Пока девочки бродили по магазину подарков, Имоджен почувствовала, что кто-то следит за ней. Обернувшись, она заметила высокого светловолосого парня, который улыбался ей через витрину магазина, расположенного в здании в георгианском стиле. Покраснев, Имоджен отвернулась и схватила Джой за руку.

– Он там, на улице, – прошептала она.

– Кто? – шепотом спросила Джой.

– Тот светловолосый парень, о котором я тебе рассказывала. Он еще следил за нами с Хелен, пока мы были на горе. Этот мальчик вечно смеется надо мной, неужели ты забыла?

– А, так это он! Тот, который тебе не нравится, – вспомнила Джой.

– Именно. Мне кажется, он такой зазнайка, – с важным видом заявила Имоджен, после чего взяла Джой за руку и повела ее вглубь магазина. Там она взяла снежный шар и потрясла его: белые «снежинки» стали падать на крошечный макет деревни на берегу озера.

Неожиданно парень материализовался рядом с ними.

– Привет еще раз, – сказал он с ехидной улыбкой.

– А, привет, – пренебрежительно ответила Имоджен.

– Это ты недавно принимала солнечные ванны?

– О чем он вообще говорит? – спросила Джой, удивленно уставившись на подругу.

– Да ни о чем особенном, – отмахнулась Имоджен, краснея. – Он просто дурачок. Пойдем, Джой… нам пора.

Имоджен уверенным шагом вышла из магазина, потянув за собой подругу. Когда они свернули по направлению к главной улице, она заметила, что светловолосый парень идет за ними следом.

– Может, хватит нас преследовать? Иначе я кому-нибудь пожалуюсь!

Парень улыбнулся:

– Я просто гуляю по городу, как и вы. Это свободная страна.

– А тебе обязательно гулять… рядом с нами?

Парень остановился и подождал, пока расстояние между ними увеличится. Но его шаги были шире, чем у девочек, и очень быстро он опять догнал их. Вскоре они вышли на главную улицу с ее многочисленными магазинчиками. Прямо перед ними оказалось здание ратуши с величественной башней с часами, а вдали виднелись горы. Парень похлопал Имоджен по плечу:

– Хочешь молочного коктейля? Тут за углом есть молочный бар, его открыли пару лет назад.

Имоджен понимала, что ей следует отказаться: она проучит его, если просто пойдет вместе с Джой в другую сторону. Но Имоджен никогда еще не бывала в молочном баре – в Ньюкасле их просто не было.

– Ладно, – согласилась она, – но чур платишь ты!

– Хорошо. Только я не буду платить за твою подругу, – заявил парень, указывая на Джой.

– Замечательно, – сказала Джой. – Ладно, мне все равно пора: я еще не сделала это гадостное домашнее задание по математике! До завтра, Джинни…

В молочном баре на главной улице было полно девчонок и мальчишек из окрестных школ. Светловолосый нашел для них свободное место у окна.

– Что будете заказывать? – спросила официантка, покусывая свой карандаш.

Имоджен изучала меню, не зная, что заказать.

– Шоколадный молочный коктейль, пожалуйста, – пришел ей на помощь парень.

– Мне то же самое, – сказала Имоджен. – Так… как тебя зовут?

– Меня? Дуги. То есть Дуглас.

– Ты шотландец? Я тоже… ну, по крайней мере, мои родители.

– Да, наверное. Мой отец из Эдинбурга. Он учитель.

– Ого… в нашей школе?

Дуги кивнул.

– А как его фамилия?

– Хендерсон, – ответил Дуги.

Официантка принесла молочные коктейли, и Имоджен попробовала свой через трубочку, наслаждаясь его бархатистой сладостью.

– М-м-м, – протянула она. – Вкусно! Ах да, мистер Хендерсон. Ну конечно! Он у нас не преподает, но я видела его в коридоре, и он показался мне приятным. Моя бабушка носила фамилию Хендерсон до того, как вышла замуж за дедушку. Может быть, они родственники? Имоджен улыбнулась и немного расслабилась, подумав о том, что между ней и Дуги может быть отдаленное родство.

– Может быть. Но, знаешь, это очень распространенная фамилия в Шотландии.

На некоторое время между ними повисло неловкое молчание, прерываемое лишь бульканьем их молочных коктейлей.

– Сколько тебе лет? – спросил наконец Дуги.

– Пятнадцать… почти шестнадцать. В следующем году я пойду в шестой класс. А тебе?

– Семнадцать. Я тебя на год старше. Когда я окончу школу, пойду служить в армию.

– Бедняга, – сказала Имоджен. – Все молодые люди знают, что их призовут на службу. Наверное, это так тревожно. Мне тоже нужно будет чем-нибудь заняться после школы. Хотя не исключено, что к тому времени все закончится… Как ты думаешь?

– Сомневаюсь… – сказал Дуги, убирая с лица светлую челку. Его кожа была гладкой и чистой, и Имоджен заметила, что у него яркие глаза цвета незабудок.

– А что ты будешь делать? – спросил он. – Пойдешь в армию?

– Нет, вряд ли. Сомневаюсь. Если честно, я пока об этом не думала. Может, поступлю в «Рены»[3]? Мне нравится их форма. – Неожиданно Имоджен поняла, как легкомысленно звучат ее слова.

– Ты симпатичная, – сказал Дуги, краснея.

Когда они выходили из молочного бара, начался дождь.

– Мне пора домой, – сказала Имоджен, поднимая воротник своего пальто. – Наша хозяйка не любит, когда мы поздно возвращаемся.

– Я провожу тебя.

– Не стоит.

– Я все равно провожу тебя… вдруг ты заблудишься.

– Ты такой нахал, – сказала Имоджен со смехом. Она заправила свои темные волосы за уши со смущенным видом. – Не волнуйся, я без проблем смогу найти дорогу домой.

Позже у ворот сада она даже пожалела о том, что он не может остаться с ней подольше.

– Можешь зайти, если хочешь.

– Нет, – сказал Дуги, глядя на дом. Миссис Латимер наблюдала за ними из окна наверху. – Боюсь, ей это не понравится, – добавил он, кивая в сторону окна на втором этаже. – Но все равно спасибо.

– Тебе спасибо… за коктейль.

– Мы можем еще раз увидеться? – спросил Дуги, когда Имоджен открыла ворота.

– Почему бы и нет? – ответила Имоджен, поворачиваясь к нему и пытаясь себе представить, каким бы мог быть поцелуй с ним. Они стояли и смотрели друг на друга, прекрасно осознавая, что миссис Латимер наблюдает за ними из своей спальни.

– Ну все… пока, – сказала Имоджен.

Подойдя к двери, она обернулась, чтобы помахать рукой, но увидела, что Дуги уже ушел. К своему удивлению, Имоджен испытала разочарование.

Близилось Рождество, и в школе готовились к завершению семестра, рождественским службам и школьным вечерам. Имоджен и Дуги выкраивали время, чтобы выпить вместе чай после школы или украдкой пообщаться в коридоре. Однажды, в самом конце семестра, когда Имоджен выходила из школы вместе с Джой, она увидела, что Дуги ждет ее у ворот.

– Ну, я пошла, – тихонько сказала Джой. – Увидимся завтра. Кстати, в какое время твой папа приедет за нами?

– В час дня. Мы подвезем тебя…

Джой с неохотой пошла прочь, из ее ранца на плечах торчала клюшка для игры в лякросс. Дуги предложил понести ранец Имоджен.

– Спасибо, – поблагодарила она, взяв его за свободную руку.

– Так ты… завтра уезжаешь?

– Да. Отец заберет нас обеих.

– Так странно, что тебя забирают обратно в Ньюкасл… что они считают это безопасным.

– Да, знаю. Но главное – чтобы наша школа оставалась здесь. А если мы погибнем на каникулах, это не так уж и важно, – рассмеялась Имоджен, пытаясь разрядить обстановку.

– Не говори так! – воскликнул Дуги и схватил ее за обе руки. – Никогда так не говори!

– Я же просто пошутила, – нежно сказала Имоджен. – Уверена, что ничего подобного не случится. Мои родители были в Ньюкасле все это время, и они целы и невредимы. Странно, что мы здесь находимся.

Некоторое время они шли молча.

– Может, выпьем по чашке чая? – спросил Дуги, когда они проходили мимо маленького чайного магазина в центре города.

– Нет, я не могу, – ответила Имоджен. – Сегодня вечером мне нужно собрать вещи и упаковать пару подарков.

Остальную часть пути до дома Латимеров они снова шли молча, но это была приятная тишина. У ворот Дуги отдал Имоджен ее ранец и стал рыться в кармане пиджака своей школьной формы.

– У меня есть кое-что для тебя.

– Ой, это так мило, – покраснела Имоджен. – А я для тебя ничего не приготовила. Прости.

– Ничего страшного… разверни его.

Подарок был завернут в яркую зелено-красную бумагу. Внутри был снежный шар, который она видела в магазине в тот день, когда он отвел ее в молочный бар.

– Ой, Дуги, это так мило! Спасибо!

– Я помню, как ты трясла его, и подумал, что он тебе понравился.

– Так и есть. – Она потянулась к нему и слегка поцеловала в щеку. – Ты такой славный. Надеюсь, ты хорошо встретишь Рождество.

– И ты тоже, – сказал он.

– Ну что ж…

– Да… ты лучше иди.

– Конечно, – согласилась Имоджен, глядя на дом.

Мистер Латимер наблюдал за ними из окна гостиной.

– Кто это был? – спросил он, когда они с Имоджен встретились в прихожей.

– Просто знакомый мальчик, – ответила она.

– Приятный молодой человек, – улыбнулся мистер Латимер.

– Правда? Да, он очень милый. Он хороший, но… он мне просто друг.

– Тебе виднее, – сказал мистер Латимер.

* * *

На следующий день, едва успев собрать вещи, Имоджен услышала, как «Уолсли» отца затормозил перед домом Латимеров. Она сбежала по лестнице вниз, чтобы встретить его.

– Папа! – крикнула она и обняла отца за шею, едва тот вышел из автомобиля. – Так здорово, что ты приехал! Я так рада, что ты смог раздобыть достаточно бензина.

– Да, это было непросто, но все же я смог сюда добраться. А теперь не хочу сильно задерживаться – мы должны вернуться до наступления темноты, а путь через Пеннинские горы неблизкий.

– Конечно, папочка. Не надо так переживать. – Имоджен взяла его за руки, и они направились к дому. – Я обещала Джой подвезти ее… Надеюсь, ты не возражаешь?

– Конечно, нет, – ответил он. – А что насчет Хелен?

– Не надо. Завтра за ней приедет мама.

Пока отец складывал ее вещи в багажник, Имоджен попрощалась с мистером и миссис Латимер.

– Надеюсь, вы хорошо встретите Рождество, – сказала она, вытаскивая маленький изящный сверток из кармана пальто и вручая его миссис Латимер. – Я купила вам небольшой сувенир.

– Ах… тебе не нужно было этого делать. Я открою твой подарок на Рождество, договорились?

Мистер Латимер заметил разочарование на лице Имоджен и слегка толкнул жену локтем:

– Открой сейчас, дорогая.

Внутри свертка из светло-розовой оберточной бумаги лежал маленький синий флакон с хрустальной пробкой.

– Надеюсь, вам понравится, – сказала Имоджен. – Они называются Soir de Paris[4].

Миссис Латимер вытащила пробку и вылила пару капель себе на запястье.

– Какая прелесть, – тихо проговорила она, поднося запястье к носу. – Soir de Paris – звучит так романтично!

И тут глаза миссис Латимер наполнились слезами.

– Простите, – пробормотала Имоджен, – я не хотела…

– Что же, – вмешался отец, – нам пора ехать. Спасибо вам огромное за то, что присматривали за Имоджен.

– Не за что, – ответил мистер Латимер, – она не доставила нам хлопот.

Джой села в машину в приподнятом расположении духа.

– Я так рада, что уезжаю от этой ужасной женщины! – выдохнула она, утопая в кожаном сиденье.

– Бедняжка Джой, – начала объяснять отцу Имоджен, – попала в самую ужасную семью. Мать семейства только и делала, что плакала о своих четырех старших сыновьях, которые ушли на фронт, и совсем не обращала внимания на четырех младших детей. А еще в доме было совсем мало еды, правда, Джой?

Та мрачно кивнула.

– Мне бы так хотелось помочь ей переехать в другой дом! – с мольбой в голосе сказала Имоджен.

– Но мы сейчас ничего не можем сделать, – ответил отец с водительского сиденья. – А теперь, девочки, устраивайтесь поудобнее и наслаждайтесь поездкой.

В Ньюкасле все были заняты приготовлением к Рождеству. В доме Митчеллов витали запахи корицы и мускатного ореха. Когда Имоджен с отцом вошли в прихожую, из кухни появилась мать, в фартуке и с руками в муке.

– Милая моя девочка! – воскликнула она, обнимая Имоджен. – Я так по тебе соскучилась!

– Я тоже по тебе скучала, – сказала Имоджен и расплакалась от радости, что она наконец-то дома. – Так вкусно пахнет, – добавила она, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Я сейчас как раз пеку рождественские пироги на случай, если кто-нибудь неожиданно заявится в гости. Нас пугают, что с нового года введут продуктовые карточки, поэтому я решила наготовить всего самого вкусного, пока есть такая возможность.

– Вы уже нарядили елку? – спросила Имоджен, осматривая прихожую.

– Нет, – ответила мать. – Я сказала папе, что мы подождем, пока ты вернешься домой. Знаю, как тебе нравится ее украшать. Она стоит в кадке в саду за домом.

Предшествующие Рождеству дни Имоджен провела в атмосфере беззаботности и много помогала матери на кухне. Роуз учила ее, как делать сладкую выпечку и готовить мясной пирог. Этот пирог потом завернули в вощеную бумагу и поставили на мраморную доску в кладовке рядом с большим гусем, которого Роуз купила на Рождество. Несмотря на войну, большинство людей не хотели лишать себя праздника. Роуз и Джо (так звали отца Имоджен) пригласили членов своих семей, чтобы отпраздновать Рождество вместе. В сочельник должны были приехать два брата Роуз и привезти с собой ватагу из полудюжины ребятишек. Имоджен была единственным ребенком в семье и обожала своих кузенов, поэтому считала дни до начала праздников.

– Мы должны сходить за покупками, – сказала однажды утром за завтраком Роуз. – Ты так сильно выросла, что тебе, похоже, совершенно нечего носить. Думаю, мы пойдем в «Фенуикс».

– Правда, мамочка? Ты уверена? Было бы замечательно!

В магазине они выбрали новую юбку, две блузки, белье и темно-зеленое шерстяное платье. Ничего подобного Имоджен еще не носила: платье облегало фигуру и было очень взрослым – по крайней мере, ей так казалось.

– Можешь надеть его на вечер у Макмастерсов, – предложила мать.

– Они будут устраивать вечер? – спросила Имоджен.

– Да, за день до сочельника. Думаю, все их сыновья будут там.

Роуз обернулась и заметила, что на лице Имоджен появился легкий румянец.

В Кесуике Имоджен почти не думала о Фредди. Она убедила себя, что по сравнению с девчонками из университета выглядела для него еще ребенком, поэтому выбросила его из головы и сосредоточилась на уроках и свиданиях с Дуги. Но теперь, когда Имоджен стояла рядом с матерью в универмаге «Фенуикс», она отчетливо поняла, что красивый жизнерадостный Фредди привлекал ее как никогда прежде.

В день, когда был назначен праздничный прием, обещали снег, и в комнате Имоджен, несмотря на то что отец разжег камин, было холодно. Имоджен любовалась своим отражением в напольном зеркале с рамой из темного дуба. Она пришла к выводу, что новое зеленое платье было восхитительным, но ее подстриженные до плеч волосы свисали по обе стороны от лица в форме сердечка и придавали ей детский вид. Имоджен вспомнила, как в журнале увидела фотографию Риты Хейворт, волосы которой были соблазнительно заколоты на макушке, поэтому она села за туалетный столик и заколола волосы точно так же. Намазав губы красной помадой, она подумала о том, как отреагирует Фредди, когда увидит ее. Удастся ли ей очаровать его? Возможно, они весь вечер будут разговаривать друг с другом, вспоминая о том, как играли в теннис, а на следующий день он пригласит ее на романтическую рождественскую прогулку…

– Имоджен, – послышался снизу голос матери, положивший конец ее романтическим фантазиям, – нам пора.

– Уже иду! – крикнула она в ответ.

Последний раз посмотрев на себя в зеркало, Имоджен быстро сбежала вниз по лестнице: ее зеленые глаза сверкали, а изумрудное платье подчеркивало все достоинства стройной фигуры.

Когда Митчеллы вошли в дом, вечер был уже в самом разгаре. Они оставили пальто на длинном диване в прихожей и проследовали в гостиную, где было полно гостей из соседних домов. Они пили херес, а в воздухе висел дым от сигар и сигарет, которые курили мужчины. Пока родители обменивались приветствиями с друзьями, Имоджен с надеждой осматривала зал в поисках Фредди. В руках у нее был бокал «дюбонне» с содовой – это был единственный напиток, который позволил ей выпить отец. Она обрадовалась, когда Филипп Макмастерс, старший брат Фредди, тронул ее за плечо.

– Здравствуй, малышка, – поприветствовал он ее.

Имоджен не могла сказать, что ей понравилось такое обращение. Она понимала, что Филипп не хотел ее обидеть, но, услышав такое, почувствовала себя ребенком, а ведь сегодня в новом, облегающем фигуру платье она изо всех сил старалась выглядеть как можно элегантнее и взрослее.

– Здравствуй, Филипп. Как поживаешь? Ты чудесно выглядишь в военной форме.

– Спасибо, – сказал он с самоуверенным видом. – Ты тоже хорошо выглядишь… Мне кажется, или ты подросла?

Имоджен зарделась: слова Филиппа одновременно и польстили ей, и вызвали легкое раздражение.

– Ты приехал домой в отпуск? – спросила она, отчаянно стараясь вести разговор по-взрослому.

– Да, всего на несколько дней… В новом году меня ждет новое назначение.

– Что-нибудь интересное?

– Мне нельзя об этом говорить.

Имоджен вертела в пальцах бокал, обдумывая, что ей сказать дальше.

– А Фредди здесь?

– Нет, – прозвучал ответ. – Он сегодня уехал по делам в университетский полк.

Заметив разочарование на лице Имоджен, Филипп добавил:

– Ты надеялась увидеться с ним?

– О… ну, знаешь, – сказала она равнодушным тоном, – мы просто давно с ним не виделись. Я думала, может, мы поиграем в теннис.

Учитывая, что, по прогнозам, скоро должен был пойти снег, ее последняя ремарка казалась абсурдной.

– А, да, теннис, – снисходительно улыбнулся Филипп. – Кажется, у вас тогда был легендарный матч. Фредди признался мне, что ты обыграла его с разгромным счетом.

– Правда? Так и сказал? Все было не так, просто я играла чуть лучше него.

– Ты молодец, – сказал Филипп и рассмеялся. – Сказать ему, что ты по нему скучаешь?

– О, не стоит, – ответила Имоджен, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно беззаботнее. – Думаю, я увижусь с ним в следующий раз.

Уже ночью, лежа в постели в своей детской пижаме, она с тоской вспоминала Фредди Макмастерса, его взлохмаченные темные волосы и ясные серые глаза.

Когда после каникул они вернулись в школу, Имоджен рассказала Джой о своей безответной любви.

– Ох, Джой… как же это несправедливо! Он, наверное, самый красивый парень из всех, кого я встречала! Но теперь я его никогда больше не увижу. Ненавижу войну!

– Бедняжка Джинни. Судя по твоим словам, он просто мечта. Но он ведь старше тебя? А ты не думала, что… возможно, он уже завел себе девушку своего возраста?

– Даже не говори так! – оборвала подругу Имоджен. – У него никого нет. Мне казалось, что я ему нравлюсь… но, возможно, я все это время обманывала себя.

Имоджен была не из тех, кто предается отчаянию. Мучительная тревога из-за того, что Фредди мог найти себе более подходящую девушку, заставила ее оставить надежды на то, что когда-нибудь они будут вместе. В следующие месяцы, когда дни стали длиннее, а на смену холодной зиме пришла весна, она снова стала встречаться с Дуги. После школы они вместе ходили в горы и загорали на траве среди папоротников.

– Здесь так тихо и спокойно… Мы с тобой как будто единственные парень и девушка, оставшиеся на земле… как Адам и Ева, – сказала однажды днем с невинным видом Имоджен.

На Дуги была рубашка с закатанными рукавами, открывавшими его сильные руки. Он перекатился на бок и посмотрел на нее.

– Адам и Ева? Так ты попытаешься соблазнить меня?

Имоджен рывком села, вся красная от смущения.

– Я не это имела в виду. Ой… да ты знаешь, что я хотела сказать. Здесь такая тишина и покой… и невозможно представить, что все эти мальчики вроде тебя сейчас сражаются с Гитлером и его ужасной армией во Франции.

У нее на глаза навернулись слезы.

– Эй, – сказал Дуги, протянув руку и погладив Имоджен по спине, – не думай об этом, дорогуша. Я вот не думаю. Мы все равно ничего не можем сделать. Ложись.

Она легла, почувствовав, как солнце согревает ее тело. Дуги склонился над ней и нежно поцеловал в губы. Это был первый поцелуй в жизни Имоджен, и она удивилась тому, какими мягкими были у него губы.

– Это так мило, – проговорила она, гладя его по щеке.

– Тогда я повторю?

И когда он поцеловал ее, она забыла о Фредди, о своей тоске по дому и даже о войне. Она была обычной девчонкой, лежащей в объятиях своего молодого человека в лучах весеннего солнца.

Глава восьмая

Ферма Ферзехоф, май 1940 года

Петер пришел со двора и снял грязные сапоги на ступеньках у входа.

– Кете! – крикнул он. – Завтрак готов?

– Да! – послышался ответ из их спальни. – Уже иду.

В ожидании, когда придет жена, он сел за стол и начал вращать колесико настройки радиоприемника «фольксемфенгер», который стоял на кухонном буфете. Государство специально выпустило миллионы недорогих радиоприемников, чтобы жители Германии слушали национал-социалистическую пропаганду, которую передавали из Берлина по приказу Геббельса. Иностранные радиостанции были под запретом, за нарушение которого могли отправить в концентрационный лагерь на год и даже больше. Чтобы помешать распространению иностранных новостных сигналов, власти уничтожали радиопередатчики в Европе. Однако у «Би-би-си» была немецкоязычная служба, и передаваемые ею новости можно было слышать по всей Европе.

Когда Магда спускалась к завтраку, она слышала, как фрагменты различных радиопрограмм быстро сменяют друг друга. Отец крутил колесико: классическая музыка, женский голос, читающий стихи, странный свистящий звук – все они звучали на кухне и резко обрывались, пока наконец не заговорил голос с английским акцентом:

Сегодня утром премьер-министр Невилл Чемберлен объявил о том, что он передает свои полномочия первому лорду адмиралтейства сэру Уинстону Черчиллю…

Сигнал пропал. Магда остановилась в дверях, наблюдая за тем, как отец прибавляет громкость.

Первые новости о вторжении Германии в Голландию, Бельгию и Люксембург достигли Лондона на рассвете…

– Папа… что ты слушаешь?

Петер поднес палец к губам.

– Тсс… Подойди сюда… Сигнал такой плохой, что я едва его слышу.

Магда стала внимательно слушать.

В официальном обращении к своим солдатам, воюющим на Западе, Гитлер сказал: «Пришел час решающей битвы за будущее германской нации». Судя по сообщениям, полученным из Голландии, немецкие войска перешли границу ночью. Голландцы уничтожили мосты через реки Маас и Эйсел, чтобы помешать продвижению немцев.

Петер посмотрел на дочь с удивлением:

– Ну? Что они говорят?

– Что-то по поводу войск, наших войск в Голландии… Голландцы взорвали мосты, чтобы остановить их.

Петер переключил радио на немецкую станцию. Знакомый напористый голос фюрера прогремел из приемника:

Битва, которая начинается сегодня, решит судьбу германской нации на следующее тысячелетие.

– Что тут у вас происходит? – спросила Кете, спускаясь по лестнице.

– Мы пытаемся слушать новости, – ответила Магда.

– Зачем? Что-то случилось? – В глазах матери появился страх.

– Наши войска вошли в Голландию, – сказала Магда.

Кете подошла к печке и стала бросать уголь в огонь, пока не освободила от него всю корзину. Затем она налила воду в чайник из грохочущего крана.

– Но мы ведь ничего здесь не можем поделать, – сказала она, поставив чайник на печку, и взяла с подоконника корзину с яйцами.

– Как мне приготовить яйца?

Неожиданно в дверь постучали, и Петер быстро выключил радио.

– Открой, – шепотом сказал он Магде.

На пороге стоял Отто в форме участника гитлерюгенда.

– Привет, – с наигранной непринужденностью сказала Магда, размышляя о том, как долго он простоял под дверью перед тем, как постучать.

– Я могу войти?

– Да, конечно, – ответила Магда, пропуская его.

Войдя в кухню, Отто тут же оказался в центре внимания. В своей как всегда безупречно отглаженной рубашке цвета хаки, темном галстуке и со светлыми волосами, которые были зачесаны назад, обнажая его высокий загорелый лоб, он был просто идеальным воплощением представителя гитлерюгенда.

– Мне показалось, я слышал голос фюрера, – сказал Отто, обводя взглядом комнату.

Магда покраснела.

– Ну да. Мы как раз слушали его по радио.

Отто перевел взгляд с Магды на ее отца.

– И о чем он говорил?

Магда опасалась, как бы отец не проговорился, не сказал нечто такое, что можно было услышать только на иностранных радиостанциях, и тут же вмешалась:

– Только то, что началась битва. Фюрер объявил, что она решит нашу судьбу на тысячу лет вперед… Это было так волнительно, правда, папа?

– Что ж… – проговорил Петер, вставая. – Я прошу прощения, но у меня дела.

Он подошел к двери, обернулся и многозначительно посмотрел на молодого человека.

– Хайль Гитлер, – сказал он, поднимая руку в знакомом салюте.

– Хайль Гитлер! – решительно ответил Отто, щелкнув каблуками.

Затем он взял стул и сел за стол. Кете, стоявшая позади молодого человека, удивленно приподняла брови и посмотрела на Магду, словно спрашивая: «Что он здесь делает?».

Магда едва заметно покачала головой.

– Отто, будешь завтракать? – спросила Кете.

– Да, спасибо, – ответил он.

Сердце у Магды упало, но она поднялась со стула и принялась накрывать стол на троих.

– Ты направлялся в школу? – поинтересовалась она, ставя перед ним тарелку и чашку. – Мне кажется, наш дом не совсем по пути.

– Да, я шел в школу, но решил заглянуть к тебе. – Он улыбнулся, но глаза остались холодными. – Я подумал, что мы можем пойти в школу вместе.

После завтрака Магда поднялась наверх, в свою комнату, и причесала волосы. Отец во дворе загонял коров на дойку. Магде показалось, что вид у него был немного встревоженный. Он ведь даже не позавтракал. Спустившись на кухню, она увидела Отто, который был готов сопровождать ее. Когда они пошли по тропинке, ведущей от фермы к дороге, Магда обернулась, чтобы помахать родителям рукой, и заметила, что те с тревогой переглядываются.

– Так зачем ты пришел к нам сегодня? – спросила она Отто.

– Странный вопрос, – ответил он. – Я думал, что нравлюсь тебе… что мы с тобой друзья.

– Конечно, нравишься, – поспешила заверить его Магда, опасаясь, что он может расстроиться. – Но мне казалось, что Эрике ты еще больше нравишься.

Она попыталась рассмеяться, чтобы разрядить возникшее между ними напряжение.

– Да ладно, – отмахнулся Отто. – Эрика идиотка.

– Она наш лидер, – вступилась за нее Магда.

– Только потому, что смогла подлизаться к фрейлейн Мюллер. На самом деле лидером должны были назначить тебя, – робко взглянул он на Магду, с восхищением рассматривая ее золотистые волосы и чистую кожу.

Магда поняла, что Отто говорил искренне.

– О нет! – скромно ответила она. – Я не… – Магда осмотрелась по сторонам, пытаясь подобрать подходящие слова. – Я не совсем подхожу для этой роли.

– Почему? – спросил Отто. – Ты умная, у тебя светлые волосы… Ты настоящая арийка… и ты просто идеальная кандидатура!

Чтобы дойти из дома до школы, Магде нужно было пересечь большую дорогу, затем пройти через поле и лес на краю деревни. Когда Магда была одна, последнюю часть пути она иногда бежала: ее пугали странные звуки, доносившиеся из-за высоких елей, казалось, что в лесу притаились демоны. Сейчас же, когда они вошли в темный лес, ее намного больше пугало то, что мог сделать с ней Отто в этом безлюдном месте.

– Идем, – сказала она и быстро зашагала вперед. – Мы же не хотим опоздать.

Отто схватил ее за руку, притянул к себе и яростно поцеловал в губы. Она отвернулась и попыталась высвободиться.

– Что ты делаешь? – спросила Магда, отступая назад.

– Как что? Целую тебя. Тебе что-то не нравится?

– Вообще-то я не твоя девушка.

– Но я хочу, чтобы ты ею стала. – Отто смотрел так пристально, словно хотел испепелить Магду взглядом.

– Ну… – пробормотала она, раздумывая над тем, как бы переубедить его и при этом не обидеть: – Я еще слишком юная, – сказала Магда наконец.

– Ты всего на год меня младше.

– Я же знаю тебя с самого раннего детства.

– А при чем здесь это?

Не в силах найти веский аргумент, Магда просто повернулась и пошла вперед, крикнув ему, не оборачиваясь:

– Ох, Отто… пойдем! Мы же не хотим опоздать.

Он с неохотой и угрюмым видом последовал за ней. Магда с облегчением вздохнула, когда навстречу им вышла пожилая женщина с плетеной корзиной. Магда побежала и ненадолго остановилась, лишь когда добралась до опушки, где солнечные лучи проникали сквозь темные деревья. Затем она быстро пошла дальше и вскоре оказалась на окраине деревни. Магда миновала старый дом Кальманов и вышла на деревенскую площадь с ее многочисленными лавочками и магазинами. Лишь там она остановилась и дождалась Отто. Они молча прошли через площадь и направились по дорожке, ведущей в школу.

Когда Магда уже собиралась пройти через школьные ворота, он снова схватил ее за руку.

– Нет, Отто, только не здесь.

– Я все слышал, – сказал Отто. Он улыбался, но его глаза были холодными как ледышки. – Я знаю, вы слушали иностранную станцию.

– Ты ошибаешься, – быстро ответила Магда. Ее сердце учащенно забилось. – Папа искал немецкую станцию.

– Я мог бы донести на вас властям, – продолжал он. – Ты же знаешь, что бывает с теми, кто слушает иностранные новости?

– Отто… пожалуйста, не делай этого. Он же не специально.

– Ладно, посмотрим. Я ведь не хочу, чтобы у моей девушки были неприятности, правда ведь? – Он обвил рукой ее талию и привлек к себе.

Магда почувствовала его дыхание на своей щеке. Затем Отто внезапно отпустил ее и ушел, а она осталась одна, тяжело дыша и чувствуя, как капли пота выступили у нее на лбу.

Глава девятая

Кесуик, май 1940 года

Однажды днем Имоджен, Хелен и Латимеры собрались около большого радиоприемника «бакелит» в гостиной дома на Мейнор-парк, чтобы послушать утренние новости.

Сегодня в парламенте Уинстон Черчилль выступил со своим первым обращением к палате общин в качестве премьер-министра. Он говорил о том, как важно создать правительство национального единства, и напомнил палате общин, что страна столкнулась с невероятно суровыми испытаниями и в ближайшие месяцы нас ждет еще много трудностей и страданий. Он сказал, что ему нечего предложить, «кроме крови, тяжелого труда, слез и пота…»

Латимеры сидели рядом на диване и держались за руки, чего прежде Имоджен за ними не замечала. Глядя на их встревоженные лица, она подумала, что, возможно, ее отец и мать сейчас точно так же сидят вместе и слушают этот невероятно важный выпуск новостей.

Внезапно миссис Латимер встала, прижала к губам носовой платок и выбежала из комнаты. Имоджен и Хелен переглянулись, а мистер Латимер пошел вслед за женой на кухню.

– Она волнуется за своих сыновей, – уверенно сказала Хелен. – Я слышала, как вчера вечером она разговаривала по телефону со своей подругой. Оба парня сейчас в армии, и немцы здорово потеснили их.

– Какой ужас, – пробормотала Имоджен. – Бедняжка.

* * *

Всю следующую неделю миссис Латимер почти не выходила из комнаты. Она лишь ненадолго появлялась утром в своем шерстяном халате, брала на кухне чашку чая и снова удалялась к себе, где проводила остаток дня. Имоджен и Хелен старались помогать мистеру Латимеру, когда возвращались из школы, но обстановка в доме все равно была напряженной. Хотя Имоджен была еще очень юной, она прекрасно понимала, как мучительно для матери не знать, что сейчас происходит с ее детьми, жизнь которых каждый день подвергается опасности. Она часто рассматривала фотографию сыновей Латимеров – Джеймса и Артура, – на которой они, в вельветовых бриджах, походных ботинках и свитерах с исландскими узорами, стояли на вершине Скиддоу, освещенной лучами солнца. Имоджен ловила себя на мысли, что при других обстоятельствах могла бы влюбиться в одного из них. Но теперь она понимала, что может никогда даже не увидеться с ними, если их убьют на этой ужасной войне, и тогда миссис Латимер больше уже не выйдет из своей комнаты.

Несколько дней спустя Имоджен вернулась домой из школы и увидела, что мистер Латимер опять слушает радио в гостиной.

– Послушай, – сказал он, прикладывая палец к губам, – это выступает премьер-министр…

…Во Франции и Фландрии разгорается ужасающая битва. Благодаря массированной воздушной бомбардировке и тяжелым бронированным танкам немецкие войска смогли прорвать оборону французов…

– О боже, – сказала Имоджен со слезами на глазах, – и ваши чудесные мальчики…

– Да, знаю, девочка… но давай послушаем Черчилля.

…Бок о бок британцы и французы продвигаются вперед, спасая не только Европу, но и все человечество от самой отвратительной и пагубной тирании, которая только оскверняла страницы истории. За ними… за нами, за армиями и флотом Братании и Франции, собираются разгромленные государства и потерпевшие тяжелое поражение народы: чехи, поляки, норвежцы, датчане, голландцы и бельгийцы, на чьи земли опустилась долгая ночь варварства, которую уже не осветит ни одна звезда надежды, если только мы не одержим победы. Мы должны победить, а значит, победа будет за нами.

Эти слова были написаны столетия назад, и они должны служить призывом и стимулом для верных слуг правды и справедливости: «Вооружитесь и будьте мужественны и готовы к сражению, ибо лучше мы погибнем в бою, чем увидим, как погубят наш народ и наши святыни. Такова воля Господа на небесах, и да будет так»[5].

– Аминь, – сказал мистер Латимер, и слезы покатились по его щекам.

На следующей неделе Имоджен получила посылку от матери. Ее принесли в дом, когда она уже собиралась идти в школу. Она тут же поднялась наверх и открыла ее: там были новое летнее платье из бледно-зеленого хлопка с мелким цветочным рисунком, кремовая шелковая блузка, а также письмо от матери. В это время Хелен чистила зубы в ванной. Она вошла в комнату в тот самый момент, когда Имоджен вешала новую одежду на дверь их гардероба.

– Ух ты… новая одежка! Тебе везет, – мрачно сказала Хелен.

– Верно, – согласилась Имоджен. – Мне повезло, но я сильно выросла, и все мои вещи стали мне коротки. Ты заметила, что платье немного длинновато? Но, с другой стороны, я ведь могу его подшить, правда?

Хелен пожала плечами и стала надевать школьную форму. Она и не думала восхищаться новыми нарядами соседки, и Имоджен не могла ее в этом винить. Радоваться такому пустяку, как новое платье, когда в сотнях миль отсюда гибнут молодые люди, – в этом было что-то неправильное. И все равно, несмотря ни на что, Имоджен испытывала радость.

После школы она пошла прогуляться с Джой по городу и стала рассказывать ей про новые вещи.

– Платье такое красивое, хотя я не знаю, когда смогу его надеть. Мне нужны новые туфельки… Я попросила маму прислать мне немного денег, чтобы купить их, но, похоже, она не поняла моего намека.

– Ох, Джинни, – сказала внезапно Джой, – может, хватит говорить про одежду? Я давно уже хочу с тобой кое-чем поделиться.

Имоджен посмотрела на подругу и с удивлением заметила, что глаза у той были на мокром месте.

– Джой… что с тобой случилось?

– Джинни, я не могу больше оставаться в этом доме. Нужно что-то с этим делать. Мы можем жить вместе?

– Ты же знаешь, я бы с радостью. Но пока что я вынуждена оставаться с Хелен, а бедная миссис Латимер… она замечательная, но так переживает из-за своих сыновей, что я не хочу доставлять ей лишние хлопоты.

– Я понимаю, – сказала Джой, высмаркиваясь. – Миссис Латимер не позавидуешь. Я, наверное, слишком эгоистичная.

– Ты не эгоистичная, просто я сама сейчас в раздрае, надеюсь, ты меня понимаешь.

– Конечно, понимаю. Я просто подумала, что если мы поговорим с нашими родителями, может, они подыщут для нас еще что-нибудь? Чтобы мы были вместе?

– Знаешь что… Если с сыновьями миссис Латимер все будет хорошо, я обещаю, что поговорю об этом с мамой.

Когда Имоджен вернулась в дом на Мейнор-парк и вошла в холл, она услышала, что на кухне кто-то есть.

– Имоджен, это ты? – послышался голос мистера Латимера.

– Да, мистер Латимер…

– Ты не могла бы подойти сюда, пожалуйста?

Имоджен повесила пальто и ранец на перила лестницы и прошла на кухню, располагавшуюся в глубине дома.

– Ты мне не поможешь? – попросил мистер Латимер. – Я просто не знаю, что мне делать: никогда еще не готовил тушенку, но у нас, похоже, ничего больше нет.

Он открыл кухонный шкаф и показал пустые полки. Имоджен с некоторым сомнением посмотрела на маленькую консервную банку овальной формы, которая стояла на пластмассовой столешнице.

– Если честно, – сказала она, – я тоже никогда ее не готовила, но, думаю, это несложно, правда ведь? Мы можем пожарить ее… разделив на кусочки и добавив помидоры. Что вы на это скажете?

Вместе они приготовили чай, а потом пошли в гостиную слушать новости. Миссис Латимер оставалась в своей комнате – ей были невыносимы любые упоминания о том, что происходит в Северной Франции.

Когда выпуск новостей закончился, Имоджен предложила мистеру Латимеру отнести чашку чая миссис Латимер.

– Все равно ужина у нас сегодня не будет, – сказала она ему, – а мне нужно подняться наверх и написать ответ на мамино письмо, поблагодарить ее за одежду, которую она мне прислала.

Сидя в своей комнате за столом у окна, из которого открывался вид на горы, Имоджен не сводила взгляда с чистого листа бумаги. В руке у нее была ручка, и она размышляла над тем, что ей написать. Следовало поблагодарить маму за одежду, но, разумеется, это было далеко не все, что она хотела сказать.

Стоит ли упомянуть о затруднительном положении, в котором оказалась Джой? Но чем бы ей могла помочь мама Имоджен, находившаяся в Ньюкасле? Имоджен подумала, что стоит рассказать матери о своем новом друге, Дуги. Однако затем ей показалось это не совсем уместным, ведь ситуация с войной только ухудшалась. К тому же мама могла не одобрить ее знакомства с местным мальчиком – иногда она вела себя так странно. «У меня нет предрассудков, – любила говорить Роуз, – но я не ко всем бываю лояльной». В своем письме мама упомянула о том, что они покрасили кухню, чем немного удивила Имоджен: ведь их дом могли разбомбить в любой момент. Неожиданно она почувствовала сильную тоску по дому. Имоджен представила, как мама выбирала цвет краски… Будь она дома, Роуз обязательно спросила бы у нее совета. «Ты хорошо чувствуешь цвет, – часто говорила она Имоджен. – Как думаешь, какой мне выбрать?» Глаза Имоджен наполнились слезами, а горло сдавило – так бывало всегда, когда она собиралась расплакаться. Она сглотнула и подумала о сыновьях Латимеров и других молодых людях, оказавшихся в непростой ситуации по другую сторону Ла-Манша, и начала писать.

22 мая 1940 года

Дорогие мама и папа!

Какие ужасные новости! Что случилось с британской и французской армиями? Почему они не могут остановить это кошмарное наступление?

Сегодня в новостях сказали, что фрицы всего в четырнадцати милях от Ла-Манша! Что это означает? Союзники готовят для них ловушку или нас ждет безнадежное поражение? Сможет ли флот, в случае если все французские граждане будут эвакуированы, а немцы захватят порты в Ла-Манше, разбомбить их?

Говорят, что Бог защищает правое дело, но так ли это? Поможет ли он в этот раз? Сегодня я не испытываю особого оптимизма на этот счет.

Да! Мамочка, платье и блузка хорошо подошли, спасибо тебе большое, но мне нужно будет подкоротить подол платья.

В какой цвет вы покрасили кухню? Не в тот же самый? Да и какой смысл было ее красить, если Гитлер вот-вот захватит нас?

Сегодня не такой теплый день, как предыдущие, но все же отличный.

Ладно, мне нужно делать уроки, поэтому пора прощаться.

С любовью, Имоджен

P. S. Миссис Латимер очень переживает за своих сыновей, которые сейчас в Северной Франции. Она почти ничего не покупает, и я все время хожу голодная. Можешь выслать мне немного денег, чтобы я купила себе еды?

P. P. S. Если они вторгнутся в Британию, я вернусь домой!

Несмотря на ужасные новости из Франции, Имоджен старалась не показывать своих переживаний. На свиданиях с Дуги, которые бывали почти каждый день, она держалась с нарочитой веселостью. Они ходили в кино и чайные магазины, гуляли по горам или вокруг озера, держались за руки и целовались. По ночам она думала о нем: о том, как его мягкая кожа касалась ее лица, как его светлая челка щекотала ей лоб, когда он целовал ее. Иногда, разбирая свой ранец в конце дня, Имоджен находила маленькие записки от Дуги – вероятно, он клал их туда, когда они бывали вместе.

Однажды днем в конце мая, когда Дуги провожал ее, они остановились за несколько домов от ее дома и целовались, надеясь, что никто их не увидит.

– Дуги… я должна идти. Миссис Латимер нужна моя помощь.

– Останься еще ненадолго, – взмолился он, гладя ее по шее.

– Нет, – твердо сказала Имоджен. – Увидимся завтра. Спокойной ночи!

Войдя в кухню, она увидела, что мистер Латимер сидит за маленьким кухонным столом и опять слушает новости. Он заметил Имоджен и махнул ей рукой.

– Послушай… – это было все, что он сказал.

Хелен спустилась вниз и открыла рот, чтобы сказать что-то, но Имоджен приложила палец к губам и показала на радиоприемник.

Сегодня был объявлен дополнительный призыв. Адмиралтейству нужны люди, разбирающиеся в двигателях внутреннего сгорания кораблей или служившие машинистами на яхтах или моторных судах. Также в качестве помощников требуются лица, имеющие опыт управления моторными судами и хорошо разбирающиеся в прибрежном судоходстве. Заявки можно будет подать в ближайший пункт призыва, обратиться в резерв ВМС или к сотрудникам рыбного хозяйства.

Когда выпуск новостей закончился, мистер Латимер еще сидел какое-то время, уставившись в пустоту. Имоджен включила свет и заглянула в кухонный шкаф в поисках чего-нибудь съестного.

– Что это значит? – спросила она. – Зачем им понадобились новобранцы?

– Чтобы вытащить наших мальчиков, – сказал мистер Латимер. – Они оказались в ловушке на побережье Дюнкерка. Тысячи таких, как они, находятся сейчас под обстрелами люфтваффе, как подсадные утки. Сотни… уже погибли. Флот не может их всех спасти, поэтому они попросили прислать на помощь маленькие суда. Господи, я бы сам туда отправился, если бы мог! – с этими словами мистер Латимер обхватил голову руками.

– Ох, – вздохнула Имоджен, с тревогой посмотрев на Хелен, – миссис Латимер знает?

– Нет… слава богу. Она не слушает радио. И так даже лучше.

– Чем мы можем помочь? – вежливо спросила Хелен.

– Ничем, девочки… не переживайте.

– Мы могли бы приготовить ужин, – бодрым голосом предложила Имоджен. – Нам нужно поесть.

– Простите… но сегодня я не ходил в магазин. Слишком переживал из-за всего этого.

– Я уверена, что мы здесь что-нибудь найдем, – с оптимизмом заявила Имоджен.

Девочки обследовали содержимое кладовки Латимеров.

– Так, – сказала Имоджен, – здесь есть джем, мука, маленький кусок сыра и горбушка хлеба. Из всего этого можно что-нибудь приготовить.

– У меня нет яиц. Мы уже израсходовали весь наш недельный паек.

– Значит, тосты с сыром? – спросила Имоджен. – И пудинг с большой ложкой джема…

* * *

Тем же вечером, когда девочки уже легли спать с урчащими животами, они услышали всхлипывания миссис Латимер, напоминающие детский плач, прерываемый тихим и мягким голосом ее мужа, который пытался успокоить супругу.

– Бедная миссис Л., – сказала Хелен. – Как думаешь, с ее сыновьями все будет хорошо?

– Я надеюсь, – ответила Имоджен. – Очень надеюсь. Меня пугает одна мысль о том, что с ними что-то случится. Боюсь, она этого не переживет.

Глава десятая

Ферма Ферзехоф, июнь 1940 года

Магда стояла в ванной, держа в руке ножницы. На следующий день ей должно было исполниться четырнадцать лет, и в этом возрасте ей предстояло перейти в юношескую группу Союза немецких девушек. Но этот день был важным еще по одной причине. 22 июня фюрер собирался подписать договор о прекращении военных действий с Францией, согласно которому Германия получала контроль над Северной и Восточной Францией. Немецкие войска уже прибыли в Париж, а немецкие танки свободно ехали по Елисейским Полям в сторону площади Согласия.

Местная группа гитлерюгенда планировала отметить в эти выходные поражение британцев при Дюнкерке, капитуляцию Франции и заключение перемирия. Тысячи солдат союзников были убиты на побережье Северной Франции, хотя гораздо больше солдат удалось вывезти на кораблях и маленьких судах и доставить обратно в Англию. В высших эшелонах вооруженных сил Германии считали большой ошибкой то, что столь многим вражеским солдатам удалось спастись, однако в городах и деревнях по всей стране пропагандистская машина убеждала людей, что это была величайшая победа и начало конца для врагов. На прошлой неделе на собрании Союза немецких девушек обсуждались приготовления к уличному празднику по случаю этой победы, а их лидер фрейлейн Мюллер с восторгом поздравляла девочек, цитируя речь фюрера, которую он произнес по завершении сражения.

– «Солдаты западного фронта, – говорила фрейлейн Мюллер с сияющим лицом, – Дюнкерк пал… и так закончилась величайшая битва в истории. Солдаты! Моя вера в вас безгранична. Вы не разочаровали меня».

Участницы союза отреагировали на эти слова радостными приветствиями. У некоторых на глазах были слезы.

– Мы устроим самый чудесный праздник! Я хочу, чтобы каждая из вас испекла пирог и продемонстрировала свое кулинарное мастерство, – продолжала фрейлейн Мюллер, проходя мимо строя девушек. Она остановилась напротив Магды. – И особенно это касается тебя, Магда Майер. На следующей неделе тебе исполнится четырнадцать лет. И произойдет это в тот самый день, когда фюрер будет подписывать договор. В такой воистину счастливый день я ожидаю от тебя особого угощения. Не разочаруй меня.

Вечером Магда просила мать избавить ее от этой пытки:

– Мамочка, пожалуйста, испеки пирог вместо меня! Ты же знаешь, как ужасно я готовлю…

Теперь, стоя перед зеркалом, Магда посмотрела на свои длинные светлые косички – именно такую прическу полагалось носить участницам союза, – а затем чиркнула по ним ножницами, обрезав их на уровне подбородка. Ощущение вызова и свободы, которое породил этот поступок, было чем-то незабываемым. Она потрясла головой, взъерошив волосы, подобрала с пола косички и унесла их в свою комнату, где спрятала в нижнем ящике комода.

Внизу на кухне мама вынимала из печки яблочный пирог. Когда Магда спустилась к ней, Кете повернулась, держа в руках пирог, и удивленно вскрикнула:

– Бог мой, Магда! Что ты наделала?!

– Отрезала волосы, – сказала Магда, усаживаясь за стол. – А в чем дело?

– Но, Liebling, девочки не должны… ты была такой милой с…

Кете осеклась на полуслове.

– Девочки не должны носить короткие волосы? – с вызовом в голосе спросила Магда. – А я буду. Мне так нравится. Ты можешь подровнять их?

Мать поставила пирог на подставку и взяла у дочери ножницы.

– Ну хорошо. Так твои волосы хотя бы будут выглядеть аккуратно.

Пока запах яблочного пирога распространялся по всему дому, Кете с волнением подрезала дочери волосы.

– Я испекла для тебя пирог, – сказала она.

– Спасибо, мамочка… пахнет очень вкусно.

– Надеюсь, он им понравится.

– А я надеюсь, что они им подавятся, – мрачно заявила Магда. – Не понимаю, что там праздновать.

– Меня волнует только то, – проговорила Кете, подстригая волосы дочери, – что ты ведешь себя не так, как все. Все люди вокруг празднуют нашу победу над британцами при Дюнкерке и поражение Франции. Если ты не будешь радоваться вместе с ними, это заметят.

– Как я могу праздновать гибель стольких солдат на побережье? Фрейлейн Мюллер рассказала нам об этом, и ее радость вызвала у меня отвращение.

– Это все твой брат виноват. – Кете смахнула обстриженные волосы с белой шеи дочери. – Если бы он не написал тебе то письмо, ты радовалась бы вместе с остальными. Он втянул тебя в то, к чему ты не имеешь отношения. Он уже взрослый и может сам принимать решения, а ты еще ребенок.

– Я не ребенок, – упрямо возразила Магда и провела пальцами по своей новой прическе. – Я молодая женщина, у меня есть глаза и уши, и я могу отличить правду ото лжи.

– Что ж, – сказала Кете и принялась сметать обрезанные волосы, – я только надеюсь, что люди не огорчатся, когда увидят, что у тебя теперь короткие волосы.

* * *

Тем утром в школе новая прическа Магды, разумеется, вызвала всеобщее волнение.

– Магда Майер! Я еле узнал тебя! – с хмурым видом сказал ее учитель герр Шмидт. – Ты остригла волосы потому, что у тебя завелись вши?

– Нет, – возмущенно ответила Магда. – Мне просто надоели косички.

– Ясно, – сурово проговорил герр Шмидт. – Ну, тогда садись. Думаю, со временем волосы отрастут.

Позже, в перерыве между уроками, несколько девочек подошли к Магде и восхитились ее короткими волосами.

– Я сама хочу такую прическу, – сказала Эрика. – Но мама не разрешит. Она говорит, что длинные волосы – признак настоящей женщины.

– А я не хочу быть настоящей женщиной, – тут же ответила Магда. – Я хочу быть собой.

Отто вернулся в школу после обеда и подскочил к ней сзади.

– Магда! – окликнул он ее. – Я тебя везде искал.

– Вот ты меня и нашел, – ответила она.

– Почему ты отрезала свои прекрасные волосы? – Он дотронулся до ее коротких золотистых локонов. – Мне они так нравились.

– А мне – нет, – сказала Магда и отстранилась от его руки. – Они меня раздражали. Это так странно, когда все выглядят одинаково. А я не такая, как все. Я – индивидуальность.

Магда знала, что говорит провокационные вещи. Индивидуальность не особо поощрялась, но она не могла подавить обуявший ее дух противоречия. Она знала, что бросает вызов учителям и сверстникам, и ей это очень нравилось. Это было внешним проявлением ее протеста, и она могла демонстрировать его окружающим людям, которых презирала всем сердцем. Отто покраснел от… Магда не могла сказать точно, отчего, может быть, от гнева. По крайней мере, гнев был той эмоцией, которой он слишком часто давал волю.

Днем ранее Отто перед всем классом стал критиковать учителя за то, что тот перед занятиями не салютовал фюреру. Остальные ребята восхищенно подхихикивали, а учитель, как показалось Магде, выглядел по-настоящему испуганным, как будто этот мальчишка был в силах уничтожить его.

После того как Отто выбрали лидером местного гитлерюгенда, он стал невероятно заносчивым. Недавно он вступил в элитный отряд гитлерюгенда под названием «Патрульная служба гитлерюгенда». Это давало ему возможность по достижении определенного возраста пройти подготовку и стать офицером СС.

– Надеюсь, они скоро отрастут, – сказал Отто, – с ними ты симпатичнее.

После занятий ребята собрались на деревенской площади, чтобы подготовить столы к празднику, который должны были провести на следующий день.

– Все девочки принесут пироги и печенье, – сказала фрейлейн Мюллер. – Эрика, составь список и напиши, кто что принесет. Мальчики во главе с Отто продемонстрируют свои навыки стрельбы. Отто, ты должен установить мишени в центре площади.

– Магда, что ты принесешь? – спросила Эрика.

– Яблочный пирог, – ответила Магда, вспомнив о пироге, который мать испекла утром.

– Это просто замечательно! – удивленно воскликнула Эрика. – А я думала, ты не любишь готовить.

– Так и есть, – дерзко заявила Магда. – Его приготовила мама.

Эрика посмотрела на нее с осуждением.

– Ты должна научиться готовить, – сказала она. – Это твой долг как немецкой женщины.

Магда хотела крикнуть Эрике: «Мой долг – сражаться с людьми вроде тебя!» – но неожиданно промолчала.

Прежде чем встреча закончилась, Отто обратился ко всем собравшимся.

– Завтра, – начал он, – мы будем праздновать подписание величайшего договора в нашей истории – договора о капитуляции Франции!

Молодые люди ответили радостными возгласами и затопали ногами. Отто поднял вверх руку.

– А теперь мы помолимся, – сказал он.

Фюрер, мой фюрер, тебя дал нам Бог.

Защити и сохрани мою жизнь.

Ты спас Германию в тяжелый час.

Я благодарю тебя за хлеб, что вкушаю каждый день.

Оставайся со мной как можно дольше.

Не покидай меня, фюрер, мой фюрер.

Ты моя вера, мой свет. Да здравствует мой фюрер!

Остальные дети повторили последнюю фразу: «Да здравствует мой фюрер!», но Магда, пришедшая в ужас от обожествления Гитлера, с мрачным видом промолчала.

Вернувшись домой, она в ярости швырнула свой школьный ранец в угол кухни.

– Магда, – воскликнула мать, – что же такое случилось?

– Они возносят ему молитвы, как будто он сам Бог!

– Кому? Кто Бог?

– Гитлер, разумеется. Отто и его дружки обращаются к нему с молитвой. Это ужасно.

Магда сердито затопала по лестнице, и Кете услышала, как она громко хлопнула дверью своей комнаты; поднялась вслед за ней и тихо постучала в дверь.

– Магда… mein Schatz![6]

– Оставь меня одну! – крикнула Магда, и в ее голосе мать услышала рыдания.

– Я должна сказать тебе нечто важное.

Ей никто не ответил.

– Магда, сегодня я получила письмо от Карла.

Магда распахнула дверь.

– Почему ты сразу не сказала?

– Ты не дала мне такой возможности.

– Он пишет, что не сможет вернуться, – сказала Магда, пробегая глазами письмо. – Говорит, что его интернировали.

– Знаю, – Кете промокнула глаза краем передника. – Неужели его арестовали?

– Ничего не могу сказать, – ответила Магда. – Может, и так. Он пишет, что профессор в университете был добр к нему и замолвил за него словечко перед властями, – она с надеждой посмотрела на мать, – говорит, что этот человек пытается помочь ему и, возможно, он будет помогать в работе на его ферме.

– Это так странно, – сказала Кете, – все эти годы Карл терпеть не мог работать на ферме, а теперь его заставляют этим заниматься.

– Но это лучше, чем воевать, – заметила Магда, отдавая матери письмо.

– Да, наверное, – согласилась та, продолжая всхлипывать.

– Теперь ты можешь сказать, что он тоже «выполнил свой долг», – сказала Магда. – Все равно он сейчас в тюрьме.

Кете расплакалась.

– Да. Да, верно… конечно… Но главное – мы знаем, что в данный момент ему ничто не угрожает.

Когда Петер вернулся после дойки коров, он прочитал письмо сына со слезами на глазах.

– Слава богу, что его здесь нет, – сказал он и отложил в сторону письмо.

– Может, теперь, – предположила Кете, – война скоро закончится? Французы ведь уже сдались, правда?

– Хм, – сказал Петер, – да, но остаются еще британцы. Они могут дольше продержаться.

– Но ведь мы уже заняли Париж?

– Даже не знаю. Говорят, что все закончится через несколько месяцев, но я в это не особо верю.

Ночью, лежа в кровати, Магда мрачно обдумывала предстоящие «празднества» и перечитывала первое письмо от Карла. В какой-то мере этот тонкий, почти прозрачный лист бумаги стал для нее единственным сосредоточением истины в ее мире – мире, где царили ложь, обман и жестокость. Конечно, на ферме она чувствовала себя достаточно защищенной. Магда жила с родными в сельской местности, казавшейся тихой гаванью в сравнении с ужасами войны. Ежедневная фермерская рутина успокаивала и дарила ощущение безопасности, пусть и очень поверхностное. Стук копыт коров во дворе, которых дважды в день вели на дойку; отец, выводящий лошадей вспахивать поле или направляющийся косить либо собирать урожай; мать, сбивающая на кухне масло или делающая сыр, чтобы потом продать его на рынке; ряды банок с вареньем и засоленными овощами в кладовке; тушеная крольчатина и румяный, только что зажаренный цыпленок, подаваемый матерью за ужином… Магда спала в чистой постели, пила теплое молоко и хорошо питалась. Но по ночам, снова и снова перечитывая письмо Карла, она понимала, что эта уютная деревенская жизнь была лишь иллюзией. За этим покровом защищенности целому поколению внушали, что Адольф Гитлер – бог, что каждое его заявление является непреложной истиной, хотя на самом деле истина заключалась в том, что на войне гибли тысячи человек. Немецких граждан лишали свободы или даже жизни только потому, что они были евреями или вера в истинного Бога не позволяла им проникнуться теми идеями, которые нацисты навязывали всем. В своем письме Карл показал ей правду. И теперь пришло время ей, Магде Майер, присоединиться к этой борьбе. В конце концов, ведь именно этим и занимался Карл.

Глава одиннадцатая

Кесуик, июнь 1940 года

Дорогие мама и папа!

От одной из наших учительниц – миссис Бернетт, – которая недавно приехала из Ньюкасла, я слышала, что ночью немецкие самолеты летали над городом, однако не причинили ему вреда. Она выглянула в окно и увидела их в свете прожекторов! Миссис Бернетт сказала, что на третьем сигнале тревоги она попыталась разбудить своего мужа Роджера, чтобы уйти с ним в бомбоубежище, но в ответ получила лишь: «Пусть прилетают! Я останусь здесь, даже если меня разбомбят!». Правда это так странно? Но я не понимаю, почему эти самолеты не были сбиты? Все это говорит не в пользу нашей зенитной артиллерии. Но на улице было влажно, целый день шел дождь. Возможно, именно дождь и помешал нацистам.

Мне кажется, что подписание «мира» в том же месте, что и в 1918 году, – это просто отвратительно! Бедные французы! Что вообще происходит?! Напиши, что ты думаешь, ведь мнение ребенка о данной ситуации может быть неправильным.

Наверное, в последние ночи вы мало спите. Надеюсь, папе не стало хуже с его несварением желудка.

С любовью, Имоджен

Имоджен писала адрес на конверте, когда услышала, как в прихожей настойчиво зазвонил звонок. А еще через минуту до нее донесся животный вопль, напомнивший ей вой лисы, попавшейся в капкан браконьера.

Она отложила письмо и сбежала вниз по лестнице, где обнаружила миссис Латимер, сидевшую на корточках на полу. Рядом с ней лежала телеграмма, а на пороге стоял растерянный почтальон.

– Простите, – сказал он тихо. – Мне так жаль…

– Вы ни в чем не виноваты. Спасибо, – ответила Имоджен, кивнула ему на прощание и закрыла дверь.

Мистер Латимер был в саду. Он услышал шум и поспешил по тропинке, ведущей к дому.

– Мойра, Мойра… в чем дело? – спросил он, опускаясь на колени рядом с женой.

Имоджен отдала ему телеграмму.

– Ублюдки, – прорычал мистер Латимер, читая телеграмму. – Проклятые кровожадные ублюдки!

Имоджен стояла, не в силах сдвинуться с места. Она никогда не слышала, чтобы при ней так ругались. И это было так непохоже на тихого и любезного мистера Латимера.

– Наш Артур, – произнес он, поднимая к ней голову, и его лицо было все в слезах. – Его убили в Дюнкерке… Их загнали в ловушку, как крыс!

Мистер Латимер встал, положил телеграмму на столик в прихожей, помог жене подняться и повел ее в гостиную.

– Мне очень, очень жаль, мистер Латимер, – сказала Имоджен им вслед.

На следующий день в школе их с Хелен пригласили в кабинет директрисы.

– А, девочки, хорошо, что вы пришли. Присаживайтесь. Вы, конечно, знаете, что Латимеры получили ужасные новости.

Имоджен и Хелен опустили головы и посмотрели на свои туфельки, на глаза обеим навернулись слезы.

– Бедная миссис Латимер, – пробормотала Имоджен. – Она начала плакать, как только получила известие, и с тех пор не прекращает.

– И похоже, речь идет не только об их старшем сыне… не могу вспомнить, как его звали… – Директриса стала листать лежавшие на столе бумаги в поисках информации.

– Артур, – подсказала Имоджен.

– Да, Артур… Речь идет не только о его трагической гибели. Их младший сын Джеймс был ранен. Ничего серьезного, однако после госпиталя его отправят домой восстанавливать силы, и, как вы понимаете, ему понадобится ваша комната.

– О да, конечно, – сказала Имоджен и посмотрела на Хелен.

– Так что нам придется подыскать вам новое жилье. Он приедет не раньше, чем через две недели, и я спросила, можете ли вы остаться у Латимеров на это время, но семестр скоро заканчивается, и я хочу, чтобы вы знали: по возвращении в сентябре вы уже будете жить в другом месте. Если нам придется переселить вас раньше, я найду для вас что-нибудь временное. Хорошо, теперь можете идти.

Девочки прошли через кабинет директрисы и уже открыли тяжелую дубовую дверь, чтобы выйти, когда она их окликнула:

– Да, и еще… девочки… не думаю, что стоит об этом говорить, но постарайтесь помогать Латимерам с готовкой, уборкой и со всем остальным.

Через десять дней родители приехали за Имоджен, чтобы забрать ее. Несмотря на недавнюю серию бомбардировок Ньюкасла, школа закрывалась на летние каникулы, и большинство детей отправлялись домой. Мать Имоджен взяла на себя уборку в комнате, которую ее дочь делила с Хелен, чтобы не доставлять миссис Латимер лишних трудностей.

– Я не хочу, чтобы после вашего отъезда ей пришлось здесь что-то делать. Имоджен, принеси из чулана метлу, тряпку и немного мастики для пола. И сними с кровати простынь, а с подушки – наволочку… Вот так, молодец.

Сняв с кровати белье, Имоджен сложила его в мешок и вышла на лестницу. Она заметила, что к дому подъехала машина скорой помощи. Два санитара открыли заднюю дверь и помогли молодому человеку выйти из машины. Мимо Имоджен прошел отец с ее чемоданами.

– Пойдем, Джинни, откроешь мне входную дверь.

– Хорошо, папа. Кажется, сын Латимеров только что вернулся домой.

Пока отец шел по тропинке через сад к своей машине, Имоджен наблюдала за тем, как молодого человека осторожно усадили в кресло-каталку. На вид ему было не больше девятнадцати: рыжеволосый, со светло-голубыми глазами и красивыми пухлыми губами.

– Привет, – сказал он Имоджен с легким акцентом, свойственным жителям Озерного края, чем напомнил ей Дуги.

– Привет, – ответила она, подходя к нему. – Ты, наверное, Джимми? То есть, прости, Джеймс?

– Можно и Джимми, – улыбнулся он. – Да, это я. А ты?

– Имоджен. Я с сентября жила здесь с другой девочкой из школы. Тут очень мило, и твои родители такие добрые. Но сегодня мы уезжаем. Мне было так грустно узнать про…

– Артура. Понимаю. Сам не могу в это поверить. Мы оба оказались в ловушке на том чертовом побережье. Кто бы мог подумать…

– Прости, приятель, – сказал санитар, – но мы должны отвезти тебя в дом.

В этот момент из дверей вышел мистер Латимер. Он быстро прошел по тропинке через сад и остановился перед сыном, оглядел его с головы до ног, словно все еще не мог поверить, что он здесь, затем присел на корточки и обнял Джеймса за плечи.

Имоджен не знала, что ей сказать или сделать, поэтому пошла по тропинке обратно к дому. «Я должна попрощаться с миссис Латимер», – с волнением пробормотала она.

В гостиной Имоджен обнаружила мать вместе с миссис Латимер. Они стояли у окна, наблюдая за тем, как мистер Латимер везет сына в кресле-каталке.

– Что ж, мы больше не будем вас отвлекать, – сказала Роуз. – Я так рада, что ваш сын вернулся. И спасибо вам за все, что вы сделали для Имоджен. Мы вам так благодарны. Да хранит вас Бог.

Имоджен остановилась в дверях, не зная, что еще добавить: мать, как всегда, уже сказала все, что было нужно. Когда послышался скрип колес кресла-каталки, въезжавшего в дом, все слова стали лишними. Миссис Латимер прошла мимо Роуз и Имоджен и устремилась к сыну.

Роуз обняла Имоджен за плечи:

– Пойдем, крошка… не будем мешать их встрече.

Машина ехала по Мейнор-парк, когда Имоджен заметила стоявшего на углу Дуги, который с волнением оглядывался по сторонам.

– Папа, пожалуйста, останови машину! – взмолилась Имоджен. – Мне нужно кое с кем попрощаться.

Когда «Уолсли» затормозил у обочины, Имоджен выпрыгнула из автомобиля.

– Дуги… вот ты где!

– Ой, Джинни… слава богу! Я испугался, что ты уже уехала.

– Знаю… прости, что так и не повидалась с тобой. В последние дни все было так сложно. Старший сын Латимеров, Артур, погиб в Дюнкерке, и мы с Хелен старались заботиться о них. А сейчас я уезжаю домой на лето.

Глаза Дуги наполнились слезами, когда он взял ее за руки. Имоджен знала, что родители выглянули из машины и внимательно рассматривают незнакомого им мальчика. Затем дверь машины открылась, и отец вышел из нее.

– Имоджен, кто этот молодой человек? Ты не хочешь нас познакомить?

– Да, конечно, папа. Это Дуглас Хендерсон, он учится в соседней школе.

– Здравствуйте. Как поживаете, мистер Хендерсон? – спросил отец, протягивая руку.

– Здравствуйте, – ответил Дуги, краснея.

– Что ж, Джинни, дорогая, – сказал отец, – нам нужно ехать. Путь долгий, и мы должны вернуться до темноты.

– Да, папа, конечно. Дуги, я напишу тебе. – Имоджен повернулась к другу. – Обещаю. И мы вернемся в сентябре.

– Меня здесь уже не будет, – неожиданно произнес Дуги.

– Почему? – с тревогой спросила Имоджен.

– Я пойду служить.

– Но тебе совсем не обязательно это делать, ты же еще недоучился один год!

– Ты же слышала новости. Мы нужны стране. Солдаты, мужчины.

– Но ты еще не мужчина, ты мальчик!

– Мне семнадцать, почти восемнадцать. Через неделю я уйду в армию.

– Джинни! – позвал отец из машины.

– Да, иду! – крикнула Имоджен, а затем снова повернулась к Дуги. Слезы катились по ее щекам, и она стала вытирать их пальцами. – Прости…

– Я буду вспоминать о тебе, – сказал Дуги, наклоняясь и легко целуя ее в губы.

– И я тоже буду о тебе вспоминать, – прошептала Имоджен.

Когда машина тронулась с места, она повернулась и посмотрела на Дуги через заднее окно. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и неожиданно показался Имоджен совсем юным. Она подумала, что он выглядит почти как ребенок, который еще даже не бреется. Ребенок, стоящий на пороге взрослого мира. Имоджен прогнала от себя мысль о том, что, возможно, никогда больше не увидит Дуги. Слишком уж эта мысль была печальной.

Часть вторая. Построение маршрута. 1942–1943

Это не конец. Это даже не начало конца.

Но, возможно, это конец начала.

Уинстон Черчилль

Глава двенадцатая

Госфорт, апрель 1942 года

Имоджен взбежала вверх по лестнице родительского дома. Она была рада, что вернулась на пасхальные каникулы. Скоро ей должно было исполниться восемнадцать. Через несколько месяцев она окончит школу, и в ее жизни начнется следующий этап – ей предстояло поступить в университет, чтобы изучать архитектуру.

Вечером мать устраивала небольшой ужин для друзей и соседей, на который, к большой радости Имоджен, должны были прийти Филипп и Фредди. Имоджен не видела Фредди больше двух лет и с волнением ждала встречи с ним.

– Эдит! – крикнула она, входя в кухню.

Служанка Митчеллов Эдит вернулась в их дом годом ранее, после смерти своей матери. Про Хетти известно было лишь то, что она устроилась на военный завод, находившийся на другом берегу реки Тайн.

– Мама дома?

– Нет, мисс. Она уехала в «Бэйнбридж», чтобы купить тесьму для шляпки.

Имоджен посмотрела на Эдит с недоумением.

– Это для пасхального воскресенья, мисс, она хочет украсить свою шляпку.

– А, ясно. Я просто хотела узнать, в какое время придут гости.

– Она сказала, что в семь тридцать.

– Все уже готово? Я могу чем-то помочь?

– Нет, мисс. Вы же знаете вашу матушку… она уже все организовала. Еда приготовлена, гостиная убрана. Она лишь просила меня напомнить вам, чтобы вы переоделись.

– Ну, конечно же, я переоденусь. Мама переделала мое старое летнее зеленое платье. Она все так удачно придумала: платье было слишком коротким, поэтому мама пришила к подолу кусок зеленой ткани без рисунка и из нее же сделала пояс. Выглядит очень стильно!

Во время ужина Имоджен помогала Эдит раздавать гостям тарелки с едой и слушала обрывки разговоров.

– Филипп, расскажи, – обратился ее отец к сыну Макмастерсов, наливая себе в стакан виски, – как тебе служба во флоте?

– О, очень интересно… но трудно. Я служу во флоте метрополии. Меня перевели на новый корабль в Атлантике незадолго до моего приезда сюда. Надеюсь, что теперь, когда в войну вступили американцы, нам станет полегче.

– А как дела у твоих братьев?

– Фред служит в ВВС, совсем скоро у него начнутся учения в Канаде. Вот счастливчик! Джонно сейчас на базе в Северной Африке. От него давно не было вестей, но, надеюсь, у него все хорошо.

– Рад слышать это, – сказал Джо Митчелл. – А как поживают твои университетские друзья? У них все в порядке?

– Насколько знаю – да, хоть их и разбросало по свету. Большинство их служат в армии, один или двое, как и я, призваны на флот. Любопытно, что со мной в Оксфорде учились два немца, один из них даже получил грант.

– Немцы? – удивился Джо. – Разве они не вернулись, когда началась эта заварушка?

– Один вернулся, но второй… его звали Карл… похоже, был на нашей стороне. Он, как и я, изучал экономику, но был немного старше меня и очень способным. У него довольно интересные взгляды на происходящее. Думаю, теперь его интернировали. Даже жаль, что так вышло. Мне казалось, он хотел нам помочь.

– Чем? Он был согласен работать против своей родины?

– Знаю, это странно звучит. Но он давно уже считал, что идеи нацистов неправильные. Как бы там ни было, его сейчас изолировали.

– И хорошо, – сказал Джо. – Думаю, будет лучше, если он там и останется. Что ж, я пойду. А то аборигены начнут беспокоиться.[7]

Имоджен заметила Фредди в эркере гостиной, в руке он держал пустой стакан. На нем была форма ВВС, которая очень шла его серо-голубым глазам. Миссис Макмастерс и Роуз обступили его с двух сторон. Обе женщины обсуждали предстоящую церковную службу, которая должна была пройти в пасхальное воскресенье, а Фредди, похоже, не проявлял ни малейшего интереса к теме их разговора и явно скучал. Имоджен решила спасти его и сама побеседовать с ним. Она уже собиралась вмешаться в их беседу, когда рядом появился ее отец.

– Фредди, не хочешь еще выпить? – спросил он, протягивая бутылку виски.

– Да, сэр, спасибо. – Фредди протянул ему свой стакан.

– Знаешь что, – сказал Джо и подмигнул ему, – может, ты сделаешь мне одолжение и сам себе нальешь? Напитки вон там, – указал он на стол в противоположной стороне гостиной. – Имоджен тебя проводит, правда, дорогая?

Мистер Митчелл улыбнулся дочери, и та слегка зарделась.

– Конечно, – согласился Фредди. – Буду рад.

Вместе с Имоджен они стали пробираться сквозь толпу гостей к столу с напитками.

– Как хорошо, что твой отец пришел мне на помощь, – тихо сказал Фредди, наливая себе большую порцию виски. – Тебе налить?

– Нет… спасибо, мне не нужно. – Имоджен показала свой полный бокал с «дюбонне» и содовой. – Наверное, обсуждение предстоящей службы – не самая интересная тема для беседы? Не хочешь что-нибудь съесть?

Она достала с нижней полки столика для напитков тарелку тостов с анчоусами. Фредди взял один из них и с удовольствием съел.

– М-м-м… как вкусно! Наверное, твоя мама приготовила?

– Конечно… точно не я. Повариха из меня никудышная. Я росла рядом с мамой и Эдит, но так ничему у них и не научилась. Правда ужасно?

– Как дела в школе? – спросил Фредди, взяв еще один тост с тарелки.

– Ну как… очень скучно. Этим летом я ее окончу – жду не дождусь этого момента. Жить вдали от дома совсем не весело. Теперь нас разместили в пансионе. Честно говоря, это проще, чем жить в семье. Но все равно не то же самое, что дома.

– А, да, школа-пансион! Я хорошо помню что-то подобное, – сказал Фредди, отхлебывая из стакана виски.

– Где ты учился? – спросила Имоджен. – Где-нибудь на юге?

– Да. К юго-западу от Лондона. Именно школа сделала меня таким, каков я есть, – сказал он и рассмеялся.

– Ты замечательно выглядишь в этой форме, – заметила Имоджен. – Когда ты вступил в ВВС?

– Во время учебы в университете я вступил в студенческую эскадрилью, а через несколько дней улетаю в Канаду. Там у нас будет проходить интенсивная подготовка. С нетерпением жду ее начала.

– Ой, – проговорила Имоджен с легким разочарованием в голосе. – А я надеялась, что мы сможем иногда видеться, пока я дома.

– Я тоже. Но я уезжаю в понедельник, после Пасхи, так что пара дней у меня еще есть. Может, съездим в город?

– С удовольствием, – сказала Имоджен, взволнованная тем, что Фредди наконец-то пригласил ее. – С большим удовольствием!

– Имоджен! – позвала ее мать из другого конца комнаты. – Ты не принесешь сюда тосты?

– Да, мама… уже иду! – Она улыбнулась Фредди. – Долг зовет.

– Я тебе позвоню, – пообещал он. – Завтра.

В семь часов они встретились в баре отеля «Стейшн». Фредди ждал Имоджен за маленьким столиком сбоку.

– Вот ты где, – весело сказала она. – Я тебя не сразу увидела, подумала, что ты не пришел.

Фредди вскочил из-за стола.

– Я бы никогда так не поступил! Просто я подумал, что здесь мы сможем спокойно поговорить. Что будешь пить?

– Джин с вермутом, – уверенно сказала Имоджен.

– Правда? Ты действительно хочешь этот коктейль?

– Да, – ответила она. – А что?

– Да ничего… просто он довольно крепкий. Но если так хочешь, сейчас тебе принесут джин с вермутом.

На самом деле Имоджен никогда не пробовала джин с вермутом, но она видела, как этот коктейль заказывали себе искушенные дамы в фильмах, и ей очень хотелось произвести впечатление на Фредди и показаться ему более взрослой.

Сделав первый глоток, она с большим трудом скрыла свое отвращение.

– Все в порядке? – осторожно спросил Фредди.

– Да, конечно. Очень вкусно, – ответила Имоджен. – Милое место. Никогда здесь прежде не бывала. Я так надолго застряла в Озерном крае, а там почти нет симпатичных баров при отелях. К тому же нам не разрешают посещать подобные места. И даже если мы туда войдем, на нас сразу же обратят внимание.

– Почему? – поинтересовался Фредди.

– Пальто и береты от школьной формы нам приходится носить все время, даже по воскресеньям. Так что, если мы нарушаем правила школы, нас легко вычислить. И мы просто не можем пробраться в пабы или бары.

– Как досадно, – сказал Фредди, отпивая из своего стакана.

– Не просто досадно, это бесчеловечно! – Имоджен рассмеялась и сделала еще один глоток.

Ее вкусовые рецепторы постепенно привыкали к кислому вкусу напитка. Она стала расслабляться, чувствуя, как алкоголь распространяется по телу.

– А ты пробовала? – спросил Фредди.

– Что?

– Нарушать правила? – улыбнулся он, словно подбадривая ее.

– Некоторые – да, – с иронией в голосе ответила Имоджен.

– Расскажи подробнее…

– Нет, – ответила она, отпивая из бокала. Ей так хотелось, чтобы он воспринимал ее более серьезно, а не как школьницу. – Лучше ты расскажи мне про Канаду. Мне кажется, это гораздо интереснее, чем школьные проделки.

– Если честно, то рассказывать пока нечего. Я никогда там не был. Но, думаю, это большая страна. И там много открытых пространств, где можно спокойно бить самолеты, – рассмеялся Фредди.

– Ой, пожалуйста, не надо так, – взмолилась Имоджен и взяла Фредди за руку. – Я этого просто не переживу!

– Больше не буду, – мягко сказал он и сжал ее руку. – По крайней мере, постараюсь этого не делать.

Остальную часть вечера они непринужденно беседовали, обсуждая планы Фредди по окончании войны.

– Мне очень хочется научиться летать, но на самом деле я бы с удовольствием вернулся потом в институт.

– Ты ведь собираешься стать архитектором, не так ли?

– Да, – ответил он.

– Знаю, возможно, ты сочтешь это глупым… но мне тоже хотелось бы стать архитектором. Я всегда хорошо рисовала, и с математикой у меня все в порядке. Так что я решила поступать в Архитектурную школу в Ньюкасле, как и ты.

– Чудесно! – сказал Фредди. – Твоя мама говорила, что ты хотела стать инженером, как твой отец.

– Да, сначала так и было. Но потом выяснилось, что меня не примут в университет.

– Правда? Почему?

– Наверное, потому что я женщина. Они сказали, что ничего подобного у них еще не было. Правда возмутительно? – Имоджен пожала плечами.

– Что ж, архитектура – это замечательно. Тебе понравится. Намного интереснее, чем инженерное дело. И когда все закончится, у нас будет много работы.

– Правда?

– Да! Представляешь, сколько домов придется восстанавливать и перестраивать. О боже… – проговорил он, посмотрев на часы. – Я и не знал, что уже так поздно! Нам пора.

– Ой, может, еще немного посидим? – Имоджен казалось, что это, возможно, ее последний шанс рассказать Фредди о своих чувствах. Совсем скоро он уедет в Канаду, а она вернется в школу. Могут пройти годы, прежде чем они снова увидятся. – С тобой так легко разговаривать, я так прекрасно провела время, – продолжала она. – Не хочу, чтобы это заканчивалось.

Фредди взял руку Имоджен и сжал ее.

– Если честно, я сам этого не хочу. Знаешь, ты совершенно особенная девушка.

– Только когда ты рядом… с тобой все обретает смысл.

Он посмотрел на нее своими широко распахнутыми глазами.

– Ты очень милая, – сказал Фредди. – Но я думаю, что мы должны вернуться. Я обещал твоему отцу, что приведу тебя домой к девяти часам.

Они вышли из отеля, и Фредди открыл перед Имоджен дверь своего маленького автомобиля «Моррис». Когда она садилась в машину, их лица оказались совсем рядом, и она посмотрела ему в глаза. Ей так хотелось, чтобы он поцеловал ее… И неожиданно Фредди наклонился и легко коснулся своими губами ее губ. Имоджен почувствовала, как у нее закружилась голова и слегка подкосились ноги.

– Эй, – спросил Фредди, поддерживая ее, – с тобой все хорошо?

– Все замечательно, – сказала Имоджен, улыбаясь ему.

Но когда они поехали по Джесмонд-Дин в сторону Госфорта, она почувствовала тошноту. Во рту снова появился кислый привкус джина с вермутом и стала выделяться слюна. Имоджен уже хотела попросить Фредди остановиться, как вдруг раздался мрачный вой противовоздушной сирены.

– Проклятье! – воскликнул он. – Нам сейчас лучше остановиться. Скорее всего, они направляются на восток, к пристани. Здесь мы будем в безопасности.

Когда Фредди затормозил на обочине, Имоджен стала лихорадочно дергать за ручку двери.

– Мне нужно выйти, – сказала она, сжав зубы.

– Не надо, сиди спокойно. Все будет хорошо.

– Кажется, меня сейчас стошнит.

– Прямо сейчас? – спокойно спросил Фредди. – Тогда, думаю, надо вывести тебя из машины. – Он открыл дверь пассажирского места и помог ей выбраться на тротуар.

Пока прожектора освещали немецкие бомбардировщики «хейнкель», летевшие низко над городом, Имоджен рвало около садовой ограды большого дома из красного кирпича, а Фредди придерживал ее темные волосы, чтобы они не падали ей на лицо. Вскоре ее рвотные позывы заглушил грохот падающих бомб.

– Слишком уж близко они падают, это немного нервирует, – сказал Фредди. – Джинни, пойдем обратно в машину. Здесь мы легкая мишень для них.

– Не могу, – пробормотала Имоджен, и ее снова стошнило.

– Ты должна! Даже если тебя вырвет в машине, ничего страшного! Нужно уезжать отсюда!

Когда Фредди ехал по дороге с выключенными фарами, чтобы не привлекать внимания, в ста ярдах позади них раздался ужасающий грохот. Кусок кирпичной кладки со стуком упал на машину, и Фредди вдавил в пол педаль газа. Через несколько сотен ярдов он припарковался и, посмотрев в заднее окно, увидел, что бомбардировщики летят вдоль реки Тайн, направляясь к Саут-Шилдс. Небо было безлунным, но их путь освещали взрывы сброшенных бомб.

– Они чуть было не попали в нас, – сказал Фредди. – Надо вернуться и посмотреть: может, там понадобится моя помощь.

Выйдя из машины, он услышал, что Имоджен устремилась за ним.

– Я с тобой.

– Нет… возвращайся. Подожди меня в машине.

– Нет! В школе нас учили оказывать первую помощь. Может, и я смогу быть там полезной.

Пока они бежали в темноте по дороге, им казалось, что разрушения были не такими уж серьезными.

– Все будет хорошо, – успокаивала Имоджен. – Возможно, мы ошиблись и бомба упала где-то в стороне.

– Нет, она упала прямо позади нас. Надо пройти еще чуть-чуть, – сказал Фредди.

Миновав перекресток, Имоджен оглянулась. Облака на небе немного расступились и пропустили лунный свет, стало видно дорогу и окружающие дома.

– А где тот дом… большой дом, около которого меня вырвало? – спросила она.

– Он был там, – указал Фредди в сторону зияющей воронки в земле.

От того дома осталась только одна стена, и кусок фиолетовых обоев на ней нелепо болтался на ветру. Оставшиеся от крыши балки свисали со стены, готовые вот-вот обрушиться. Остальная часть дома и все, что в нем находилось, были полностью уничтожены. Даже стены сада, перед которой несколько минут назад стошнило Имоджен, больше не было.

– Люди… где они? – жалобным голосом спросила Имоджен.

– Я не знаю, – сказал Фредди. – Я ничего не слышу. Может быть, они ушли. Господи, надеюсь, что так и было.

Неожиданно наступили поразительная тишина и покой, нарушаемые лишь стуком, который издавали падающие в воронку обломки кирпичной кладки. Из соседних домов стали появляться люди: они подходили к Имоджен и Фредди и с ужасом смотрели на то место, где совсем недавно жила их знакомая семья.

– Я не вижу, чтобы там кто-то шевелился, – сказала Имоджен высокому статному мужчине, который стоял рядом. – Мы подумали, что, возможно, они ушли.

– Нет, они были там. Мы обедали у них всего час назад. Пойду посмотрю, – произнес он и направился к развалинам.

– Может, лучше подождать? – спросил Фредди. – Пока приедут полицейские или пожарная бригада? Вдруг вы поранитесь, или на вас упадет стена, или еще что-нибудь?

– Все может быть, – ответил мужчина, – но я все равно туда пойду.

* * *

Когда час спустя Фредди позвонил в дверь дома Имоджен, отец почти сразу открыл ее.

– Слава богу! – воскликнул он, пропуская их в прихожую. – Мы слышали взрывы бомб совсем близко и очень волновались.

– Ох, папа, – сказала Имоджен, снимая пальто, – это было так ужасно!

– Вас не задело? – спросил отец, смахивая с ее пальто пыль и кирпичную крошку.

– Нет, но мы останавливались в том месте, куда попала бомба. К счастью, мы успели сесть в машину, и бомба упала после того, как Фредди тронулся с места. Он спас мне жизнь… – Она посмотрела на Фредди: его форма была вся в пыли, лицо – в копоти после того, как он разбирал завалы в поисках уцелевших. – Он так мужественно себя вел, – продолжала Имоджен.

– Фредди, спасибо тебе, – сказал Джо Митчелл, обнимая дочь.

– Всегда пожалуйста, – тихо ответил Фредди. – Просто мне так жаль…

– Мы вернулись, чтобы помочь, – пояснила Имоджен. – Дом, похожий на наш… он полностью исчез в огромной дыре, которая образовалась в земле. Мы пытались помочь… разбирали обломки дерева, кирпича и тому подобного, искали людей.

Имоджен заплакала.

– Это было благоразумно? – спросил Джо у Фредди.

– А что еще мы могли сделать?! – воскликнула Имоджен, отстраняясь от отца. – Бросить их там? Мы должны были проверить, остался ли кто-нибудь в живых.

– И что в итоге? Остался?

– Нет, не думаю. Приехала пожарная бригада, они занялись разбором завалов, но похоже, что они… вся семья… погибли.

В коридор из гостиной вышла Роуз. Подойдя к ним, она прижала к себе дочь. Хотя Имоджен была почти на целый фут выше матери, она обмякла и расслабилась в ее объятиях.

– Фредди, спасибо, что привез ее домой. Тебе налить что-нибудь? – спросила Роуз.

– Спасибо, но я лучше пойду. Думаю, Джинни сейчас стоит лечь в постель. Вечер выдался очень тяжелым.

Имоджен повернулась к нему, ее волосы и лицо все еще были в пыли.

– Мы еще увидимся? – спросила она.

– Я не уверен, но постараюсь, – сказал он, открывая дверь.

– Я напишу тебе! – крикнула Имоджен, когда Фредди шел по тропинке к своей машине.

– Спасибо, – отозвался он и махнул ей на прощание рукой. – Я буду рад.

Глава тринадцатая

Ферма Ферзехоф, июнь 1942 года

Магда проснулась и услышала знакомый топот коровьих копыт по мощенному булыжником двору. Коровы проходили под окнами ее комнаты и протяжно мычали: они всегда так делали, когда их вымя наполнялось молоком. Магда посмотрела на маленькие часы, стоявшие на прикроватном столике: было без четверти семь. Обычно отец будил ее в половине седьмого, чтобы она помогала ему доить коров. Прежде чем спуститься вниз, он громко стучал в дверь ее комнаты. Но прошлым вечером отец пообещал, что по случаю дня рождения она сможет поспать подольше.

Магда легла и натянула пуховое одело на голову, пытаясь снова провалиться в сон, однако ее разум уже бодрствовал и в голове крутились мысли о предстоящем дне в школе. Наконец она сдалась: выбралась из постели, налила из кувшина воду в таз, стоявший на столике для умывания, и ополоснула лицо. Магда расчесала свои короткие светлые волосы и заколола их с одной стороны, а затем надела форму участницы Союза немецких девушек: широкую темно-синюю юбку, белую рубашку с короткими рукавами и галстук. Одевшись, она спустилась в кухню.

На подставке остывал пирог, который мать пообещала приготовить к ее дню рождения. Магда нагнулась над ним, вдохнула запах запеченных вишен, и ее рот наполнился слюной. Она взяла несколько крошек, упавших на стол, и попробовала их. Было очень вкусно. Магда стала накрывать стол для завтрака под умиротворяющие звуки, доносившиеся с молочной фермы. Она закладывала дрова в печь, когда услышала стук в дверь. Открыв ее, Магда увидела на пороге мальчика-почтальона Андреаса, в руках у которого была стопка писем.

– Тебе сегодня много писем, – сказал он почти с укором.

Андреас учился в одном классе с Магдой и был одним из приятелей Отто – они вечно перешептывались с ним о чем-то по углам. Андреас снискал себе репутацию сплетника и доносчика, поэтому Магда почти не общалась с ним. Она также начала подозревать его в том, что он был одним из юных «информаторов», доносивших на непатриотичное поведение односельчан. Магду возмущало, что именно Андреас разносит почту, поскольку его явно интересовало содержание чужих писем.

– Сегодня у меня день рождения, – ответила Магда, словно извиняясь перед ним, и закрыла дверь.

Из окна кухни она стала наблюдать за тем, как Андреас пошел по двору ее фермы и вскоре оказался в окружении коров, которые беспорядочно выходили после дойки и направлялись в поля. Крупная корова прошла совсем рядом с ним и слегка толкнула его боком. Андреас споткнулся и наступил в большую лепешку коровьего навоза. Магда громко рассмеялась, видя, как он наклонился, ругаясь на корову, снял ботинок, а затем неуклюже запрыгал на одной ноге к обочине дороги, чтобы вытереть его о траву.

Убедившись, что Андреас покинул ферму, Магда стала вскрывать конверты. Там была открытка от сестры ее матери, жившей в Лейпциге, а еще одна – от крестной из деревни. Но один из конвертов привлек ее особое внимание – она сразу узнала аккуратный и красивый почерк.

– Мама, мама! – позвала она Кете, которая, подоив коров, направлялась в огород, держа в руках миску с кормом для кур. – Иди скорее сюда! Пришло письмо от Карла!

Мать поставила миску на землю и побежала в дом.

Конверт с письмом от Карла лежал на самом видном месте.

– Открой его, – с волнением сказала мать. – Быстрее!

Внутри оказалась открытка с фотографией милых домиков в георгианском стиле: из красного кирпича и с маленькими садами, в которых царило буйство весенних красок от цветущих тюльпанов, нарциссов и яблонь. На обратной стороне была напечатана надпись: «Хэмпстед весной» – и от руки написано поздравление: «С днем рождения, маленькая обезьянка!».

Магда перевернула открытку и еще раз заглянула в конверт.

– И это все? Это все, что он мог сказать мне спустя столько времени? Просто поздравить с днем рождения? – С понурым видом она бросила открытку на стол.

В кухню вошел отец. Он стал мыть руки в раковине, повернувшись спиной к жене и дочери.

– Доброе утро, Магда! И с днем рождения! – весело сказал Петер. – Ты выспалась?

Он повернулся, вытирая руки полотенцем, и посмотрел сначала на жену, потом на дочь.

– Магда… Кете… в чем дело? Что-то случилось?

Магда протянула ему открытку.

Отец прочитал поздравление, пару раз перевернул открытку, изучая подпись и фотографию.

– И это все?

– Именно.

– Карл никогда ничего не делает просто так, – проговорила Кете. – Он пытается нам что-то сказать. Прочитай еще раз: что там на фотографии?

Петер прочитал подпись:

– «Хэмпстед весной».

– Это ведь не тюрьма, правда? – спросила Магда. – Выглядит очень красиво.

– Так, может, он и не в тюрьме? – с надеждой предположила Кете. – Может, твой брат живет там… в этом месте? – Мать стала внимательно изучать фотографию.

– Вероятно, Карл ничего больше не может нам сообщить, – сказала Магда. – Он пытается защитить нас.

– Почтовая марка не британская, – заметил Петер, изучая конверт. – Это немецкая марка, ее напечатали в Берлине. Как ему удалось ее достать?

Отец стал просматривать остальные конверты, лежавшие на столе. Там был еще один толстый коричневый конверт – также с берлинской маркой, – подписанный просто: «Майерам».

– Почерк на конверте тоже принадлежит Карлу, – сказал Петер.

Он взял со стола нож и разрезал толстую бумагу, запечатанную клейкой лентой. Внутри оказался просто бумажный конверт, заклеенный такой же лентой. Отец аккуратно вскрыл его, и на стол высыпались газетные вырезки.

– Это из британских газет, – пояснил Петер. – Из «Дейли телеграф». Вероятно, Карл заклеил конверт лентой, чтобы никто не смог увидеть, что находится внутри. – Он передал вырезки Магде. – Можешь прочитать, что здесь?

В школе Магда неплохо выучила английский, поэтому начала переводить:

Немцы убили 700 тысяч евреев в Польше… Путешествие в газовые камеры…

В растерянности она посмотрела на отца.

– Что это значит? Я не понимаю… что еще за «путешествие в газовые камеры»?

– Нет! Я не верю этому! – воскликнула мать. – Это не может быть правдой. Наверняка это все британская пропаганда, правда ведь, Петер?

– Не знаю, – бесстрастным голосом ответил он. – Может быть, и правда. Если честно, то в наше время может случиться все что угодно.

К вырезке статьи с первой полосы газеты была прикреплена еще одна, совсем маленькая. Магда начала переводить ее:

Граждане вражеского государства поступают на службу…

– Не совсем понимаю, что это значит, но, думаю, здесь говорится о немцах, живущих в Британии. Они и есть «граждане вражеского государства» – люди вроде Карла, которые поступают на службу в британскую армию.

– Карл будет сражаться с британцами против немцев? – в ужасе спросила Кете.

Петер пожал плечами.

– И это все, на что ты способен? – рассердилась она. – Просто пожать плечами?

– А что еще я могу сделать? – возразил Петер. – Карл сделал свой выбор. Может, он и прав. Я ненавижу это правительство. Ненавижу все, что оно олицетворяет. Но я восхищаюсь сыном, тем, как он отстаивает свои принципы. Однако он сильно рисковал, присылая нам эти вырезки. Непохоже, чтобы конверт вскрывали, но если все же кому-то удалось это сделать, то о его содержимом стало известно. Пока Карл находился в английской тюрьме, он был в безопасности, и мы – тоже. Но если кто-то обнаружит это, он сразу попадет под подозрение, и мы – вместе с ним. Сожгите их – статьи и открытку, бросьте в огонь.

– Но, папа! – взмолилась Магда. – Это же открытка от Карла! Не заставляй нас делать это!

– Послушай: если мы поняли, что он работает на британцев и живет в этом… как его… Хэмпстеде, то и другие это поймут. Делайте, что я говорю. И конверты тоже сожгите. Все должно быть уничтожено!

– Лучше послушать его, – с неохотой согласилась Кете после того, как Петер ушел.

Она провела пальцами по открытке, подписанной рукой сына, словно таким образом надеялась впитать в себя его частичку. Мысль о том, что ей придется уничтожить последнее письмо от своего ребенка, казалась ей ужасным кощунством. Она открыла заслонку печки, и пламя ярко вспыхнуло, когда она бросила туда газетные вырезки, а вслед за ними и открытку. Закрыв дверцу, Кете и Магда переглянулись, подумав о том, что, возможно, стоит также уничтожить и то тайное письмо, которое было спрятано наверху. Но возникшее между ними в тот момент молчаливое понимание не позволило им сделать это.

На следующий день Магда собиралась поехать в Мюнхен вместе с другими представителями гитлерюгенда. Они должны были принять участие в большом митинге на Кёнигсплац, куда съезжались различные группы со всей Баварии. Магде не нравились подобные «вылазки», но ее отказ рассердил бы фрейлейн Мюллер. Кроме того, она никогда раньше не бывала в Мюнхене и уже представляла себе, как после окончания школы пойдет по стопам Карла и поступит в университет. А в Мюнхене был прекрасный университет, и ей очень хотелось увидеть его.

Отто настоял на том, чтобы в поезде, который шел из Аугсбурга в Мюнхен, они сидели вместе.

– Ты хорошо отметила день рождения? – спросил он, располагаясь рядом с ней.

– Да. Откуда ты узнал, что у меня был день рождения?

– Как откуда? Андреас мне сказал. А еще сказал, что вчера тебе пришло много писем, в том числе два из Берлина. У тебя есть знакомые в Берлине?

Магда невольно зарделась.

– У меня там тетя, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно беззаботнее. – Хотя ума не приложу, какое тебе до этого дело.

– Правда? – удивился Отто. – И тетя прислала тебе сразу два письма? Или это были открытка и посылка?

Сердце Магды забилось чаще.

– Это был подарок. Она прислала мне книгу, но забыла вложить открытку, – быстро проговорила она, пытаясь успокоиться.

– Дорогая ошибка, – с сарказмом заметил Отто. – Ей пришлось отправить тебе сразу два конверта. Странно, ты никогда не говорила, что у тебя есть родственники в Берлине. Я думал, что твоя тетя живет в Лейпциге.

– Это сестра моей матери, – возмущенно ответила Магда. – У отца тоже есть сестра. И вообще, тебе не кажется, что это не твое дело?

Она тут же пожалела о последнем замечании. Оно могло разозлить Отто.

– Это мое дело, – самонадеянно заявил он, – потому что я твой парень. У нас не должно быть секретов друг от друга.

Отто не упускал случая напомнить Магде о том, что она у него в долгу с того самого дня, когда ему стало известно, что Петер слушал новости «Би-би-си». Поэтому, чтобы немного успокоить Отто, ей приходилось подыгрывать ему в том, что она его девушка.

Магда натянуто улыбнулась и прикусила нижнюю губу.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал он и засунул руку в карман пиджака. – Подарок на день рождения. Ведь должен же я что-то подарить своей девушке, правда?

Отто вручил Магде маленький сверток в коричневой бумаге.

– Спасибо, – слабым голосом поблагодарила она и стала разворачивать подарок, не замечая, что сидящая в другой части вагона Эрика не сводит с нее глаз.

Внутри оказалась маленькая коробочка для украшений из темно-красной кожи. Открыв ее, Магда обнаружила серебряную брошку и сережки к ней: с голубыми аквамаринами в окружении кристаллов из горного хрусталя. Вещицы были очень милыми, но Магда подумала, что они больше подошли бы взрослой женщине, к тому же стоили слишком дорого для такого мальчишки, как Отто.

– Они подходят к твоим прекрасным глазам, – сказал Отто. – Давай я приколю брошку тебе на рубашку.

Пока Отто возился с замком, он как бы невзначай дотронулся до ее груди. Внутри у Магды все сжалось, а сердце бешено забилось.

– Я не заслуживаю поцелуя? – прошептал он ей на ухо.

Покраснев, скорее от ярости, чем от желания, Магда быстро чмокнула Отто в щеку.

– Что-то не очень убедительно, – сказал он, тяжело дыша ей в шею.

– Не здесь, – смущенно прошептала она ему в ответ.

Оглянувшись по сторонам, Магда поняла, что все в вагоне смотрят на них, включая Эрику, в глазах которой были слезы.

– Я пока сниму это, – быстро сказала она, откалывая брошь и убирая ее обратно в коробку. – Это противоречит правилам. К тому же я могу потерять ее.

– Ладно, – согласился Отто. – Но потом обязательно надень.

Магда положила кожаную коробочку в карман и немного отодвинулась от Отто к окну. К счастью, вскоре Отто начал громко шутить с другими мальчишками, и она, оказавшись предоставленной самой себе, просто мрачно наблюдала за пролетавшим за окном сельским пейзажем.

Приехав на станцию в Мюнхене, они выстроились в шеренгу, прошли через здание вокзала и остановились у выхода, где было назначено место митинга. Все с волнением ожидали, когда появятся их лидеры. Пока участники мероприятия собирались, мимо них прошла группа примерно из пятидесяти человек: мужчины, женщины, дети медленно заходили в главный вестибюль вокзала. У каждого в руках был чемодан, как будто они уезжали в отпуск или на длительные каникулы. Но на их лицах не читалось ни радости, ни предвкушения чего-то хорошего. Напротив, они выглядели бледными и напуганными, и, несмотря на теплую летнюю погоду, на них были пальто и шляпы. Солдаты окружили этих людей и резкими голосами отдавали приказы, подталкивая их прикладами винтовок. Женщины начали кричать, а дети – плакать.

Представители гитлерюгенда во главе с Отто принялись выкрикивать: «Жиды! Жиды!». Они скандировали эти слова, присвистывая и размахивая кулаками. Не зная, куда деваться от ужаса и стыда, Магда не сводила глаз с каменных стен вокзала.

– Куда их ведут? – шепотом спросила она Эрику.

– Понятия не имею, – холодно ответила та. – Да мне, собственно, все равно. Куда-нибудь подальше отсюда… я надеюсь. Нам они здесь больше не нужны.

Среди этих печальных людей Магда заметила молодую девушку. На ней было поношенное серое пальтишко, и, когда она повернула свое бледное, изможденное лицо в сторону гитлерюгенда, Магда тут же узнала ее.

– Лотта! – крикнула она, отталкивая Эрику и бегом устремляясь к подруге.

Отто пытался задержать ее и даже схватил за руку, но Магда вырвалась и бросилась в здание вокзала.

Девочки обнялись, но солдат, размахивая ружьем, грубо оттолкнул Магду и встал между ними.

– Что вы делаете? – сердито спросила Магда. – Куда вы их ведете?

Солдат проигнорировал ее вопросы и по-прежнему смотрел вперед с неумолимым видом.

– Ой, Магда, – заплакала Лотта, протягивая к подруге руку. – Нам пришлось уехать из нашей квартиры, оставить там все наши вещи. Магда, мне так страшно!

– Где твои родители? – в отчаянии спросила Магда.

Доктор Кальман пробрался сквозь группу других людей с чемоданами и встал рядом с дочерью, но солдат с силой ударил его в живот прикладом винтовки.

– Возвращайся на свое место! – крикнул он.

– Оставьте доктора Кальмана в покое! – вступилась за него Магда. – Вы должны относиться к нему с уважением!

– Ступай к своему отряду! Живо! – скомандовал Магде солдат. – Тебе здесь нечего делать.

– Но вы совершаете ужасную ошибку! Этот человек – врач. Вы должны отпустить его вместе с семьей. Они не сделали ничего плохого!

Доктор Кальман взял Магду за руку.

– Спасибо тебе, Магда… за твою дружбу. Но теперь ты должна уйти, ради своего же блага.

Фрейлейн Мюллер трусцой пробежала по вестибюлю вокзала и оттащила Магду в сторону.

– Не волнуйтесь, я поговорю с ней, – быстро пробормотала она солдату.

– Уведите их отсюда, – устало сказал солдат, показывая на товарищей Магды, которые с удивлением наблюдали за происходящим.

Когда Магду с силой поволокли к выходу, она все время повторяла имя подруги:

– Лотта, Лотта…

– Зачем ты это сделала? – в ярости спросил Отто, пока они шли от вокзала в центр города.

Магда не сдерживала рыданий и все время оглядывалась через плечо в надежде еще раз увидеть Лотту, но Кальманы уже исчезли: здание вокзала поглотило их.

– Она моя лучшая подруга, – всхлипывая, отвечала Магда. – Их выгнали из деревни. Мама рассказывала, что ты был там и плевал им в лицо. Как ты мог?! Она же училась в нашей школе… – Рыдая, она упала на колени прямо посреди улицы.

Отто потянул ее за собой.

– Не останавливайся… идем.

– Куда их повезут? – спросила Магда, спотыкаясь и пытаясь идти в ногу со всей группой, когда они направились вверх по Луизен-штрассе.

– Наверное, в трудовой лагерь, – с пренебрежением ответил Отто.

– В трудовой лагерь? А чем они там будут заниматься? – Магда вспомнила о газетных вырезках, которые прислал ей брат. Она не сдержалась и спросила Отто: – Их убьют?

Отто внезапно остановился.

– Что ты сказала? – спросил он, уставившись на нее. – Какое тебе дело? Они для тебя никто, отбросы.

– Они не никто! – крикнула Магда. Ее отчаяние сменилось яростью. – Доктор Кальман – врач и хороший человек!

– Евреям нельзя быть врачами.

– Но он все равно врач, – возразила Магда. – Что ты такое говоришь?

– Это противоречит закону, – холодно ответил Отто.

– Значит, этот закон жестокий и глупый, – сказала Магда, злобно глянув на него.

– Не говори так! Никогда так не говори! – Голубые глаза Отто вспыхнули ледяным блеском. – А теперь идем!

– Ты мне приказываешь? – спросила Магда.

– Что здесь происходит? – поинтересовалась фрейлейн Мюллер, протискиваясь между участниками группы. – Магда Майер, шагом марш! Живо!

Собрание проходило на площади Кёнигсплац. Широкая, она с трех сторон окружена зданиями в стиле неоклассицизма, построенными по образцу афинского Акрополя. Это место служило идеальной декорацией для различных торжественных мероприятий национал-социалистов. В тот день на ней собрались тысячи молодых парней и девушек из гитлерюгенда. Они стояли, выстроившись в строгом, почти военном порядке и радостными возгласами приветствовали различные заявления и речи, которые произносились с трибуны. На сцене перед пропилеями – центральным зданием с дорическими колоннами и портиком над ними – выстроилась шеренга старших офицеров СС. По обе стороны от сцены горели факелы, мерцая в дрожащем воздухе.

Великолепие площади и энергия, излучаемая тысячами представителей гитлерюгенда, подавляли и лишали Магду воли. Вокруг девочки из союза радостно кричали и зиговали фюреру. Глаза молодых людей были полны страсти, и казалось, что они отдавали свои сердца и разум общему делу и тем людям, что стояли на трибуне.

Юношей, проявивших «лидерские качества» и «преданность делу», одного за другим вызывали из строя и представляли офицерам. Отто оказался одним из таких лидеров. С гордым видом он поднялся по ступеням и прошел по сцене к офицерам, которые пожали ему руку и покровительственно похлопали по спине. Отто поклонился и поднял руку в приветствии Гитлеру. Толпа радостно заревела. Как только все отличившиеся юноши были представлены, они выстроились на сцене, и старший офицер обратился к толпе.

– Эти молодые люди хорошо послужили своей стране и будут удостоены чести войти в недавно созданный элитный военный отряд. Их отправят в специальный тренировочный лагерь, где они пройдут подготовку к предстоящей военной службе.

Толпа ответила на это заявление восторженными криками и приветствиями. Офицер поднял вверх руку, и все тут же замолчали.

– Подготовка начнется в ноябре. Поддерживайте их, заботьтесь о них. Эти юноши – наши герои. Они – наше будущее!

Толпа снова зашлась в приветственных возгласах, и парни спустились со сцены, вдохновленные этим проявлением массовой истерии. Лишь один мальчик в самом конце шеренги с тревогой оглядывался по сторонам, словно это заявление смутило его. Магде показалось, что он был испуган.

Отто протиснулся сквозь толпу и вернулся на свое место перед отрядом, оглянувшись на Магду. Ей показалось, что он надеялся получить от нее какой-нибудь знак одобрения: улыбку или взмах руки. Его мужественное лицо блестело от пота, светлые волосы были зачесаны назад, а голубые глаза светились гордостью. Магда вовсе не разделяла его приподнятого расположения духа. Жестокие замечания Отто по поводу Лотты и ее отца были отвратительными, а отсутствие сочувствия и то, как он сам с ними обошелся, настолько ужасали Магду, что она не могла вынести его взгляда и отвернулась. Твердая кожаная коробочка с украшениями в кармане юбки неприятно давила на ногу. Магда подумала, что эта брошь ей чем-то знакома, как будто она уже видела ее прежде.

Одна из девочек в каждом отряде также была выбрана для особого поощрения. Эрика с ее длинными светлыми косичками и энергичным характером должна была представлять их деревню. Она присоединилась к группе других девочек, которые вышли вперед и выстроились в ряд перед собравшимися. Их было около тридцати человек – все не старше пятнадцати-шестнадцати лет. На девочках была форма – темные юбки и белые рубашки, их светлые волосы были заплетены в тугие косички, на лицах не было и намека на косметику. Они казались идеальным воплощением немецких женщин, уже созревших для деторождения. Офицеры спустились вниз и прошли мимо строя, осматривая девочек. С некоторыми они обменивались короткими репликами, восхищаясь их хорошенькими личиками и крепкой грудью. Офицер, который недавно выступал перед ними, остановился перед Эрикой. Он похлопал ее по руке и наклонился, что-то прошептав ей на ухо. Эрика покраснела и засмеялась, а когда вернулась на свое место и встала рядом с Магдой, вид у нее был лукавый и довольный, как у кошки. Когда пара девочек шепотом спросили, что ей сказал офицер, Эрика кокетливо тряхнула головой и ответила достаточно громко, чтобы все услышали: «Это была частная беседа, я не могу рассказывать подробности».

Магда наблюдала за всем этим с холодной отстраненностью. Она была рада, что ее не выбрали для этого смотра. Ей не понравилось, какими комплиментами офицеры награждали молодых женщин: точно так же ее отец осматривал на рынке молодых телок. Подобная установка – женщины созданы для того, чтобы ублажать мужчин, – преобладала во всем гитлерюгенде. Магда слышала, о чем говорили мальчишки, когда они все вместе ходили в походы. Сидя у костра, они со злорадным хихиканьем обсуждали девушек, которые согласились заняться с ними любовью «во имя фюрера». Мальчишки называли их «матрасиками».

После одного из таких походов прошлым летом две девочки неожиданно уехали из деревни. Ходили слухи, что они поступили так потому, что забеременели. Другие девушки отзывались о них с восхищением, словно те прошли какой-то важный ритуал. Магду же, напротив, это пугало. Беременные девушки обманывали себя, думая, будто они значат что-то для тех парней. Но на самом деле всем было очевидно, что те их просто использовали, а потом просто посмеялись над ними.

Магда считала, что ответственность за ребенка несут и мужчина, и женщина, к тому же их местный пастор по-прежнему говорил на проповедях, что зачатие детей вне брака является грехом. Но фрейлейн Мюллер внушала девочкам, что материнство должно быть высшей целью для каждой молодой женщины. «Рождение арийского ребенка – вот главный дар, который девушка может преподнести своей родине», – любила говорить она. И в последние месяцы она даже стала выступать за рождение детей вне брака. «Неважно, замужем девушка или нет, – утверждала фрейлейн Мюллер. – Союз двух идеальных молодых арийцев прекрасен в любом случае».

По мнению Магды, не было ничего удивительного в том, что мальчишки пытались использовать девушек из союза. Они знали, что никто их не осудит. Теперь, увидев, как офицер разговаривал с Эрикой, и услышав ее замечание по поводу «частной беседы», Магда не удивилась бы, если бы выяснилось, что этих девушек отобрали для того, чтобы подарить детей офицерам СС. Ей не нравилась Эрика, но такой судьбы она никому не желала. Офицер, говоривший с ней, годился ей в отцы.

Когда митинг наконец завершился, фрейлейн Мюллер собрала свой отряд.

– Мы вернемся на вокзал другой дорогой, через Бриеннер-штрассе, и обязательно отдадим дань уважения храмам Почета. Я надеюсь, вы будете хорошо себя там вести.

В храмах Почета хранились саркофаги с останками шестнадцати членов национал-социалистической партии, которые погибли во время неудавшегося «Пивного путча» в ноябре 1923 года. В ходе этой попытки переворота произошло столкновение полиции со сторонниками Гитлера около Фельдхернхалле, исторического памятника, возведенного в 1844 году в честь баварских солдат. Тогда погибло четверо полицейских и шестнадцать национал-социалистов. Сам Гитлер был арестован и заключен под стражу. В 1935 году Фельдхернхалле был превращен в памятник неудавшемуся мятежу, около него всегда дежурили офицеры СС. В том же году по приказу Гитлера рядом с его штабом на Бриеннер-штрассе были возведены два храма Почета, которые стали мавзолеями для этих «мучеников»; с тех пор эти здания приобрели почти мистическое значение.

Магда и остальные отряды отправились к храмам, выстроившись в строгую шеренгу. Разумеется, Отто шел во главе как недавно назначенный представитель элитного боевого отряда, следом за ним шагала Эрика. Проходя мимо храмов, они подняли руки в нацистском приветствии и продолжили свой путь мимо обелиска на Каролиненплац, а затем свернули направо к вокзалу. Там Магда незаметно спряталась за колонной, а когда отряд свернул, она встала в дверном проеме маленького кафе и уже оттуда наблюдала, как уходит ее группа. Убедившись, что они все скрылись из виду, она вошла внутрь и закрыла за собой дверь.

– Вам помочь? – спросила официантка.

– Нет, спасибо, – ответила Магда, переминаясь с ноги на ногу.

– Хотите сесть за столик? – Официантка была явно озадачена ее странным поведением.

Магда села в темном углу, заказала стакан воды и стала с тревогой смотреть в окно на случай, если кто-нибудь начнет искать ее и вернется сюда.

Официантка принесла воду, и Магда спросила ее, где находится университет.

– Вы про Университет Людвига-Максимилиана? Он недалеко. Это к северу отсюда. Вы можете дойти до него по Людвиг-штрассе или через парк Хофгартен, а потом через Английский сад – там сейчас красиво.

В парке было много семей с детьми, наслаждавшихся летней солнечной погодой. В кафе сидели влюбленные пары и с удовольствием пили пиво или кофе. Дети бегали и смеялись вместе со своими матерями. Глядя на эту безмятежную картину, Магде хотелось крикнуть всем: «Вы знаете, что всего в нескольких километрах отсюда семьи вроде ваших, как скот, сгоняют в поезда и везут в трудовые лагеря или того хуже? Вы знаете, что творится от вашего имени?». Когда она шла вдоль берега большого пруда, где солнечные лучи проникали сквозь листву деревьев, она вспоминала, как там, на вокзале, Отто сказал ей, что Лотта и ее семья – «отбросы». Как можно было так говорить?! Ведь они имели такое же право на хорошую жизнь, как и эти семьи в парке!

Вскоре Магда подошла к основному корпусу университета – его белые каменные стены красиво выделялись на фоне ярко-голубого неба. Из высокого бронзового фонтана, позеленевшего от времени, били струи воды, стекавшие в большой бассейн. На его краю сидели группы студентов: они болтали и весело смеялись, опускали руки в прохладную воду. Их набитые книгами сумки и велосипеды лежали на зеленой траве. В сравнении с участниками гитлерюгенда, чье поведение на недавнем митинге напоминало какой-то ритуал, эти смеющиеся и обсуждающие что-то юноши и девушки казались расслабленными и счастливыми. Магде внушали, что после школы женщины не должны получать дополнительное образование, но здесь было много женщин, которые учились наравне с мужчинами. В волнении она села на траву, надеясь, что, несмотря на униформу, ей удастся влиться в окружающую обстановку, и стала слушать обрывки разговоров.

– Он такой озабоченный, – сказала девушка с короткими каштановыми волосами. На ней были широкие брюки и мужская рубашка, завязанная узлом вокруг талии. Она лениво раскинулась на траве, положив под голову свой рюкзак. – Вчера он сказал мне, что если я позволю ему себя поцеловать, то получу оценку «отлично».

– Нет! Быть не может! – воскликнула ее подруга.

Магда с интересом немного наклонилась в сторону девушек, пытаясь расслышать, о чем они говорят. Девушка с короткими каштановыми волосами посмотрела на нее и улыбнулась.

– Привет, – сказала она, перекатываясь на бок и приподнимаясь на локте. – У тебя такой потерянный вид. Тебе чем-нибудь помочь?

– Ой… нет, спасибо, – ответила Магда, краснея. – Я просто пришла сюда посмотреть.

Девушка пожала плечами, снова легла на спину и продолжила свой разговор с подругой.

Магда встала с намерением уйти. Но, пока она стряхивала траву со своей юбки, девушка с короткой стрижкой снова ей улыбнулась, и Магда набралась смелости, чтобы заговорить с ней снова.

– Простите, если потревожила вас, – начала она.

Девушка вскочила и подошла к ней.

– Ничего страшного, – прозвучал ответ.

– Мне только шестнадцать, и все вокруг говорят, что девочкам незачем поступать в университет. А мне хотелось бы здесь учиться.

– Понимаю. Меня тоже отговаривали от поступления сюда. Пришлось целый год работать на благо фронта, прежде чем меня сюда приняли. Я трудилась на ферме, и это было ужасно!

– А я живу на ферме, – с улыбкой сказала Магда. – Там совсем не плохо, если привыкнуть. Но мой брат тоже не любил ферму. Он поступил в университет, и я тоже хочу.

– А куда он поступил… твой брат?

– В Гейдельбергский университет, а потом – в Оксфорд… в Англии.

Ее ответ удивил девушку.

– Правда? Когда это было?

– До войны. Он уехал в 1937-м.

– А сейчас? – спросила она.

– Он остался там, и его посадили в тюрьму. По крайней мере, я так думаю.

Девушка улыбнулась:

– Значит, он не вернется и не пойдет воевать.

Магда покачала головой.

– Твой брат, судя по всему, – интересный человек.

– Да, – согласилась Магда, не зная, как много она может рассказать своей новой знакомой. – Я очень по нему скучаю.

– А ты ведь состоишь в союзе? – Девушка указала на форму Магды.

– Да. Я приехала на митинг, который проходил сегодня на Кёнигсплац. Ненавижу все это!

Она сильно рисковала, высказываясь подобным образом. В то время невозможно было знать наверняка, кем на самом деле окажется твой собеседник. Но было в поведении девушки нечто такое, что вызвало у Магды желание поделиться с ней своими непатриотичными мыслями.

– Что? Митинг или форму?

– И то и другое, – ответила Магда.

– Понимаю. Я тоже все это терпеть не могла, – прошептала девушка. – Мы собираемся на встречу в кафе. Пойдешь с нами?

– Нет, – сказала Магда и добавила: – Только не в такой одежде. И потом, мне нужно вернуться в Аугсбург: они сильно разозлятся, если я опоздаю на поезд.

– Тогда возьми это. – Девушка достала из кармана листовку. – Наша группа занимается распространением информации. Мне кажется, тебя это может заинтересовать.

Она всучила листовку Магде.

– Но прочитаешь ее, когда будешь одна. Надеюсь, когда-нибудь ты будешь здесь учиться.

На обратном пути в поезде Магда сидела у окна одна. Поэтому она достала из кармана листовку и стала читать ее с возрастающим изумлением:

После завоевания Польши 300 тысяч евреев были убиты самым жестоким образом. Мы считаем, что было совершено ужаснейшее преступление против человеческого достоинства, преступление, которому нет аналогов в человеческой истории. Говорит ли это о том, что немцам стали вдруг неведомы человеческие чувства? Что они погрузились в глубочайший сон, от которого им уже не суждено пробудиться?

Похоже, что так и есть… если только Германия не очнется от этой летаргии, если не восстанет против кучки преступников, если не проявит сострадания к сотням тысяч жертв. И речь идет не только о сострадании, но и о гораздо большем – о признании вины. Однако все стараются проигнорировать эту вину и снова погрузиться в сон, пребывая в мире со своей совестью. И все же этим нельзя пренебречь: все виновны, виновны, виновны!

Мы не станем молчать. Мы будем вашей нечистой совестью.

«Белая роза» не оставит вас в покое!

Магда свернула листовку и убрала ее в карман. Выглянув из окна поезда, который, гремя колесами, ехал через окраины Мюнхена, она прикрыла ладонью глаза от солнца, висевшего словно большой красный шар над темными зданиями. Магда закрыла глаза, чувствуя себя усталой и подавленной. За этот день произошло столько событий: она стала свидетелем ужасного обращения со своей подругой Лоттой; побывала на митинге со всей его помпезностью, церемониальностью и нацистской спесью; и, наконец, неожиданно познакомилась со студенткой из университета. И пока Магда теребила пальцами листовку в кармане, она вдруг испытала, казалось, давно забытое чувство – надежду. Впервые с того момента, когда она прочитала письмо Карла, она поняла, что не одинока в своем гневе и отвращении. Были и другие люди, похожие на нее. И эти молодые люди, как и ее брат, не были равнодушными и хотели что-то изменить. Они стремились остановить безумие и жестокость, и Магда решила стать одной из них.

Глава четырнадцатая

Кесуик, июнь 1942 года

Когда Имоджен и Джой оставалось всего несколько недель до окончания школы, началась жара, и воздух наполнился ароматами цветов. В прошлом году их школа переехала в просторное поместье на берегу озера за пределами Кесуика. Теперь большинство учеников уже не жили в семьях – их разместили в общежитиях, находившихся на окраине города. Это помогало создавать атмосферу сплоченности, к тому же теперь Имоджен и Джой наконец-то могли быть вместе. Однажды утром, когда они собирались в школу, Имоджен пришло письмо от Фредди.

– Джой, – сказала она, схватив подругу за руку, – иди в школу без меня. Я должна прочитать письмо от Фредди. Я не получала от него весточки с той нашей встречи во время Пасхи.

– Хорошо, – кивнула Джой. – Я поеду на автобусе. Только не опаздывай, ладно? Ты ведь не забыла, что должна устроить перекличку для пятиклассников?

– Не волнуйся, я успею…

В письме от Фредди было много новостей: его отобрали в эскадрилью бомбардировщиков, и он проходил подготовку на «оксфордах» и «энсонах». Он писал ей, что обучение было очень интенсивным. Они изучали теорию, а также каждую неделю должны были летать по сто часов. Ему это нравилось – он чувствовал, что наконец-то делает нечто важное.

К письму была приложена фотография: на ней Фредди стоял, непринужденно прислонившись к своему самолету. День был очень ясный, на Фредди были форма ВВС Великобритании и очки авиатора, он выглядел мужественным и умудренным опытом. Имоджен поставила фотографию на прикроватную тумбочку, прислонив ее к будильнику, и долго смотрела на нее, лежа на кровати в своей комнате в общежитии. К сожалению, в письме Фредди ни словом не обмолвился об их последней встрече, а также о том кратком поцелуе, которым они тогда обменялись. Последние недели она все время мечтала о нем и втайне надеялась прочитать в письме какое-нибудь признание. Даже приписки «P. S. Я люблю тебя…» было бы достаточно. Имоджен перевернула письмо, и ее сердце учащенно забилось, когда она увидела еще несколько строк на обратной стороне:

Дорогая Джинни, я хотел отправить письмо пораньше, но меня вытащили на танцы в город. Местные жители такие дружелюбные, а девушки здесь очень хорошенькие и такие естественные. Мы потрясающе проводим время.

С любовью, Фредди

Она снова улеглась на кровать, и ее глаза наполнились слезами. Фредди словно забыл о том вечере, который они провели вместе. Он не упомянул ни о поцелуе, ни о том, что любит ее. Имоджен почувствовала себя дурой из-за своих романтических фантазий и поняла, что это были всего лишь девчачьи мечты. Пока Фредди вел захватывающую жизнь в Канаде, она сдавала выпускные экзамены. Их жизни были такими непохожими. Разумеется, он ее не любит. В тот вечер он просто подыгрывал ей. Имоджен зарыдала и бросила письмо вместе с фотографией на дно чемодана, который хранила под кроватью.

Она опоздала на автобус и поехала в школу на велосипеде. Объезжая вокруг озера, она остановилась на полпути, чтобы полюбоваться на маленькую флотилию прогулочных лодок, плывших по сверкающей воде. Имоджен вспомнила, как однажды Дуги пригласил ее покататься на лодке. Они чудесно провели время, плавая по озеру. Теперь, сидя на деревянной лавке под лучами солнца в отвратительном расположении духа, Имоджен вдруг поймала себя на мысли, что уже несколько месяцев не вспоминала о Дуги. После того как он ушел в армию, она писала ему пару раз, но так и не получила ответа. Тогда она даже испытала облегчение, что он, похоже, забыл о ней. Имоджен всегда думала, что их отношения долго не продлятся. Теперь же она задумалась о том, сможет ли когда-нибудь с таким же равнодушием вспоминать о Фредди? Почему-то она в этом сомневалась.

Взглянув на часы у себя на запястье, Имоджен с ужасом поняла, что через пять минут уже должна быть в школе, чтобы успеть сделать перекличку в пятом классе. Яростно крутя педали, она свернула с основной дороги на тропинку, ведущую к школе, и ее велосипед с грохотом проехал по решетке на земле. Имоджен стремительно пронеслась по усыпанной гравием дороге ко входу в школу и затормозила так, что камешки полетели из-под колес во все стороны, а сама она не удержалась. Ее шляпа слетела с головы и упала на лужайку неподалеку. Несколько секунд, потрясенная, Имоджен лежала без движения и смотрела, как колеса велосипеда крутятся в лучах солнца, будто гипнотизируя ее. Закрыв глаза, она почувствовала пульсирующую боль в голени.

– Cosa è successo? С вами все в порядке?

С удивлением открыв глаза, Имоджен увидела, что над ней склонился красивый темноволосый молодой человек. Имоджен он был незнаком, но ей показалось, что его акцент чем-то напоминает французский. Улыбнувшись ему, она решительно попыталась встать, но боль оказалась слишком сильной, и Имоджен снова упала на покрытую гравием дорогу.

– Позвольте вам помочь, – предложил он, с легкостью поднял ее и отнес в школьное фойе, где осторожно опустил на потертый диван.

– Я принесу ваши вещи, – сказал незнакомец и вернулся через несколько минут с ее шляпой и школьным ранцем.

Потом он пошел по коридору, и в этот момент Имоджен увидела красный круг на спине его пиджака.

– Куда вы? – крикнула она ему вслед.

– Хочу найти кого-нибудь.

В фойе выбежала секретарь школы.

– Ох, Имоджен, дорогая, что с тобой случилось?

– Я упала с велосипеда, мисс Фуллер. Этот добрый человек помог мне добраться сюда.

Мисс Фуллер с подозрением посмотрела на молодого человека.

– Ах да, это Серджио. Он помогает в саду. И он… итальянец, – сказала она таким тоном, словно его национальность все объясняла. – Серджио, можешь идти, – распорядилась она и махнула рукой, будто хотела спугнуть стаю птиц.

Серджио снял шляпу и низко поклонился мисс Фуллер, а затем и Имоджен.

– К вашим услугам, – сказал он низким мрачным голосом.

В школьном медпункте Имоджен помазали ногу йодом и перевязали. К середине дня она с трудом могла согнуть ее, поэтому получила освобождение от физкультуры и обязанностей школьной старосты. В четыре часа дня, выходя из школы, Имоджен обнаружила, что ее велосипед стоит около стены рядом со входом. Она решила, что его оставил там Серджио. Неожиданно Имоджен подумала, что этот красивый темноволосый мужчина чем-то напомнил ей Тайрона Пауэра из «Знака Зорро» – они с Джой недавно посмотрели этот фильм. По словам Джой, Тайрон Пауэр был просто «красавчиком», и Имоджен была с ней согласна. Она положила свой рюкзак в корзину, прикрепленную перед рулем велосипеда, и забралась на сиденье, но, начав крутить педали, Имоджен почувствовала такую сильную боль в колене и голени, что сошла на землю и медленно захромала к воротам, катя велосипед рядом с собой.

Из огорода вышел Серджио.

– Еще раз здравствуйте! – окликнул он ее. – Как ваша нога? Все еще болит?

– Болит… и довольно сильно.

– Позвольте вам помочь, – предложил он, забирая у Имоджен велосипед.

– Мисс Фуллер сказала, что вы итальянец.

– Si… то есть да.

– И как вы оказались здесь, в Озерном крае? – спросила Имоджен.

– Мой самолет сбили.

Имоджен посмотрела на него с непониманием.

– Я служил в военно-воздушных силах, – объяснил Серджио.

– Ой, – весело сказала Имоджен, – какое совпадение! У меня есть друг в ВВС. – Ее щеки покраснели. – Как глупо с моей стороны… я забыла уточнить, что он служит в ВВС Великобритании.

Итальянец улыбнулся.

– Но вы ведь не пленный? Потому что вы работаете в саду, а это не очень похоже на тюремное заключение, правда?

– Сначала я был в лагере, но им нужны люди, которые трудились бы на фермах или в каменоломнях. Мне всегда нравилось работать в саду или на ферме, мой отец был фермером, вот я и оказался здесь.

– Вы хорошо говорите по-английски, – заметила Имоджен, удивившись, что итальянский фермер так хорошо владеет иностранным языком.

– Я учитель. – Серджио словно прочитал ее мысли. – В Турине я преподавал в школе английский.

На перекрестке, где начиналась основная дорога, он подержал велосипед, пока Имоджен садилась на него.

– Где вы живете? – спросил Серджио.

– В Кесуике. Это примерно в двух милях отсюда.

– Вам нельзя ехать так далеко. Подождите. Я найду кого-нибудь, кто вам поможет.

– Вы так любезны! – крикнула она ему вдогонку, когда он побежал по дороге.

Через несколько минут Серджио вернулся. За ним на грузовике ехал Джимми, главный садовник.

– Здравствуйте, мисс, – сказал Джимми, выпрыгивая из машины. – Что, боевая рана?

– Да, так и есть. Но этот милый человек мне очень помог.

– Забирайтесь в кабину. Серджио погрузит ваш велосипед в кузов, а я подвезу вас до города.

Устроившись в кабине грузовика, Имоджен махнула Серджио рукой на прощание, и они с Джимми поехали в сторону Кесуика.

– Этот человек… он военнопленный? – спросила Имоджен.

– Да. Нам прислали парочку. Видите ли, у нас тут не осталось молодых мужчин, некому выполнять тяжелую работу. Серджио бо́льшую часть времени работает на местной ферме, но нам разрешили приглашать его на несколько часов в неделю. Без него я бы не справился – он ухаживает за огородом вместо меня.

– Он ведь милый, правда? По крайней мере, он мне таким показался.

– Да, Серджио нормальный. Как я понял, он не большой поклонник Муссолини или Гитлера. На самом деле он учитель, а ему приходится прозябать, работая в саду. Но он хороший парень.

Через несколько дней после падения с велосипеда Имоджен неожиданно получила письмо от Дуги.

Дорогая Имоджен!

Спасибо за твои письма. Прости, что не ответил тебе раньше: твои письма очень долго шли, и потом я никак не мог выкроить время, чтобы написать ответ. Я был немного занят… Если честно, тут просто настоящий ад. Мне нельзя писать тебе, где я, но тут горячо. Можешь мне поверить. Горячо, грязно и страшно.

Так странно вспоминать тебя и Озерный край с его дождями, озерами и чистой травой. Я очень скучаю по нему. Скучаю по тебе. Я думал, что, уйдя в армию, стану настоящим мужчиной, но, по правде говоря, здесь я почти все время чувствую себя напуганным мальчишкой. Я часто вспоминаю тебя и скучаю по тебе: по твоей мягкой коже, шелковистым волосам, твоему смеху. Я не прошу дождаться меня – это было бы нечестно. Но я очень надеюсь, что когда-нибудь мы еще увидимся.

С любовью, Дуги

Целую!

Письмо привело Имоджен в замешательство. Было ясно, что Дуги по-прежнему любил ее. И хотя он проявил благоразумие и написал, что она не должна его ждать, теперь Имоджен в какой-то степени чувствовала на себе ответственность за его счастье. Она не знала, стоит ли ей отвечать Дуги. Он написал, что скучает, но она не могла сказать ему того же, при этом не обманув. Она не станет ему лгать и притворяться, что любит его. Если она кого-то и любила, пускай и безнадежно, то это был Фредди, который сейчас находился в тысяче миль от нее и готовился в Канаде стать пилотом.

Имоджен понимала, в какой двусмысленной ситуации оказалась. В ее жизни было двое мужчин: храбрый мальчик-солдат, на чью любовь она не могла ответить, и красивый летчик, которого она обожала, но который, судя по всему, не поддавался действию ее чар.

Во время последнего семестра в школе Имоджен решила позабыть о своих увлечениях и сосредоточиться на подготовке к экзаменам. К счастью, ее приняли в Архитектурную школу в Ньюкасле, и она с нетерпением ждала начала новой жизни взрослой женщины, которая будет сама делать карьеру. Ее подруга Джой решила, что после школы пойдет учиться на машинистку и стенографистку.

Днем, сдав последний экзамен, они гуляли по берегу озера и лежали на траве под плакучей ивой, слушая ритмичный плеск воды и ленивое жужжание пчел.

– Ах, Джинни, – сказала Джой, – разве это не чудесно? Больше никакой школы! Никакой формы! Наконец-то мы стали взрослыми!

– Да, наверное, – согласилась Имоджен, – хотя я пока что не чувствую себя «взрослой». Разумеется, я с нетерпением жду, когда начнется учеба в университете. Но не забывай: по-прежнему идет война. Здесь, в сельской глуши, в это сложно поверить, но мама писала в последнем письме, что недавно Ньюкасл опять бомбили. И помнишь, меня саму едва не подорвали, когда я возвращалась домой на Пасху? Если бы не Фредди, не знаю, что бы со мной случилось.

– Ты все еще сохнешь по нему, не так ли? – с сочувствием спросила Джой. – Я заметила, что ты спрятала его фотографию.

– Да, – с грустью призналась Имоджен. – Но это безнадежно. Он в тысячах миль от меня и хорошо проводит там время. Думаю, он даже не вспоминает обо мне.

– Но он же написал тебе письмо! – возразила Джой.

– Да. И в этом письме рассказал, как чудесно он развлекается с другими девушками. Очевидно, он пытался сказать мне, чтобы я о нем забыла.

– Ой, Имоджен, не говори так. Ни один мужчина не станет писать девушке, если она ему не нравится. Кроме того, у тебя по-прежнему есть Дуги. И он тебя обожает.

Имоджен внезапно села.

– Пожалуйста, не говори так. Мне не по себе из-за Дуги.

– Почему?

– Я знаю, что небезразлична Дуги. Он милый, очень милый. Но знаешь, Джой… – Она снова легла и повернулась на бок, лицом к подруге. На глаза у нее навернулись слезы. – Я не люблю его. И не думаю, что когда-нибудь любила… Это было просто увлечение. А Фредди я люблю, только он меня не любит.

– Ох, Джинни, – Джой протянула руку и погладила подругу по щеке, – какая неприятность!

– Нет, – сказала Имоджен, вытирая глаза, – не говори так. Это не неприятность. Просто так случилось. Я много об этом думала в последнее время и приняла решение: в моей жизни больше не будет мужчин. По крайней мере, какое-то время. Я хочу просто спокойной жизни: учиться в университете, наслаждаться моим пребыванием дома и не оглядываться назад.

Джой лежала на влажной траве, слушая плеск воды о каменистый берег озера и блеяние овец далеко в горах, и улыбалась подруге.

– Вот за это я тебя и люблю, Джинни. Ты самая большая оптимистка из всех, кого я встречала. Не считая меня, конечно.

И они обе рассмеялись.

В последнее воскресенье перед окончанием семестра Имоджен и Джой встретились с Хелен в чайной лавке. Там было много домохозяек, решивших отдохнуть после посещения различных магазинов, и странного вида туристов с походным инвентарем.

Девушки решили в последний раз сходить вместе в горы перед тем, как они окончательно уедут из Озерного края. За два года они хорошо освоились в здешних местах и были одеты надлежащим образом: в вельветовые брюки и ботинки.

– Джинни, а ты помнишь нашу первую прогулку? – спросила Хелен, наливая себе в чашку чай. – Жаль, ты не видела нас, Джой. Мы пошли туда в наших школьных туфлях. Помнишь, Джинни, как мы там скользили? Нам повезло, что мы не сломали себе ноги.

– Да брось, Хелен, – раздраженно ответила Имоджен. – Ты преувеличиваешь. Но я согласна, что брюки и ботинки лучше подходят для таких прогулок. Я взяла карту и ланч и купила вчера выпечки, хотя кое-кто из младшеклассников пытался ее украсть.

– Миссис Латимер гордилась бы нами, – сказала Хелен. – Наконец-то мы хорошо подготовились!

– Верно, – согласилась Имоджен, откусывая кусочек от своей булочки. – Я часто думаю о том, что нам очень повезло с Латимерами. Они были такими приятными людьми.

– Ты не знаешь, как дела у их сына Джеймса? – спросила Джой.

– Не знаю, – призналась Имоджен. – В последний раз я слышала, что он выздоровел и его отправили за границу. Кажется, в Северную Африку. Боже, надеюсь, он вернется. Миссис Латимер не переживет, если и его потеряет. Она еще не оправилась после гибели Артура. На прошлой неделе я видела ее у церкви. Она плакала около его могилы. Это было так грустно.

– А от Дуги новостей не было? – с многозначительным видом поинтересовалась Хелен. Она всегда немного завидовала тому, что Дуглас предпочел Имоджен, а не ее.

– Нет, никаких, – сказала Имоджен, раздраженная тем, что Хелен вечно интересовала ее личная жизнь.

– Как странно, – удивилась та. – Я думала, он был влюблен в тебя.

– Да, был. Немножко. И я в него тоже, наверное, но… война все изменила, правда?

– Точно, – поддержала ее Джой, которой хотелось побыстрее сменить тему. – Нам пора. Скиддоу, мы идем к тебе!

* * *

Девушки вышли из чайной лавки и направились к склону горы в приподнятом расположении духа. Небо было лазурно-голубым, и солнце ярко сияло, когда они проходили мимо маленькой фермы у подножия холма. Они весело помахали фермеру перед тем, как перейти ручей, который после сильного дождя стал широким и бурлящим. Ловко перепрыгивая с камня на камень, они вскоре благополучно перебрались на другой берег. Дорога сначала полого поднималась вверх, петляя по зеленым полям, на которых росли трава и папоротники. Постепенно перед ними стал открываться вид на окрестные горы и холмы.

– Как же я буду скучать по всему этому, – сказала Имоджен. – Здесь такие красивые горы!

– Может, когда-нибудь мы сюда вернемся, – с надеждой предположила Джой. – Я имею в виду после войны.

Они пошли дальше, переходя через ручьи, которые стекали вниз по сланцевым склонам. В горах девушки увидели овчарню, а вдалеке – пастуха, который гнал к ней стадо.

По мере того как они поднимались все выше и выше, окрестности начал окутывать туман.

– Ой, надеюсь, дождя не будет, – заявила Хелен.

– А даже если и будет, – возразила Имоджен. – Нам нужно подняться на самый верх. Я должна сделать это, прежде чем уеду отсюда.

Они пошли по Камбрия-вей, справа от которой виднелась вершина горы Грейт Калва, покрытая вереском, и он должен был зацвести через несколько недель. В сентябре ее склоны обычно утопали в фиолетовых цветах. Девушки миновали старый каменный дом, называвшийся «Скиддоу-хаус», прошли через вересковую пустошь и добрались до Скиддоу-ридж в тот самый момент, когда солнце ненадолго выглянуло из-за облаков.

– Давайте на этом и остановимся? – предложила Хелен. – Мы почти добрались до вершины.

– Нет! – воскликнула Имоджен. – Здесь же совсем недалеко… Мы почти у цели!

– Ой, Имоджен, мне кажется, мы должны спускаться, – взмолилась Хелен. – Разве у тебя не болит нога?

– Мне уже намного лучше, спасибо, – сказала Имоджен и с целеустремленным видом направилась дальше. – И хватит ныть.

Дорога стала каменистой, когда девушки начали взбираться к каменной колонне, стоявшей на самой вершине горы. Поднявшись туда, они постояли некоторое время, пытаясь отдышаться.

– У нас получилось! – обрадовалась Имоджен. – Только взгляните, какой отсюда вид!

Внизу расстилались заплатки зеленых полей, а неподалеку от озера расположился маленький городок Кесуик, сверху напоминавший гнездо.

– Отсюда можно даже школу увидеть, – сказала Джой.

– И церковь вдалеке, – добавила Имоджен. – Давайте сядем и насладимся зрелищем?

– Возможно, мы видим все это в последний раз, – мечтательно произнесла Джой, обхватывая руками колени. – На следующей неделе мы вернемся в Ньюкасл. Ты скоро пойдешь учиться в университет, я – в секретарский колледж. А ты, Хелен?

– Я хочу быть учительницей, – ответила Хелен.

– Правда? – удивилась Джой. – Мне кажется, нет ничего ужаснее, чем работа в школе. Жду не дождусь, когда ее окончу.

– А мне нравится, – сказала Хелен. – Всегда знаешь, что ты должен делать, есть четкие правила и распорядок.

– Значит, это действительно твое, – заметила Имоджен. – Уверена, ты будешь хорошей учительницей.

– Спасибо, – поблагодарила Хелен.

– Мы, конечно, не всегда… ладили, – продолжала Имоджен, – но ты мне очень нравишься.

– Да, я знаю.

– Что ж, – Имоджен вскочила, – думаю, у нас все отлично складывается. За будущее! – крикнула она, и ее слова эхом разнеслись по горам, окружавшим озеро Деруэнт-Уотер. – За любовь, счастье и приключения!

– Ты же вроде как решила отказаться от любви? – Джой пристально взглянула на подругу.

– Да, так и есть, – с улыбкой ответила Имоджен, – но не навсегда!

– Вот и хорошо, – подытожила Хелен, вставая. – Но пока я только вижу, что все небо покрылось темными тучами. Уверена, скоро пойдет дождь. Пожалуйста, давайте спустимся вниз?

Девушки начали утомительный спуск. Глинистая дорога сменилась каменистой, крутые склоны, покрытые вереском, уступили место более пологим, заросшим травой. Они снова миновали поля на склоне и слушали блеяние овец вдали.

Но вскоре небо потемнело, и на холмы обрушился сильный дождь. Имоджен шла впереди, она уже приближалась к извилистому ручью и собиралась осторожно перейти его, но ее нога неожиданно соскользнула с камня и подвернулась в лодыжке.

– Ой! – вскрикнула она, упав на противоположный берег ручья, и тут же начала расшнуровывать ботинок. – Нога опухает, боюсь, я не смогу идти дальше.

– Ты должна, мы не можем здесь оставаться, – сказала Хелен и посмотрела через пелену дождя на горы. – Здесь негде укрыться. Джинни, пожалуйста, вставай.

– Не могу. Сходите за помощью, – захныкала Имоджен. – Простите, но я правда не могу идти!

– Я пойду, – вызвалась Джой. – А ты останешься с ней, – заявила она Хелен. – И постарайся не ныть, – с этими словами подруга побежала вниз по склону.

– Давай попробуем соорудить какое-нибудь укрытие, – бодрым голосом предложила Имоджен.

– Из чего? – мрачно спросила Хелен.

– Здесь на склоне много папоротника. Когда я была маленькой и гостила в Шотландии, я делала из него шалаши. Нарви его побольше и принеси сюда, а я попробую соорудить что-то наподобие крыши для нас.

Хелен с неохотой ушла и через несколько минут вернулась с охапкой зелени. К тому времени Имоджен, прихрамывая, добралась до маленького каменистого оврага, и вместе они соорудили крышу из листьев папоротника, которая сдерживала основной напор дождевой воды.

– Господи, куда же она подевалась? – вспомнила Хелен про Джой.

– Она побежала на ферму, – объяснила Имоджен. – Придется немного подождать. Успокойся.

Хелен бросила на нее злобный взгляд.

– Сама успокойся… Это ты во всем виновата!

Через полчаса они промокли и замерзли. Крыша из листьев папоротника уже не сдерживала потоков дождевой воды, которая больно била девушек по лицам и промочила насквозь их одежду. Даже Имоджен начала уже волноваться, как вдруг вдалеке послышался лай собаки, а затем голоса мужчины и девушки.

– Это где-то здесь, – сказала девушка. – Я уверена, что оставила их тут.

– Джой! – крикнула Имоджен, пытаясь подняться на ноги. – Мы здесь!

В полутьме она увидела бегущего к ним мужчину.

– Серджио! – воскликнула Имоджен. – Какое чудо! Что вы здесь делаете?

– Пришел вас спасать.

– Он работает на ферме в долине, – объяснила Джой. – По пути сюда мы видели, как он гнал овец в загон, который находится на склоне внизу. Правда, нам повезло?

– А теперь, – сказал Серджио, обращаясь к Имоджен, – обними меня за плечи.

И снова он поднял ее на руки и понес вниз.

Дороти, жена фермера, проводила девушек на кухню.

– Идите лучше сюда, – пригласила она, освобождая место вокруг кухонного стола. – Вы все промокли, дайте мне ваши плащи. Я положу их на печку, чтобы они просохли, а потом вскипячу чайник. Серджио, сходи и приведи сюда Джорджа, хорошо?

Серджио кивнул и вышел на улицу.

– Джордж – мой муж, – пояснила Дороти. – Вы, девочки, учитесь в большой школе, не так ли?

– Да, – ответила Имоджен, снимая ботинок и растирая свою распухшую лодыжку. – Извините, что потревожили вас.

– Вам повезло, что Серджио был неподалеку с овцами. В противном случае вы бы могли остаться там на всю ночь, мокрые и замерзшие. Давайте я угощу вас чаем с кексом.

Высушив одежду и немного согревшись, девушки поблагодарили Дороти, и Имоджен, хромая, вышла из дома, где Серджио усадил ее в старый «Лендровер» Джорджа.

– Большое вам спасибо, Серджио, – сказала Имоджен. – Вы дважды спасли меня. Я у вас в долгу.

– Всегда пожалуйста, – вежливо ответил он.

– Ну что ж, – проговорил Джордж, – Серджио, ты можешь возвращаться к себе, а я отвезу этих юных леди домой.

Когда автомобиль поехал от фермы вниз по тряской каменистой дороге, Имоджен оглянулась и увидела, что красивый итальянец помахал им на прощание рукой.

– Он такой красавчик, – нежно проворковала Джой. – Тебе повезло, Джинни! Это же безумно романтично, когда тебя несет на руках такой мужчина!

– Он наш враг! – заявила Хелен. – Как ты только можешь говорить такое? Это же предательство!

– Он не враг, – холодно сказала Имоджен. – Просто милый человек, оказавшийся на войне, в которую он не верит.

Ночью, лежа в постели, Имоджен вспоминала два последних года, которые провела в Озерном крае. Она вспоминала Латимеров и их несчастного погибшего сына, Серджио и его доброту и Дуги – молодого человека, отправившегося на войну, которая оказалась совсем не такой, как он себе представлял. Всего через несколько дней ей предстояло покинуть школу навсегда. Она пойдет учиться в университет, и в ее жизни начнется новый этап. Имоджен наклонилась, достала из-под кровати чемодан, распахнула его и извлекла фотографию Фредди. Возможно, она заблуждалась на его счет, он неравнодушен к ней, и, может быть, когда-нибудь они еще увидятся.

Глава пятнадцатая

Ферма Ферзехоф, июль 1942 года

В течение нескольких недель после митинга гитлерюгенда Магда часто вспоминала загадочную девушку с каштановыми волосами, которую встретила в университете. Перечитывая полученную от нее листовку, Магда начала думать о том, какую роль она сама может сыграть, поддерживая эту группу и кампанию, которую они проводят. Единственная загвоздка в ее планах заключалась в том, что она жила в баварской глубинке, и ей редко выпадала возможность выбраться в Аугсбург, не говоря уж о Мюнхене. Магда понимала, что главной ее проблемой было отсутствие транспорта, поэтому стала размышлять о том, как приобрести велосипед или даже мотоцикл, который позволил бы ей вырываться из ее уединения на ферме.

– Папа… я хочу попросить тебя кое о чем, – начала Магда однажды вечером, после того как помогла отцу загнать стадо.

– Попроси, – ответил он, приступая к дойке первой коровы.

– Можешь купить мне велосипед или, скажем, мотоцикл?

– Нет! Только не мотоцикл, – заявил отец, – это слишком опасно. Может быть, велосипед я и куплю, но тебе придется его отработать. Я не стану покупать его просто так.

– Понимаю, папа. Я готова работать больше. Как насчет утренней дойки? Чтобы тебе вообще не приходилось рано вставать?

– Ну, может, и не каждый день. Но если половину недели ты будешь доить коров вместо меня, то очень мне поможешь.

Через пару недель Магда в окно кухни увидела, как отец выгружает что-то из своей телеги.

– Что там у тебя? – спросила она, выходя во двор.

– Сюрприз, – ответил он, убирая старый брезент и показывая обшарпанный велосипед. Переднее колесо у него было слегка прогнуто, но все равно это был велосипед.

Магда бросилась к отцу и обняла его.

– Ой, папа! Спасибо большое! Я так тебе благодарна!

– Я купил его на фермерской распродаже: бедняги разорились и распродавали свое имущество. Знаю, вид у него не очень, но мы поставим новые шины, покрасим и смажем. Будет как новенький!

Велосипед починили и покрасили в красивый темно-синий цвет. Кете купила корзину, а когда Магда приделывала ее к рулю, вышла во двор, встала рядом и начала допытываться, куда дочь собирается отправиться в свою первую поездку.

– Может, для начала просто поездишь по деревне? – предложила она.

– Да, можно и так, – согласилась Магда, – но мне хотелось бы поехать куда-нибудь подальше.

– Куда? – с тревогой спросила мать.

– Может быть, в Аугсбург, – предположила Магда.

Разумеется, это была ложь. Ее настоящим пунктом назначения был Мюнхен, но Магда понимала, что мать будет сильно переживать, если она уедет так далеко.

– Аугсбург? А что тебе там нужно?

– Просто интересно объехать город, посмотреть, как велосипед справляется с дорогой.

– А если ты упадешь, – продолжала тревожиться Кете, – или с тобой что-то случится?

– Почему со мной должно что-то случиться? – удивилась Магда. – Все будет хорошо. Прекрати волноваться.

Выехав утром на велосипеде с фермы и свернув на дорогу, ведущую в Аугсбург, Магда почувствовала, что наконец-то вырвалась на свободу. На железнодорожной станции кондуктор помог ей погрузить велосипед в багажный отсек.

– Заберешь его, когда приедем в Мюнхен, – сказал он.

От вокзала в Мюнхене Магда поехала прямо к университету, решив обязательно найти девушку, которая дала ей листовку «Белой розы». Гуляя по территории университета, Магда катила рядом с собой велосипед и вдруг увидела ту девушку. Она стояла, прислонившись к стене, и курила сигарету. На ней были брюки и свободного покроя мужская рубаха. Магде очень понравился такой стиль.

– Здравствуй, – робко сказала она девушке.

– Привет, – ответила та, затягиваясь сигаретой. – Мы раньше встречались?

– Да, несколько недель назад. На мне была форма участницы Союза девушек. Ты еще дала мне листовку.

Судя по выражению лица, девушка ее узнала.

– А, да, конечно. Маленькая девочка из союза с интересным братом, – проговорила она, выпуская дым изо рта.

Магда улыбнулась:

– Верно.

– Ты выглядишь иначе.

– Это моя нормальная одежда, – объяснила Магда, краснея.

– Смотрится намного лучше, – сказала девушка. – Кстати, меня зовут Саския.

– А меня – Магда.

– И что ты здесь делаешь, малышка Магда?

– Хочу помочь.

– Неужели? – Саския бросила сигарету себе под ноги. Она хмыкнула, оглядев Магду с головы до ног. – Может, у тебя и получится. Хочешь кофе? Я должна встретиться кое с кем. Пойдем со мной.

– Спасибо, – с радостью сказала Магда. – Я с удовольствием.

Кафе находилось в темном подвале на небольшой боковой улочке рядом с университетом. Саския быстро сбежала по железной лестнице, Магда шла за ней следом. Ее глаза не сразу привыкли к полумраку.

– Что это за место? – спросила она.

– Это отдельное помещение в баре. Здесь собираются… сочувствующие.

– Сочувствующие чему? – с невинным видом спросила Магда.

– Движению, – прошептала ей на ухо девушка. – Ты же сказала, что прочитала листовку.

– Да… прочитала.

– Значит, тебе известно, чем мы занимаемся?

– Думаю, да, – с неуверенностью в голосе ответила Магда.

– Ты точно хочешь в этом участвовать? – спросила Саския. – Потому что, если ты присоединишься к нам, обратной дороги уже не будет.

– Я понимаю, – сказала Магда. Ее сердце бешено билось в груди.

– Тогда пойдем. Я познакомлю тебя с остальными.

В темном углу расположилась небольшая группа молодых людей и девушек. Они теснились за одним столом, на котором стояли пустые кофейные чашки и блюдца с сигаретными окурками.

– Привет всем, – сказала Саския. – Это Магда. Она хочет помогать нам.

Худой молодой человек с темными волосами и еще более темными глазами сделал глубокую затяжку и с подозрением посмотрел на Магду. Затем он встал, взял Саскию за руку и отвел ее к барной стойке, находившейся в противоположной стороне помещения. Магде показалось, что у него был сердитый вид. Саския развела руками, и Магда услышала, как она воскликнула: «Да, она очень юная. Но ее желание искреннее!».

Через несколько минут они оба вернулись.

– Ты должна кое-что понять, – сказал молодой человек. – Это не игра. Это опасно. Мы все осознаем риск. И мы готовы умереть за то, во что верим. Ты это понимаешь?

На мгновение внутри у Магды все сжалось от страха. Она с тоской подумала о кухне в их фермерском доме, о маме, пекущей яблочный пирог, о коровах во дворе. Магда могла уйти в тот же момент и обо всем забыть, но что-то заставило ее прогнать от себя эти мысли.

– Я понимаю, – ответила она. – Но я больше не могу стоять в стороне и ничего не делать. Я не могу жить во лжи.

Молодой человек улыбнулся и дотронулся до ее плеча.

– Ты очень юная, – мягко заметил он. – Сколько тебе лет?

– Шестнадцать, почти семнадцать, – сказала Магда.

Это было ложью, потому что семнадцать ей должно было исполниться только через девять месяцев, но Магде хотелось произвести впечатление на парня.

– Мы все старше тебя. Саскии двадцать два, мне двадцать четыре. Боюсь, ты еще не осознаёшь, во что пытаешься ввязаться.

– Мой брат сейчас в Англии, – заявила Магда. – Он сражается на стороне британцев. Я люблю его, и если он не может поддерживать наше правительство, то и я не могу. Да, я очень молода, но не могу смотреть на то, как люди, которых я люблю, вроде моей подруги-еврейки Лотты, страдают.

Собравшиеся приветствовали ее. Они рассказывали о своих планах, мечтах и надеждах на лучшее будущее. Макс – молодой человек с темными глазами – был одним из лидеров группы. На Магду он произвел впечатление человека страстного и полного энтузиазма. Она восхищалась им и, возможно, даже немного влюбилась. Но, что еще важнее, она чувствовала, что наконец-то у нее появилось дело в жизни, дело, которое могло помочь Лотте и миллионам таких же, как она.

За лето и осень 1942 года было напечатано четыре листовки под названием «Листовки “Белой розы”». Шесть участников группы писали их, другие раздавали. Но делали они это не стихийно на улице: листовки раскладывали в почтовые ящики ученых, преподавателей и других интеллектуалов, которые, как надеялись участники группы, могли проникнуться их идеями.

В следующие месяцы Кете имела возможность убедиться, что Магда возвращается из своих велосипедных прогулок в целости и сохранности, и стала доверять ей. Осмелев, Магда наконец-то призналась матери, что иногда доезжает до Мюнхена, хотя настоящую цель своих поездок по-прежнему держала в секрете.

– Не знаю, зачем тебе нужно так часто ездить в Мюнхен, – пожаловалась Кете однажды воскресным утром, когда Магда снова собралась на прогулку. – Что ты там целый день делаешь?

– Гуляю, – уклончиво ответила Магда. – Я хочу поступить там в университет… после войны. Мне нужно узнать город. Кроме того, мне там нравится. Я чувствую себя свободной.

– Но я волнуюсь за тебя, – продолжала Кете. – Ты еще совсем юная.

– Мне уже шестнадцать, мамочка. Через год я должна буду работать на фронт.

– Оставь ее в покое, – сказал Петер. – Она разумная девочка. Помогает нам на ферме, делает уроки. Пусть у нее будет хоть немного свободы.

Однажды, воскресным вечером в конце октября, когда в воздухе смешивались еще летнее тепло и осенняя промозглость, члены группы «Белая роза» сидели на залитой лунным светом металлической лестнице, ведущей в бар. Магда забралась на свой велосипед и приготовилась ехать к вокзалу.

– Мне пора возвращаться домой, – сказала она Саскии. – Уже поздно, родители будут волноваться. Я уехала утром, даже не попрощавшись с ними.

– Сейчас почти девять часов, – проговорила Саския. – Может, останешься у меня?

Магда колебалась.

– Нет, мне нужно ехать, – возразила она.

– Твои родители знают, что ты разумный человек. Лучше провести ночь в теплой квартире, чем рисковать и ехать на велосипеде по темноте.

Магда почувствовала приятное волнение. Провести ночь с подругой в большом городе – ей это казалось мечтой. Однако она переживала, что мать будет сидеть всю ночь и волноваться за нее. И все же в конце концов Магда решила, что отец сможет ее успокоить. «Она же умная девушка. С ней все будет хорошо», – скажет он.

– Ладно, – согласилась она. – Утром я уеду домой первым же поездом, чтобы успеть к завтраку.

С довольным видом Магда шла рядом с Саскией по улицам города, катя рядом свой велосипед. Наконец они остановились перед шестиэтажным угловым домом с высокими красивыми окнами. У окон, выходивших на улицу, с третьего по пятый этаж были металлические балконы, украшенные орнаментом.

– Это и есть твой дом? – спросила Магда, рассматривая интересную архитектуру здания.

– Да… но не весь, конечно, – со смехом ответила Саския. – Моя квартира на самом верху. И она не такая роскошная, как может показаться снаружи.

Саския повела Магду вверх по каменной лестнице и открыла входную дверь.

– Оставь свой велосипед здесь, – сказала она, показывая на участок фойе, где было множество велосипедов. – С ним ничего не случится.

Консьержка, пожилая дама, сидела в своей маленькой кухоньке, прилегавшей к прихожей, но дверь она оставила открытой, чтобы видеть, как приходят и уходят жильцы. Когда Саския и Магда проходили мимо, она что-то недовольно проворчала.

– Пойдем, – сказала Саския Магде. – Всего-то пять лестничных пролетов.

Квартира состояла из одной большой комнаты. В углу находилась маленькая импровизированная кухонька с крошечной газовой горелкой и раковиной. В противоположном углу стояла большая оловянная ванна. Около стены – небольшая двуспальная кровать, а у окна – потертое кресло и стол, заваленный бумагами.

– Туалет на этаже за дверью, – объяснила Саския, наливая чайник. – Хочешь чай?

– Да, пожалуйста, – ответила Магда.

Она стеснялась спросить, но при этом ей было очень любопытно, почему Саския так часто говорила «мы».

– Ты здесь одна живешь?

– Нет, – Саския закурила сигарету, – я думала, ты уже догадалась. Я живу с Максом… из нашей группы.

– А, – сказала Магда, удивленная и немного разочарованная.

Она покраснела, вспомнив о своих романтических чувствах к старшему товарищу.

– Но не волнуйся, – успокоила ее Саския, – сегодня ночью он не придет. Он заночует у Вилли: им еще нужно написать новые листовки. До утра он домой не вернется. Так что можешь спать со мной на кровати.

Саския поджарила хлеб на газовой горелке и намазала его джемом из терна.

– Мама готовит для меня этот джем, – сказала она, передавая хлеб Магде. – Очень вкусно.

Магда никогда не думала, что в жизни Саскии может быть нечто настолько прозаическое, как мама.

– А какая она?

– Моя мама? Она врач. Живет за городом. Далеко отсюда. Мы редко с ней видимся.

– Она знает о том, что ты участвуешь в Сопротивлении? – спросила Магда.

– Да, знает. И отец – тоже. Они оба поддерживают нас. Мой отец сейчас в тюрьме из-за своих взглядов.

– Мне так жаль, – сказала Магда. – Это, наверное, ужасно.

– Это тяжело. Но мы все должны быть осторожными. За членами моей семьи следят. За мной, думаю, – тоже. Но, знаешь, мы стараемся не привлекать к себе внимания.

– Почему вы приняли меня? Ведь это наверняка было рискованно.

Саския, отхлебнув чай, легла на кровать и затянулась сигаретой.

– Макс был против, он думал, что я сошла с ума, когда привела тебя. Но в тебе что-то есть. Я чувствую, что тебе можно доверять.

Сирена, оглушающая и настойчивая, прервала тишину в комнате на мансарде.

– О нет! – воскликнула Саския, опустив ноги с кровати. Сигарета свешивалась у нее с губ.

– Что это такое? – спросила Магда.

– Сирена, глупышка, – пояснила она. – Неужели ты никогда ничего подобного не слышала?

– Нет, – с невинным видом ответила Магда.

– Ну конечно, ты ведь живешь в деревне. Это означает, что сейчас будут бомбить. Такое уже было где-то месяц назад. Идем – нужно спуститься в подвал.

Магда и Саския сбежали на первый этаж и присоединились к толпе людей из других квартир, одетых совершенно по-разному: от вечерних платьев до пижам; был даже один молодой человек в форме СС. Магда немного испугалась, увидев его. Но Саския похлопала его по спине:

– Привет, Клаус. Все хорошо?

– Конечно, – ответил он, первым спускаясь вниз по лестнице.

Магда была поражена хладнокровию Саскии. Быть такой спокойной и непринужденной в присутствии солдата в форме – ей это казалось чем-то невероятным. Жильцы собрались в подвале. Детишки кричали, прижимая к себе своих игрушечных медвежат, а матери пытались их успокоить, некоторые из них были в халатах, с бигуди на волосах. У консьержки был список тех, кто проживал в доме, и она кропотливо отмечала всех, кто входил.

– Беккеры из третьей квартиры отсутствуют, – сказала она, с осуждающим видом обводя взглядом комнату.

– Может, кому-нибудь стоит подняться и постучать в их дверь? – предложил Клаус.

– Нет, – возразила женщина с бигуди. – Это небезопасно. Вдруг бомбардировщики уже совсем рядом?

Здание затряслось. Послышался сильный грохот, а потом ревущий звук – такого громкого Магда еще никогда в жизни не слышала. Собравшиеся в подвале люди вскрикивали от ужаса, матери хватали своих детей, мужчины закрывали руками членов своих семей, пытаясь защитить от невидимой угрозы.

– Думаю, лучше оставаться здесь, – прагматично заявил Клаус. – Если Беккеры там, то либо для них все кончено, либо они сейчас спустятся сюда.

– Они уехали, – с раздражением в голосе сказал один из мужчин. На нем был шелковый халат. – Я видел их из своего окна некоторое время назад.

– Что же вы сразу не сказали? – возмутилась консьержка из своего укрытия под маленьким столиком.

– Но теперь ведь это уже неважно, правда? – проговорила женщина с бигуди, прижимая к груди двоих детей.

Здание снова затряслось. Прогремел еще один взрыв – на этот раз еще ближе. Большинство людей сидели на полу, прижавшись спинами к стене. Они обнимали руками колени, инстинктивно пряча лица. Дети начали плакать, и матери пытались их успокоить.

– Совсем близко упала, – сказал человек в халате. – Совсем, черт возьми, близко.

Потом раздался еще один взрыв. И еще…

Когда прозвучал сигнал отбоя, жильцы стали подниматься вверх по лестнице. Их здание чудесным образом уцелело, но небо неподалеку было красным от пожара, а на месте некоторых жилых домов появились зияющие воронки. Из холла Магда и Саския с недоумением смотрели сквозь разбитое стекло входной двери на обломки кирпича, осколки стекла и куски мебели, разбросанные по дороге. Где-то под завалами стонали и кричали люди. Перепачканные кровью дети бежали по дороге и звали своих матерей.

Саския обняла Магду за плечи, пока они наблюдали за этой жуткой картиной.

– Мы все равно ничего не можем сделать, – сказала она.

– Но мы должны им помочь! – возразила Магда, глядя на нее полными ужаса глазами.

– Этим займутся другие. Пойдем, малышка, я отведу тебя наверх и уложу спать.

Саския проводила ее вверх по лестнице, помогла снять кофту и предложила сесть на кровать.

– Да ты вся дрожишь! – воскликнула она. – Давай я помогу тебе снять юбку.

Магда села на край кровати и сняла блузку. Саския присела на корточки рядом, сняла с нее ботинки и чулки.

– Все в порядке, – тихо сказала она, – бомбардировщики улетели. Сегодня они не вернутся.

Она положила ноги Магды на кровать и накрыла их стеганым одеялом. Магда улеглась, но ее по-прежнему трясло. Саския присела на краешек кровати и погладила Магду по голове.

– А теперь, малышка, постарайся отдохнуть, – прошептала она.

Глаза Магды стали медленно закрываться, ее ресницы задрожали, и она провалилась в глубокий, но неспокойный сон.

Глава шестнадцатая

Ньюкасл, февраль 1943 года

Когда Имоджен проходила вдоль фасада красивого, величественного здания из красного кирпича, в котором располагался студенческий профсоюз, с неба волнами хлынул дождь: его капли часто застучали по решетчатым окнам, они отскакивали от серой мостовой и забрызгивали грязной водой ее чулки, проникая сквозь тонкую кожу темно-коричневых туфель-лодочек. Имоджен пробежала последние несколько ярдов до Архитектурной школы, держа над головой свой кожаный портфель. Она до сих пор волновалась всякий раз, когда входила через большие деревянные двери этого внушительного здания в псевдоготическом стиле с высокими сводчатыми окнами и кирпичными стенами, увитыми плющом. Имоджен была одной из двух девушек на курсе, состоявшем из шестидесяти человек, и очень этим гордилась. Кроме того, возможно, впервые в жизни ей казалось, что у нее появилась настоящая цель.

Поднявшись наверх в студию, окна которой выходили во двор, она сняла мокрое пальто, стряхнула с него капли и повесила на гвоздик у двери, чувствуя, что остальные студенты не сводят глаз с ее стройной фигуры. Имоджен, с ее темными волосами и зелеными глазами, постоянно становилась объектом ухаживаний со стороны мужчин, которые пытались пригласить ее на свидание. Это одновременно и раздражало ее, и льстило ей.

– С добрым утром, Джинни, – поприветствовал ее однокурсник Джайлс. – Как дела у моей любимой девушки? Так до сих пор и не решилась выйти за меня замуж?

– У меня все отлично, Джайлс, спасибо, – сказала Имоджен, направляясь к своей чертежной доске. – И нет… я пока что не готова принять твое предложение.

Марион – еще одна девушка в группе – уже с головой ушла в работу. Она была на несколько дюймов выше Имоджен, и «мальчики», как они с Марион называли своих сокурсников, немного побаивались ее. У Марион было своеобразное чувство юмора, которое нравилось Имоджен, она постоянно курила и любила носить вельветовые брюки.

– Вижу, Джайлс, как всегда, общается в своей снисходительной манере, – подмигнула она Имоджен. – Но ты не обижайся, он так старается!

Имоджен улыбнулась и посмотрела на свой чертеж на доске, изучая проделанную за прошлый день работу. Конечно, ей нравилось внимание мальчиков, но она не хотела, чтобы это отвлекало ее от учебы. Имоджен приложила много усилий, чтобы поступить сюда, и хотя после первого курса ей предстояло пройти военную службу, она не желала тратить время на бессмысленные свидания с мужчинами, которые ее совершенно не интересовали. На лекциях им читали историю архитектуры, которую она любила… инженерное дело, которое она находила интересным, хотя и довольно сложным… и высшую математику, с которой у нее были серьезные сложности. Но Имоджен решила, что справится и с этим предметом, поэтому вечерами показывала свои задания по математике отцу и получала от него дополнительные знания. Помимо этих предметов она также должна была учиться рисунку с натуры и живописи, в чем весьма преуспела и основательно набила руку в рисовании человеческих фигур.

Имоджен и Марион усердно работали все утро до обеда, после чего подруга предложила сходить в столовую.

– Мальчишки ушли в «Говно и палки», – сказала Марион. – Так что у нас в кои-то веки появился шанс нормально поесть ланч.

Паб «Воронье гнездо» находился в конце улицы, но студенты ласково называли его «Говно и палки». Молодые люди облюбовали это место для своих регулярных посиделок, и по вечерам Имоджен и Марион часто к ним присоединялись. Однако за ланчем они предпочитали не употреблять алкоголь, чтобы спокойно доучиться до конца дня.

Когда девушки вышли через тяжелые двойные двери во двор, дождь уже прекратился и появилось солнце, лучи которого пробивались через серые, как гранит, облака.

В столовой было людно, и, заняв место в длинной очереди, девушки стали выбирать, что им взять на ланч. В конце концов Имоджен и Марион остановились на хлебе и супе из куриного бульона с луком-пореем. Они заняли столик в углу столовой.

– Так какие у тебя планы? – спросила Имоджен, когда они принялись за суп.

– Ты о чем?

– Насчет следующего года. Когда нам исполнится по девятнадцать и мы должны будем поступить на службу.

– А, ты об этом. Разумеется, если не принимать во внимание перспективу, что Гитлер предложит заключить мир? – рассмеялась Марион, откладывая ложку и закуривая сигарету. – Даже не знаю… – сказала она. – Может, пойду в земледельческую армию? Мне нравятся вельветовые бриджи, которые там носят.

– Будешь работать на земле? – с ужасом спросила Имоджен. – Но это же кошмар!

– Вовсе нет, – возразила Марион. – Мой отец – фермер, точнее, лендлорд, но я хорошо знаю, как устроены тракторы, двигатели и все такое. Или пойду во Вспомогательную территориальную службу – буду разъезжать на больших грузовиках. А ты куда планируешь?

– В «Рены», наверное, – ответила Имоджен. – У них такие милые шляпки, – хихикнула она. – А если серьезно, то мне нравится передвигать по карте маленькие кораблики. У меня кузина служит в «Ренах» – она оператор радиолокационной станции и много мне об этом рассказывает. А может, стану радисткой – это тоже может быть увлекательно. Хотя, по правде говоря, мне тяжело от этих мыслей. Мне так здесь нравится… больно думать о том, что на время придется все это оставить.

– А ну не раскисать! – перебил ее Джайлс, с грохотом ставя свой поднос на стол. – Марион, подвинься… Вот, молодец.

Он уселся на лавку рядом с Марион, распространяя вокруг себя запах пива. Звучно рыгнув, Джайлс закинул в рот кусок пастушьего пирога. Вскоре к нему присоединилась целая ватага молодых людей, которым тоже хотелось поболтать и покрасоваться перед девушками.

Когда Имоджен вернулась в студию, солнечные лучи светили сквозь высокие окна, наполняя помещение светом. Она приступила к работе над эскизом проекта административного здания, вдохновленная архитектурой 1930-х годов. Она должна была закончить этот проект через несколько месяцев и представить подробные чертежи, а также рисунок с окончательным видом здания, раскрашенный от руки. Имоджен с головой ушла в работу, а когда подняла глаза и посмотрела поверх голов других студентов, ее внимание привлекла темно-серая военная форма. Бывшие студенты часто приходили в студию – в этом не было ничего необычного, – но на этот раз владельцем формы оказался Фредди Макмастерс. Она не видела его с той ночи, когда они попали под бомбежку, – сразу после этого он уехал в Канаду. Весь прошедший год Имоджен изо всех сил старалась забыть Фредди, однако теперь, снова его увидев, почувствовала, как быстро забилось ее сердце.

Фредди стоял в углу комнаты и смеялся, о чем-то разговаривая со своим преподавателем. К огорчению Имоджен, ей не удалось разобрать, что именно они говорили. Она очень хотела, чтобы Фредди заметил ее, но стеснялась пройти через всю студию мимо других студентов и обратиться к нему. Поэтому Имоджен резко встала и случайно смахнула с чертежной доски свой стакан с карандашами, которые со стуком упали на пол.

Все, включая Фредди, обернулись, услышав резкий звук. Имоджен зарделась и, нагнувшись, стала подбирать карандаши, а потом, смущенная своей неловкостью, махнула ему рукой. Фредди сказал что-то преподавателю, и тот похлопал его по спине.

– Еще увидимся, – сказал ему Фредди и направился к Имоджен.

– Привет, – произнес он, быстро целуя ее в щеку. – Я и не знал, что ты уже учишься здесь. Думал, ты еще в школе.

– О нет, я окончила школу в прошлом году. А здесь учусь уже второй семестр.

– Теперь вспоминаю, – проговорил Фредди. – Ты вроде бы хотела стать инженером?

– Да, но оказалось, что университеты не принимают леди, которые хотят стать инженерами. Кстати, ты был одним из тех, кто предложил мне вместо этого пойти учиться в архитектурную школу, помнишь? Вот я и поступила.

Фредди обошел чертежную доску и некоторое время изучал ее работу.

– Неплохо, – сказал он, подперев рукой подбородок.

Имоджен снова покраснела.

– Я только начала… будет лучше. – Она словно лишилась дара речи и не знала, что ей сказать. – Что ж… – начала наконец она.

– Да…

– Значит, ты теперь дома? Вернешься в университет?

– Нет-нет… К сожалению, с учебой придется подождать, пока Гитлер не капитулирует. Нет, я приехал на пару дней. Учения закончились… Если честно, я только вчера вернулся из Канады. Хотел повидаться с родными и подумал, что, раз уж я в Ньюкасле, надо заглянуть сюда, навестить моего старого наставника, убедиться, что он меня не забыл. – Фредди кивнул в сторону их преподавателя по черчению, который стоял в противоположной стороне комнаты. – Завтра я уезжаю, чтобы поступить на службу в новую эскадрилью.

– А, – только и смогла выдавить Имоджен. – Хорошо.

– Ну, – сказал он, кусая губу, – может, увидимся позже, в пабе?

– Да, – быстро ответила она. – Я приду туда.

Фредди улыбнулся легкой, отстраненной, как ей показалось, улыбкой и пошел обратно к преподавателю. Сказал ему что-то, посмеялся, потом они похлопали друг друга по спине, и он ушел. Двери студии распахнулись, и звуки удаляющихся шагов эхом разнеслись по коридору.

– Кто это был? – с заговорщическим видом спросила Марион, пока Имоджен пыталась отвлечься, аккуратно складывая карандаши обратно в стакан.

– Просто старый друг, – ответила она.

– А он что надо, – заметила Марион. – Всегда питала слабость к летчикам…

Имоджен бросила на нее злобный взгляд.

– Ой… прости, – сказала Марион. – Так он твой?

– Нет, на самом деле нет. Одно время я думала, что это возможно. Но так случалось… Нам не удается оказаться вместе в нужный момент.

В «Вороньем гнезде» было много посетителей – местных жителей и студентов, – и все пытались протиснуться к барной стойке. Имоджен и Марион с трудом смогли войти внутрь. Имоджен сразу же заметила Фредди в компании молодых людей, которые внимательно слушали каждое его слово. Все они были студентами-первокурсниками, многие из них сами в скором времени собирались на службу, и им было приятно поговорить со старшим товарищем, тем более с летчиком ВВС. В их глазах Фредди был настоящим героем, они слушали его рассказ и громко смеялись. Эти молодые люди, делившиеся друг с другом своими историями, производили впечатление тесного закрытого кружка, в который Имоджен очень хотелось попасть. Хотелось, чтобы Фредди ее заметил, подозвал к себе и сказал всем: «Это Имоджен… и сейчас я должен угостить ее». И чтобы все отошли в сторону и смотрели, как он обнимет ее, и она почувствует себя особенной и необыкновенной. По правде говоря, Имоджен хотела, чтобы все ушли и они с Фредди остались наедине. Вот тогда она сможет рассказать ему, что чувствовала все эти годы.

Марион удалось пробраться к бару.

– Два джина с тоником, пожалуйста! – крикнула она барменше, но та проигнорировала ее и предпочла обслужить красивого молодого человека, стоявшего рядом.

На помощь девушкам пришел Джайлс.

– Барбара, когда освободишься, приготовь два джина с тоником для двух очаровательных леди! – крикнул он барменше, и та кивнула ему в знак согласия.

– Это так неприятно, – пожаловалась Марион. – Почему она не приняла мой заказ? Ужасно унизительно зависеть от тебя, Джайлс.

– Спасибо на добром слове, – сказал он. – В следующий раз я оставлю вас умирать от жажды.

Взяв напитки, Марион предложила поискать столик, но Имоджен очень хотелось поговорить с Фредди.

– Иди… сядь с Джайлсом, я скоро подойду, – прошептала она на ухо подруге.

Имоджен стала пробираться сквозь толпу, поднырнула под локтем высокого студента, стоявшего между ней и объектом ее страсти, и, словно по волшебству, оказалась в самом центре их компании.

– Привет еще раз, – весело сказал Фредди.

– Привет, – ответила она. – Надеюсь, ты не возражаешь… но я подумала, что нам нужно поговорить.

Молодые люди переглянулись и постепенно стали отходить в сторону, образовав собственный круг, смеясь и обмениваясь шутками. Фредди и Имоджен остались вдвоем.

– Ой, прости, – проговорила Имоджен. – Я не хотела вам мешать.

Она чувствовала себя больше смущенной, чем виноватой.

– Все в порядке, – мягко ответил Фредди. – Давай присядем? А то я весь день на ногах.

Он нашел столик в углу около двери.

– Итак, – начал он, – расскажи, как поживаешь?

Подобные вопросы обычно задают дальней родственнице или незамужней тетушке, и Имоджен упала духом.

– Отлично…

– Как твои родители… они здоровы?

– Да… а твои?

– Тоже.

– А Филипп и Джонно?

– Да, с обоими все хорошо… спасибо. Корабль Филиппа попал под обстрел, но он успел эвакуироваться до того, как тот затонул.

– Какой ужас! Я не знала об этом. С ними точно все в порядке?

– Да, ты же знаешь Фила… Он непотопляемый. Ты как? Знаешь, я совсем забыл, что ты здесь учишься. Я очень удивился, когда увидел тебя в чертежной студии.

– Правда? – спросила Имоджен. – Мы ведь обсуждали это тем вечером, когда ты пригласил меня… на прошлую Пасху. В ту ночь, когда нас бомбили.

– А, да, – вспомнил Фредди, – ужасная была ночь. Мне так жаль ту семью. Как я мог об этом забыть? Представляю, что ты обо мне думаешь.

– Да ладно, это было давно, с тех пор столько всего случилось, особенно с тобой. Как тебе Канада? – Она боялась, что, задав этот вопрос, услышит от него рассказ о тайном браке с одной из девушек, с которыми он там знакомился. Не поэтому ли он держался с ней так отстраненно?

– Было очень весело. Я чудесно проводил время. Это волшебная страна, и так замечательно, что я учился летать именно там, где такие просторы.

– Ты написал мне письмо… – начала Имоджен.

– Но ты не ответила, – заметил Фредди.

– Я… Твое письмо было написано в таком тоне… Мне показалось, что ты не особо ждал от меня ответа, – запинаясь, сказала она.

– С чего ты взяла? – спросил он, разглядывая ее лицо. – Я не стал бы писать, если бы не хотел получить от тебя ответ. Я подумал, что ты просто не желаешь со мной общаться.

– Ты сказал, что встретил чудесных девушек. «Девушки очень хорошенькие, – писал ты, – и такие естественные. Мы потрясающе проводим время». Кажется, ты ходил с ними на танцы.

– Ты помнишь, что я написал? – У Фредди был удивленный вид. – Я не помню, что делал вчера, не говоря уже о том, что писал около года назад.

– Я помню… все до последнего слова. – Имоджен покраснела. – Звучит ужасно пафосно, да?

– Джинни… – Фредди накрыл ее ладонь своей. Она была холодной и шершавой.

– Да? – Она с надеждой посмотрела в его серые глаза, мечтая о том, чтобы он поцеловал ее.

– Давай выйдем на улицу, мы не можем разговаривать здесь.

– Я думала, ты хочешь пообщаться со своими друзьями.

– Хочу… но потом. Сначала мне нужно тебе кое о чем сказать.

Он вывел ее из паба. Снова начался дождь, и они встали под навесом у двери магазина мужской одежды в соседнем здании, слушая стук дождевых капель.

– Видишь ли, Джинни… Знаю, тогда, до Канады, у нас с тобой был небольшой разговор.

– Да, – сказала она, глядя ему в глаза.

Имоджен чувствовала запах дождя на его волосах и немного затхлый запах, исходивший от его формы.

– Джинни, ты мне нравишься. Правда нравишься, – проговорил Фредди.

– Но, – продолжила она, теряя всякую надежду, – у тебя есть кто-то еще, не так ли?

– Нет! – ответил он, положив руки ей на плечи. – Нет, дело совсем не в этом. Просто я должен уехать… Я не могу сказать тебе, куда. Меня определили в специальную эскадрилью. Это очень опасно, Джинни. И после того, как я приступил к учениям, я смирился с мыслью, что, возможно, не выживу. То, что мы делаем, – это очень опасно. Мы будем летать по ночам на небольшой высоте над вражеской территорией, нас будут обстреливать из артиллерии… Я уже потерял некоторых товарищей. А после того, как по-настоящему приступлю к делу, потерь будет еще больше. Я и сам могу погибнуть.

Имоджен вздрогнула.

– Пожалуйста, не говори так.

– Я смирился с этим – так лучше всего. Я говорю себе: «Самое ужасное, что может случиться, – это ты погибнешь, поэтому просто делай свою работу, старайся выполнять ее хорошо, будь мужественным и решительным». – Фредди словно давал инструкции самому себе.

– Это ужасно, – сказала Имоджен, и слезы навернулись у нее на глаза.

– Нет, это благоразумно. И я принял решение. Я не разобью ничье сердце. Я видел очень многих парней и их девушек, жен и подружек, и размышлял о том, что они будут чувствовать, если их мужчин разорвет на кусочки. Я не хочу поступать с кем-нибудь таким образом. Поэтому я решил, что если и свяжу с кем-то свою жизнь, то только после войны. Если это «после» вообще наступит.

– Не понимаю, – проговорила она, – ты хочешь сказать, что связал бы со мной свою жизнь… если бы мог?

Имоджен пыталась уцепиться за то заветное будущее, в котором они с Фредди могли бы быть вместе.

– Джинни, не придавай моим словам слишком большого значения. Я ничего такого не говорил. Я просто хочу сказать, что ты не должна впадать от меня в зависимость. Я могу не вернуться. Живи своей жизнью. Прилежно учись, стань хорошим архитектором. Но не жди меня.

Он быстро поцеловал ее в щеку и ушел. Из открывшейся двери бара на влажную от дождя улицу вырвались шум и смех, а Имоджен продолжала стоять в одиночестве у двери в магазин и рыдать.

Глава семнадцатая

Ферма Ферзехоф, февраль 1943 года

Рано утром Магда спустилась вниз и увидела, что отец опять слушает радио. Обычно из приемника доносились немецкие голоса, но на этот раз она услышала иностранные интонации диктора «Би-би-си».

Мы прерываем программу для специального сообщения, – мрачным голосом объявил диктор.

Послышалась размеренная барабанная дробь, а затем так же медленно прозвучал фрагмент из Пятой симфонии Бетховена. Наконец диктор снова заговорил:

Сталинградская битва завершилась. Это правда, шестая армия под командованием генерала-фельдмаршала Паулюса была разгромлена… Они погибли, но Германия еще может уцелеть…

– Итак, – сказал Петер, выключая радио, – похоже, это начало конца.

– Правда? – спросила Магда. – Почему ты так думаешь?

– Это единственный разумный вывод. Мы проиграли на Восточном фронте, и союзники становятся все сильнее с каждым днем. Здесь, в деревне, мы не ощущаем всего этого, но города на севере безжалостно бомбят. Не думаю, что люди смогут долго это выносить.

Он встал, помешал угли в печи, затем достал ящик, наполненный золой, вышел на улицу и выбросил ее под розовый куст, росший рядом с огородом.

– Может, Карл скоро вернется домой? – предположила Магда, когда отец вернулся в дом и стал отряхивать снег с сапог, прежде чем снять их у двери.

– На все требуется время, – сказал он, устанавливая ящик обратно в печь. – Это случится не завтра, впереди еще длинный путь. Но перемены уже начались. Я помню первую войну и как она закончилась. Столько людей с обеих сторон было убито, наши лучшие солдаты так бессмысленно погибли. К концу наша армия была истощена. Мы были просто кучкой мальчишек и стариков. Мы потеряли присутствие духа и знали, что в войну вступили американцы и тысячи их солдат прибывают во Францию. Нам уже было не выстоять. Сейчас у меня такие же чувства. В России погибло очень много наших людей. Сколько еще мы будем притворяться, что сможем выиграть в этой войне?

После завтрака Магда села у печки, чтобы надеть зимние ботинки. За окном большие снежинки сонно парили в воздухе, перед тем как опуститься на площадку у дома.

– Можешь отвезти немного сыра от меня в деревенский магазин? – спросила Кете, пока Магда надевала пальто и меховую шапку.

Она завернула большие головки сыра в кусок муслина.

– Положишь их в корзину своего велосипеда. И постарайся не намочить и не испачкать их, хорошо?

– Да, мамочка, – сказала Магда, взяв сыр. – Я буду осторожной.

– И отвези их до того, как поедешь в школу: герр Фишер ждет их. Он даст тебе деньги, постарайся их сохранить.

– Конечно, мамочка. Я их не потеряю.

Пока хозяин магазина педантично взвешивал каждую головку и отсчитывал деньги, которые Магда должна была отдать матери, она услышала, как несколько женщин перешептываются, обсуждая услышанные по радио утренние новости.

– У меня кузина в Мюнхене, – тихо сказала одна из них. – Город наполнили беженцы с севера: их там сильно бомбят. И жить им теперь больше негде. Такой позор!

– Знаю, – с заговорщическим видом сказала другая. – Моя подруга живет в Гейдельберге и говорит то же самое. Люди каждый день приезжают на вокзал. Но куда их разместят?

Вся деревня была охвачена тихой яростью, и, выйдя из магазина, Магда решила, что должна как можно скорее съездить в Мюнхен. Ей не терпелось поговорить с Саскией, выяснить, как новости с Восточного фронта могут отразиться на деятельности «Белой розы». Прекратят ли они теперь свою работу или, наоборот, это придаст им смелости? Она уже подъезжала к воротам школы, как вдруг внутри все похолодело: ее ждал Отто.

– Вот ты где, – сказал он. – Опаздываешь.

– Знаю, – с раздражением ответила Магда, завозя велосипед на школьный двор и устанавливая его в велосипедную стойку. – Нужно было отвезти в магазин мамин сыр.

Она взяла ранец с учебниками и направилась к школьному зданию, но Отто схватил ее за руку и притянул к себе.

– Прекрати, – возмутилась Магда, – что ты делаешь?

– Я иногда слежу за тобой, – сказал он.

– О чем ты говоришь?

– Куда ты ездишь каждую неделю?

– Отто, мы опоздаем. Мне нужно на урок.

– Ты каждое воскресенье ездишь в Аугсбург. Что ты там делаешь?

– Откуда ты узнал, что я бываю в Аугсбурге?

– Видел, как ты едешь на велосипеде в ту сторону. Куда еще ты еще можешь направляться?

– Магда, Отто, – к ним подошел герр Шмидт, – ступайте на занятия.

До конца дня Магда старалась избегать Отто. Когда уроки закончились, она выбежала из школы, села на велосипед и быстро поехала домой, время от времени оглядываясь, не преследует ли ее Отто. На следующее утро она проснулась с щемящим чувством тревоги. Была пятница, и вечер ей предстояло провести с Отто на встрече представителей гитлерюгенда и Союза немецких девушек в деревенском клубе.

Кете резала репку для супа, и волнистая прядь волос упала ей на глаза. Женщина смахнула ее тыльной стороной ладони.

– Мамочка, – сказала Магда, садясь за стол и намазывая хлеб маслом, – я плохо себя чувствую. Наверное, я не смогу пойти сегодня в школу и на встречу.

– Ой, милая моя… – Кете отложила в сторону нож. Она подошла к Магде, встала у нее за спиной и прижала свою широкую ладонь к ее лбу. – Но у тебя нет температуры.

– Нет? Все равно мне нехорошо.

Кете села рядом с дочерью за стол.

– Не стоит пропускать школу… если только ты не больна.

– Но я тебя не обманываю.

– Магда, – мягко сказала мать, – тебя что-то тревожит? Или… ты не хочешь с кем-то встречаться?

Она пристально посмотрела на дочь своими голубыми глазами. Слезы навернулись на глаза Магды.

– Нет, это не так… честное слово!

– Что ж, – проговорила Кете, – если ты ничем не больна, думаю, тебе нужно пойти в школу и на сегодняшнюю встречу.

Слезы покатились по щекам Магды, и Кете стала вытирать их большими пальцами рук.

– Моя драгоценная Магда, постарайся не выделяться на фоне остальных. В противном случае я буду сильно переживать за тебя из-за того, что начнут говорить люди. Пожалуйста, иди в школу. И не будем больше об этом.

С неохотой Магда сделала то, что велела ей мать. В перерывах между уроками она пряталась в раздевалке, потому что не хотела встречаться с Отто. Но днем в деревенском клубе Отто специально ждал ее.

– Я не видел тебя сегодня в школе, – с упреком заметил он. – Где ты была?

– Я была в школе, просто неважно себя чувствовала.

– Вчера мы не закончили наш разговор, – продолжил Отто, проигнорировав ее объяснение.

– О чем? – с нетерпением в голосе сказала Магда.

– Об Аугсбурге.

– А что тебя в нем интересует? – раздраженно спросила она. – Да, я иногда там бываю… хожу в собор.

Магда сама удивилась своей лжи.

– Я не знал, что тебя интересуют подобные вещи.

– Дело даже не в религии, мне просто нравится слушать органиста.

Магда вызывающе улыбнулась. Она была очень довольна собой.

– С чего бы это? – спросил Отто. – Ты ведь даже не умеешь играть на органе.

– Может, и не умею, но это не мешает мне восхищаться музыкантом. Он очень талантлив. Играет… такую волнующую немецкую музыку.

Довольная своим вымыслом, Магда побежала к девочкам из своей группы. Они стояли и что-то шумно обсуждали, делились сплетнями и хихикали.

– Где Эрика? – спросила Магда.

– Ты разве не слышала? – с видом заговорщицы прошептала высокая блондинка Бетте.

– О чем я должна была слышать? – не поняла Магда.

– Она уехала в специальный лагерь… чтобы заделать ребенка от офицера.

– Нет! – воскликнула Магда с искренним ужасом.

– Тот офицер СС из Мюнхена, – продолжала Бетте со смешком, – он все и организовал.

– Это отвратительно, – возмутилась Магда. – Она ведь моложе меня!

– Да, но у нее не было выбора, – сказала Бетте. – Знаешь, у нее это уже не в первый раз. Она занималась подобными вещами кое с кем из них, – кивнула она в сторону парней, собравшихся в другой части зала. – Несколько недель Эрика встречалась с Отто. Я не удивлюсь, если она уже беременна, а лагерь – просто удачное прикрытие, чтобы ее поступок выглядел патриотичным.

Магда посмотрела на Отто. Он ответил ей своей сухой подленькой улыбкой.

– Я ничего об этом не знала, – обратилась она к Бетте. – Бедняжка Эрика!

Позже, когда они уже выходили из клуба, надевая на ходу свои теплые пальто и меховые шапки, к ней подлетел Отто.

– Мне нужно идти, – с раздражением в голосе заявила Магда. – Мама ждет меня.

– Задержись ненадолго, – попросил Отто, просунув руку ей под пальто и обхватив за талию.

– Нет, Отто… я не могу.

– А я думаю, можешь, – сказал он и оттащил ее за угол здания, прижав к деревянным доскам, которыми были обиты стены клуба. Магда почувствовала, как холодок пробежал по спине, а ноги утонули в снегу.

– Вся эта история про Аугсбург и органиста… Это ведь ложь, да? – Отто обхватил ладонями ее лицо. Магда чувствовала его холодные, как лед, пальцы у себя на щеках. – Поцелуй меня, – попросил он, и пар из его рта растворился в вечерней темноте.

Магда слышала, как Бетте и остальные попрощались с ней, как весело застрекотали колеса их велосипедов на дороге. Фрейлейн Мюллер запирала дверь, что-то бормоча себе под нос. Затем Магда услышала, что она тоже забралась на свой велосипед и медленно поехала в сторону деревни. Они с Отто остались совсем одни в темноте и тишине, нарушаемой лишь уханьем совы в лесу неподалеку.

Отто прижался своими губами к ее губам. Магда пыталась сопротивляться, но он был сильнее и крепко сжимал ее лицо руками, продолжая засовывать свой язык поглубже ей в рот.

– Вот так, – сказал он, наконец отрываясь от нее. – Правда ведь неплохо?

Его руки скользнули вниз по ее спине. Она почувствовала, как они сжали ее зад и притянули поближе к себе. Что-то твердое уперлось ей в живот, и это незнакомое прежде ощущение привело Магду в ужас. Ее затошнило, но она выдавила из себя улыбку, пытаясь успокоить Отто и в то же время избавиться от воспоминаний о его мокром языке у себя во рту и на губах.

– Я старомодна, – отшутилась она, отталкивая от себя его руки и кутаясь в пальто, словно пытаясь таким образом защититься от него. – Мне нужно идти.

Она выскользнула из его объятий и стала надевать варежки, поправлять шапку и тихонько вытирать губы тыльной стороной ладони.

– Эрика так себя не вела… – Лицо Отто, освещенное только светом луны, было красным от ярости.

– Верно, – сказала Магда, отходя от него, – и посмотри, что с ней случилось.

Она тут же пожалела о своих словах. Отто пристально посмотрел на нее и прищурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Эрика уехала в специальный лагерь. Как я слышала, чтобы… ей там сделали ребенка.

Его лицо расслабилось, он улыбнулся:

– А, ты об этом. Да она просто маленькая распутница.

– Почему ты так говоришь? – Как ни странно, Магде стало обидно за Эрику.

– Все мальчишки об этом знают. – Отто рассмеялся, словно в свое оправдание.

– А я не такая! – дерзко заявила Магда. – И если я тебе нравлюсь, ты должен принимать это во внимание и уважать меня.

– Ты мне нравишься, – неожиданно Отто заговорил как ребенок, который пытается задобрить взрослого. – И я уважаю тебя. Я… я тебя люблю, Магда.

Странно было слышать от него эти слова. Магда всегда считала, что он был неспособен на какие-либо чувства.

– А ты? – спросил он с волнением, как и все влюбленные.

– Мы так давно друг друга знаем, – проговорила Магда, почувствовав, что расстановка сил между ними изменилась. Теперь Отто был охвачен тревогой, а она имела над ним власть. Магда выдержала паузу, а затем сказала: – Конечно, ты мне нравишься.

– Правда? – В его голосе звучала надежда, и вместе с тем он казался таким жалким.

– Я лучше пойду, – сказала она, используя момент. – Но мы увидимся на следующей неделе.

Магда подошла к Отто, быстро поцеловала его в щеку, а затем завернула за угол здания, где был припаркован ее велосипед. Уезжая, она обернулась: Отто стоял посреди дороги и не сводил с нее глаз.

На следующий день, рано утром, Магда выехала в Мюнхен. Над городом угрожающе нависали темно-серые облака, и казалось, что в любой момент может начаться сильный снегопад. У Магды замерзли руки, пока она сжимала металлический руль велосипеда по дороге от вокзала на Мариенплац. Оказавшись на древней площади, она пришла в ужас, увидев, что на стенах Старой ратуши краской написаны лозунги: «Гитлер повинен в массовых убийствах!» и «Свободу!». Магда вспомнила, что во время их последней встречи Макс и остальные обсуждали возможность оставлять сообщения на домах, являвшихся достопримечательностью. Некоторые из участников группы были не согласны, кто-то предлагал не рисковать, а ограничиться листовками, но, очевидно, Макс все равно решил сделать это.

От Мариенплац Магда поехала к университету по Театре-штрассе, мимо Фельдхернхалле, где день и ночь дежурили офицеры СС. Каждый, кто проходил или проезжал мимо этого места, должен был салютовать фюреру. Обычно Магда избегала этого унизительного ритуала, немного отклонившись от маршрута: около памятника она съезжала на маленькую боковую улицу. Но сегодня она хотела как можно быстрее добраться до университета. Проезжая мимо охраны, Магда заметила, что сбоку на здании черной краской написано: «Долой Гитлера!». Группа женщин в платках и длинных юбках – судя по их одежде, это были славянские пленные – пытались смыть надписи водой из ведер, но пока у них это не очень получалось. Солдаты внимательно посмотрели на Магду, и та робко подняла руку в приветствии.

Когда Магда добралась до дома Саскии, она едва дышала. Руины, оставшиеся после октябрьской бомбежки, еще не до конца разобрали. На месте многоквартирного дома зияла огромная воронка, а на дороге по-прежнему лежало то, что осталось от здания. Магде пришлось слезть с велосипеда и пробираться через груды кирпичей и каменной кладки. Она позвонила в звонок около двери, но никто не ответил. Тогда Магда толкнула дверь подъезда и неожиданно обнаружила, что она не заперта. Прислонив свой велосипед к стене, она осторожно подошла к двери в комнату консьержки, которая всегда была открыта. Женщина готовила что-то на плите и не сразу заметила Магду. Когда же она повернулась, вид у нее был очень удивленный.

– Что тебе нужно? – сердито спросила она. – Стоишь тут, шпионишь за мной.

– Я не шпионю, честно. Простите. Я ищу Саскию. Я звонила в ее квартиру, но она не ответила.

– Ты разве не знаешь?

– О чем?

– Их арестовали… ее и того разгильдяя. – Консьержка подняла большой палец, указывая на верхний этаж.

– Вы имеете в виду Макса?

– Да… мужчину, с которым она жила во грехе. Им должно быть стыдно, обоим. Так что они получили по заслугам.

– Где они сейчас?

– Откуда я знаю? Их увели. Такой позор. Теперь в доме повсюду гестапо, и за жилье они так и не заплатили.

Магда заплакала и пошла прочь. Ее велосипед со стуком съехал по ступенькам подъезда. На улице она остановилась, не зная, что ей делать и куда идти. Логика подсказывала, что нужно поскорее вернуться домой, но она очень переживала за друзей. Сев снова на велосипед, она направилась к бару в подвале, где они обычно собирались. Здесь она постаралась вести себя очень осторожно: остановилась на противоположной стороне улицы и осмотрелась, нет ли поблизости кого-то из гестапо. Убедившись, что ей ничто не угрожает, Магда пересекла улицу. Ее сердце тяжело билось в груди, пока она заглядывала сквозь грязные окна. Внутри было темно и пусто. Стулья стояли на столах, свет над баром был выключен. На двери она заметила маленькую, написанную от руки табличку: «Временно закрыто». Сев на свой велосипед, она поехала к университету, молясь о том, чтобы встретить кого-нибудь из знакомых.

Но на площади у фонтана, где часто собирались Саския и ее друзья, было пустынно. Магда подождала немного, но вскоре пошел снег. Тогда она в отчаянии вывела свой велосипед на дорогу и поехала к вокзалу, где села на первый же поезд до Аугсбурга.

На ферму Магда вернулась к обеду. Шел сильный снег, пока она ехала на велосипеде к дому. Коровы были в своем зимнем коровнике, и она слышала доносившееся оттуда тихое мычание. Привычные для фермы звуки успокаивали Магду, и она почувствовала облегчение, вернувшись домой.

Но когда дом появился в поле ее зрения, она заметила перед ним незнакомую черную машину со свастикой на крыле. Первой мыслью было развернуть велосипед и уехать как можно дальше отсюда. Но Магда не могла оставить родителей в одиночку разбираться с этой ситуацией. Она прислонила велосипед к стене дома и встала у двери, прислушиваясь. Из дома доносились громкие голоса. С замиранием сердца Магда открыла дверь.

Два офицера гестапо, чья черная форма разительно контрастировала с уютной красно-белой клеткой кухонного убранства, сидели за столом напротив ее родителей. Отто стоял у печки и как ни в чем не бывало грел спину.

– Магда! – Кете вскочила со своего места, но один из офицеров, высокий худой мужчина с черными прилизанными волосами, встал и жестом приказал ей сесть на место.

Магда вошла в кухню, ее сердце бешено колотилось в груди.

– Здравствуйте, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

Отец воспользовался тем, что взгляды офицеров и Отто теперь были устремлены на нее и он на время остался без присмотра. Он многозначительно посмотрел на Магду и провел по шее воображаемым ножом, словно пытаясь сказать: «Во что бы ты ни ввязалась, будь осторожна».

– Ты Магда Майер? – спросил высокий офицер, рассматривая ее.

– Да, – уверенно ответила она.

– Мы получили информацию о том, что ты общалась с предателями.

Кете вскрикнула от ужаса и бросилась к дочери, уронив на пол свой стул.

– Нет! – сказала она, прижимая к себе Магду. – Она просто ребенок, ей всего шестнадцать лет. Не говорите ерунды.

– Если она не сделала ничего дурного, то не стоит за нее переживать, – спокойно сказал второй офицер.

У него было толстое румяное лицо, и он выглядел старше другого офицера. Магде он напомнил какого-нибудь лавочника или сельского врача. Но голос у него был холодный.

– Сядьте, – сказал он Кете, и та робко послушалась его.

– А ты что здесь делаешь? – спросила Магда Отто.

– Он пытается заступиться за тебя, – сказал круглолицый офицер. – Похоже, он считает, что полученная нами информация ошибочна.

Магда улыбнулась Отто. Однако ее встревожило то, что он пытается встать на ее защиту. Она не сомневалась, что тот парень будет ждать какой-нибудь награды. Во рту пересохло, страшно захотелось пить.

– Так тебе есть что сказать? – настойчиво спросил первый офицер.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – ответила Магда, медленно подходя к раковине. Она открыла кран, который зашумел и засвистел, нагнулась, набрала в ладонь воды, выпила половину и вытерла губы. «Успокойся», – мысленно произнесла она, чувствуя, что сердце бьется уже не так быстро.

– Ты встречалась с предателями в Мюнхене. Или ты отрицаешь это?

Мысли лихорадочно крутились в ее голове.

– Да, я бывала несколько раз в Мюнхене, – сказала она, взглянув на Отто. – Я хотела поступить в университет после войны.

Высокий офицер усмехнулся.

– В университет? – Он смерил ее испепеляющим взглядом. – И с кем ты там познакомилась?

– Да ни с кем. То есть… иногда я общалась с некоторыми студентами. Но они старше меня, и я с ними не дружу. Они давали мне советы, мы разговаривали об их учебе. – Магда пожала плечами, словно хотела сказать: «А что в этом такого?».

– Вы обсуждали политику?

– Политику? Иногда – да.

«Будь осторожна, – велела она себе. – Действуй с большой осмотрительностью».

– И что именно вы обсуждали?

– Чем будем заниматься после войны. Мы молоды и хотим, чтобы война закончилась и мы могли веселиться.

– Сядь, пожалуйста. – Круглолицый офицер поднялся со своего места и поставил кухонный стул для Магды.

Она села, стараясь дышать спокойно. Когда она расположилась на стуле, офицер провел рукой по ее спине. Напротив нее сидели родители, совсем бледные, со сжатыми от волнения губами. Отто же смотрел на нее с выражением спокойной отстраненности.

– Ты входишь в Союз немецких девушек? – спросил наконец круглолицый.

Магда кивнула.

– Нам сказали, что у тебя бунтарский нрав. – Он заглянул в свой блокнот. – По крайней мере, так заявляет ваш лидер, фрейлейн Мюллер.

Магда старалась держаться непринужденно и выдавила из себя улыбку:

– Я… я немного свободолюбива, наверное. Фрейлейн это не нравится. К тому же у меня плохо получаются пироги.

– Ты поддерживаешь дело национал-социалистической партии? – спросил высокий офицер.

– Конечно! – Магда постаралась изобразить в своем голосе как можно больше энтузиазма.

Офицер взглянул на Отто, и тот сдержанно кивнул.

– Это неправда насчет пирогов, – пылко возразила Кете. – Она очень скромная… но всегда готовит пироги и печенья для деревенских праздников. Она такая хорошая девочка. Kinder, Küche, Kirche[8] – это ее. В первый раз она поехала в Мюнхен со своей группой на митинг. До этого она никогда там не бывала. В душе она простая деревенская девчонка.

Круглолицый офицер пренебрежительным жестом велел Кете сесть за стол.

– Нам поступили сведения, – сказал он, оборачиваясь к Магде, – что ты подружилась с некоей Саскией Шафер. Это правда?

Магда поняла, что отрицать это бессмысленно.

– Саския… да, мы встречались. Но я не знала ее фамилию. Мы виделись пару раз. Она изучает философию, и мне тоже стала интересна эта тема. Мы встретились как-то днем около университетского фонтана. Знаете, там так красиво!

– Есть одно кафе, – продолжал офицер, заглядывая в свой блокнот, – «Кафе Леопольд» на Гизела-штрассе. Ты знаешь такое?

«Думай… думай».

– Нет, – решительно сказала Магда.

– Ты уверена? – холодно спросил ее офицер с круглым лицом.

Магда заметила, что глаза у него были почти черными. Ее сердце стучало в груди так громко, что, казалось, они могли услышать это. Неужели она в чем-то проговорилась? Она уповала на то, что в кафе ей приходилось бывать от силы пару раз, и надеялась, что никто из их группы не расскажет об этом.

– Да, уверена. Никогда о нем не слышала.

– Однажды ты заночевала у Саскии, – сказал офицер, глядя на свои заметки. – Мы узнали об этом от консьержки в здании, где у нее квартира. Эта пожилая женщина всегда все записывает.

– Да, верно. В тот вечер враги бомбили город. Я хотела вернуться домой. Помнишь, мамочка? – Кете кивнула в знак поддержки. – Я никогда раньше не ночевала вне дома, но налетели бомбардировщики, и нам пришлось спрятаться в подвале. Это было ужасно: соседние дома были разрушены, погибли люди, маленькие дети бродили по улицам в поисках матерей. – Магда посмотрела на всех, кто находился в комнате, ее лицо было полно тревоги и грусти. Таким образом она надеялась пробудить немного сочувствия к себе.

– Моя бедная Liebling! – словно по сигналу воскликнула Кете.

– Ты знала, чем на самом деле занималась в Мюнхене Саския? – спросил высокий офицер.

– Не понимаю… она же студентка.

– Ее семья известна своими антинацистскими взглядами. Ты знаешь об этом?

– Нет! – уверенно ответила она.

– Ты знала, что Саския Шафер была участницей организации под названием «Белая роза»?

У Магды снова пересохло во рту.

– Нет… не знала. Никогда не слышала о такой… Что еще за «Белая роза»? – Она лихорадочно соображала, не остались ли в ее комнате листовки. Может быть, несколько штук, хотя она помнила, что раздала часть во время предыдущей поездки в Мюнхен. Ее руки стали влажными, и она непроизвольно стала вытирать их о юбку.

– Они хотели свергнуть правительство, – продолжал высокий офицер. – Это была революционная группа.

Магда изобразила на лице глубокое потрясение.

– Нет! Я не могу в это поверить. Саския точно не могла пойти на такое. Я плохо ее знала, но она казалась такой хорошей и милой. – Она посмотрела на мать, в глазах которой стояли слезы.

– Ты надеешься, я поверю, – сказал круглолицый офицер, встав и начав расхаживать по комнате, – что ты познакомилась с этой девушкой и ее друзьями-революционерами и они никогда не обсуждали с тобой свои политические взгляды?

– Да… то есть нет… они не обсуждали свои взгляды со мной. Они считали меня еще ребенком. Даже смеялись надо мной.

Офицер остановился напротив Магды. Он посмотрел на нее, его рот слегка искривился, а немигающие черные глаза буравили ее, словно пытались проникнуть в самую душу. Затем он повернулся и махнул рукой коллеге, который тут же поднялся, поправил мундир и стал надевать перчатки.

– Что ж, сейчас мы уезжаем, – сказал круглолицый. – Но мы будем следить за тобой, Магда Майер. Отто сказал мне, что ты ревностная участница Союза немецких девушек. Он готов за тебя поручиться. Не заставляй нас возвращаться сюда. Дело очень серьезное, ты поняла? Измена карается смертью.

– Да… да, конечно.

– И постарайся не ездить больше в Мюнхен.

Когда офицеры и Отто ушли, Магда села за кухонный стол. Ее трясло. Мать приготовила чашку горячего шоколада и поставила перед ней.

– Магда, ты должна рассказать нам, что ты сделала и кто твои знакомые. Мы поймем, – сказала Кете. – Но ты должна нам все рассказать.

– Я не могу, – возразила Магда. – Честно говоря, я почти ничего не знаю. А то, что мне известно, я вам не расскажу. Будет лучше, если вы ничего не узнаете.

– Пообещай, что ты будешь держаться подальше от них! – взмолилась мать.

– Обещаю, – сказала Магда, зная, что это ложь.

В следующее воскресенье Магда встала рано и, пока родители еще спали, уехала на велосипеде в Аугсбург, где села на поезд до Мюнхена. Ночью город завалило снегом, и белые стены университета сливались с утоптанным снегом внизу. Даже фонтан замерз, превратившись в похожую на луковицу скульптуру из голубоватого льда. Магда прождала здесь все утро, переминаясь с ноги на ногу и дуя в ладони, чтобы согреться. Она уже думала отказаться от своей затеи и вернуться домой, как вдруг увидела девушку по имени Моника, которая иногда бывала на встречах. Она шла и катила по снегу свой велосипед.

– Моника! – позвала ее Магда.

Девушка обернулась, и ужас исказил ее лицо.

– Все в порядке, – успокоила ее Магда. – Это всего лишь я, Магда.

– Ты не должна была приезжать сюда, – сказала Моника. – Это небезопасно. Разве ты не слышала, что случилось? За всеми нами следят.

Магду на мгновение охватила паника.

– Прости. Теперь я понимаю, как глупо поступила, приехав сюда. Но я должна узнать, что случилось с Саскией и остальными.

На глазах у Моники заблестели слезы. Она огляделась по сторонам, проверяя, не следят ли за ними, и, убедившись, что они одни, отвела Магду в узкий переулок рядом со зданием университета.

– Их казнили. Ты не знала? Саскию, Макса, Вилли… всех лидеров. Судили и в тот же день казнили на гильотине. У них даже не было шанса оспорить приговор.

Магда начала всхлипывать:

– Нет… нет, я не могу в это поверить.

– Власти заявили, что они были нарушителями спокойствия, которые отрицали «дух немецкого народа». Задержали всех, кто был к этому причастен. Не знаю, почему меня до сих пор не арестовали. Я боюсь, что кто-то из них заговорит на допросе и расскажет обо мне. Я уезжаю из Мюнхена… хочу вернуться домой, в Гамбург. Лучше я буду рисковать под бомбежками, чем окажусь в руках гестапо.

– Я уверена, что никто тебя не выдаст, – сказала Магда. – Они все такие смелые, такие преданные друг другу…

– Может быть, – проговорила Моника, сдерживаясь, чтобы не расплакаться, – но под пытками можно сказать все что угодно. А я не хочу умирать, Магда. Я знаю, Макс говорил, что мы должны быть готовы ко всему, но теперь… когда это случилось, я не готова. Я не такая храбрая, как они.

Она заплакала, упав в объятия Магды.

– Послушай, – сказала наконец Моника, вытирая глаза, – сегодня я уезжаю, и ты тоже должна уехать. Не возвращайся сюда, Магда. Держись отсюда подальше… Возвращайся в деревню, пока можешь.

Она поцеловала Магду в щеку и, взяв свой велосипед, пошла прочь из переулка. Через некоторое время Магда последовала за ней. Везти велосипед по утрамбованному снегу было тяжело, но она все равно, рыдая, тащила его через заснеженные газоны, пока не выбралась на дорогу. Она думала о своих друзьях, о Саскии и Максе, о том, какими они были красивыми, как сохраняли мужество до самого конца. Когда Магда проносилась по Людвиг-штрассе и слезы градом катились по ее щекам, она вдруг поняла, что вновь оказалась рядом с Фельдхернхалле. На стенах еще оставались фрагменты лозунга. Несчастные пленные женщины не смогли смыть его целиком. «Долой Гитлера!» – гласил он. «Долой Гитлера, – повторяла Магда, пока ехала к вокзалу. – Долой чертова Гитлера!»

Глава восемнадцатая

Госфорт, июль 1943 года

Солнце только что взошло, и деревья в садах Госфорта отбрасывали длинные четкие тени, когда Имоджен возвращалась домой после ночной смены. На голубом небе не было ни облачка, а громкое щебетание птиц казалось таким непривычным после ночного дежурства в радиолокационной рубке, где царили строжайший порядок и сдержанная вежливость. Пока ее коллеги «Рены» и офицеры спокойно двигали по карте модели кораблей, в Северном море матросы на военных и торговых судах сражались со стихией, рисковали столкнуться с немецкими подлодками или попасть под обстрел боевой авиации.

Имоджен удалось закончить первый курс университета, но когда ей исполнилось девятнадцать, она была вынуждена поступить на службу. Имоджен прошла шестинедельную подготовку для работы в рядах Женской вспомогательной службы ВМС и теперь трудилась оператором радиолокационной станции в Эскхем-хаусе, всего в пятнадцати минутах ходьбы от ее дома. Операторы работали сменами по восемь часов. Через наушники они получали сигналы о местонахождении всех торговых и военных судов в Северном море. Эту информацию они переводили на большую горизонтальную карту с навигационной сеткой, которая называлась «Системой прямоугольных координат Кассини». Номер каждого прямоугольника на карте использовался для обозначения расположения кораблей и подводных лодок. Работа была напряженной и, разумеется, не приносила такого удовлетворения, как занятия архитектурой, но Имоджен была рада внести свою лепту и благодарила судьбу за то, что ее назначили в подразделение, где она хоть как-то могла применить свои способности.

Джой также решила вступить в «Рены», и в день, когда им обеим было назначено собеседование, девушки в волнении сидели рядом в комнате ожидания. Джой работала секретарем руководителя городского совета Ньюкасла и рассказывала подруге о том, как сообщила своему шефу об уходе.

– Он пришел в жуткую ярость, – говорила она Имоджен, – лицо все побагровело. «Твоя должность дает тебе бронь, – орал он мне. – Ты не можешь от меня уйти!» А я ему ответила: «Знаете, сэр, мне самой не очень хочется уходить, но, согласитесь, мы все должны внести свой вклад в общее дело?» После этого он замолчал.

– Я рада, что ты здесь, – призналась Имоджен. – Без тебя мне было бы ужасно страшно.

– Тебе придется пропустить учебу в университете?

– К сожалению, да, – сказала Имоджен. – У меня только-только начало что-то получаться. Но я, как и ты, должна сделать что-то для фронта.

– У тебя есть какие-нибудь новости от Фредди? Что с ним случилось после того дня, когда он заглянул к вам в студию? – спросила Джой.

– Нет, – тихо ответила Имоджен. – Он ясно дал понять, что наша встреча была последней и он не будет мне писать. Так что теперь, когда я пойду на службу, для меня начнется новая жизнь. Возможно, это мой шанс узнать что-то новое. А… если нам все-таки суждено быть вместе, то, может, у нас еще все получится… когда закончится война.

– Мне тоже не терпится начать новую жизнь, – весело сказала Джой. – Ведь все хорошие девочки любят моряков!

Она беззаботно рассмеялась.

– Джой, я говорила не о мужчинах! – возразила Имоджен, с волнением рассматривая других кандидаток, собравшихся в комнате.

– А почему нет, Джинни? Мы непременно встретим великолепных офицеров и влюбимся в них. Иначе и быть не может!

– Но, Джой, ты говоришь глупости! Нам нужно будет работать. И вполне возможно, что никаких офицеров мы даже не увидим.

– Ну конечно, Джинни, тебе это и не нужно. Вокруг тебя всегда увивалось много красивых мужчин, а мне так не везет. К тому же мне очень хочется встретить какого-нибудь симпатичного военного.

* * *

Имоджен села напротив женщины-офицера, которая проводила собеседование, и стала нервно теребить манжету на рукаве.

– Какие у вас языки? – спросила офицер.

– Что, простите? – уточнила Имоджен.

– Вы владеете какими-нибудь иностранными языками?

– Да, извините… на школьном уровне, но немного знаю французский и немецкий.

– Умеете печатать на машинке и стенографировать?

– Да, совсем чуть-чуть, – с неохотой призналась Имоджен. – Никогда не использовала эти навыки.

– Но вы оканчивали курсы?

– Да. Мама настояла на том, чтобы я прошла их после школы, перед тем как начать учебу в университете.

На губах женщины появилась легкая улыбка, а Имоджен мысленно отругала свою мать, отчаянно надеясь, что ей не поручат работу машинистки.

– А что вы изучаете в университете?

– Архитектуру.

Офицер быстро посмотрела на Имоджен и снова опустила глаза на свои заметки.

– Хорошо, на этом все. Подождите за дверью, пока вас пригласят на медосмотр, и позовите следующую соискательницу.

Приступив к подготовительным занятиям, Имоджен обрадовалась, когда узнала, что ее назначили работать в радиолокационной рубке.

– Я почувствовала такое облегчение, – сказала она Джой. – Ты же знаешь, как я не люблю печатать на машинке. Я бы возненавидела такую работу. Мне с самого начала хотелось стать оператором радиолокационных станций или связистом.

– Я тоже очень довольна, – призналась Джой. – Я отличная машинистка и стану у них самой лучшей в своем деле.

* * *

Вернувшись с ночной смены, Имоджен вошла в прихожую своего дома, а оттуда отправилась на кухню, где Эдит уже суетилась около плиты.

– Доброе утро, мисс… вы вернулись?

– Да, Эдит. Вы так рано встали. – Имоджен опустилась на стул и сняла туфли. – Слава богу, еще одна смена благополучно завершилась. Сегодня я дежурю вечером, поэтому уйду в четыре.

– Бедняжка, – сказала Эдит. – Вы, наверное, очень устали. Не хотите подняться наверх и лечь в постель? Я принесу вам какао.

– Ох, Эдит, вы просто ангел!

Имоджен оставила туфли в прихожей, перекинула пальто через перила лестницы внизу и в чулках поднялась в свою комнату. Там она сняла форму, положила ее на стул и легла в постель. То ли Эдит, то ли мать положила ей в кровать керамическую грелку. И хотя она уже почти остыла, в постели все равно было тепло и уютно. В полудреме Имоджен услышала, как кто-то поставил чашку на прикроватную тумбочку, и тут же провалилась в сон.

Позже вечером Имоджен из прихожей окликнула свою мать:

– Ма, я ухожу! Вернусь после полуночи. Скажи папе, пусть не закрывает дверь на цепочку, хорошо?

– Конечно, Джинни. Ой… дорогая моя, – крикнула ей мать из гостиной, – не забудь, завтра на ужин придут гости! У тебя ведь будет выходной от дежурств?

– Я не уверена. Но, кажется, я буду дежурить днем, так что вечером свободна.

– Надеюсь, так и будет, – сказала мать. – Думаю, придет Фредди.

Имоджен была рада, что в тот вечер у нее оказалось много работы. По Северному морю в сторону Ротсея и Скапа-Флоу двигались караваны кораблей, и у нее не было даже времени, чтобы выпить чашку чая, не говоря уже о том, чтобы подумать о Фредди. Мысль о том, что он будет держаться по отношению к ней с учтивым пренебрежением, да еще и в присутствии родителей, была ей невыносима.

Следующим вечером Имоджен вернулась с работы в начале девятого и обнаружила, что гости уже пришли. Времени переодеться не было, поэтому в коридоре она посмотрела в зеркало, отыскала расческу в сумке для противогаза, причесалась и пошла в гостиную, стараясь держаться как можно увереннее.

Марджори Макмастерс и ее муж уже были там, но ни Фредди, ни Филиппа, ни Джонно нигде не было видно. В глубине души Имоджен даже испытала облегчение.

– Доброго всем вечера, – поприветствовала она всех.

– Добрый вечер, Имоджен, – ответила миссис Макмастерс. – Тебе так идет эта форма.

– Ой, – сказала Имоджен, – спасибо. Да, она неплохая, но ткань слишком уж колючая. Я где-то читала, что для Дианы Черчилль форму шили специально из замши. Ей повезло! Впрочем, мне тоже грех жаловаться. Мама попросила свою портниху подогнать форму по моей фигуре, так что, по крайней мере, сидит она на мне хорошо.

– Как насчет бокала «дюбонне», милая? – Отец появился перед Имоджен, держа поднос с напитками.

– Да, папочка, спасибо. А как дела у ваших сыновей? – спросила она Марджори.

– Все живы, слава богу, – ответила миссис Макмастерс, а Джок поднял глаза к небу.

– Это замечательно, – поддержала ее Роуз. – На вашем месте я бы тоже сильно переживала. Мне так повезло, что Имоджен все еще с нами.

– Хотя я не знаю, надолго ли, – с некоторым вызовом в голосе заметила Имоджен.

– Почему? – спросила Роуз. – Тебя переводят?

– Пока ничего не известно, – пояснила Имоджен. – Но ходят разговоры, что нас могут отправить в другие места. Только не переживайте: в ближайшее время я, скорее всего, буду вести наблюдение за кораблями в Северном море.

– Как я понимаю, ты виделась с Фредди? – с многозначительным видом спросила Марджори.

Имоджен покраснела.

– Ах да… когда он приезжал домой на несколько дней перед новым назначением.

– Да, он упоминал о вашей встрече. Сказал, что дела у тебя идут очень хорошо. По его мнению, твой архитектурный проект был просто восхитительным.

– Он действительно так сказал? – с улыбкой спросила Имоджен. – Как мило с его стороны. Мы с ним так давно не виделись. И он ничего толком не сообщил мне о том, куда его отправляют. Но, судя по всему, его ждало что-то очень интересное.

– Это немного секретная информация, – объяснила Марджори. – Но, знаешь, он… – Она сделала паузу, подбирая правильные слава, – брат попросил меня, чтобы при встрече с тобой я передала: он был очень рад тебя видеть и… хотел бы перед тобой извиниться. Не знаю, правда, за что… – Миссис Макмастерс внимательно посмотрела на Имоджен, ожидая услышать от нее объяснения.

Имоджен сглотнула слюну и почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Роуз села, держа стакан в вытянутой руке, и тоже с нетерпением ждала, что скажет дочь.

– Ничего особенного, – проговорила Имоджен. – Просто ему пришлось внезапно уйти, вот и все. – Она обвела взглядом комнату. – Я пойду посмотрю, как там дела у Эдит, хорошо?

Позже, когда гости ушли, а Имоджен лежала в постели и горячая грелка согревала ее ледяные ноги, она стала думать о Фредди и о том, что он на самом деле хотел ей сказать. Он говорил, что она должна забыть о нем. А теперь, получается, он совсем не это имел в виду? Имоджен подумала, что с его стороны было нечестно вести себя так уклончиво. Она старалась следовать его совету. Нет, она не забыла его окончательно, но могла провести целый день, не думая о нем. И чем больше времени проходило с их встречи, тем решительнее был ее настрой. Имоджен повернулась на бок и мысленно дала себе слово: вычеркнуть Фредди из своей жизни и жить сегодняшним днем. Ведь, как сказал сам Фредди, кто знает, что принесет будущее? Никому не было известно, что может случиться на следующей неделе или даже на следующий день. Жизнь была полна неопределенности, и оставалось лишь одно – просто жить дальше.

Глава девятнадцатая

Ферма Ферзехоф, июль 1943 года

Горе Магды из-за гибели друзей не утихло со временем. Напротив, когда на смену весне пришло лето и под жаркими солнечными лучами на полях стала всходить пшеница, ощущение жуткой несправедливости, которая постигла их, и тяжелой утраты стало для Магды практически невыносимым.

Оставаясь в комнате одна, она перечитывала письмо Карла. Оно было написано много лет назад и объясняло, каким злом являлся национал-социализм и к чему все это может привести. Сейчас это письмо казалось особенно пророческим. Мысли о том, что движение «Белая роза» было так быстро уничтожено, что жизни ее друзей так внезапно оборвались, ни на минуту не давали Магде покоя. Разумеется, она считала себя виновной в том, что выжила. Но самый страшный, по ее мнению, грех заключался в том, что она заявила офицерам гестапо, будто не знает их. Точно так же Иуда отрицал, что он знал Христа. Временами на смену чувству вины приходило облегчение. Какой был смысл признаваться во всем? Чтобы ее казнили, как и остальных? Разумеется, лучше остаться в живых и продолжать поддерживать Сопротивление, и тогда при удачном стечении обстоятельств они смогут свергнуть правительство национал-социалистов.

Конечно, ее родители ничего не знали. Магда старательно делала вид, что ее занимали исключительно дела на ферме. Она рано вставала, помогала отцу доить коров, ехала на велосипеде в школу, старательно выполняла все домашние задания. Она твердо решила, что постарается получить хороший абитур – аттестат об окончании школы, позволяющий поступить в университет. Вечерами она помогала матери на кухне. Магда испытала огромное облегчение, когда учеба в школе прервалась на летние каникулы и она смогла полностью сосредоточиться на фермерской работе.

Пришло время сбора урожая. День начинался с рассветом и заканчивался, когда солнце опускалось за горизонт. Магда помогала косить пшеницу, связывать колосья в снопы и относить их в амбар, где снопы молотили. Она прилежно доила коров и убиралась в амбарах, подготавливала место для зимовки скота. Работа была тяжелой, но в какой-то степени приносила Магде облегчение. Физическая усталость помогала почти полностью забыть о политике, друзьях и даже о войне. Все это начинало ей казаться чем-то очень далеким. Ее общение со сверстниками ограничивалось еженедельными встречами гитлерюгенда, которых она не могла избежать.

После допроса офицерами гестапо Отто ясно дал понять, что ожидает награду за свою преданность.

– Тебе очень повезло, – сказал он в тот день Магде, когда офицеры ушли.

– Не понимаю, о чем ты.

– Надеюсь, ты им не врала.

– Нет, – решительно возразила она. – Но все равно спасибо… что замолвил за меня словечко. Я правда тебе очень благодарна.

– Надеюсь, что так и есть, – ответил Отто, подходя к двери. – Возможно, на следующую встречу мы пойдем вместе.

– Да, – сказала Магда слабым голосом. – Да, конечно.

Теперь он всегда ждал, когда она придет, и часто предлагал проводить ее домой. Иногда она разрешала ему и терпела, когда он целовал ее и теребил пуговицы на ее блузке, прижимая к воротам фермы.

– Мне пора, – обычно говорила она, освобождаясь из его объятий. – Я рано встаю… и теперь мне нужно идти. Я должна помогать отцу.

Магда понимала, как Отто раздражает ее сопротивление. Но ему было трудно возразить ей, ведь она таким образом честно выполняла свой долг перед семьей. Однако, прощаясь с Отто, Магда видела желание в его взгляде, и это пугало ее. Она не знала, как долго еще сможет держать его на расстоянии.

В тот вечер она спустилась вниз в бледно-голубом платье, к которому была приколота брошь, подаренная ей Отто.

– Ты очень мило выглядишь, – сказала Кете, потрошившая рыбу на столе. – Куда ты собираешься?

– Мы с Отто идем на танцы в деревню.

– С Отто… А я думала, что он тебе не нравится!

– Так и есть. Но я хочу, чтобы он… был на моей стороне.

– Ему что-то о тебе известно, Магда? После появления тех офицеров… ты ведешь себя странно. Неужели ты и правда ввязалась в какую-то историю в Мюнхене?

– Нет, мамочка. Я просто познакомилась там с людьми. И они были… другими.

– В каком смысле другими?

– Они не… не со всем были согласны.

– Хочешь сказать, они были революционерами? – Мать отложила в сторону нож и вытерла фартуком руки. – Тебе было известно о том, что они разделяют настолько опасные взгляды? Я не могу поверить, что ты встречалась с теми людьми, зная, чем они занимаются! Ты сошла с ума?

– Но Карл же работает против правительства, – с вызовом в голосе заявила Магда.

– Да и, думаю, сильно рискует своей жизнью. Ты не должна ему подражать.

– Я не смогла бы, даже если бы захотела. Он сейчас в Англии, а я застряла здесь.

В глазах матери появилась обида.

– Так вот как ты считаешь? Что ты застряла здесь с нами? Знаешь, я думаю, тебе повезло. Повезло, что ты вовремя покинула ту группу. И прости, если тебе скучно здесь с отцом и со мной. Но мы просто заботимся о твоей безопасности.

Магда подбежала к матери и обняла ее.

– Мамочка, прости! Я не хотела обидеть тебя. Конечно, я счастлива, находясь рядом с тобой и отцом. Мне повезло, что я живу на ферме. Но я не могу избавиться от чувства вины перед моими друзьями, перед Карлом, перед всеми!

Она крепко обняла мать.

– Ой, – сказала Кете, отстраняясь, – что-то вонзилось мне в грудь.

– А, это брошка. Мне ее подарил Отто. Он настоял, чтобы я ее сегодня надела.

Мать слегка нахмурилась.

– Что? – спросила Магда. – Мамочка, в чем дело?

– Нет… ничего. Наверное, это совпадение. – Кете вернулась к кухонному столу, взяла распотрошенную рыбу и стала вынимать из нее хребет.

– Какое совпадение?

– Просто брошь… показалась мне знакомой, вот и все.

– Знакомой?

– Да… но она точно не та, про которую я подумала. У той в комплекте еще были серьги.

– У меня есть серьги, я просто не надела их. Они очень тяжелые.

Кровь отлила от лица матери.

– Мамочка, где ты раньше видела эту брошь? Ты должна мне сказать!

Кете нервно кусала губы.

– У Эстер, жены доктора Кальмана.

Магда неожиданно села за стол и дотронулась до броши.

– Доктор Кальман заказал эту брошь и серьги для Эстер на годовщину их свадьбы – камни так подходили к ее глазам. Их изготовил ювелир из Аугсбурга… Вот и все, что мне известно. Они были сделаны в единственном экземпляре. Почему она не забрала их перед отъездом? – Кете посмотрела на Магду.

– О боже, – сказала Магда, хватая брошь и срывая ее со своего платья. – Как он мог?! – воскликнула она и бросила брошь на стол словно ядовитое насекомое. – Наверное, он украл их до того, как они уехали из деревни!

– Да. Но, Магда, ничего не говори ему. Он уже подозревает тебя, и ты не должна его злить.

– Он мне отвратителен! – Магда вскочила со своего места. – Он не храбрый солдат, а дешевый вор, и я его ненавижу!

Она убежала к себе в комнату и захлопнула за собой дверь.

Некоторое время спустя, лежа на кровати, Магда услышала размеренный стук ботинок Отто, который шел через двор. Затем на кухне послышался его голос и громкий смех, когда он, разговаривая с Кете, попытался пошутить. Магда услышала, как мать нервно рассмеялась, а потом позвала ее:

– Отто пришел!

Магда по-прежнему лежала на кровати лицом вниз. Она крикнула, но стеганое одеяло заглушило ее голос:

– Прости, но я плохо себя чувствую.

На лестнице послышалась тяжелая поступь Отто, затем он распахнул дверь в ее комнату.

– Магда, что значит: ты плохо себя чувствуешь?

– Мне нездоровится, – сказала она, поворачивая к нему свое красное, заплаканное лицо. – Извини, я не смогу пойти.

– Но это же мой последний вечер!

Магда с непониманием посмотрела на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Разве ты не слышала? Нашу бригаду призвали на фронт. Завтра мы уезжаем…

Отто протянул ей руку, раскрыл ладонь и показал лежащую на ней брошь.

– Ты забыла про нее… Надень.

– Она сильно оттягивает платье, – сказала Магда. – Я ее сначала надела, но потом сняла.

– Надень ее, – твердо сказал он. – Приготовься. Я буду ждать внизу.

* * *

Дрожащими пальцами Магда приколола брошь на лацкан. Перед ее мысленным взором возникла фрау Кальман с ее прекрасными глазами, которые унаследовала Лотта. И эти глаза были полны ужаса, когда она стояла, прижимая к себе сына, в здании мюнхенского вокзала. Что в тот день сказал о них Отто? «Они никто… отбросы». Если он действительно уедет завтра утром, то сегодня вечером ей придется потерпеть. Всего один вечер, подумала Магда, и если повезет, то, возможно, она никогда его больше не увидит.

Часть третья. Победители и побежденные. 1944–1945 годы

Четыре года назад нашей нации и империи пришлось в одиночку сражаться с врагом, во много раз превосходящим нас по численности… Теперь нас снова ждет великое испытание. Но на этот раз это будет не борьба за выживание, а битва за правое дело до окончательной победы…

Из радиообращения короля Георга VI 6 июня 1944 года

Глава двадцатая

Белсайз-парк, Лондон, январь 1944 года

Снег падал бесшумно, укрывая глубоким пушистым ковром дороги, тротуары и сады. На обычно многолюдных улицах Белсайз-парка стояла тишина, люди с трудом пробирались по заснеженным дорогам к центру города. Имоджен встала с кровати и поежилась, когда ее босые ноги коснулись линолеума. Она пожалела о том, что не привезла из дома маленький коврик, и поспешила надеть тапочки и шерстяной халат. Затем Имоджен взяла полотенце и косметичку и побежала по ледяному коридору в общую ванную комнату. Обнаружив, что дверь заперта, она прислонилась к стене; ее трясло от холода, она сжала ноги. Из ванной слышалось, как Джой полоскает рот.

– Джой, ради бога, давай поскорее, – попросила Имоджен. – Я тут с ума сойду!

Она услышала, как открывается задвижка, и дверь распахнулась. В холл тут же выплыли клубы пара.

– Я только что приняла ванну, – сказала Джой, вокруг ее тела было обмотано маленькое полотенце. – Но вода еще горячая и приятная. Заходи. Я сейчас дочищу зубы и уйду.

Вернувшись в свою холодную комнату, девушки постарались как можно скорее надеть форму, состоявшую из черных чулок, темно-синей юбки со встречной складкой, белой рубашки, галстука и жакета.

– Господи, как же холодно! – пробормотала Имоджен, садясь у захламленного туалетного столика, который она делила с Джой. Всю его поверхность занимали коробочки с пудрой для лица, помады, расчески для волос и бигуди. – На улице такой сильный снегопад, – сказала она, выглядывая в окно эркера и припудриваясь. – Может, попросим у той женщины разрешение разжечь ненадолго камин? У нас в комнате неплохой камин… И я не уверена, что переживу еще одну такую ночь.

– Она ни за что нам не позволит, – ответила Джой, заглядывая в зеркало через плечо Имоджен и причесывая волосы. – Ты же ее знаешь. «Огонь можно разжигать только в общественных местах», – сказала она, подражая певучему голосу хозяйки дома.

– Ну что ж, пора завтракать, и, слава богу, столовая хорошо отапливается, – сказала Имоджен.

Девушки жили в холодном доме с меблированными комнатами в районе Белсайз-парк уже неделю, но до сих пор еще не привыкли ни к новому дому, ни к установленным в нем правилам, ни к географии столицы. Белсайз-парк находился в северной части Лондона, когда-то это был уютный пригород, где селились представители среднего класса. С тех времен здесь осталось много больших домов в викторианском стиле, которые разделили на квартиры и сдавали постояльцам за плату. Их дом подпадал под эту категорию, и теперь здесь собралась довольно пестрая публика, состоявшая из беженцев и военного контингента. На звание родного крова такое жилище, конечно, вряд ли могло претендовать. Однако между жильцами ощущалось своего рода чувство солидарности.

– Доброе утро, девушки, – сказал Найджел, военно-морской атташе, прибывший в Лондон на прошлой неделе. – Хорошо спали?

– Не очень, в нашей комнате настоящий морозильник, – пожаловалась Имоджен, размазывая свою крошечную порцию масла по куску клеклого белого хлеба.

– Если замерзнете, приходите ко мне, я вас согрею, – ухмыльнулся Найджел.

– Зря так стараешься, распутник, – ответила Джой, наливая себе чай. – Джинни, ешь скорее, а то мы опоздаем.

Когда девушки шли по лестнице наверх, чтобы взять шляпки и сумки с противогазами, их окликнула миссис Палмер, хозяйка дома.

– Надеюсь, сегодня вечером вы не опоздаете. Ужасно неудобно, когда приходится впускать людей после того, как я уже легла в постель. Я хочу, чтобы к десяти часам дверь была заперта.

– Мы постараемся! – крикнула Имоджен. – Но, простите, все зависит от нашей работы.

Она услышала, как миссис Палмер пробормотала себе под нос: «Чертова война!».

У Миссис Палмер, готовившейся в скором времени разменять седьмой десяток, было на редкость кислое выражение лица. Она взяла на работу двух молодых девушек, чтобы те держали в чистоте «общественные места» – так она называла прихожую и лестницу – и прислуживали в столовой. У нее был вечно недовольный вид, как будто война и все ее последствия были созданы исключительно для того, чтобы докучать ей.

В первый вечер, когда Имоджен и Джой сидели в столовой, немного взволнованные непривычной обстановкой, и ждали, когда им подадут их более чем скромный ужин, миссис Палмер заявила, что если будет еще одна бомбардировка, то она закроет дом и уедет.

– Это просто позор! – возмутилась она и с грохотом поставила две тарелки жидкого томатного супа перед своими новыми квартирантками. – Я не представляю, как мы все это переживем.

Когда она вышла из столовой, располагавшейся в комнате с высоким потолком, Имоджен и Джой весело рассмеялись.

– Только посмотри на нее! – сказала Джой. – Она просто ходячий анекдот!

Неделю назад их перевели из Госфорта в штаб нового департамента, находившийся в Лондоне, в районе Сент-Джеймс. Девушки получили документы о новом назначении в один день и тут же бросились искать друг друга.

– Джинни, – воскликнула Джой, – я еду в Лондон!

– Я тоже, – ответила Имоджен. – Это так необычно! Как думаешь, чем мы будем заниматься?

– Мое руководство сказало, что они готовят специальную группу для какой-то новой операции… и очень секретной. Набирают девушек отовсюду: машинисток, операторов радиолокационных станций, радисток, много кого.

– Но почему пригласили именно нас?

– Не знаю… Но все равно это так здорово, правда?

– Да… очень, – согласилась Имоджен.

– Ты же сама говорила, что хочешь начать все с чистого листа, – сказала Джой. – И кажется, твои пожелания были услышаны.

После того как первая радость от нового назначения утихла, им предстояло волнительное прощание с родными на вокзале в Ньюкасле. На платформе отец так крепко обнял Имоджен, что она с трудом могла вздохнуть.

– Я оплатил вам обеим ланч в вагоне-ресторане для пассажиров первого класса, – сказал он, целуя ее в макушку. – Ваш столик забронирован на час дня, так что не опаздывайте… и насладитесь едой. Возможно, в ближайшее время вам больше не удастся так вкусно поесть.

Его голос был громким и уверенным, но Имоджен чувствовала, что отец вот-вот расплачется, когда целовал ее на прощание.

В горле у нее стоял комок, и единственное, что она смогла из себя выдавить, было:

– Спасибо, папа.

Мать, всегда умевшая сохранять спокойствие в непростых ситуациях, обняла дочь и просто сказала:

– Мысленно я всегда буду рядом с тобой, дорогая. Будь смелой, сильной и постарайся особо не проказничать! Помни: я тобой очень горжусь.

С трудом сдерживая слезы, Имоджен поцеловала мать в ее мягкую щеку.

– Ах, мамочка! Я боюсь так же сильно, как тогда, когда меня отправляли в Озерный край. Я буду очень скучать.

– Я тоже, – сказала Роуз. – Но помнишь, как тебе было весело в Озерном крае? И ты там стала… такой самостоятельной. Тебя выбрали на эту должность потому, что ты хороший специалист в своем деле. Ты должна собой гордиться. А теперь поезжай и не забывай писать нам!

Выглянув из окна вагона, Имоджен наблюдала за тем, как ее высокий нескладный отец взял за руку маленькую, всегда держащую идеальную осанку мать, и они вместе направились к выходу с платформы. Сердце Имоджен наполнилось нежностью. Родители, которых она всегда считала своей надежной опорой, которые были готовы поддержать ее в самых критических ситуациях, неожиданно показались ей одинокими и беззащитными. Глотая слезы, она вдруг подумала, что, возможно, видит их в последний раз. Но в этот момент поезд наконец тронулся, и, когда они пересекали мост через реку Тайн, Имоджен прогнала от себя грустные мысли и поудобнее расположилась на своем месте.

– Правда, это похоже на день эвакуации? – взволнованно спросила Джой. – Только теперь у нас на шеях нет бирок с нашими именами!

Тем же вечером, подъезжая к обветшалому викторианскому особняку в районе Белсайз-парк, они обрадовались, узнав, что будут жить в одной комнате. Однако, когда они увидели потертый линолеум, холодный пустой камин и тонкие одеяла, на смену радости пришла тревога.

– Ох, Джой, – сказала Имоджен, опуская свой чемодан на пол, – здесь мрачновато… Но с нами ведь все будет хорошо, правда?

– Разумеется, дорогая, – весело ответила Джой. – Не обращай внимания на обстановку. У нас все будет замечательно, как в старые добрые времена.

В отличие от их обшарпанного жилища, офисы, в которых им предстояло работать, располагались в элегантном доме в георгианском стиле в районе Сент-Джеймс. Как они впоследствии выяснили, мужчинам и женщинам из трех основных видов вооруженных сил – армии, флота и ВВС – предстояло работать вместе, что было весьма непривычно. После беглого изучения плана здания девушек попросили подписать документ о неразглашении государственной тайны, что немного взволновало обеих.

– Все сказанное или сделанное в стенах этого здания считается совершенно секретной информацией, – предупредила старшина, когда Имоджен и Джой только приехали. – Вам ясно? Ваша работа необычайно важна для страны.

Девушки нервно кивнули и подписали документ.

– На всех документах вы увидите штамп с надписью «БИГОТ», – продолжала старшина. – В свое время вы поймете значение этого слова. А теперь поднимитесь на второй этаж, там вы получите задание.

Джой, как она и предполагала, направили в отдел машинисток, где женщины много часов подряд печатали документы для представителей руководящего состава, которые находились в здании. Наиболее квалифицированные секретари размещались отдельно – их работа была особенно важной. Имоджен, работавшую в Ньюкасле оператором радиолокационной станции, теперь определили в личную канцелярию одного из крупных военачальников флота, адмирала Сполдинга.

– Входите, рядовая Митчелл, – сказал он и вежливо встал при ее появлении.

Это был высокий светловолосый мужчина с добрыми светло-голубыми глазами. Он указал ей на стул напротив своего стола. Имоджен села, с трудом сдерживая волнение.

– Вы приехали из Ньюкасла, как я понимаю?

– Да, сэр… вчера.

– Нормально разместились?

– Да… все замечательно, сэр.

– И вы работали там оператором?

– Да…

– Работа была напряженной, как я понимаю. В Северном море всегда много кораблей.

– Да, сэр… но было интересно. Мне очень нравилось. И мне повезло, что мои родители живут в Госфорте, поэтому не пришлось уезжать из дома.

– И вы изучаете архитектуру?

– Да. Окончила первый курс Архитектурной школы в Ньюкасле. Я училась в Королевском колледже – он входит в Даремский университет. Но потом пришло время идти служить, и в июне я поступила в «Рены», прошла подготовку и стала оператором.

– Почему вы выбрали службу во флоте?

– Ох, понимаете… у них такая милая форма… – Имоджен улыбнулась и покраснела из-за того, что сказала банальность. – Но, если честно, сэр, мне нравится работать с картами. Это мое.

– Насколько я понял, вы говорите на иностранных языках?

– О да. У меня школьный уровень французского и немецкого… но я довольно неплохо на них изъясняюсь.

– Вижу, вы весьма способная юная леди, – улыбнулся адмирал Сполдинг.

– Я бы так не сказала, – ответила она и снова покраснела.

– Кстати, вы умеете печатать? Стенографировать?

– Да, умею, сэр. Мама настояла на том, чтобы я прошла короткие курсы после школы перед началом занятий в университете. На самом деле я не хотела… и я не могу похвастаться особой скоростью.

– Уверен, мы справимся с этой проблемой.

Имоджен посмотрела на него с удивлением.

– Итак, приступим? – спросил адмирал.

– К чему, сэр?

– К диктовке. На моем столе лежит блокнот. Не волнуйтесь, ваши навыки оператора радиолокационных станций еще пригодятся, но сейчас мне нужен человек, который работал бы лично на меня… человек, на которого я мог бы положиться. И мне кажется, что вы подходите. Но работа предстоит тяжелая. И строго секретная. Вы никому не должны рассказывать о том, что видели или делали в этом здании, особенно в этой комнате. Вам понятно?

Имоджен кивнула.

– Я полагаю, вы уже подписали соответствующий документ?

– О неразглашении государственной тайны? Да, сэр. Сегодня мы сделали это в первую очередь.

– Мы?

– Я и моя лучшая подруга Джой. На самом деле это все очень странно. Она отличная машинистка, настоящий профессионал. Возможно, вам стоит пригласить ее вместо меня?

Он улыбнулся:

– Продолжайте…

– После того как мы окончили школу, Джой работала в городском совете в Ньюкасле, а потом, как и я, поступила в «Рены». Мы знаем друг друга с одиннадцати лет. Вместе ездили в эвакуацию в Озерный край. И, когда услышали, что нас обеих переводят в Лондон, это было каким-то чудом!

Адмирал снова улыбнулся:

– Хорошо. Мне нравится, когда у моих сотрудников есть друзья. Приятно осознавать, что иногда мы все делаем правильно. А теперь… вернемся к нашей докладной записке?

* * *

К счастью, в скором времени Имоджен поняла, что ее работа не ограничивается стенографией и машинописью. Она вела конспекты встреч и время от времени переводила для своего начальника. Также она осуществляла взаимодействие с другими подразделениями, в том числе и лично. Благодаря поездкам по столице Имоджен стала постепенно знакомиться с Лондоном. Но к чему она никак не могла привыкнуть, так это к бомбардировкам города. Воздушные атаки случались и в Ньюкасле, но даже они не смогли подготовить ее к недельным разрушительным бомбардировкам, которым подвергался Лондон в начале 1944 года. Имоджен и Джой усвоили, что из дома нельзя выходить без сумки для противогаза, где они хранили зубные щетки и запасное белье: на случай, если им придется остаться на ночь на работе. Подвал в их офисном здании был оборудован узкими койками, где они и другие сотрудники могли спать в довольно стесненных условиях. В тумбочке своего стола Имоджен держала ночную рубашку и чистую блузку. Она привыкла рано утром умываться в женском туалете, а потом идти и работать весь день. Это напоминало ей то время, когда она жила в школьном общежитии.

Несмотря на регулярные бомбежки, сотрудники Норфолк-хауса, где работали Имоджен и Джой, не прекращали работу. Однажды в конце января, услышав рев сирены, они поспешили в бомбоубежище, находившееся в подвале здания. Когда несколько часов спустя они вышли оттуда, им сообщили, что бомбы попали в парламент и новое здание Скотленд-Ярда.

Несколько дней спустя, едва Имоджен вернулась после отправки важных документов в военное министерство, снова раздался вой сирены, сопровождаемый несмолкаемыми залпами зенитных орудий. Позже, покинув бомбоубежище, она узнала, что город подвергся атаке с применением зажигательных бомб, и пострадала даже «Крепость» – один из корпусов Норфолк-хауса, стены которого были укреплены армированным бетоном. Там располагалось военное министерство.

На следующий день, когда Имоджен выходила из метро рядом с ее работой, одна бомба упала на Уайтхолл, другая – на Плац-парад конной гвардии, а еще одна – на Сент-Джеймсский парк. Добравшись наконец до работы, она обнаружила, что само здание чудесным образом уцелело, но поговаривали, что в окнах резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит вылетели все стекла.

Тем же вечером за ужином в их квартире Имоджен рассказала Джой, как едва не попала под бомбежку.

– Вчера я полдня провела в бомбоубежище военного министерства, – сказала она Джой. – Я должна была доставить кое-какие бумаги генералу Эйзенхауэру. Совершенно секретные… персонально для него. Похоже, американцы готовят нечто масштабное!

– Как интересно! – воскликнула Джой.

Дочь хозяйки дома – хрупкая костлявая девушка по имени Филлис – вошла в столовую, дребезжа подносом, и поставила перед Имоджен и Джой тарелки с супом из бычьего хвоста, вид у которого был совсем неаппетитным. Девушки подождали, пока она уйдет, после чего продолжили разговор.

– Тебе не кажется, что мы не должны говорить о подобных вещах? – спросила Джой.

– Да… наверное, ты права, – согласилась Имоджен, обводя взглядом обедающих в столовой людей. – Но пока мы соблюдаем осторожность, все будет хорошо. По крайней мере, я выяснила, что означает слово «БИГОТ»: Британская интервенция в Германию и на оккупированные территории.

Джой кивнула и с шумом проглотила ложку супа.

– Самое досадное, – продолжала Имоджен, – что больше я не знаю никаких деталей.

– А я думала, – сказала Джой, – что пока у руля старина Сполдинг, ты будешь в курсе всех событий.

– Проблема в том, что у меня есть все фрагменты головоломки, но я понятия не имею, как их сложить в единое целое.

– У нас в отделе машинисток, – сказала Джой, – много говорят о переброске войск. Кажется, упоминался Портсмут.

Дочь хозяйки вернулась и забрала пустые тарелки. Имоджен и Джой многозначительно переглянулись.

– Нам лучше держать язык за зубами, – прошептала Имоджен, когда Филлис ушла. – Мы же не хотим, чтобы нас повесили за разглашение государственных тайн.

* * *

Вернувшись к себе в комнату, они легли на кровати, расположенные по обе стороны от эркера.

– Послушай, – начала Джой, – а почему мы никуда не ходим? Я не вынесу, если мне еще один вечер придется лежать и смотреть в потолок.

– Ты хочешь пойти прямо сейчас? – спросила Имоджен. – Может, лучше почитать книгу? На улице такой мороз!

– Я дочитала свою книгу, – возразила Джой. – Кроме того, в комнате тоже холодно, зато в пабе должно быть тепло.

– Верно, – согласилась Имоджен, опуская ноги с кровати.

– И к тому же… я еще не встретила мужчину своей мечты, – заявила Джой. – На работе почти все офицеры того же возраста, что и мой отец. Но кто знает, какие красавчики могут поджидать нас в одном из пабов? Так что идем, Джинни. Рядом с парком Хэмпстед-хит есть большой паб «Испанский двор». Говорят, это самый старый паб в Лондоне, и снаружи он выглядит довольно красиво.

– Но это же так далеко отсюда, – запротестовала Имоджен. – Может, сходим в паб, который тут на углу?

– Ну уж нет! – сказала Джой. – Этот озабоченный Найджел вечно там пасется.

– А может, он и есть мужчина твоей мечты? – с улыбкой спросила Имоджен.

– Да как ты смеешь?! – обиделась Джой. – Он такой противный! А ты видела его руки? Маленькие и липкие. – Она дернула плечами. – Нет… я решила. Идем в «Испанский двор»!

Имоджен и Джой вошли в паб, и им пришлось приложить немало усилий, чтобы протиснуться сквозь толпу к бару.

– Два джина, пожалуйста! – крикнула Джой через головы людей, сидевших у стойки. Но бармен был занят обслуживанием других посетителей. – Прошу прощения! – с негодованием снова крикнула она.

– Джой, не надо так кричать, – сказала Имоджен.

– Почему? Он меня игнорирует, – возмутилась Джой. Затем она поднырнула под локоть какого-то мужчины, добралась до бармена и громко крикнула ему: – Прошу прощения! Я хочу заказать напиток!

– Вам помочь? – с сильным иностранным акцентом спросил стоявший рядом высокий темноволосый мужчина.

– О, это так любезно с вашей стороны, – сказала Джой, а затем крикнула в спину бармена: – У нас просто не получается привлечь к себе его внимание!

– Два напитка для леди, – попросил молодой человек.

– Ладно, Фриц, я сейчас, – отозвался бармен.

Джой и Имоджен переглянулись, прошептав: «Фриц».

– Фриц? – спросила Джой, когда парень передал им напитки.

– Это ненастоящее мое имя, – с улыбкой ответил молодой человек. – Он так шутит.

– Но вы ведь не англичанин, правда? – снова спросила Джой, отпивая свой джин с тоником.

– Нет, не англичанин.

– А не расскажете нам, откуда вы?

Имоджен слегка стукнула Джой носом туфельки по ноге.

– Что? – возмутилась Джой. – Разве в моем вопросе было что-то плохое? – обратилась она к молодому человеку.

– Ничего плохого, – ответил он. – Пойдемте, я познакомлю вас с друзьями.

Он подвел их к группе молодых людей, сидевших в углу паба. При появлении женщин они все вежливо встали и слегка поклонились.

– Добрый вечер, – сказал один из них.

– Добрый вечер, – ответила Имоджен.

– Прошу вас, – сказал молодой человек, – садитесь с нами.

Джой и Имоджен сели и осмотрели собравшихся за столом.

– Что ж… – начала Имоджен, – и все-таки интересно, откуда вы все?

Молодые люди переглянулись, и темноволосый парень снова заговорил.

– Мы все из Германии… но, прежде чем вы нас арестуете, я хочу, чтобы вы знали: мы на вашей стороне, – улыбнулся он.

– Бог мой, – проговорила Джой. – Я и представить себе не могла.

– Ой, Джой, – вмешалась Имоджен, – это же как с теми пленными в Озерном крае. Помнишь Серджио? Он был итальянским военнопленным, – объяснила она новым знакомым, – и работал садовником у нас в школе.

– И еще на местной ферме, – добавила Джой. – Один раз он спас Джинни: нес ее на руках с горы, когда она сломала лодыжку. Это было так романтично!

Имоджен покраснела.

– Я только подвернула ногу, и это была не гора, а пологий холм.

Мужчины рассмеялись.

– А как вас зовут? – поинтересовалась Джой у темноволосого мужчины.

– Карл. А это Вильгельм, Дитер, Вернер и Эрнст.

Молодые люди вежливо кивнули.

– Ужасно рада познакомиться с вами. Я Джой, а это моя подруга Имоджен.

– Что вы делаете здесь, в Хэмпстеде? – спросила Имоджен.

– Мы приехали сюда еще до войны, – объяснил Карл. – Двое из нас – студенты. Дитер и Вернер перебрались в Лондон еще в тридцать шестом – они, видите ли, евреи.

– И вы все познакомились в Лондоне? – полюбопытствовала Джой.

– Да, нам, иммигрантам, приходится держаться вместе.

– Вас не интернировали? – спросила Имоджен.

– Нас с Вильгельмом – поначалу да. Но со временем все поняли, что мы не представляем угрозы, и нас отпустили.

– Это хорошо, – сказала Имоджен. – Мы с Джой приехали в Лондон всего несколько недель назад. Вообще-то мы из Ньюкасла.

– Вы из «Рен»? – спросил Карл, обратив внимание на их форму.

– Да, – ответила Имоджен. – Но больше мы вам сказать ничего не можем.

Иммигранты пили водку и рассказывали истории из своей прошлой жизни. Им пришлось проститься с работой, семьями, любимыми.

– Вы не переживаете о том, что сейчас происходит у вас дома? – обратилась Имоджен к Карлу.

– Конечно, постоянно. Я волнуюсь за родителей, за мою младшую сестру Магду. Она была еще ребенком, когда я уехал, а сейчас ей уже скоро должно исполниться восемнадцать. Но они живут в деревне, и я надеюсь, с ними ничего не случится. Самый страшный удар принимают на себя города… из-за бомбежек и всего остального.

– Это так ужасно, – сказала Имоджен. – Они бомбят нас, мы бомбим их. И кажется, что прежде всего страдают невинные люди. Давайте выпьем за всех нас и за окончание войны.

– За окончание войны! – хором подхватили все.

Глава двадцать первая

Аугсбург, февраль 1944 года

На кухонном столе в фермерском доме лежали головки сыра, куски окорока и буханки хлеба, подготовленные для продажи на рынке в Аугсбурге. Магда и ее мать заворачивали товар, а отец аккуратно складывал его в большие корзины. Надев зимнее пальто, он взял наполненную до краев корзину и вышел из дома, чтобы положить ее в повозку. Мощенный булыжником двор покрылся льдом, и кобыла Хельга немного скользила на обледеневших камнях.

– Не знаю, зачем вам ехать в Аугсбург, – вздохнула Кете, когда Петер вернулся за очередной корзиной. – Мы же знаем, что большие города стали мишенями для бомбежек, и я переживаю за вас. Почему бы не продать все это в деревне?

– Потому что в деревне мы толком не заработаем денег, – прагматично заметил Петер. – А теперь перестань волноваться и подай мне тот сыр.

Когда телега была нагружена, Магда в шубе и меховой шапке матери накрыла товар куском парусины и уселась рядом с отцом. Даже в варежках у нее быстро замерзли руки.

– До свиданья, мамочка! – крикнула она Кете. – До скорой встречи!

Хельга радостно легкой рысью побежала по дороге, а Магда посмотрела на свинцово-серое небо.

– Похоже, скоро пойдет снег, – сказала она, натягивая шарф до носа. Дышать сразу стало тепло и приятно.

– В такой мороз вряд ли будет снегопад, – ответил отец. – Но боюсь, как бы рынок не оказался пустым.

Однако, въехав на старую рыночную площадь в половине восьмого утра, Петер убедился, что его опасения были беспочвенными: другие торговцы уже раскладывали свой товар. Магда и Петер оставили телегу неподалеку от того места, где собирались торговать. Хельгу привязали к ближайшему фонарному столбу, надев ей на морду мешочек с овсом. Рыночная площадь покрылась льдом, было очень скользко, и они с большим трудом выгрузили товар. Наконец в начале девятого они полностью подготовились к торговле.

Магда окончила школу в прошлом году. Она по-прежнему хотела поступить в университет, но для этого сначала нужно было потрудиться некоторое время в интересах фронта. Ей предложили работу в яслях при фабрике в Аугсбурге, но Петер убедил представителей власти, что дочь принесет намного больше пользы, если останется на семейной ферме, поскольку он лишился всех своих временных работников мужского пола. Магда, без сомнения, считала большой удачей то, что ей удалось остаться дома и работать с родителями.

В то утро торговля на рынке шла вяло. Женщины в шерстяных пальто и платках медленно проходили мимо прилавка Петера, они осматривали сыр и хлеб, приценивались, но ничего не покупали.

– Вы нигде не найдете такого хорошего сыра, – раздраженным голосом сказал Петер, однако очередная покупательница отошла от прилавка с пустыми руками. – Надеюсь, когда у рабочих на заводе «мессершмиттов» начнется обед, торговля пойдет живее.

– Так и будет, папа, обязательно, – подбодрила его Магда, параллельно пытаясь уговорить пожилую женщину купить у них что-нибудь. – Это очень вкусно, – убеждала она.

– Даже не знаю, – неуверенно сказала женщина.

– Попробуйте маленький кусочек, – предложила Магда.

Она отрезала немного сыра, когда послышался вой сирены.

– Мы должны найти укрытие! – крикнул дочери Петер.

– Я не знаю, куда бежать, – в панике ответила Магда.

Торговцы бросились с площади врассыпную.

– Иди сюда, – позвал Магду отец, – спрячемся под телегой.

– А как же Хельга? – спросила Магда, хватая лошадь за уздечку. – Она не напугается?

Привязанная к фонарному столбу кобыла начала трясти головой и жалобно ржать, услышав шум приближающегося вражеского самолета.

– С ней все будет хорошо, – заверил ее Петер. – Быстрее ложись под телегу. Самолеты, скорее всего, летят к заводу. – Он крепко обнял дочь. – Будем надеяться, что они станут бомбить его, а не нас.

Появились самолеты. Они носились над городом, словно стая рассерженных птиц, сбрасывая бомбы, при взрывах которых земля дрожала так сильно, что буханки хлеба и головки сыра сыпались с прилавка на заснеженную мостовую. Магда закрыла уши руками в варежках, пытаясь заглушить ужасающий грохот взрывов. Немецкие зенитные орудия вели ответный огонь, и воздух наполнился звуками отрывистых выстрелов. На площадь с грохотом обрушилась каменная кладка. Послышались звуки бьющегося стекла, отчаянные вопли людей.

Наконец самолеты улетели на юг, оставив после себя зловещую тишину, нарушаемую лишь криками и плачем раненых. Магда и Петер выбрались из своего укрытия, и перед ними открылась картина ужасных разрушений. Несколько прилегавших к рыночной площади зданий были полностью уничтожены – на их месте остались только зияющие воронки. Повсюду были разбросаны стекло, обломки кирпичей и досок. И везде виднелись розовые и красные фрагменты человеческих тел, алая кровь струилась по белой обледенелой мостовой.

– О боже! – воскликнула Магда. – Ты только посмотри! Сколько раненых!

Отец начал собирать в телегу головки сыра.

– Помоги мне погрузить их… скорее! – крикнул Петер, запрягая лошадь.

– Разве мы не должны остаться и помочь? – спросила Магда, глядя на стонущих людей. Мимо нее пробежала женщина. По ее лицу была размазана кровь, она бежала, вытянув вперед руки. Магда бросилась к ней и поняла, что женщина лишилась глаз. Обняла ее и отвела к ступенькам ратуши.

– Сядьте здесь и подождите, – сказала она, оглядываясь по сторонам в поисках помощи.

– Магда! – крикнул отец, подходя к ней. – Нам нужно ехать… самолеты могут вернуться. В деревне безопаснее. Пойдем скорее.

– Но мы не можем оставить ее здесь, – возразила Магда, показывая на женщину.

– Она, возможно, одна из сотен раненых, – тихо сказал Петер. – Прости, но мы не сможем им всем помочь.

Он потащил сопротивлявшуюся Магду прочь, поднял ее и усадил в телегу. В этот момент пошел снег, покрывая толстым слоем воронки от взрывов. Усевшись в телегу, Петер ударил кнутом Хельгу, и та покорно затрусила по улице мимо развалин и зовущих на помощь людей. Пара молодых людей попыталась остановить телегу – возможно, чтобы забрать ее для раненых, – но Петер поднял хлыст и заставил лошадь бежать быстрее. Когда они покинули центр города, кобыла снова перешла на рысь. Магда оглянулась: на горизонте виднелись пожары – на месте разрушенных зданий поднималась настоящая стена пламени.

– Какой ужасный пожар, – сказала она. – Почему его не тушат?

– А ты как думаешь? – спросил Петер. – Слишком холодно. Наверное, пожарные гидранты замерзли.

Проезжая мимо здания завода на юге, они заметили, что оно серьезно пострадало.

Вернувшись на ферму, Петер и Магда разгрузили телегу и отвели кобылу в конюшню, где дали ей свежего сена и воды.

– Молодец, девочка, – сказала Магда, снимая с Хельги уздечку и накидывая ей на спину теплую зимнюю попону.

– А я вас предупреждала! – воскликнула Кете, когда отец и дочь вошли в кухню. – Больше никаких поездок в Аугсбург, обещайте мне!

Тем же вечером, когда семья уже собиралась ложиться спать, они услышали звук, который ни с чем невозможно было спутать: рев приближающихся самолетов.

– Папа, – крикнула Магда, вбегая в комнату родителей, – они возвращаются!

– Я так и знал! – воскликнул Петер. – Они хотят уничтожить тот завод, чтобы он уже не смог возродиться.

Посыпались бомбы, некоторые – совсем рядом с фермой. Магда в ужасе забралась на кровать родителей.

– Петер, мы должны спуститься в подвал, – сказала Кете. – Нельзя оставаться здесь.

Они надели пальто, взяли пару свечей и спустились в подвал, где до утра ежились от холода и слушали, как самолеты союзников нескончаемым потоком летят в сторону Аугсбурга.

Утром, вскоре после рассвета, Петер и Магда вышли проверить, какой урон причинен их ферме. Землю покрывал снег, сверкавший в лучах утреннего солнца, а небо было ярко-голубым. Они прошли по двору и заглянули в коровник. Коровы спокойно лежали небольшими группами на толстом зимнем слое соломы; некоторые из них стали подниматься на ноги, когда увидели Магду и ее отца.

– С ними все в порядке, – сказала Магда. – Я не вижу никаких повреждений.

Выйдя из коровника, они направились дальше по тропинке – проверить, что творится в поле. Наконец Магда с отцом добрались до границы своей фермы.

– Давай пройдем чуть дальше, – предложил Петер. – Я уверен, что слышал неподалеку взрыв.

На противоположной стороне дороги раскинулся небольшой лес, где Магда и Карл любили устраивать свой лагерь. На опушке лежали измятые обломки самолета, напоминавшие отвратительный шрам на белоснежном пейзаже. Нос самолета отлетел, когда он упал в лес, у него также оторвало крылья и хвост, который лежал здесь же, примерно в двадцати метрах от центральной части фюзеляжа.

– Не подходи! – Петер схватил Магду за руку. – Он может взорваться.

– Я не думаю, – спокойно сказала Магда. – Иначе он бы давно уже взорвался. Кроме того, его замело снегом.

– Это британский самолет, – заметил Петер. – Мы должны сообщить властям.

– Нет… не сейчас, – возразила Магда. – Возможно, внутри есть кто-то живой.

Она высвободила руку и направилась через сугробы к самолету. Молодого человека выбросило при падении. Он лежал лицом вниз, его светлые волосы были все в снегу. Магда дотронулась до холодной шеи, чтобы проверить пульс, но он был явно мертв.

– Магда… давай вернемся. Это бессмысленно, – сказал Петер, но Магда не послушалась.

Дверь в кабину была открыта, она подтянулась и заглянула внутрь.

– О нет! – воскликнула она, отпрянув в ужасе. – Здесь их еще четверо или пятеро. И, судя по всему, они мертвы. У них не было шансов спрыгнуть. Интересно, почему?

– Пожалуйста, давай уйдем отсюда, – вновь попросил Петер.

Снова пошел снег.

– Они такие молодые, папа, немногим старше меня. Как ужасно, что они погибли подобным образом!

– Они должны были убивать наших людей и, возможно, заслужили это.

– Нет, папа, – возразила Магда, – нельзя так говорить. Все смерти ужасны, и есть что-то особенно печальное в том, что эти юноши лежат здесь, в сотнях километров от своих родных… что они умерли вдали от них.

– Мы ничего не можем сделать. Пойдем… мы должны вернуться. Пусть с этим разбираются представители власти.

Петер потащил Магду в сторону дома, но она вдруг подняла руку:

– Что это был за звук?

– Ничего не слышал, – сказал отец, – пойдем.

– Нет… я что-то слышала… похоже на стон… вот там!

Она подошла к тому месту, где лежал нос самолета. Внутри помятой кабины лежал молодой человек. Его рука и нога были явно сломаны, лицо – залито кровью.

Магда дотронулась до него, и он снова застонал.

– Папа! – крикнула она. – Один из них уцелел! Мы должны вытащить его!

– Магда, не говори глупостей, – сказал отец, подходя к ней. Он посмотрел на юношу и покачал головой. – Скоро его отправят в лагерь для военнопленных.

– Папа, пожалуйста, помоги мне. Может пройти несколько часов, прежде чем сюда кто-то приедет. В такую погоду он умрет!

Петер разрывался между желанием спасти свою собственную жизнь и мольбами дочери. Наконец с неохотой он вернулся на ферму и привел оттуда запряженную в телегу лошадь. Отец и дочь вместе вытащили стонавшего молодого человека и погрузили его в телегу.

– Я сяду позади вместе с ним, – заявила Магда, прикрывая летчика куском брезента.

Когда они сворачивали на тропинку, ведущую к их ферме, на главной дороге показалась еще одна повозка, запряженная лошадью. Это был Герхарт, отец Эрики.

– Говорят, где-то здесь упал сбитый британский самолет, – сказал он Петеру.

– Да, – ответил Петер, – мы только что проехали мимо него.

Сердце Магды учащенно забилось, однако она поняла, что раненого юношу не видно со стороны.

– Это случилось на моей земле? – спросил Герхарт.

– Нет, не думаю. Он упал в лес, что находится между нашими фермами, – заверил его Петер.

Герхарт пожал плечами.

– Ну и поделом им, – сказал он и поехал дальше.

Кете выбежала из дома, как только телега остановилась во дворе.

– Где вы были? Я проснулась, а вас обоих нет. Я так испугалась!

– Мы нашли британский самолет, – объяснил Петер, спрыгивая с телеги и хватая кобылу под уздцы. – Магда привезла сюда летчика.

– Что? Ты с ума сошла?! – в ярости крикнула Кете. – Магда, отвези его обратно… отвези обратно немедленно! Мы не можем оставить его здесь!

– Нет, – твердо сказала Магда. – На его месте мог быть Карл. Тебе ведь хочется, чтобы и ему кто-нибудь помог, мамочка?

– Но, Магда… власти и так недовольны твоим поведением.

– Не говори ерунды, – ответила Магда. – Это было давно. Мама, помоги мне… мы отнесем его в комнату Карла.

– Нет! – запротестовала мать. – Только не туда!

– Какой смысл делать из его комнаты что-то вроде святилища? Помогите мне отнести этого юношу! – Магда с отчаянием посмотрела на обоих родителей.

– Ты можешь спрятать его в амбаре, – предложила Кете. – Если его там найдут, мы, по крайней мере, сможем сказать, что ничего об этом не знали.

– Нет, мама. В амбаре холодно. Он там может просто умереть. Кроме того, ты правда думаешь, будто кто-то поверит, что мы ничего не знали об этом? Мы же ходим туда каждый день. В доме он будет в большей безопасности – там мы сможем проследить за ним, поверь мне.

Юноша то приходил в себя, то снова терял сознание, пока они тащили его по лестнице. Время от времени он начинал кричать.

– Все в порядке, – спокойно сказала Магда, укладывая его на кровать Карла. – Мы позаботимся о вас.

Он был высоким и худощавым, его ноги свешивались с края кровати. На нем были летная куртка из дубленой кожи и сапоги. Его шлем съехал набок, и из-под него виднелись ярко-рыжие волосы и добродушное лицо. Когда юноша открыл светло-карие глаза и увидел окружившую его незнакомую семью, он весь сжался от ужаса.

– Не волнуйтесь, мы не причиним вам вреда, – сказала Магда по-английски, садясь на кровать рядом с ним. – Мой брат примерно того же возраста, что и вы. Он сейчас в Англии. Это его комната.

Лицо молодого человека немного расслабилось.

– Пить, – пробормотал он.

– Мама, принеси воды.

После того как Магда немного напоила молодого человека, она осмотрела его повреждения.

– Кажется, у него сломаны рука и нога, – сказала она матери. – Мы можем перевязать его так, чтобы срослись кости?

– Ты имеешь в виду, наложить шину? – спросила Кете. – Видит бог, я не стану этого делать. Поверь, это безумие! Мы все будем об этом жалеть. Нас всех расстреляют!

Петер спустился по лестнице и вернулся с двумя прямыми длинными щепами.

– Иди поищи какие-нибудь тряпки, из которых можно будет сделать бинты, – велел он Кете. – Ты сможешь нащупать пальцами место перелома? – спросил он Магду.

Молодой человек тихо застонал, когда Магда стала снимать с него куртку. Его рука безвольно висела сбоку, пока она снимала рубашку и обследовала его тело холодными пальцами.

– Да… это здесь. В предплечье.

– Ему повезло, – сказал Петер. – Там кости быстро срастаются. Перелом плеча – намного хуже. Мы привяжем деревяшку к его руке бинтами. Но сначала нужно выпрямить кость.

– Откуда ты знаешь, как это делается? – спросила Кете, возвращаясь с охапкой тряпок.

– Видел на первой войне. Кто-то из нас должен встать позади него и держать за плечи. Это буду я. Кете, сходи вниз и принеси немного шнапса.

– Ты хочешь сейчас выпить? – спросила она.

– Это не для меня, глупая женщина, а для него!

Несколько минут спустя Кете вернулась, держа в руках бутылку шнапса и маленький стакан.

– Влей ему немного в рот. Магда, ты должна тянуть его руку вот так… – отец показал на своей руке, – пока не поймешь, что кости встали на место. Иначе они неправильно срастутся.

Петер встал позади молодого человека, прижавшись к стене спиной.

– Я сейчас буду тянуть вас за руку, – сказала Магда летчику. – Постараюсь не причинять вам сильной боли.

Он поморщился:

– Попробуйте…

Она тянула его за руку, пока кости не встали на место. Юноша кричал, его лицо было искажено от боли.

– Теперь привяжи шину, – велел ей отец.

Магда приложила щепу к руке летчика, а мать туго забинтовала ее кусками тряпок.

– Теперь… еще шнапса. Займемся ногой, – сказал Петер.

Вместе они сняли с него брюки, и снова Магда стала прощупывать его голень, пока не нашла место перелома. Они опять вправляли кость и накладывали шину. Молодой летчик лежал на подушке, с трудом дыша, но пытаясь улыбнуться.

– Спасибо, – тихо проговорил он.

– Надо его хоть немножко умыть, – сказала Кете. – Я принесу воды.

– Как вас зовут? – спросил молодой человек Магду по-английски, пока она протирала его лицо и руки.

– Магда, – ответила она, ставя таз на пол и накрывая летчика одеялом. – А вас?

– Майкл, – ответил он.

– Хорошо, Майкл. Я сейчас принесу вам немного еды, а потом вы должны поспать.

Едва она спустилась вниз, как на нее налетела Кете:

– Из-за тебя нас всех убьют! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?!

– А как еще я могла поступить?

– Оставить его там. Его бы взяли в плен, оказали бы там медицинскую помощь. И все бы с ним было хорошо.

– Ты правда в это веришь? Я – нет. Если бы его нашли ребята из гитлерюгенда, они, скорее всего, использовали бы его как мишень для тренировки по стрельбе.

– Магда, не говори глупостей! – возмутилась Кете.

– Мамочка, ты не понимаешь. Ты даже не представляешь, какие они. Я не могу стоять в стороне и наблюдать за тем, как кого-то убивают, словно животное. Мама, он такой же человек, как и мы!

* * *

В конце концов Кете сдалась, но всю ночь не могла сомкнуть глаз из страха, что присутствие этого человека в доме подвергает их всех опасности. На следующее утро за завтраком она снова предложила отнести его в амбар.

– Мама, я прошу тебя, не делай этого, – взмолилась Магда. – Это безумная идея, там его скорее обнаружат!

– Ну хорошо, – с неохотой согласилась Кете, – но, если он останется, мы должны будем ввести определенные правила.

Магда кивнула.

– Он не должен спускаться сюда, – начала Кете, убирая со стола тарелки. – Мы не можем рисковать. Вдруг кто-то придет к нам и увидит его?

– Все будет хорошо, – флегматично заявил Петер, – до тех пор пока он находится наверху.

– И он не должен оставаться дома один, – добавила Кете, ставя на стол яблочный пирог.

– Почему? – спросила Магда.

– Сама подумай… Вдруг кто-нибудь придет нас проведать, пока мы в поле: друзья или почтальон. Они начнут нас искать, поднимутся наверх и найдут там его.

– Хорошо, – согласилась Магда, – один из нас всегда будет дома.

– И еще: я не буду для него готовить! – резко заявила Кете.

– Я сама приготовлю, – с энтузиазмом сказала Магда.

– Ты? – удивилась мать. – Да ты даже яйцо сварить не можешь!

– Я научусь, – ответила Магда. – Вот увидишь!

Тем же утром, когда родители работали на ферме, Магда тихонько проскользнула в комнату Карла и остановилась, глядя на высокого рыжеволосого молодого человека, который спокойно лежал на постели ее брата. Ей хотелось, чтобы Майкл проснулся, и тогда бы она угостила его куском яблочного пирога и постаралась узнать о нем побольше. Но он крепко спал. Его ресницы трепетали, здоровой рукой он держался за сломанную. Магда решила, что это будет их тайной, их актом милосердия в этой ужасной войне. Она будет защищать его и поставит на ноги. Она была уверена, что именно этого хотел бы Карл. Оставив тарелку с пирогом на полу у кровати, Магда вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь.

Глава двадцать вторая

Сент-Джеймс, Лондон, март 1944 года

В семь часов вечера Имоджен убралась на своем столе и накрыла чехлом пишущую машинку. Она постучала в дверь кабинета адмирала, а затем заглянула внутрь.

– Сэр, я пойду домой, хорошо?

– Конечно. Я и не знал, что уже так поздно. Можете идти. Увидимся завтра.

Спустившись в центральный вестибюль, она заметила высокого молодого человека, ожидавшего кого-то около стойки регистрации. На нем была форма армии США.

– А, мисс Митчелл, – сказал клерк за стойкой, – этот джентльмен хочет встретиться с адмиралом Сполдингом. Надеюсь, вы будете так любезны и проводите его? У лейтенанта Андерсена назначена встреча, у меня все записано.

– Конечно, – ответила Имоджен, удивившись, что адмирал не предупредил ее.

Она проводила лейтенанта вверх по лестнице, а затем по коридору до офиса адмирала.

– Простите, если испортил вам вечер, – вежливо сказал он. – Вы, очевидно, собирались уйти, – добавил он, указывая на ее пальто и шляпу.

– Ничего страшного. Сегодня я ничего не планировала, разве что принять хорошую теплую ванну, – рассмеялась Имоджен. – Кабинет адмирала вон там.

Пока двое мужчин беседовали, она занялась канцелярской работой. Примерно в девять вечера, когда в животе начало урчать, а все мысли сосредоточились на ванне, которую она все-таки надеялась принять, дверь кабинета ее начальника открылась. Лейтенант Андерсен вышел и тихо закрыл ее за собой.

– Хорошо, что вы еще здесь, – весело сказал он. – Я так надеялся застать вас.

– Я подумала, что мне стоит задержаться, – ответила Имоджен. – Иногда адмирал просит меня делать конспекты встреч.

– Ему повезло. Вы не против, если я спрошу… вы уже ужинали? И если нет, то не хотите ли поужинать вместе? Я сейчас целую лошадь готов съесть!

Щеки Имоджен порозовели: приглашение польстило ей.

– Не уверена, что смогу отыскать лошадь, – пошутила она, – хотя, честно говоря, то мясо, которое мы обычно едим, жесткое, как конина. – Она рассмеялась. – С удовольствием поужинаю с вами, спасибо. Все равно я уже пропустила ужин у нас в пансионе. Подождите минутку, я хочу убедиться, что сегодня адмиралу больше не понадобятся мои услуги. Встретимся внизу, договорились?

На улице была необычайно теплая для этого времени года погода.

– Я остановился в небольшом отеле за углом, – сказал лейтенант Андерсен. – Хотите, можем поужинать там?

Когда они вошли в отель «Браун» на Албемарл-стрит, портье поприветствовал спутника Имоджен:

– Добрый вечер, лейтенант. Как у вас дела?

– Спасибо, все хорошо. Я пойду в столовую, надеюсь, она еще открыта?

В столовой, стены которой были обиты деревянными панелями, стояли маленькие столики с белыми скатертями. В этом месте царила атмосфера сдержанной элегантности, и Имоджен даже пожалела, что не накрасила губы перед тем, как покинуть офис. После того как она приступила к работе в районе Сент-Джеймс, ей редко выпадал шанс сходить куда-то на обед. В лучшем случае они с Джой могли иногда перекусить в кофейне «Лионс-корнер-хаус».

Усевшись за столик, Имоджен изучила меню. Оно показалось ей немыслимо роскошным, особенно для человека, рацион которого последние четыре года был весьма ограничен.

– Ничего себе, – проговорила она, – вот это выбор! Креветки в топленом масле… я уже забыла, когда последний раз ела их!

– Тогда их мы сегодня и закажем, – сказал лейтенант. – Выбирайте все, что захотите. Это самое малое, что я могу для вас сделать. Еда здесь простая, но отменного качества.

Он налил Имоджен бокал красного вина.

– Какая прелесть, – восхитилась она, сделав глоток. Вино было мягким на вкус и приятно согревающим. – Мне стыдно в этом признаться, но я никогда не пробовала вина. Отец всегда предпочитал виски.

– Надеюсь, вам понравится, – сказал лейтенант. – Это хорошее марочное вино.

– Спасибо… очень вкусное. Только, знаете, я больше не могу называть вас «лейтенантом». Как вас зовут?

– Бенджамин. Но обычно меня называют Беном.

– А я Имоджен, для знакомых – Джинни.

Он поднял свой бокал:

– Рад знакомству, Джинни. Если бы не вы, я бы опять ужинал в одиночестве.

– Так вы здесь живете? Тут очень мило. Американские офицеры обычно останавливаются в подобных местах?

Бенджамин улыбнулся, а Имоджен сделала еще один глоток вина.

– Простите, – сказала она, краснея, – не хочу показаться любопытной. Знаю, в наше время не принято задавать много вопросов. Почти все, что происходит в нашей конторе, – секретная информация.

– Да, боюсь, на меня это тоже распространяется. Я могу лишь сказать, что служу в американской армии и сюда меня отправили по делам антифашистской коалиции. О большем я не могу распространяться.

– Понятно, – вздохнула Имоджен. – Это немного затрудняет беседу, не так ли? А чем вы занимались до… до войны?

– Я учился в колледже в Вашингтоне, потом – в магистратуре в Йельском университете, где изучал юриспруденцию. Мои родители родом из Вирджинии, отец – дипломат. Ребенком я много путешествовал, объездил почти всю Европу.

– Это, наверное, было чудесно, – сказала Имоджен, приступая к своим креветкам.

– Конечно, – продолжал Бенджамин. – Я жил в Париже, Женеве, Риме, разумеется, и так далее. Некоторое время мы провели на Ближнем Востоке. А потом, когда я подрос, меня отправили учиться в Штаты, и я навещал родителей только на каникулах. Когда я окончил Йель, пытался понять, чем хочу заниматься, и тут началась война. – Он подлил вина в их бокалы. – А вы расскажете о себе?

– Ох, боюсь, это будет не так интересно. Я выросла на северо-востоке Англии, в городе под названием Ньюкасл. Мои родители – шотландцы, мама до замужества работала учительницей, отец – инженер, поэтому мы тоже немного попутешествовали, но не в такие экзотические места. Пробыли недолго в Карлайле и еще жили неподалеку от Дартфордского туннеля, но я тогда была совсем маленькой… – Она нервно рассмеялась. – Потом мы вернулись в Ньюкасл, а когда началась война, я еще училась в школе, и меня отправили в эвакуацию в Озерный край.

– И как было там?

– На самом деле – очень здорово. Красивые места… Вы там бывали?

Бенджамин покачал головой.

– Иногда мне становилось немного одиноко, – продолжала Имоджен. – Я единственный ребенок в семье и очень привязана к родителям. Но, знаете ли, ко всему привыкаешь. После школы я поступила в университет.

Он удивленно приподнял брови:

– Правда?

– Не надо так удивляться, – Имоджен почувствовала себя немного уязвленной.

– Нет, простите меня. Я не хотел вас обидеть. Что вы изучали?

– Архитектуру. Хочу стать архитектором. Но из-за войны, когда мне исполнилось девятнадцать, я поступила в «Рены». Я была оператором радиолокационных станций – это моя специализация. Но потом сразу после Рождества меня перевели в офис адмирала Сполдинга. Я до сих пор не понимаю, почему… почему он выбрал именно меня. Он сказал, что со временем я вернусь к обязанностям оператора. Очень на это надеюсь, потому что я ужасно печатаю на машинке.

– Он очень высокого о вас мнения, – сказал Бенджамин. – Видимо, навыки печатания на машинке для него не так уж и важны.

– Не знала об этом. Я только печатаю разные служебные записки и письма, звоню в разные правительственные учреждения и понятия не имею, что вообще происходит. Возможно, потому что вся информация строго засекречена.

По окончании ужина Имоджен откинулась на спинку стула.

– Боже мой, я не объедалась уже много лет! Моя мама – отличный кулинар, они с нашей горничной Эдит готовят очень вкусную еду. Но креветки, говядина и… как назывался этот пудинг?

– Иль флотант, – ответил Бенджамин.

– О! «Плавучий остров» по-французски – очень умно! Никогда не слышала о таком, но он был… восхитительным. Как им удается добывать столько яиц?

– Полагаю, у них есть какие-то связи, – улыбнулся Бенджамин. – Хотите кофе?

– Так здесь и кофе имеется?

– Конечно. Может, не самый лучший, не из Америки, но вполне сносный.

– Я бы с удовольствием выпила кофе. Все равно я уже опоздала. Хозяйка дома, где я живу, ужасно строгая. Она любит запирать дверь на засов. Придется бросать камешки в окошко, чтобы разбудить подругу.

– Где вы живете?

– В районе Белсайз-парк. Это к северо-востоку отсюда.

– Давайте выпьем кофе в фойе, а потом я провожу вас домой.

Когда они вместе шли по Пикадилли в сторону станции метро «Грин-парк», из одного здания неожиданно вышла девушка. Фонарь тут же осветил ее ярко накрашенное лицо.

– Мистер, не хотите ли хорошо провести время? – спросила она Бенджамина.

Тот обнял Имоджен за плечи, словно хотел оградить ее от чего-то.

– Нет… нет, спасибо, – ответил он.

– Что ей было нужно? – поинтересовалась Имоджен, когда они быстро пошли дальше.

– Ну… вы же понимаете.

– Нет, я не понимаю.

– Джинни, она «ночная бабочка».

– Ой! – сказала Имоджен и покраснела, радуясь тому, что на улице уже темно.

У входа на станцию метро она остановилась.

– Спасибо вам большое за ужин, он мне очень понравился.

– Вы так просто от меня не отделаетесь, – возразил Бенджамин. – Я провожу вас до дома.

– О, не стоит, это так далеко от вашего отеля.

– Нет, я настаиваю. Вы задержались из-за меня, и это самое малое, что я могу сделать.

В метро было на удивление многолюдно, и в вагоне им пришлось стоять, прижавшись друг к дружке. Неожиданно поезд сделал резкий поворот, громко визжа тормозами, и Имоджен потеряла равновесие. Бенджамин, державшийся за поручень, обхватил ее свободной рукой и помог устоять на ногах.

– Спасибо, – сказала она, снова краснея.

– Все в порядке, – тихо ответил он.

Имоджен должна была испытывать чувство неловкости в объятиях этого незнакомого мужчины, но вместо этого рядом с ним она ощущала себя защищенной.

Когда поезд поехал на восток, в сторону Трафальгарской площади, они наконец сели на освободившиеся места. Поезд уже подъезжал к станции, как вдруг вдали послышался грохот падающих бомб.

– О нет! – воскликнула Имоджен. – Опять! Только не это!

– Нам нужно выйти? – спросил Бенджамин.

– Я не уверена. Видите ли, я еще никогда не бывала в поезде во время авианалета.

Двери вагона открылись, и взрыв раздался прямо над головой. Все пассажиры высыпали на платформу. Бенджамин снял с себя пальто, закутал им Имоджен, и они вместе легли на темную платформу, слушая приглушенный грохот взрывов наверху и ритмичное биение своих сердец.

Когда бомбежка закончилась, люди стали осторожно подниматься на ноги.

– Может, нам лучше остаться здесь? – спросила Имоджен, с тревогой оглядываясь по сторонам.

– Нет, – сказал Бенджамин, вставая и подавая ей руку, – давайте поднимемся наверх и посмотрим, что происходит.

Выбравшись из метро, они оказались на Трафальгарской площади. В южной стороне площади, на месте падения бомбы, образовалась огромная воронка. Колонна Нельсона чудом не пострадала, но неподалеку от нее на боку лежал автобус, и Имоджен видела разбросанные вокруг него по тротуару тела, словно какая-то огромная рука схватила автобус и вытряхнула тех, кто там находился. Дорожные инспекторы устанавливали вокруг него ограждение.

– Мы должны помочь, – сказала Имоджен.

– Нет, – возразил Бенджамин. Вдали послышалось бренчание: это машины скорой помощи ехали к месту происшествия. – Они и без нас разберутся, пойдемте, я должен проводить вас домой.

Автобусные службы уже прекратили свою работу, и им пришлось идти пешком по Риджент-стрит и мимо здания «Би-би-си» на Портленд-плейс. Было темно, и их путь освещала только луна. Всю дорогу Имоджен и Бенджамин разговаривали: о своей жизни, о надеждах и мечтах, о людях, в которых были влюблены. И, делясь всем этим, они словно становились ближе друг другу.

– Ну, – спросил Бенджамин, когда они проходили мимо парка, – а вы когда-нибудь влюблялись?

– Возможно… – ответила Имоджен. – Да… думаю, что да.

– И кем он был?

– Старым другом. Мы были знакомы всю жизнь. Я думала, что наше чувство взаимное, но теперь в этом не уверена. А вы?

– Я был однажды помолвлен. Нас познакомили родители. Она была богатой… в этом ей не откажешь. Но деньги – это еще не все, и когда я поступил на службу, она разорвала помолвку.

– Вы сильно расстроились? – спросила Имоджен, неожиданно вспоминая про Дуги.

– На самом деле нет… Это позволило мне понять, что мы не были созданы друг для друга. И она явно не испытывала ко мне любви, согласны?

– Да, думаю, что так и было.

– Давайте вернемся к вашему мужчине.

– Он не мой мужчина. Я думала, между нами что-то есть, но, когда вступил в ряды ВВС и собирался уехать, он попросил меня забыть о нем.

– Почему?

– Сказал, что может погибнуть и не хочет причинять мне страдания.

– Судя по всему, он хороший парень… не эгоистичный.

– Да, – ответила Имоджен, – думаю, так и есть. Но, знаете, мне было очень тяжело. Я надеялась, хотела, чтобы он признался мне перед тем, как уйти на фронт, сказал, что любит меня. А вместо этого он предложил мне жить своей жизнью и забыть о нем.

Краем рукава она смахнула с глаза слезу.

– Простите, – мягко сказал Бенджамин, протягивая ей платок. – Эта война многих заставляет делать и говорить такое, чего они и не ожидали от самих себя.

– Ваши слова прозвучали очень искренне, – заметила Имоджен, промокая платком глаза. – А вы совершали поступки, которых не ожидали от себя?

– Возможно. Вся моя жизнь сложилась совсем не так, как я представлял ее, когда учился в Йеле. Видите ли, война вообще заставляет взглянуть на жизнь по-другому. Она меняет приоритеты.

Некоторое время они шли молча, и все это время Имоджен размышляла о последних словах, сказанных ей Фредди. Она испытывала чувство стыда и злилась на себя за то, что даже спустя столько месяцев эти воспоминания заставляют ее плакать.

– Я его постираю, – сказала она, комкая платок Бенджамина.

– Хорошо, спасибо. По крайней мере, это означает, что мы с вами еще раз встретимся. Хотя бы для того, чтобы вы мне его отдали.

Имоджен рассмеялась. Приятно осознавать, что с тобой хотят увидеться.

Проходя мимо Лондонского зоопарка, они услышали странный звук, низкий и раскатистый.

– Это еще что? – спросила Имоджен.

– Думаю, верблюд, – ответил Бенджамин. – Я запомнил этот звук в детстве, когда жил на Ближнем Востоке.

– Как необычно, – сказала Имоджен. – Я и не знала, что здесь, в центре Лондона, есть верблюды. Да еще и в разгар войны.

– Вы когда-нибудь были в зоопарке? – спросил Бенджамин.

– Нет, никогда.

– Возможно, я приглашу вас туда. – Он взял ее за руку, когда они переходили дорогу.

Его прикосновение было таким непринужденным и приятным, что Имоджен не стала убирать руку. Когда они шли мимо Примроуз-хилл, он обнял ее за талию, и она расслабилась, почувствовав близость его тела.

– Я живу вон там, – сказала она, когда их путь подошел к концу. – В том большом доме с крытым крыльцом.

Бенджамин остановился и развернул ее к себе.

– Я чудесно провел этот вечер, – проговорил он.

– И я тоже, – ответила Имоджен.

Бенджамин наклонился и нерешительно поцеловал ее в щеку.

– Я хотел бы еще раз увидеться с вами, – сказал он.

– Конечно, – быстро ответила Имоджен, – не забывайте, у меня ваш платок.

– Вот и хорошо. У меня совсем мало носовых платков, и чем скорее вы его вернете, тем будет лучше.

– Договорились. Я постираю его сегодня же.

Она подняла на него глаза, и он снова наклонился и поцеловал ее в губы, нежно и осторожно, как и в первый раз.

– Надеюсь, все было хорошо? – спросил Бенджамин.

– Конечно, – ответила Имоджен, обхватывая его руками за шею и притягивая к себе.

Он снова поцеловал ее, и на этот раз поцелуй был долгим. Имоджен почувствовала, как их тела словно сливаются воедино, и вдохнула запах его кожи.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – прошептал он в ее волосы.

– И я тоже не хочу уходить, – сказала она, – но я должна.

– Мы можем увидеться завтра?

– Я буду в Сент-Джеймсе весь день.

– Давай тогда снова поужинаем вместе. Ты не против?

– Нет, не против. Спасибо.

Бенджамин укутал Имоджен в свое пальто с такой нежностью, что на глаза ей навернулись слезы, и они снова поцеловались.

– Но мне действительно пора, – проговорила она ласковым голосом.

– Знаю. Но задержись еще ненадолго… – Он снова поцеловал ее. А потом еще раз. И еще.

С большой неохотой Имоджен высвободилась из объятий Бенджамина, взбежала по лестнице на крыльцо и обернулась у входной двери. Он стоял, подняв воротник пальто. Вид у него был немного мрачный и даже загадочный.

– Спокойной ночи! – крикнула она.

– До встречи, – сказал Бенджамин и пошел вниз по улице.

Прежде чем свернуть за угол, он остановился, обернулся и помахал ей рукой.

Глава двадцать третья

Ферма Ферзехоф, март 1944 года

Прошло несколько дней после того, как Майкла принесли в дом. Кете и Магда готовили на кухне обед, когда в дверь вдруг постучали. Открыв ее, Магда увидела во дворе двух солдат.

– Мы ищем пропавшего британского летчика, – сказал первый. – Вы никого здесь не видели? Возможно, он прячется у вас в одном из сараев.

– Нет, – взволновано ответила подошедшая Кете. – С чего бы?

– Тут неподалеку упал самолет. Британский бомбардировщик «ланкастер». Шестеро членов экипажа мертвы, но один пропал.

– Почему вы так думаете? – поинтересовалась Магда, выглядывая из-за плеча матери.

– Потому что должно быть семь тел, а мы нашли только шесть.

– Может, он успел выпрыгнуть с парашютом? – предположила Магда.

– Нет. Все семь парашютов остались в самолете. Только один из членов экипажа куда-то подевался.

Магда пожала плечами и вернулась в дом, мысленно молясь, чтобы Майкл, спавший наверху, не проснулся и не издал каких-нибудь звуков.

– Так что будьте бдительны, – сказал второй солдат.

– Хорошо, – быстро ответила Кете.

Магда и Кете с тревогой наблюдали из окна кухни, как солдаты направились к молочной ферме.

– Вот видишь, мамочка, – сказала Магда, – первым делом они проверят сараи и амбары. В доме ему намного безопаснее.

Мать лишь недовольно посмотрела на нее.

– Мы были бы куда в большей безопасности, если бы его здесь вообще не оказалось, – проворчала она.

Солдаты продолжили поиски в дворовых постройках. Они осмотрели сарай, где хранилась сельскохозяйственная техника, обследовали двор, после чего направились к главной дороге.

Убедившись, что солдаты ушли, Кете с сердитым видом начала выговаривать своей дочери:

– А представляешь, что было бы, если бы они настояли на обыске дома?

– Они не стали бы этого делать, – возразила Магда.

Но она знала, что у ее матери были основания для переживаний. Если они решат вернуться и осмотреть дом, то точно найдут Майкла.

Когда Магда принесла Майклу обед, она увидела, что он пытается встать с кровати.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Я все слышал, – ответил он. – Меня ищут. Я должен уйти.

– Нет! – возразила Магда. – Ты пока не можешь ходить, – добавила она, садясь на край кровати. – Ноги у тебя еще слишком слабые. Ты не пройдешь и десяти метров.

– Но я подвергаю вас опасности. Это нечестно.

– Не переживай за нас. – Магда поставила перед Майклом тарелку с хлебом и сыром. – Придумала! – вдруг воскликнула она, вскакивая. – Мы отведем тебя на чердак. Там около карниза есть небольшой люк, который ведет в маленькую тайную комнату. В свое время мы с братом прятались там. Если поставить перед люком что-нибудь из мебели или старый сундук, никто не догадается о нем. Там немного холодно, зато ты будешь в безопасности. Как думаешь, ты сможешь подняться по лестнице, если мы тебе поможем?

– Думаю, да… я постараюсь.

Когда с поля вернулся отец, он согласился помочь Магде отвести Майкла на чердак. Петер поднялся туда и, держа Майкла за здоровую руку, подтянул его наверх. Магда же поддерживала и помогала ему снизу.

Как только Майкл оказался наверху, Магда организовала для него в этой крошечной комнатке постель и завесила выходившее во двор окно в основном помещении чердака.

– Иначе будет видно, что здесь горит свет, – объяснила она. – По крайней мере, теперь ты сможешь зажигать по вечерам свечу.

В следующие недели Магда старалась проводить с Майклом как можно больше времени. Здесь, на чердаке, они чувствовали себя отрезанными от всего остального и как будто существовали в своем отдельном мире. Она нашла старый коврик и постелила его на полу. Из старых ящиков соорудила для них нечто вроде маленького гнезда, а рядом с его кроватью поставила таз и кувшин с водой. Также Магда продолжала приносить Майклу еду: она взбиралась по лестнице на чердак, держа в руке корзину с продуктами, отодвигала маленький комод, за которым находился люк, и пробиралась в пыльную комнатку. Пока он ел, она сидела на полу рядом с его постелью и разговаривала с ним. Вскоре Магда стала гораздо свободнее говорить по-английски: Майкл научил ее новым словам и фразам. Но в конце концов она поняла, что, если сам Майкл хочет выбраться из Германии, ему придется выучить ее язык.

Однажды вечером Магда принесла ужин для них обоих и два стакана пива.

– Я хотела бы поесть вместе с тобой, – сказала она, ставя еду и пиво на стол.

– Это было бы замечательно, – отозвался Майкл и приподнялся на кровати. – Мне здесь немного одиноко.

Он подмигнул ей, и она засмеялась.

– Но, – твердо сказала Магда, – мы будем говорить по-немецки.

– Как? – спросил Майкл, отхлебывая пиво. – Я не знаю ни слова.

– Как же ты тогда убежишь из страны? – задала она логичный вопрос.

– Конечно, ты права, – согласился он.

– Давай начнем с чего-нибудь простого. Я научу тебя, как заказать себе пиво и бутерброд с окороком.

Позже, когда урок завершился и Магда собирала в корзину тарелки и столовые приборы, Майкл протянул к ней руку и коснулся ее руки.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что. – Магда встала, слегка согнувшись под низким потолком. – Завтра продолжим.

– Тебе нужно уйти?

– Да, нужно, – с неохотой сказала она. – Мои родители…

– Ну конечно, – ответил он.

– Но, возможно, я могу ненадолго задержаться. – Магда поставила корзину около двери и присела на коврик рядом с кроватью.

– Мне кажется, тебе там не очень удобно, – предположил Майкл. – Сядь рядом со мной.

– Хорошо, – сказала Магда и села на узкую кровать.

– Расскажи мне о своем брате, – попросил Майкл. – Он ушел на фронт, когда началась война?

– Нет, к тому времени он уже уехал в Англию. Он ненавидел правительство и все его идеи. Я с ним согласна. Я сама была участницей Сопротивления: входила в группу «Белая роза» из Мюнхена. Ее организовали студенты, которые выступали против Гитлера, но в прошлом году их казнили.

– Ты необычная девушка, – заметил Майкл. – Просто полна сюрпризов. Как тебе удалось избежать ареста?

– Думаю, просто повезло. Меня допрашивало гестапо, но я сказала им, что ничего не знаю о «Белой розе», и они поверили мне.

Майкл откинулся на подушку и поднял на нее глаза.

– Ты самая смелая девушка из всех, кого я встречал. Да вообще самая смелая. Поверь мне.

– Нет, я не смелая, – сказала Магда, краснея. – Я просто… как это у вас говорят… упертая?

Майкл рассмеялся.

– Да… ты точно упертая. Я еще не встречал таких своенравных и упрямых людей. – Он вдруг сел и поцеловал ее.

Она прежде целовалась только с Отто, и те поцелуи вызывали у нее только отвращение. Они были удушающими, но поцелуй Майкла был нежным и приятным. Он пробуждал в ней жажду жизни. Магде захотелось целовать его вечно, лежать в его объятиях и чувствовать прикосновения его гладкой кожи. «Неужели это и есть любовь?» – подумала она.

– Магда, – сказал Майкл, отстраняясь, – прости. Я не должен был этого делать. Не должен был злоупотреблять твоим вниманием.

– Злоупотреблять… что ты хочешь этим сказать?

– Я не должен был целовать тебя. Помимо соображений морали… ты ведь еще слишком юная.

– Мне уже почти восемнадцать.

– Но твои родители… что они подумают?

– А при чем здесь они?

– Ты была очень добра ко мне. Я не должен пользоваться твоей добротой.

– Но мне понравилось, – с невинным видом возразила она.

– Мне тоже, – признался Майкл, откидываясь на подушки. – А теперь тебе лучше уйти. Ступай вниз.

С неохотой Магда встала с кровати, пролезла через люк, обернулась и послала Майклу воздушный поцелуй.

– Спокойной ночи, Магда, – твердо сказал он.

На следующее утро она поставила перед ним на пол завтрак и села на край кровати, наливая кофе из фляжки. Магда нарвала весенних первоцветов и поставила их в маленькой банке из-под варенья ему на стол.

– Какие красивые. Похоже, наступает весна, – сказал Майкл, приподнимаясь на подушках.

– Уже апрель, – рассмеялась она. – Ты у нас почти четыре недели, и пейзаж за окном меняется с каждым днем. Когда живешь на ферме, это особенно заметно. Сегодня такой красивый день, а ты так давно не видел солнца, вот я и решила доставить тебе немного радости.

Магда робко улыбнулась.

– Расскажи: что ты собираешься сегодня делать? – спросил Майкл, делая глоток кофе.

– Как что? – сказала она. – Сегодня утром я уже подоила коров. После того как уйду отсюда, мы с отцом будем сеять, ведь на улице уже тепло.

– Как бы я хотел помочь тебе, – проговорил Майкл. – Я чувствую себя таким бесполезным, лежа здесь, пока ты занята работой. И я бы с удовольствием научился доить коров, – рассмеялся он. – Я рос за городом, но не на ферме. Однако я люблю деревенскую жизнь.

– Это труднее, чем кажется, – сказала Магда. – Зимой, когда руки замерзли, а ты пытаешься доить коров, хотя даже не чувствуешь пальцев, хочется оказаться где угодно, лишь бы подальше от фермы.

Она засмеялась. Майкл робко посмотрел на нее, на ее светлые волосы и худые руки.

– Ты не производишь впечатления настолько сильного человека, человека, который приспособлен к фермерской работе, – заметил он. – Ты такая… изящная.

– Изящная! – воскликнула Магда, вскакивая. – Сейчас я покажу тебе, какая я изящная. Дай мне свою руку – здоровую, а не ту, что была сломана.

– Что? – спросил Майкл. – Какую пытку ты собралась применить ко мне?

– Армрестлинг… давай попробуем. Или боишься проиграть мне?

– Хорошо, – сказал он, отдавая ей чашку с кофе, которую она тут же поставила на стол.

Магда установила рядом с кроватью деревянный ящик, и, пока Майкл усаживался с одной стороны от него, она присела на корточки с другой. Ей почти удалось опустить его руку, но в последний момент он резко выпрямил ее и прижал руку Магды к ящику. Смеясь, они оба упали на кровать.

– Поцелуй меня еще раз, – с лукавым видом попросила она.

– Магда… – Майкл погладил ее по щеке, – ты уверена?

– Да, конечно, уверена.

– Магда, – прошептал он ей в шею, – я тебя обожаю… Ты знаешь об этом?

– А я тебя люблю, Майкл, – пробормотала она. Чувство радости переполняло ее. – Да, мы знакомы всего несколько недель, но я правда люблю тебя. И хочу тебя…

Он снова поцеловал ее и уложил на узкую кровать, лаская ее тело и лицо. И тогда Магда почувствовала, как ее тело горит от желания.

Затем они еще долго лежали рядом, заключив друг друга в объятия.

– Магда… – начал Майкл.

– Ничего не говори. – Она лежала на сгибе его руки, уткнувшись лицом в его грудь.

Кожа Майкла пахла потом, в его объятиях ей было тепло, и она чувствовала себя защищенной.

– Магда, послушай…

Он перенес вес на здоровую руку, приподнялся на локте и посмотрел на нее.

– Я не уверен, что мы должны были так поступать. Ты была так добра ко мне, ты и твоя семья. Вы спасли мне жизнь, и я благодарен вам за это. И я хочу, чтобы ты поняла: что бы ни случилось, я люблю тебя.

– Все в порядке, – сказала Магда. – Я знаю. И знаю, что однажды тебе придется уйти. Я все понимаю.

– Правда? Ты такая чудесная девушка. Мудрая и взрослая. Твой брат выполняет в Англии свой долг, а я должен исполнить свой. Я уже достаточно окреп, чтобы уйти. Я должен попытаться вернуться в мою часть.

– У тебя есть план? Куда ты пойдешь? Ты ведь не сможешь преодолеть весь этот путь пешком.

– Я смогу пройти хотя бы часть пути. По крайней мере, до Швейцарии. Озеро Констанц ведь недалеко отсюда?

Магда пожала плечами.

– В нескольких сотнях километров.

– Ясно. Но я мог бы доехать на поезде или автобусе? Ты ведь научила меня, как покупать билет.

– Но у тебя нет карты! – Магда цеплялась за последнюю соломинку, пытаясь придумать препятствия для исполнения его плана.

– По правде говоря, у меня есть карта. – Майкл протянул руку и достал из кармана своей летной куртки шелковый шейный платок, на котором была напечатана карта Европы. – Видишь? Правда мило? И это очень полезная штука. К тому же у меня есть компас. Я ведь пилот, Магда. Я в любом случае не заблужусь.

– Но тебя все равно схватят и расстреляют. И какой от этого будет толк?

– Тогда что, по-твоему, я должен делать? – спросил он, гладя ее по волосам. – Оставаться здесь на чердаке до конца войны? Какой бы привлекательной ни была эта перспектива – поверь, моя дорогая Магда, она очень привлекательна, – но я не могу так поступить.

Зная, что через несколько недель или даже дней Майкл уйдет, они стремились провести вместе как можно больше времени. Едва Кете и Петер уходили из дома, как Магда бежала на чердак, где занималась любовью с Майклом. Иногда, не в силах совладать с грустью, она плакала, и он целовал слезы на ее щеках.

– Я вернусь, – обещал он, гладя ее щеки и обнимая ее. – Когда война закончится, я вернусь за тобой. Мы поженимся, у нас будут дети, и я увезу тебя с фермы.

Потом она лежала на сгибе его руки, вдыхала запах его тела и всхлипывала. Магде казалось, что еще немного, и ее сердце вырвется из груди.

Однажды днем в мае, пока отец был в поле, а мать ушла в деревню, Магда пробралась на чердак.

– Майкл, ты не хочешь спуститься вниз? Если ты собираешься бежать, тебе нужно попрактиковаться в ходьбе.

– Твоей матери это не понравится.

– Мамы здесь нет. Она ушла в деревню и вернется часа через два, не раньше. Все будет хорошо, – сказала Магда. – Поверь мне.

Майкл надел старые брюки и рубашку ее отца и с трудом спустился по чердачной лестнице. Нога почти не сгибалась и болела, но он мог на ней стоять, и ему удалось, прихрамывая, спуститься по еще одной лестнице на кухню. По сравнению с темным чердаком свет в доме показался ему слишком ярким, и он даже вынужден был прикрыть глаза ладонью.

– Как твоя нога? – спросила Магда.

– Как деревянная. И болит. Но после тесного чердака, где я не могу даже встать в полный рост, здесь мне намного лучше. Спасибо.

Он широко улыбнулся и обнял ее.

– А теперь, – сказала она, – садись вот здесь. Твои сапоги остались наверху, но это неважно. Где-то тут, на первом этаже, есть старые ботинки моего отца.

– Мы выйдем из дома? – спросил Майкл.

– Да, солнце светит, и день такой замечательный.

Магда отыскала ботинки отца. Майкл сел на стул на кухне и примерил их.

– Они слегка велики, – проговорила Магда. – Но ты сможешь в них немного прогуляться.

Она накинула ему на плечи старый пиджак отца и вывела из дома, после чего они свернули за угол и прошли в огород.

– Сядь тут… на эту маленькую скамейку, – предложила Магда.

Отец сколотил эту деревянную скамейку еще несколько лет назад. Они с Кете часто сидели на ней вместе после того, как заканчивали вскапывать или пропалывать грядки, и любовались результатами своих трудов.

Майкл закрыл глаза, чувствуя на своем лице теплые лучи солнца. В кронах яблонь пели птицы, а в теплом воздухе тихо жужжали пчелы. Куры довольно кудахтали у их ног и вытаскивали червяков из огородных грядок, многие из которых еще не были засажены.

– Все это напоминает мне дом, – признался Майкл, взяв Магду за руку и поцеловав ее.

– Ты так мало рассказывал о своем доме.

– Теперь он кажется чем-то таким далеким. Словно все это было во сне.

– Попробуй рассказать. Мне так хочется узнать о нем.

– Хорошо… Мы жили в довольно большом доме на окраине маленькой деревеньки неподалеку от южного побережья Англии. Из нашего сада было видно море. Мальчишкой я любил лежать на траве и наблюдать за тем, как меняется цвет воды в Английском канале. Обычно она была серой, но летом цвет менялся на красивый голубой, похожий на цвет неба.

– Звучит замечательно, – сказала Магда.

– У нас тоже был огород: моя мама очень любила там работать и гордилась им. Был у нас и яблоневый сад, и куры, которые вечно бродили повсюду. Мама выращивала спаржу – самую лучшую в округе.

– Мы тоже выращиваем спаржу, – оживилась Магда. – Смотри, вот здесь.

Она прошла через огород и указала на колючие стебельки спаржи, пробивавшиеся через коричневую землю.

– Да, вижу. – Майкл с восхищением смотрел на ее стройную, немного мальчишескую фигуру, на длинные руки, всегда слегка загорелые даже после долгой суровой зимы, на ее золотистые волосы, поблескивавшие в лучах солнца.

– Иди сюда, – сказал он. – Я хочу поцеловать тебя.

– Нет, – игриво ответила Магда. – Твоя нога уже достаточно зажила, сам подойди ко мне.

Прихрамывая, он прошел через огород, и они поцеловались.

– Я люблю тебя, – сказала Магда.

– И я тебя люблю, – ответил Майкл.

Она заплакала.

– Магда, – нежно проговорил он, – что случилось?

– Ты знаешь, что случилось. Я знаю, что скоро ты от меня уйдешь.

– Я не от тебя уйду. Пойми, от тебя я уходить не хочу. Но ты права… теперь я могу передвигаться. И, согласись, мне нет смысла здесь надолго задерживаться.

Они стояли рядом под теплыми лучами солнца и обнимали друг друга. Магда прижалась головой к груди Майкла.

– Давай поедим здесь, – предложила она. – Скоро наступит время обеда. Мы можем перекусить хлебом с сыром и выпить по стакану пива. Хочешь?

– С удовольствием. Давай я помогу тебе.

– Нет, я сама справлюсь. Посиди на солнышке. Куры составят тебе компанию, а я сейчас все принесу.

Когда она подошла к калитке, Майкл окликнул ее:

– Магда!

– Да?

– Хочу, чтобы ты знала: я тебе очень благодарен… за все, что ты для меня сделала.

– Я знаю, – сказала она. – Вернусь через минуту.

Магда мыла в раковине руки, позади нее стоял поднос с хлебом, сыром и двумя стаканами пива. Вдруг в окно она увидела знакомую фигуру. В панике она бросилась через всю кухню к двери, чтобы запереть ее, но Отто уже заметил ее в окне.

– Привет, Магда! – крикнул он.

Магда глубоко вздохнула и с большой неохотой открыла дверь.

– Отто… что ты здесь делаешь?

– Да уж… не слишком ласково ты встречаешь своего парня!

На нем был черный кожаный плащ офицера СС. Он казался выше ростом и еще более пугающим. Остановившись в дверном проеме, Отто полностью заслонил собой свет. Магда встала как вкопанная, ей хотелось лишь одного – чтобы он поскорее ушел.

– Так ты пригласишь меня в дом? – спросил Отто.

– Ой… да, конечно.

Она сделала шаг в сторону, и он вошел в кухню.

– Решила перекусить? – поинтересовался он, заметив поднос.

– Да нет… я приготовила это для мамы с папой.

– Где они? Хочу с ними поздороваться.

– Они ушли, – ответила Магда.

– Зачем же ты подготовила поднос?

– К их возвращению… хочу сделать им сюрприз.

Его привычка постоянно расспрашивать всегда раздражала Магду. Отто слегка нахмурился:

– Но, если их здесь нет, я могу съесть это? Умираю от голода.

– Да, конечно. Садись.

– Так еда же на подносе. Давай выйдем в сад и поедим там?

– Нет! – резко сказала Магда. – Лучше будем есть здесь. На улице хорошо, но немного холодно.

– Ну хорошо, – пожал плечами Отто.

Он тяжело опустился на стул и залпом осушил один из стаканов с пивом. Магда достала новую бутылку и открыла ее.

– Когда ты вернулся? – спросила она, стараясь говорить непринужденным тоном.

– Вчера вечером. Я получил увольнение и приехал домой всего на несколько дней.

– Как хорошо, – слабым голосом проговорила Магда. – Твоя мама, наверное, обрадовалась.

– Да, наверное. А что насчет тебя? Чем занимаешься?

– Работаю на ферме… вместе с отцом. Все местные мужчины ушли на фронт, и ему нужна моя помощь.

Отто стал есть хлеб, руками отрывая куски от буханки и засовывая их в рот вместе с сыром. Магда налила ему еще один стакан.

– Пиво? – сказал он. – А что мы празднуем?

– Ничего. Я же сказала, это для моих родителей.

– Но их здесь нет. Зачем наливать пиво для людей, которых нет дома?

– А почему нет? – Магда старалась говорить равнодушным тоном.

– Оно же выдохнется, – с пренебрежением ответил Отто. – Ты должна об этом знать. Ты ведь не глупая.

Магда нервно рассмеялась:

– А может, я глупая.

– Ты будешь есть? – спросил он и выпил еще один стакан.

– Я не голодна.

Время от времени Магда посматривала на дверь, надеясь, что Майкл не станет ее искать и не войдет в дом.

– Ты как будто нервничаешь, – заметил Отто. – Что-то случилось?

– Ничего, – ответила она, – со мной все хорошо.

Магда заставила себя немного поесть, сделала глоток пива и улыбнулась.

– Скучала по мне?

Вопрос показался Магде совершенно абсурдным. Просто поразительно: почему Отто продолжал верить, будто он ей небезразличен?

– Да, конечно, – солгала она. – И каково это, служить в СС?

– Мало чем отличается от гитлерюгенда. И меня уже повысили в звании. – Отто стукнул по нашивке на плече. – До оберштурмфюрера, – с гордостью заявил он. – Я теперь офицер.

– Ты молодец, – сказала Магда.

С улицы донесся шум.

– Кто там? – спросил Отто, вскакивая.

– Никого, – сердце Магды бешено забилось, – наверное, кошка или курица что-нибудь опрокинула.

– Я пойду проверю. Здесь на дороге я заметил разбитый самолет. Так что нужно быть начеку.

Он открыл дверь кухни и вышел во двор. Магда последовала за ним, собираясь отвлечь его внимание, но Отто сразу побежал за дом к огороду.

– Шум доносился отсюда! – крикнул он ей.

– Но… тут никого нет. – Магда оглянулась по сторонам, удивляясь тому, куда мог подеваться Майкл.

Отто обошел весь огород и проверил каждый угол.

– Отто, здесь никого нет, – настойчиво и в полном отчаянии сказала Магда.

Неожиданно краем глаза она заметила Майкла, который, приволакивая сломанную ногу, ковылял по двору в сторону сарая. Отто же, судя по всему, собирался обыскать теперь всю ферму. Желая отвлечь его и дать Майклу возможность убежать, Магда подошла к Отто, прильнула к нему и взяла за руку, сплетая свои пальцы с его.

– Пойдем в дом. Родителей сейчас нет, но скоро они должны вернуться. У нас еще есть немного времени.

Он усмехнулся, обнажив свои большие белые зубы, и вместе они медленно прошли через сад, остановившись лишь один раз, когда Отто увидел черепки разбитого цветочного горшка.

– Вот, наверное, что это было, – сказал он, подбирая осколки терракотового цвета.

– Да, я же тебе говорила. Это сделала кошка или одна из кур. Пойдем… – Магда потянула его за собой.

На кухне Отто прижал ее к стене и стал яростно целовать. Каждый мускул в ее теле хотел оттолкнуть его, воспротивиться тому, что он делал, но Магда позволила ему целовать себя и мысленно молилась о том, чтобы за это время Майкл успел уйти по тропинке через поле и долину к главной дороге. На нем была одежда ее отца, и он мог сойти за местного жителя. Но у него не было ни денег, ни документов. Даже компас и карта на шелковом платке остались на чердаке. Его шансы выжить были ничтожно малы. Но, по крайней мере, Отто не схватит его. Только не сегодня. Хотя бы от этого она могла его спасти. И когда руки Отто проникли под ее одежду, он часто задышал ей в шею, бормоча ее имя, а потом с силой вошел в нее, она закричала – не от страсти, а от боли.

Наконец все закончилось, и Магда прижалась к стене. Ее всю трясло.

– Завтра я уезжаю, – заявил Отто, застегивая брюки. – Мы еще увидимся?

– Нет, – сказала она. – Нет, не думаю… у меня много дел.

Он пренебрежительно пожал плечами. Магда услышала топот копыт и стук колес телеги во дворе. Она немного успокоилась, когда до нее донесся добродушный голос отца, разговаривавшего со своей любимой кобылой.

– Твой отец вернулся… Мне лучше уйти, – сказал Отто и щелкнул каблуками, словно собирался зиговать перед старшим офицером.

Магда едва не рассмеялась – настолько абсурдной была эта ситуация. Но, услышав, как Отто вышел во двор, она опустилась на пол и зарыдала.

Глава двадцать четвертая

Сент-Джеймс, апрель 1944 года

В последнюю пару недель работы в сент-джеймсском офисе значительно прибавилось: Имоджен начала задерживаться по вечерам, и у нее болела спина из-за долгого сидения за печатной машинкой. Однажды вечером, когда ее пальцы стучали по клавишам, а мысленно она уже принимала теплую ванну в доме на Белсайз-парк, в дверь постучали. Весь день она ждала, когда принесут целую стопку документов из военного министерства.

– Ну наконец-то, – проворчала она и тут же крикнула: – Входите!

К ее удивлению, из-за двери появилась голова Бенджамина.

– Здравствуй, – сказала она. – Что ты здесь делаешь?

– Ну спасибо за радушный прием.

– Прости, – поспешила извиниться Имоджен. – Я просто ждала, что принесут документы, а тут появился ты. Как у тебя дела?

– Я встречался в фойе кое с кем из ваших сотрудников.

– А, – сказала она. – Ты умеешь делать сюрпризы.

Бенджамин загадочно улыбнулся:

– Ты не слишком занята, чтобы сходить со мной куда-нибудь?

– Нет… совсем нет. Думаю, документы, которые я так жду, сегодня вечером все равно не доставят. Сейчас я готовилась к важной встрече, которая будет завтра утром.

– Ты уверена? Мне бы так хотелось поужинать с тобой сегодня. Завтра придется уехать на несколько дней.

– Было бы замечательно. Мне нужно пять минут, чтобы собраться. Встретимся внизу, хорошо?

* * *

На Пиккадилли теплый ветер приносил из парка запахи цветущих деревьев. Имоджен окончательно расслабилась и взяла Бенджамина под руку.

– Какая прелесть, – сказала она. – Я целый день просидела взаперти и даже не знала, что сегодня такой красивый вечер.

– Красивый вечер для красивой девушки, – проговорил он с романтической интонацией.

– Ты милый, но ужасно банальный, – засмеялась Имоджен, когда они подходили к Албемарл-стрит. – Разве мы будем ужинать не в твоем отеле?

– Только не сегодня, – ответил Бенджамин с таинственным видом. – У меня для тебя сюрприз.

В роскошном фойе отеля «Гросвенор-хаус» было удивительно тихо и спокойно. Вдоль стен этого большого зала с высоким потолком стояли плюшевые диваны и кресла, на которых сидели леди и джентльмены в вечерних нарядах и пили коктейли.

– Что мы здесь будем делать? – удивилась Имоджен.

– В этом и заключается мой сюрприз…

Она в недоумении посмотрела на него.

– Здесь устраивают специальные танцевальные вечера, – объяснил Бенджамин. – Ужин и танцы за высокую плату. Вероятно, пытаются таким образом привлечь деловую публику. Но я подумал, что тебе может понравиться.

В бальном зале танцевали пары: кто-то был в вечерних нарядах, кто-то – в военной форме. Имоджен взглянула на свои практичные черные туфли и строгую форму и испытала почти детское разочарование оттого, что в этот момент на ней не было элегантного шелкового платья.

– Здесь все так роскошно, – сказала она, когда официант отвел их за столик в углу. – Как жаль, что я не надела что-то более подходящее случаю.

– Ты чудесно выглядишь, – заверил ее Бенджамин, пока они усаживались.

– Спасибо. Но… я предпочла бы явиться сюда в одном из тех длинных шелковых платьев, которые остались у меня дома в Ньюкасле!

– Знаешь что, – сказал он, – когда мы в следующий раз соберемся на танцы, я куплю тебе красивое платье, хорошо?

Когда оркестр заиграл «В хорошем настроении», Бенджамин встал и подал Имоджен руку.

– Пойдем, – предложил он, – потанцуем?

Пока они скользили по паркету, Бенджамин старался, чтобы Имоджен казалось, будто она танцует лучше всех в зале. Когда же они наконец ушли из отеля и остановились на Парк-лейн, он обнял ее и поцеловал.

– Имоджен, я люблю тебя, – сказал он.

Имоджен понимала, что Бенджамин хочет услышать от нее то же самое. И она бы с радостью сказала ему эти слова, но что-то удерживало ее. Он был красивым, обаятельным, добрым, щедрым. Но почему же она не могла просто сказать ему это?

– Мне нравится проводить с тобой время, – уклончиво ответила она.

Вернувшись домой в Белсайз-парк, Имоджен тихонько пробралась в свою комнату, стараясь не разбудить Джой.

– Хорошо погуляла? – сонным голосом поинтересовалась Джой из-под своего пухового одеяла.

– Да, – ответила Имоджен, снимая форму. – Было замечательно. Бен такой внимательный.

– Ты его любишь? – спросила Джой.

– Думаю, да, – сказала Имоджен.

– Ты только думаешь?

– Разве можно его не любить? О таком любая девушка может только мечтать. А теперь давай спать.

Однако, пока Имоджен чистила зубы в ванной комнате в конце коридора, а затем надевала ночную рубашку и распускала волосы, она все время задавалась вопросом: что же мешало ей просто влюбиться в Бена? Он, несомненно, был мечтой любой девушки. Но все же… чего-то ей не хватало.

Имоджен не виделась с Бенджамином две недели. Время от времени она думала о нем, но почти все ее внимание было сосредоточено на работе, поэтому она даже не успела по нему соскучиться. В офисе ощутимо чувствовалось приятное волнение – предвкушение, что совсем скоро все закончится. Наконец, в последнюю неделю мая, Имоджен вызвали на второй этаж, в большой переговорный зал, окна которого выходили на площадь Сент-Джеймс. Из младшего персонала там присутствовали только она и еще одна стенографистка. За длинным столом из красного дерева собрались главные военачальники страны: начальник штаба ВМС, командующий объединенными военно-морскими силами, лорд адмиралтейства и главный маршал авиации. Но больше всего Имоджен взволновало присутствие верховного главнокомандующего экспедиционными силами генерала Дуайта Дэвида Эйзенхауэра.

На встрече должны были обсудить последние детали высадки союзников на севере Франции, носившей кодовое название «операция “Оверлорд”». Все было распланировано до малейших подробностей. Для успеха всей операции особенно важно было понять, как организована береговая защита немцев на французском побережье. В Уайтхолл были отправлены тысячи фотоснимков с высоким разрешением, сделанных с самолета-разведчика. На них была запечатлена так называемая «западная стена Гитлера». На фотографиях было видно ограждение в виде лесов из трубчатой стали, спускавшееся в море на глубину почти сто пятьдесят метров. За ним находились два ряда колючей проволоки и расположенные зигзагом противотанковые заграждения со стальными зубцами. Позади всего этого на побережье присутствовали ограждения из колючей проволоки метровой высоты и три вида противотанковой обороны: ров, бетонные стена и ряд блоков. На возвышавшихся песчаных дюнах располагалась укрепленная огневая позиция, а само побережье было заминировано.

В Англии группы американских и британских ученых пытались воспроизвести эти оборонительные сооружения, чтобы выяснить, как их можно преодолеть. Поэтому из тяжелой техники на берег Нормандии прежде всего необходимо было доставить бульдозеры.

– Что ж, думаю, на этом мы завершим, – сказал генерал Эйзенхауэр собравшимся. – Я хочу поблагодарить вас за проделанную вами блестящую работу. Я верю в то, что у нас есть все шансы на успех. Наши двойные агенты ведут активную работу, пытаясь убедить немцев в том, что мы совершим высадку в Па-де-Кале. И, насколько я могу судить, если мы высадимся в Нормандии, то у нас есть все шансы застать немцев врасплох. Единственное, что меня беспокоит, – это непредсказуемая английская погода. Будем молиться, чтобы в этот день было солнечно, джентльмены. И да хранит вас Господь!

Через несколько часов все офисы в здании на площади Сент-Джеймс должны были закрыться, лишь в некоторых из них могло оставаться небольшое число особенно важных сотрудников. Имоджен поспешила обратно в свой кабинет, чтобы напечатать конспекты встречи, и в последний раз заглянула в картографический зал. В этом небольшом помещении все стены с пола до потолка были обклеены открытками, путеводителями и картами побережья Франции. Правительство обратилось к простым гражданам и попросило присылать любую информацию о побережье Нормандии, которая дополнила бы данные, полученные с самолетов-разведчиков, и помогла бы при высадке войск. Имоджен участвовала в оформлении стенда из фотографий и открыток и с удовольствием разглядывала их. Сама она никогда не бывала за границей, поэтому ей очень нравилось рассматривать прибрежные французские деревушки, носившие такие романтичные названия: Гавр, Шербур, Сен-Мало. Снимки были сделаны до войны: на них отдыхающие наслаждались прекрасной погодой. Имоджен особенно запала в душу одна открытка с городом Гавром, который располагался у самого моря. Ей показалось, что изначально это была черно-белая фотография, сделанная в самом начале столетия, а затем ее раскрасили, и море на ней стало ярко-бирюзовым. На охристо-желтом пляже девочки в свободных платьицах играли со своими матерями. На мужчинах были синие пиджаки и белые шляпы. Дамы в купальных костюмах робко окунали свои ножки в воду. Имоджен часто фантазировала о том, какая там могла быть вода на ощупь – явно не такая ледяная, как в сером Северном море, знакомом ей с детства. Стенд в скором времени должны были унести. Имоджен не хотелось расставаться с этой открыткой, поэтому она с легким чувством вины отколола ее, спрятала в карман и закрыла за собой дверь.

Вернувшись в свой кабинет, она обнаружила, что ее ожидает старшина.

– Как только напечатаете все уведомления и раздадите их, соберите все, что есть в кабинете. Сложите документы и карты в ящики. Вы найдете их в подвале. Мы заберем их с собой. Уезжаем завтра рано утром.

– Завтра, мэм? – спросила Имоджен.

– Да, завтра… не стойте просто так. Займитесь делом. И сегодня вечером соберите все свои личные вещи: вы съезжаете из вашей квартиры.

– Да, мэм, – ответила Имоджен.

Ее вдруг охватила паника при мысли о том, сколько всего предстоит сделать.

– Завтра утром вы должны явиться… в семь утра.

– Да, мэм, – отозвалась Имоджен. – Я могу спросить, куда мы поедем?

– В Портсмут, куда же еще, глупышка!

Остаток дня Имоджен упаковывала папки и документы, которые накопились у них с адмиралом Сполдингом за предыдущие месяцы. В конце дня она заглянула в кабинет адмирала.

– А, хорошо, – сказал он, – рад, что вы еще здесь.

– Да, сэр. Я могу для вас что-нибудь сделать?

– Нет… продолжайте. Простите, что не могу вам помочь. Сегодня мне предстоит еще много встреч.

– Конечно, сэр.

– И я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали.

– Всегда пожалуйста, сэр, – ответила Имоджен. – Я была рада работать с вами.

– Хорошо. Продолжайте заниматься своими делами. Встретимся в Портсмуте.

Вечером, вернувшись к себе в Белсайз-парк, она обнаружила письмо от матери. Имоджен стало стыдно из-за того, что она уже несколько недель не писала домой. Поднявшись по лестнице в свою комнату, она вскрыла конверт и быстро прочитала последние новости. С отцом все было хорошо, но его, как обычно, мучило несварение. Пристань несколько раз бомбили. Имоджен перевела взгляд на последний параграф:

Вчера Марджори сказала мне, что дела у Фредди идут хорошо, но она очень переживает за него. Он летает над Германией. Вероятно, это какое-то секретное задание. Самолет, на котором он летает, называется «летающая крепость». Правда звучит очень романтично? Я удивилась, что он не попросил тебе что-нибудь передать, но, наверное, ему просто было не до этого.

Надеюсь, у тебя на работе все хорошо. Береги себя, милая, и, пожалуйста, поскорее напиши мне ответ.

С любовью, ма

Имоджен прислонилась к двери, размышляя над последними новостями из дома. Фредди даже не поинтересовался, как она. Похоже, он окончательно про нее забыл. «Что ж, – подумала она, пряча письмо в сумку для противогаза, – так даже лучше». Теперь у нее новый парень – очаровательный американец, который ее обожает и все для нее делает. В жизни иногда лучше смириться с тем, что не всем твоим надеждам суждено сбыться. Как там говорила мама? Когда одна дверь закрывается, открывается другая. Возможно, Бен как раз и был такой дверью.

В их комнате повсюду были разбросаны вещи, и посреди всего этого хаоса стояла Джой.

– Даже не знаю, с чего начать, – сказала она. – Поверить не могу, что у нас накопилось столько барахла.

– Знаю, – ответила Имоджен. – Нам просто нужно распределить работу. Я приберусь на туалетном столике, а ты сложишь одежду. Мы справимся.

– Не понимаю, почему мы должны собираться в такой спешке? Неужели нельзя было выделить на это еще один день? – пожаловалась Джой. – Я, конечно, рада, что мы съезжаем отсюда, просто время не самое удачное. У меня сегодня свидание.

– С кем? – спросила Имоджен, собирая свою косметичку.

– С Вернером.

– С Вернером? – переспросила Имоджен. – С тем немцем, которого мы встретили в пабе? Я думала, тебе больше приглянулся Карл.

– Поначалу так и было, – призналась Джой. – Но Карл такой серьезный. Конечно, он умный и очаровательный, но у него почти нет чувства юмора. А в Вернере что-то есть. Он такой забавный и вообще просто потрясающий! Думаю, он может стать чудесным мужем.

– Но, Джой… ты уже встречалась с ним?

– Да, несколько раз.

– И ты все это время молчала? – возмутилась Имоджен.

– Ты не единственная, у кого есть парень. К тому же в последнее время ты была очень занята.

– О, Джой, – сказала Имоджен садясь на кровать посреди разбросанной одежды. – Прости. Да, ты права, я была занята. Но я серьезно, Джой, ты уверена? Разве Вернер не коммунист?

– Да, вроде того. У него довольно жесткие взгляды, к примеру, насчет профсоюзов. Но он прав. Интересы рабочих должны быть защищены.

– И ты действительно хочешь за него замуж? Тебе не кажется, что это несколько спонтанно?

– Война так странно влияет на людей, – словно оправдываясь, сказала Джой. – Но он мне нравится. Он производит впечатление человека, которому нужна семья.

– А он разделяет твои чувства?

– Не знаю, – с улыбкой ответила Джой. – Но, думаю, стоит его об этом спросить, не так ли?

– Я восхищена твоей смелостью!

– Расскажи лучше про себя, – сказала Джой, убирая ночную рубашку в чемодан. – Как там твой американец?

– У него все хорошо. По крайней мере, я так думаю. В последнее время мы не виделись. Он уехал на некоторое время по каким-то важным делам.

– Ты должна встретиться с ним сегодня, – заявила Джой. – Ты ведь не знаешь, когда теперь вернешься в Лондон.

– Ты права, – согласилась Имоджен. – Я не знаю, вернулся ли он, но позвоню ему, как только закончу собирать вещи.

К общему телефону в фойе была очередь, но в конце концов Имоджен удалось дозвониться до отеля «Браун».

– Пожалуйста, я могу поговорить с лейтенантом Андерсеном?

Повисла пауза, затем на другом конце провода послышался голос:

– Джинни! Как я рад слышать тебя! Я только сегодня вернулся. Милая, все хорошо? Где ты?

– Я у себя дома, но хочу тебе кое-что сказать: завтра мы уезжаем.

– Так скоро?

– Да, все произошло очень быстро. Мне сказали только сегодня утром.

– Куда вы поедете? – спросил Бенджамин.

– Думаю, скоро ты об этом узнаешь. – Имоджен осмотрелась и, удостоверившись, что никто из жильцов ее не подслушивает, прошептала: – В Портсмут.

– А, – ответил он, – большой рывок.

– Именно. Я собрала все документы в офисе, а теперь пакую вещи. Мне нужно быть завтра на работе в семь утра. Прости, Бен. Я не знаю, когда вернусь.

– Мы можем увидеться до твоего отъезда?

– У меня так мало времени.

– Сможешь приехать сюда? У меня сейчас назначена встреча в моем офисе в районе Мейфэр, и я не могу ее пропустить. Но где-то через час мы могли бы встретиться у меня в отеле.

– А не лучше ли тебе приехать ко мне?

– Нет, давай встретимся здесь, – мягко сказал Бенджамин. – Тут тихо, и мы могли бы побыть наедине друг с другом.

Как и многие девушки ее возраста и социального положения, Имоджен все еще была девственницей. И причина заключалась не в особых моральных принципах, хотя ее мать настаивала на том, что она должна «сохранить себя» для будущего мужа. Скорее, это было связано с другой проблемой: страх забеременеть всегда удерживал ее от физической близости с мужчинами. Когда Имоджен проходила через крутящиеся двери отеля «Браун», ее охватило волнение. Она боялась, что ночной портье может принять ее за «ночную бабочку» после того, как она просто попросит пригласить лейтенанта Андерсена к столику регистрации.

– Я сейчас позвоню ему, мисс, – сказал портье, искоса посмотрев на нее.

Однако вскоре страхи Имоджен развеялись. Вместо того чтобы пригласить ее в свой номер, Бен спустился в фойе и предложил пройти в бар. Она испытала такое облегчение, что едва не расцеловала его на месте.

Несмотря на то что уже был конец весны, в баре горел камин. Они сели друг против друга, сжимая в руках свои напитки.

– Ты, наверное, с нетерпением ждешь отъезда? – спросил Бенджамин.

– Даже не знаю. Я никогда не бывала в Портсмуте. И одному богу известно, чем я там буду заниматься. Но, думаю, будет интересно.

– Тебе даже не рассказали о твоих новых обязанностях?

– Нет… ничего. Я в полном неведении.

– Я тоже уезжаю.

– Обратно в Америку?

– Нет-нет, в Европу.

– Во Францию?

– Возможно… По правде говоря, мне придется много куда ездить.

– Мы, вероятно, никогда больше не увидимся, – сказала Имоджен, взяв Бенджамина за руку.

Ее вдруг охватила легкая тревога при мысли о том, что эти отношения могут оборваться как раз в тот момент, когда она начала к ним привыкать.

– Не стоит так драматизировать, – рассмеялся он. – Разумеется, мы еще увидимся. Не забывай, я ведь знаю, где ты будешь. С генералом Эйзенхауэром. Так что найти тебя не составит труда.

Бенджамин взял ее руку и поцеловал.

– Ты всегда говоришь такие романтичные вещи, – сказала Имоджен.

– Не всем. Только тебе.

– Бен, – начала она, – скоро мне придется уйти. Прости…

– Знаю, любимая, – нежно проговорил он, сплетая свои пальцы с ее. – Но прежде я должен тебе кое о чем сказать.

– Я слушаю.

– Я никогда не встречал никого, похожего на тебя. Я даже не знал, что такие девушки существуют.

– Не говори глупостей! – Имоджен покраснела.

– Нет. Ты, наверное, не понимаешь, насколько ты особенная. Ты красивая – это всем ясно. Но еще ты умная, веселая, смелая… О такой любой мужчина может только мечтать!

Фредди непрошеным гостем явился в мысли Имоджен, но она прогнала его, когда Бенджамин наклонился к ней и поцеловал в щеку.

– Ты ведь понимаешь, что больше всего я сейчас хочу заняться с тобой любовью? – прошептал он.

Имоджен покраснела еще сильнее, отчасти от смущения, но она испытывала и другое чувство: ее тело сгорало от желания.

– Но мы оба должны завтра уехать, – сказал Бенджамин, откидываясь на спинку кресла, – и я хочу, чтобы мы оба поступили правильно. И, что еще важнее, я не хочу разбивать тебе сердце.

– Похоже, это моя вечная история, – заметила Имоджен. – Мужчины уходят, чтобы защитить меня.

– Не я ухожу от тебя, ты от меня уходишь.

Она рассмеялась.

– Нет, я не это хотел сказать, – продолжал Бенджамин. – Возможно, мы благополучно переживем следующие месяцы. И когда мы снова встретимся, я надеюсь, все уже закончится и мы сможем быть вместе. Навсегда.

– Что ты пытаешься сказать?

– Понимаешь… я много думал об этом. Кажется, я говорил, что мой отец работает в дипломатической службе?

– Да, я помню об этом, – сказала Имоджен.

– Так вот, я попросил его прислать мне кое-что… дипломатическим багажом.

– Как интересно.

– И это что-то сейчас у меня в кармане. Сегодня вечером я хотел отдать это тебе.

Он засунул руку в карман пиджака и вытащил маленькую коробочку для украшений.

– Джинни, дорогая, если мы оба выживем… знай, ты единственная, с кем я хотел бы провести всю свою жизнь.

Бенджамин открыл коробочку. На подушечке из фиолетового бархата лежало покрытое синей эмалью кольцо с бриллиантом.

– Оно принадлежало моей бабушке, – объяснил он. – Его изготовили еще во времена Наполеона.

Имоджен смотрела на него с изумлением.

– Ты просишь меня выйти за тебя замуж?

– Да… Ты согласна?

– Даже не знаю, – проговорила Имоджен, немного смутившись. – Это так неожиданно… Я правда не знаю, что ответить…

Бенджамин надел кольцо ей на палец.

– Скажи «да», милая. – Он поправил кольцо, которое оказалось ей велико. – Мы можем его уменьшить, – быстро добавил он.

– Да, конечно, – сказала Имоджен, рассматривая кольцо. – Бен, ты уверен?

– Никогда в жизни я еще не был так уверен.

– Но завтра в восемь я уезжаю из Лондона. – Она посмотрела на часы. – Метро скоро закроется, я еще не до конца собрала вещи, и мне нужно явиться на работу к семи.

– Так иди… – сказал он. – Но сначала скажи… ты выйдешь за меня замуж?

– Да, – неуверенно ответила Имоджен. – Наверное… да, конечно. Я с удовольствием выйду за тебя.

– Мы проживем вместе чудесную жизнь, я тебе обещаю. Мы сможем жить везде, где только захотим.

– Правда? – спросила она, вставая и хватая сумку с противогазом.

Бенджамин обнял ее.

– Как же мне не хочется, чтобы ты уходила.

– Знаю. Я чувствую то же самое. Мне кажется, в этом есть что-то неправильное – уходить сейчас.

Он поцеловал ее.

– Возможно… мне стоит подняться наверх… если ты хочешь? – Сердце Имоджен бешено стучало. Она была взволнована, но вместе с тем ее переполняла решимость.

– А ты этого хочешь? – спросил он.

– Очень.

На следующее утро, когда она проснулась, было еще темно. Имоджен с тревогой посмотрела на часы, стоявшие на прикроватном столике: было без десяти пять. Она снова откинулась на подушки и посмотрела на мирно спящего рядом с ней Бенджамина: его грудь вздымалась и опускалась от дыхания, а темные волосы закрывали глаза. Он лежал, откинув в сторону руку, и выглядел таким расслабленным и красивым. Имоджен встала и, взяв свою одежду, отправилась в ванную. Она быстро ополоснула лицо, прополоскала рот водой и стала поспешно одеваться в полумраке, опасаясь, что может опоздать. На столе она нашла блокнот и написала Бенджамину записку:

Прости, но мне нужно было уйти. Не хотела тебя будить. Люблю тебя…

Джинни

Тысяча поцелуев!

В дверях Имоджен ненадолго остановилась и посмотрела на него, а потом закрыла дверь и быстро пошла по коридору. Она облегченно вздохнула, когда увидела, что за стойкой регистрации никого нет, и вышла через крутящиеся двери на Альбемарл-стрит, где прикрыла рукой глаза от слепящего утреннего света. Имоджен побежала к станции метро, надеясь, что поезда ходят без задержек. На платформе никого не было, но она даже обрадовалась этому: ей хотелось побыть наедине со своими мыслями. Она начала испытывать легкое чувство вины из-за того, что провела ночь с Бенджамином, но затем прогнала от себя эту мысль. В конце концов, шла война и они были помолвлены. Ведь нет же ничего дурного в том, чтобы продемонстрировать свои чувства мужчине, которого любишь?

Пришел поезд, и Имоджен села, выбрав место в углу. Она обхватила себя руками и слегка покраснела при воспоминании о том, как они занимались любовью. Они были нежными и страстными, несмотря на то что оба устали и немного волновались. Имоджен стеснялась своей неопытности. Бенджамин счел это трогательным – стать для нее «первым». Он покрыл ее лицо поцелуями и в тот момент казался ей действительно самым чудесным человеком на свете. Но их счастье от близости было омрачено неизбежной разлукой. Когда все закончилось, Бенджамин еще долго смотрел в глаза Имоджен, словно «хотел впитать ее в себя», как он сказал.

– Я хочу, чтобы в моем сознании отпечатался каждый фрагмент твоего лица и тела. Меня это будет поддерживать во время нашей разлуки.

Он говорил такие романтичные вещи, что в тот момент Имоджен захлестнули эмоции. Но теперь, сидя в вагоне поезда, ехавшего в сторону Белсайз-парка, она смотрела на кольцо, которое он ей подарил, и задавалась вопросом: что она делает? Без сомнения, кольцо было очень красивым, но они едва знали друг друга. Бенджамин казался волнующим, эффектным, красивым, с ним было приятно проводить время. Но он был таким скрытным и загадочным. И она почти не знала его.

Голос кондуктора, объявившего станцию, отвлек ее от размышлений:

– Чок-фарм… Чок-фарм.

Имоджен выбежала из метро и помчалась к дому. Едва дыша, она добралась до двери своей комнаты. Джой сидела за туалетным столиком и причесывала волосы.

– Доброе утро тебе, незнакомка, – сказала она, оборачиваясь. – Имоджен Митчелл… какая ты, оказывается, нехорошая девочка!

– Ой, Джой, помолчи. Избавь меня, пожалуйста, от нотаций. Лучше не мешай мне собираться…

Позже, сидя вместе с другими девушками из службы «Рены» в кузове грузовика, направлявшегося в Портсмут, Джой шепотом спросила у подруги:

– Расскажи, как все прошло. Это было чудесно?

Имоджен показала кольцо.

– О боже… ты помолвлена? Джинни, это же так замечательно!

– Верно, – прошептала Имоджен. – Но, по правде говоря, мне это кажется безумием. Я же совсем его не знаю.

– Думаю, после сегодняшней ночи ты его достаточно хорошо узнала, – захихикала Джой.

– Сама не понимаю, что на меня нашло.

– А я знаю, – сказала Джой. – Он сделал тебе предложение, подарил великолепное кольцо, вы, возможно, не увидитесь еще несколько месяцев, так что ты поступила так, как сделала бы любая девушка на твоем месте.

– Значит, тебя это не сильно удивляет?

– Дорогая моя, нет, конечно. Но я немного тревожусь: у тебя не особо счастливый вид.

– Ох, так и есть, – призналась Имоджен. – Просто… все произошло слишком быстро, понимаешь? А как ты провела вечер? Ты убедилась, что Вернер – подходящая для тебя партия?

– Ах да, конечно! Вернер просто чудо! Но он тоже уезжает в Европу. Будет участвовать в какой-то секретной операции.

– Вы с ним еще увидитесь? – спросила Имоджен.

– Очень на это рассчитываю, – ответила Джой.

– Надеюсь, так и будет, – сказала Имоджен. – Похоже, мы все куда-то едем, и кто знает, чем все это для нас закончится?

– Что верно, то верно, – согласилась Джой. – Но правда это замечательно?

Пока военный транспорт петлял по извилистой дороге, девушки вытягивали шеи, чтобы лучше рассмотреть, куда их везут.

– Вот это да! – воскликнула Джой. – Просто очаровательно!

– Мы на месте? – спросила Имоджен, с восхищением разглядывая обширные владения, пока они ехали по подъездной аллее.

На аккуратно подстриженных газонах красовались большие клумбы. По периметру рядом с парой темно-пунцовых буков, образовывавших живую арку, пышно росли рододендроны.

– Боже мой, – сказала Джой, когда они выгрузились около красивого белого здания в георгианском стиле. – Думаю, нам очень повезло.

Они пошли по усыпанной гравием дороге навстречу старшему офицеру «Рен».

– Так… следуйте за мной, – сказала она и повела их в сторону деревянных бараков, находившихся здесь же, на территории поместья.

Остановившись у первого барака, офицер стала зачитывать фамилии девушек, которые должны были в нем разместиться.

– Эндрюс, Эспел, Карр, Дэвис, Эдвардс, Хатчинсон, Макинтайр, Митчелл, Пибоди, Проктор…

Девушки, в том числе Джой и Имоджен, по очереди выходили вперед после того, как называли их фамилию.

– Отнесете свои вещи, – сказала им офицер, – а затем встретимся около особняка. У вас на все десять минут.

Имоджен и Джой, обрадовавшись, что они будут жить вместе, заняли две стоявшие рядом койки.

– Кровати не такие уж и плохие, – заметила Джой, подпрыгивая на своей койке.

– По крайней мере, здесь не так холодно, – проговорила Имоджен. – Но сильно пахнет только что спиленной древесиной.

– Да, – захихикала Джой. – Прямо как в гараже моего отца.

– Ну ладно, – сказала Имоджен. – Давай поскорее разберем вещи и вернемся к дому. Нужно узнать, чем мы будем заниматься.

Она поставила косметичку на прикроватную тумбочку, затем сняла кольцо и убрала его в ящик.

– Что ты делаешь? – спросила Джой.

– Оно мне слишком велико, – ответила Имоджен. – Боюсь его потерять.

– Не оставляй его здесь, – предостерегла ее Джой, оглядываясь по сторонам. – Когда ты вернешься, его может здесь уже не оказаться.

– Но ведь никто не станет… – начала Имоджен.

– Откуда ты знаешь? – перебила ее Джой.

– Тогда я продену через него цепочку и повешу на шею.

– Но это же так обидно, – сказала Джой. – Никто не узнает о том, что ты помолвлена.

– Это правда, – согласилась Имоджен, понимая, что именно этого она и хочет.

* * *

– Есть пара основных правил, – сказала офицер, когда все девушки собрались у особняка. – Расположение этого места держится в строгом секрете. Поэтому ни при каких обстоятельствах вы не должны покидать территорию, если только за вами не приедет автобус, принадлежащий ВМС. Вам ясно? К каждой, кто нарушит эти правила, будут применены дисциплинарные взыскания.

– Да, мэм, – ответили они хором.

– Хорошо. А теперь перейдем к распределению обязанностей.

Джой и Имоджен ждали, пока назовут их имена, но вдруг входная дверь особняка открылась, и на пороге появились две знакомые фигуры. Разговаривая о чем-то, мужчины вышли на большое, покрытое белой штукатуркой крыльцо. Один из них курил сигарету, другой – сигару.

– Смотри, – прошептала Имоджен Джой, – это Черчилль, а это… Эйзенхауэр!

– Точно, – ответила Джой, – как интересно.

– Отставить разговоры! – скомандовала офицер, заглядывая в свой планшет.

– Так… рядовая Карр.

– Да, мэм, – откликнулась Джой.

– Вы будете работать в основном здании. Административный блок вон там. Вам объяснят, куда идти.

Джой приподняла брови и посмотрела на Имоджен. Затем она сжала руку подруги и взволнованно прошептала:

– Увидимся позже. Пойду поболтаю с Винни и Дуайтом!

– Рядовая Митчелл.

– Да, мэм.

– Немедленно отправляйтесь в форт Саутвик. Адмирал Сполдинг хочет вас видеть. – Она посмотрела на Имоджен поверх очков, словно не одобряя «особое» к ней отношение со стороны адмирала.

– Форт Саутвик, мэм? – спросила Имоджен в некоторой растерянности.

– Он примерно в десяти минутах езды отсюда. Через минуту за вами прибудет автобус. Ждите здесь.

* * *

Форт находился на вершине холма, где постоянно гулял ветер и откуда открывался вид на Портсмутскую бухту. Имоджен вышла из автобуса и посмотрела на бескрайнее море перед собой. Чайки пронзительно кричали и, покачиваясь в теплом воздухе, улетали к горизонту, где серое море сливалось с серо-голубым небом. Слабые лучи летнего солнца отражались от воды и освещали ряды военных кораблей такого же голубовато-серого цвета. Сам форт представлял собой строение из красного кирпича, которое окружали фортификационные сооружения и крепостная стена. Он был построен в начале девятнадцатого века вместе с еще четырьмя прибрежными фортами и должен был защищать город в случае нападения. Теперь его тайно переоборудовали в штаб, где готовился план высадки союзников.

Имоджен встретила офицер «Рен»:

– Рядовая Митчелл?

– Да, мэм.

– Добро пожаловать в цитадель. Сейчас я отведу вас к адмиралу.

Офицер открыла двойные металлические двери и повела ее вниз по крутой винтовой лестнице.

– Спуск будет долгим, – предупредила она через плечо Имоджен. – Если точнее, мы должны спуститься на глубину ста футов. Вначале это покажется вам немного странным, но вы привыкнете. Есть и хорошие новости: здесь мы абсолютно неуязвимы. Даже если на здание сбросят бомбу, мы все равно выживем.

– Что ж, это успокаивает, – проговорила Имоджен, семеня позади офицера, которая вела ее по длинному мрачному коридору, освещенному лишь редкими лампочками.

– Это одна из двух основных «магистралей», – сказала офицер, указывая на коридор, который исчезал далеко впереди. – Всего здесь тысячи ярдов пересекающихся между собой коридоров, и, если вы заблудитесь, выходите на одну из «магистралей» – они проходят через все здание, – а там уже сможете определиться, куда идти.

Имоджен посмотрела на исчезающий во мраке коридор.

– Здесь работают более семисот человек, – продолжала офицер, пока они проходили мимо многочисленных дверей в кабинеты, причем все они были закрыты. – И каждый занимается чем-то очень важным и секретным. По замыслу, никто из сотрудников не должен знать, что делают остальные, поэтому никто не сможет выдать чужие секреты. Вам будет запрещено обсуждать рабочие вопросы, и никто не станет говорить вам о своей работе. Таким образом нам удастся избежать утечки информации. Итак, – сказала она, остановившись перед ничем не примечательной деревянной дверью, – адмирал находится здесь.

Адмирал Сполдинг сидел за маленьким дубовым столом в тесной комнате без окон. Коробки с документами, которые Имоджен собирала в их сент-джеймсском офисе, были сложены на полу и поднимались до самого потолка. Когда она вошла, адмирал встал со своего места.

– А! Рядовая Митчелл, садитесь.

– Спасибо, сэр.

– Нормально добрались?

– О да, сэр.

– Хорошо. Теперь я хочу вам кое-что объяснить. Вы оказали мне большую помощь, но, как я понимаю, вы скучали по тем временам, когда работали оператором радиолокационной станции?

– О нет, сэр. Вовсе нет, – смущенно ответила Имоджен. – Я была рада служить вам.

– Вот и замечательно. Потому что мне сейчас нужен отличный оператор, а также человек, обладающий острым умом, внимательный к деталям, способный быстро работать в напряженной обстановке и при этом никому не рассказывать о своей деятельности, – он посмотрел на нее и подмигнул, – справитесь?

– Думаю, да, сэр.

– Отлично. Тогда приступим к делу. Оперативный пункт – за соседней дверью.

Сначала Имоджен показалось, что в подземном оперативном пункте было очень темно и душно. Это место было совсем не похоже на ту радиолокационную рубку, где она работала прежде. В Ньюкасле в помещении было много других девушек из «Рен» с наушниками на головах. Они слушали сигналы, чтобы определить перемещения кораблей. Здесь же она увидела около дюжины мужчин, которые с сосредоточенным видом сидели или стояли около большого стола посередине комнаты. Около одной из стен располагалась группа связистов.

– Джентльмены, я могу на минутку отвлечь вас? Хочу представить вам рядовую Митчелл. Она работала вместе со мной, когда мы планировали высадку союзников, и заслужила мое полное доверие.

Мужчины тут же подняли на Имоджен глаза. Один или двое улыбнулись, остальные лишь кивнули и вернулись к своей работе.

– На самом деле они отличные ребята, – прошептал ей на ухо адмирал, а затем указал на стол в углу. – Вот ваше местечко. Будете работать под началом старшего офицера штаба, коммандера Пирса.

Коммандер посмотрел на Имоджен и улыбнулся.

– Добро пожаловать, – вежливо сказал он, вставая. – Надеюсь, вам нравится тяжелая работа?

– О да, – весело ответила Имоджен.

– Тогда вы будете сидеть здесь, позади меня, – заявил коммандер. – Я буду пересылать вам сигналы, а вы должны будете фиксировать все данные на карте. Как видите, у нас тут довольно тесно. Вам придется делить стол вместе с нашим штабным штурманом.

Штурман, неулыбчивый мужчина, с недоверием взглянул на Имоджен.

– Надеюсь, вам не понадобится много места, – проговорил он.

– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, сэр, – ответила Имоджен.

– Тогда садитесь, рядовая Митчелл, – сказал коммандер Пирс. – Сейчас мы введем вас в курс дела.

– Удачи, – адмирал Сполдинг сжал плечо Имоджен, – я знаю, что вы нас не подведете.

Глава двадцать пятая

Ферма Ферзехоф, май 1944 года

Магда проснулась рано утром, солнечные лучи уже светили в окно ее спальни. Почувствовав тошноту, она некоторое время лежала неподвижно, сжимая руками живот и надеясь, что скоро все пройдет. Но по предыдущему опыту она знала, что легче станет только в том случае, если ее стошнит. Магда с трудом поднялась с кровати и добралась до умывальника, где ее вырвало. Ополоснув рот водой из кувшина, она снова легла, накрывшись пуховым стеганым одеялом.

Прошло шесть недель после побега Майкла. Шесть недель после того, как Отто взял ее на кухне против воли. С самого начала она пыталась не думать о том, что случилось между ней и Отто. Он поступил с ней ужасно, но вместе с тем случившееся казалось неизбежной развязкой того, что постепенно нарастало между ними еще с тех пор, как они были подростками. Магда не могла простить ему этот поступок и презирала его. Временами, когда она просыпалась среди ночи или загоняла коров на дойку, ее невольно посещали воспоминания о том, как он держал ее за запястья, как причинял боль, пока находился внутри нее. И тогда она старалась сгладить неприятные ощущения от этих воспоминаний и думать о Майкле, о тех моментах, когда они были вместе, и, что еще важнее, о том, удалось ли ему благополучно добраться до Англии.

* * *

Когда в тот ужасный день Отто оставил ее и ушел, Магда упала на пол и зарыдала. Но через несколько минут она поспешила вытереть глаза и подошла к кухонному окну, откуда увидела, как Отто остановился, чтобы пообщаться с Петером. Он, вероятно, пошутил, откинул назад свою большую белобрысую голову и рассмеялся. Потом Отто пожал ее отцу руку, как и полагается вежливому молодому человеку, который пришел навестить свою девушку. Отец, как всегда осторожный и бдительный, кивнул ему на прощание. Инстинкт говорил Магде, что она должна выбежать во двор, рассказать отцу о том, что с ней сделал Отто, и умолять его отомстить за нее. Но для нее намного важнее было помочь Майклу, который все еще находился где-то на ферме, а не наказать Отто.

Убедившись, что Отто действительно ушел, Магда поднялась наверх, чтобы собрать для Майкла кое-какие вещи. Сначала она зашла в комнату Карла: взяла рюкзак, с которым они когда-то ходили в поход, положила в него свитер и несколько пар носков, найденных в комоде брата. Затем Магда поднялась на чердак, где отыскала компас Майкла и его карту на шелковом платке. Его сапоги она тоже положила в рюкзак. Магда хотела взять и куртку Майкла, но по ней его могли опознать как летчика британских ВВС. Вернувшись на кухню, она завернула в салфетку немного хлеба с сыром. После этого, повесив рюкзак на плечо, Магда вышла во двор. Отец не обратил на нее внимания: он был, как обычно, занят разговором с Хельгой, выпрягая ее из телеги и снимая уздечку. В поисках Майкла она зашла в коровник и тихо позвала его по имени.

– Майкл… Майкл, ты здесь?

Она услышала шорох за стогом сена, и вскоре Майкл выглянул из-за него.

– Магда, слава богу! Что это был за человек? Похож на эсэсовца. С тобой все в порядке?

– Да, – мужественно ответила она. – Этот мой знакомый. Он приходил ко мне. Прости.

Бессмысленно было рассказывать Майклу о том, что сделал Отто. Все равно он ничем бы ей не помог.

– Я увидел, что он шел по тропинке к дому, и понял, что нужно бежать.

– Хорошо, что ты догадался. Он услышал шум в саду и пошел проверять. Я так испугалась. Но мне удалось убедить его вернуться в дом, и из окна кухни я увидела, как ты бежал по двору. Я думала, что ты вообще уйдешь отсюда.

Магда начала всхлипывать, и Майкл подошел к ней, обнял и поцеловал в макушку.

– Я хотел. Но потом, когда вышел на дорогу, понял, что не могу уйти, не попрощавшись с тобой.

Она улыбнулась ему:

– Почему бы тебе не вернуться в дом? Теперь нет необходимости уходить.

– Магда, – сказал Майкл, – ты же понимаешь, что это безумие. Тот человек может вернуться. Кроме того, время пришло… я должен уйти. Больше нельзя откладывать.

– Знаю, – тихо проговорила она и передала ему рюкзак. – Я собрала тут кое-что для тебя.

– Я не сомневался в тебе. Ты чудесная девушка!

– Здесь твои компас и карта. А еще немного еды и твои сапоги. В этих ты далеко не уйдешь. – Магда показала на отцовские ботинки, которые были велики Майклу на два размера. – Но я боюсь, что кто-нибудь опознает твои сапоги, скажет, что такие принадлежат летчикам британских ВВС.

– Никто ничего не узнает. Я выпущу брюки. По крайней мере, они мне впору. Спасибо тебе, Магда.

Он сел на стог сена и переобулся.

– У меня есть еще немного денег – это все мои сбережения, – с этими словами Магда передала Майклу несколько сложенных купюр. – Тут совсем мало, но этого хватит, чтобы купить билет на поезд. По крайней мере, хотя бы на часть дороги. Но ты должен быть осторожен, ведь у тебя нет документов. Тебе нужно как-то избежать проверки.

– Знаю. Дорогая Магда… спасибо. Обещаю, я отплачу тебе за доброту.

– Просто возвращайся – это все, чего я хочу.

Он заключил ее в объятия и стал целовать в щеки, лоб, губы.

– Магда! – послышался со двора голос отца.

– Мне нужно идти, – проговорила она.

– Я должен поблагодарить твоего отца, – сказал Майкл.

– Нет… не надо. Он все поймет. Ты был прав насчет Отто: он может вернуться в любой момент, он любит так делать. И тогда он увидит, как ты разговариваешь во дворе с моим отцом. Поэтому… просто уходи. Я все объясню родителям. Из коровника выйди с другой стороны, потом ступай через поле и через лес, который на противоположной стороне дороги. У подножия холма будет ручей – иди вдоль него на запад мимо деревни и дальше.

– Я понял. Ты поблагодаришь от меня родителей?

– Конечно.

Он крепко прижал ее и еще раз поцеловал.

– Магда, я люблю тебя.

– И я тебя люблю… Теперь иди.

Сквозь щель в коровнике Магда наблюдала за тем, как Майкл, прихрамывая, ковылял через поле, спрятался за кустами и проверил, не идет ли кто-нибудь за ним, перед тем как перейти дорогу и направиться в лес.

– Слава богу, что все так сложилось! – воскликнула Кете, когда вернулась с рынка и узнала, что Майкл ушел. – Я думала, он поселится у нас навсегда.

– Он хороший мальчик, – сказал Петер.

Магда улыбнулась отцу:

– Он тебе понравился?

– Конечно. Он показался мне открытым, честным и добрым.

– Я надеюсь, у него все получится… – проговорила Магда и с тревогой посмотрела в окно кухни.

Ее мать многозначительно переглянулась с отцом.

– Что ж, – сказала она Магде, – тебе больше не стоит за него переживать. Ты сделала все, что могла… Мы все ему помогли. А теперь пора позаботиться о себе и подумать о делах фермы.

Следующие недели Магда усердно работала дни напролет, а после наступления сумерек падала от усталости на кровать. Мать замечала, что дочь выглядит утомленной, а когда услышала, как Магду тошнит утром, решила с ней поговорить.

– Liebling, – сказала Кете за завтраком, – я слышала, как тебя вырвало сегодня утром. Это уже второй раз за неделю.

– Да, – ответила Магда, отхлебывая из чашки черный чай. – Наверное, съела что-то не то…

Кете кивнула:

– Может быть…

Когда Магда вернулась с утренней дойки, мать была одна на кухне и свежевала кролика.

– Ох, мамочка, ты можешь сделать это попозже? Меня тошнит от его вида.

– Так не смотри, – резко ответила Кете.

– Мамочка, – сказала Магда, – почему ты такая вредная?

Мать повернулась к ней:

– Магда Майер… ты ничего не хочешь мне рассказать о тебе и о том летчике?

– Нет! Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Хочешь сказать, ты не испытывала к нему никаких чувств?

– Нет! – глаза Магды наполнились слезами, и она добавила: – Испытывала. Я любила его.

– Любила его! Вражеского летчика, которого мы приютили! А теперь посмотрите только: в моем доме поселилась падшая женщина!

– О чем ты говоришь? – раздраженно спросила Магда, отодвигая кухонный стул и садясь на него.

– Как о чем? – сказала Кете, вытирая тряпкой кровь с рук. – Думаю, это очевидно. Или будешь отрицать, что ты беременна?

Магда с удивлением посмотрела на мать.

– Мне тяжело даже думать о том, что ты и тот мужчина… – проговорила мать, расхаживая по кухне, – занимались любовью в нашем доме. Он обошелся с тобой как с дешевой потаскухой, а ты всего лишь пыталась ему помочь. Я ненавижу его!

Кете взяла тесак для резки мяса и одним резким ударом отрубила кролику голову. Магда дрожала, слушая отповедь матери.

– Так ты думаешь, что я беременна?

– Да! – воскликнула Кете, поворачиваясь и наставляя нож в сторону дочери. – А из-за чего еще тебя может тошнить по утрам? Скажи, твоя грудь не болит? В прошлом месяце у тебя были месячные?

Магда заплакала. Она всхлипывала, закрывая лицо руками.

– О нет… ты правда так думаешь?

Мать лишь подняла кверху глаза.

– Этого не может быть… не может.

– Какая же ты глупая, глупая девочка! – Кете повернулась к ней спиной и принялась мыть руки.

– Ой, мамочка, это невозможно. Мы были осторожны.

Мать резко развернулась, ее лицо побелело от ярости:

– Так ты сознаешься?

– Мамочка, мы любим друг друга!

– Да неужели? Он так сильно тебя любит, что бросил одну с ребенком? По-моему, это не любовь, а предательство!

Магда всхлипывала над кухонным столом, а мать продолжала разделывать кролика.

– Может, это и не он… – наконец призналась Магда.

– О чем ты говоришь? Сколько у тебя было мужчин? Ты что, стала шлюхой?!

– Мамочка… мамочка, пожалуйста! Ты не понимаешь! – выкрикивала Магда в перерывах между рыданиями. – В тот день, когда ушел Майкл, кое-что случилось.

– Что? – спросила мать.

– Пока вас с отцом не было, кое-кто пришел сюда.

– Кто?

– Отто.

– Отто? – Кете отложила нож в сторону и села напротив дочери. – Магда, что случилось? Отто обнаружил его? Поэтому Майкл и ушел?

– Нет, он его не нашел. Но я была с Майклом в саду.

– Ты вывела его на улицу, несмотря на наш уговор?

– Знаю, знаю. Я поступила глупо. Но был такой чудесный день, и ему нужен был солнечный свет – он был таким бледным. Мы сидели вместе в огороде. Я пошла в дом, чтобы приготовить что-нибудь перекусить, и тут откуда ни возьмись появился Отто.

– Магда! Если бы он его нашел, нас всех арестовали бы!

– Я понимала это. Но, вероятно, Майкл заметил Отто в его эсэсовской форме.

– СС! – воскликнула Кете. – Так он теперь в СС? О господи, Магда!

– Поэтому я задержала Отто в доме, и Майкл, слава богу, успел спрятаться. Но Отто, ты же его знаешь, он такой подозрительный: ему показалось, будто он услышал что-то в саду, и он вышел на улицу. В то время Майкл уже спрятался в сарае, но я должна была отвлечь Отто, чтобы он не начал здесь все обыскивать и у Майкла появился шанс уйти с фермы.

Магда стала ходить по кухне, жалобно всхлипывая.

– О чем ты говоришь? Что ты пытаешься мне сказать? – Кете подошла к дочери и протянула к ней руки. – Иди сюда, Liebling… иди ко мне. В чем дело? Что случилось? – Она обняла дочь и, прижав к своей груди, стала гладить ее по волосам. – Магда, Магда, – пробормотала она, – расскажи мне все, Liebling.

– Отто… он меня заставил… он взял меня силой, мамочка!

Оставшуюся часть дня Магда провела в своей комнате, беспомощно рыдая в подушку. Ее сердце было разбито от осознания, что она потеряла Майкла, к тому же Магда была уверена, что мать права: она действительно беременна. Она сама разрушила свою жизнь: потеряла шанс поступить в университет и вырваться с фермы. Все это было уничтожено одним фактом существования ребенка, который рос внутри нее.

– Liebling… – Кете постучала в дверь, – я могу войти?

– Нет! – крикнула Магда. – Нет… оставьте меня в покое! Я не заслуживаю твоего сочувствия! Я дура… идиотка! О чем я вообще думала?!

– Магда, – тихо сказала мать через дверь, – я тебя понимаю, поверь. Ты любила того молодого человека, я видела это. Но если это сделал с тобой Отто… отец убьет его.

– Нет! – воскликнула Магда, подбегая к двери и открывая ее. Волосы у нее на голове растрепались, а лицо было мокрым от слез. – Мамочка… я тебя умоляю. Пожалуйста, не говори ничего папе!

– Магда, – сказала Кете, взяв дочь за руки, – мы не сможем скрыть это от него. Скоро он все поймет.

Тем же вечером Магда лежала в кровати и слушала, как отец подметает двор. Затем хлопнула дверь на кухню, и до нее донеслись приглушенные голоса родителей. Магда заставила себя встать с постели. Она чувствовала усталость, ее глаза были красными и воспаленными от слез. Магда умылась и причесала волосы. Сейчас она спустится вниз и все объяснит отцу. Она знала, что он ее любит. Он все поймет, а она как-нибудь переживет этот момент.

Тихо спускаясь по лестнице, Магда прислушалась к разговору за кухонной дверью.

– Даже не знаю, кого из них я ненавижу больше… – говорил Петер.

Его голос был непривычно резким. Магда никогда не слышала, чтобы ее милый, тихий отец говорил так.

– Знаю, – мягко сказала Кете. – Но, по крайней мере, Майкла она любила, а вот Отто… он всегда был плохим и злым мальчишкой. Магда клянется, что они с англичанином были осторожны. Но Отто… он совсем о ней не думал. Говорят, Эрика тоже забеременела от него, а он ее бросил. Ты слышал об этом?

– Ублюдок! – прорычал Петер. – Я убью его. Убью!

Магда слышала его тяжелые шаги по кухне. Затем зазвенели ключи, как будто он открывал что-то.

– Петер… – сказала мать, – пожалуйста, успокойся… Убери ружье. Отто сейчас нет в деревне. Он вернулся на фронт на следующий день. Что ты будешь делать? Поедешь за сотни километров отсюда, чтобы его выследить?

Магда открыла дверь на кухню как раз в тот момент, когда отец сел на стул, положив ружье на колени.

– Малышка Магда… моя маленькая девочка, – всхлипнул он. – Нас здесь не было. Мы подвели ее, Кете. Что нам теперь делать?

– Мамочка… папочка… – Магда стояла в дверях, словно призрак. Ее светлые волосы окружали бледное лицо, словно золотистый ореол. Она присела на корточки рядом с отцом и осторожно забрала у него ружье, положив его на пол. – Папа, ты ничего не сможешь сделать. Если я беременна, ребенок все равно родится. Да, это правда, что я не знаю, кто его отец. Если это ребенок одного… я буду счастлива. Если же другого, то я не знаю, что сделаю… Но в любом случае ребенок ведь ни в чем не виноват, не так ли?

– Ох, Магда… – начала мать.

– Нет, мама, это правда. Я весь день об этом думала. И я больше не стану себя жалеть. На войне происходит много ужасного. Людей убивают и калечат, семьи рушатся. Сейчас многие города находятся под бомбежками, тысячи людей остаются бездомными. Многие люди были брошены в тюрьмы или хуже того. Но нам здесь, на ферме, по крайней мере, ничто не угрожает. У нас есть еда, вода и крыша над головой. Изменилось только то, что теперь я жду ребенка, как и миллионы других женщин. Мы должны жить дальше, и однажды, мама, папа, однажды все обретет смысл. Я вам обещаю.

Магда обняла отца, и он всхлипнул ей в плечо, как ребенок, которого утешает один из родителей.

Глава двадцать шестая

Форт Саутвик, Портсмут, июнь 1944 года

В скором времени на смену разочарованию из-за того, что ей не поручили работу в основной радиолокационной рубке вместе с другими девушками из «Рен», к Имоджен пришел энтузиазм по поводу новой деятельности. Она была единственной девушкой среди авторитетных морских офицеров, поэтому иногда ей бывало одиноко. Здесь ей не с кем было поболтать, и она чувствовала себя оторванной от окружающего мира. Однако во время ланча у Имоджен появлялся шанс встретиться с другими «ренами» в тесной подземной войсковой столовой. Кроме того, коммандер оказался трудолюбивым и деятельным человеком, которого она уважала и которым искренне восхищалась. Он редко покидал свой пост и был на удивление вежлив. Вскоре она освоилась со своими новыми обязанностями: отмечать на карте передвижения всех судов, которые входили во флот союзников.

Однажды днем, вернувшись после обеденного перерыва, Имоджен увидела, что коммандер терпеливо ждет напротив ее стола. Рядом с ним стоял премьер-министр Уинстон Черчилль.

– А, рядовая Митчелл! Не могли бы вы показать нам карту?

Ее руки дрожали, когда она раскладывала перед ними карту, на которой было отмечено расположение всех кораблей, десантных барж, торпедных катеров и минных тральщиков во флоте союзников. Премьер-министр, попыхивая сигарой, склонился вместе с коммандером над столом, и они оба начали изучать карту. Взволнованная Имоджен стояла в стороне, едва дыша и опасаясь, что коммандер обнаружит там какую-нибудь ошибку. Но он улыбнулся ей и подмигнул.

– Отлично, – сказал он.

Имоджен не смогла сдержать вздох облегчения.

– Спасибо, сэр.

Она чувствовала не только облегчение, но и гордость за то, что премьер-министр спустился в недра их оперативного штаба и лично проверил ее работу. Через некоторое время он также поднял на нее глаза.

– Очень хорошо, – похвалил он ее. – Моя дочь Диана тоже служит в «Ренах», вы проделали замечательную работу.

– Большое спасибо, сэр, – с радостной улыбкой ответила Имоджен.

– Итак, премьер-министр, – сказал коммандер, – вам достаточно представленных материалов?

Черчилль кивнул, выпустил изо рта облако сигарного дыма и вышел из комнаты.

Вечером после отбоя Имоджен не удержалась и рассказала Джой о визите Черчилля.

– У нас сегодня был посетитель, – скромно сказала она.

– Угу, – ответила Джой, пытаясь читать книжку при свете фонарика.

– Премьер-министр спустился к нам, чтобы проверить, как у нас идут дела.

– Винни? Не может быть! Он сегодня днем быстро прошел мимо нашего кабинета, но я толком и не разглядела его. Тебе повезло… Как он выглядел? Он тебе что-нибудь сказал или пожал руку?

– По правде говоря, нет. Он похвалил меня, и это было мило. Изучил мою работу, пыхнул мне сигарой прямо в лицо и ушел.

– Ну, знаешь, я бы все это восприняла как комплимент, – сказала Джой.

На той же неделе в строгих правилах, запрещавших покидать территорию военной базы, появились некоторые послабления. Все сотрудники по-прежнему работали по много часов подряд, однако теперь в отдельные дни им было позволено посещать живописную деревушку Саутвик с домами из красного кирпича. Там они могли играть в теннис или совершать прогулки, которых им так недоставало все это время.

Иногда сотрудникам даже разрешалось посетить прибрежный курорт Саутси. Их отвозил туда один из стареньких автобусов, принадлежавший военно-морскому флоту, который они окрестили между собой «лодкой свободы». Если погода была хорошей, они загорали на пляже, а в один из редких вечеров, который им позволили провести вне базы, все пошли слушать выступление Джо Лосса и его джазового оркестра на пристани. Когда музыканты заиграли «В хорошем настроении», Имоджен вспомнила вечер, который они с Бенджамином провели на танцах в отеле «Гросвенор-хаус». В ту же минуту она почувствовала прилив нежности к нему. Почти все время она была занята работой и редко думала о нем. Но теперь, слушая оркестр, Имоджен вспоминала, как он обнимал ее за талию, как прекрасно она себя чувствовала рядом с ним. И она поняла, что сильно по нему скучает.

– С тобой все хорошо, старушка? – шепотом спросила Джой, заметив, что подруга тихо всхлипывает и промокает платком глаза.

– Да, – ответила Имоджен. – Я просто вспомнила, когда в последний раз слышала эту песню. Я тогда была на танцах с Бенджамином.

– Ты, наверное, сильно скучаешь по Бенджамину? – поинтересовалась Джой, пока они ждали, когда за ними приедет автобус.

– Да, наверное, – проговорила Имоджен. – Если честно, у меня почти все время так много работы, что не остается даже минутки, дабы подумать о нем. Но сегодня вечером, когда я слушала оркестр, воспоминания нахлынули на меня. И он стал для меня более реальным, если ты понимаешь, о чем я.

– Думаю, что понимаю, – неуверенно сказала Джой, когда они садились в автобус. – Но хочешь сказать, что все это время он не был для тебя реальным?

– Да… он был для меня как сон. Наверное, мои слова покажутся тебе безумными, но наши с ним встречи и помолвка – все это промчалось передо мной будто в каком-то вихре. Иногда мне кажется… что я просто выдумала его.

– А я не получала вестей от Вернера с тех пор, как мы уехали из Лондона, – вздохнула Джой. – Но точно знаю, что не выдумала его. Мы встречались с ним несколько раз, он был таким веселым и очень нравился мне. Но теперь я начинаю сомневаться, что увижу его хоть раз. А ведь когда-то я думала, что мы с ним поженимся. Какая же я была идиотка!

– О, Джой, – сказала Имоджен, сжимая руку подруги. – Возможно, нам обеим стоит выбросить их из головы. В конце концов, у нас сейчас есть более важные дела, о которых стоит подумать.

– Ты права, – согласилась Джой. – Сейчас самое важное для нас – работа. И, насколько я могу судить, по крайней мере, по тем донесениям, которые печатаю, большой прорыв уже не за горами.

В начале июня погода была не по сезону серой и пасмурной. Джой и Имоджен часто просыпались под стук дождя, молотившего в окна их барака.

– Ну вот, опять, – вздохнула Имоджен, выбираясь из кровати. – Интересно, сколько еще это будет продолжаться?

– И дело не только в том, что это ужасно скучно, – сказала Джой. – Из-за такой погоды невозможно будет приступить к выполнению операции, правда? – Она надела блузку и с мрачным видом посмотрела в окно. – Вчера я печатала одно официальное письмо, – прошептала она. – Они ждут сообщения от начальника метеорологической службы с прогнозом погоды на ближайшие дни.

Имоджен чувствовала, что в оперативном пункте обстановка становится напряженной. В недрах форта Саутвик невозможно было понять, как меняется погода в течение дня, но все прекрасно осознавали, что успех высадки союзников зависит от солнца и отсутствия дождя. Коммандер был непривычно вспыльчивым в общении с Имоджен, и, когда пришло время ланча, она решила не обедать в подземной столовой, которая вызывала у нее приступы клаустрофобии, а вместо этого сесть в автобус и поехать в войсковую столовую, находившуюся на территории базы. Пока Имоджен стояла в очереди за своим чаем и сэндвичем, она с облегчением заметила, что небо начало проясняться. Несколько девушек из «Рен» играли в крикет против команды офицеров на лужайке перед особняком. Имоджен пила чай и наблюдала за матчем, как вдруг перед крыльцом остановился большой «Роллс-Ройс-Фантом». На ступенях крыльца машину встречали адмирал Рамсей и генерал Монтгомери. Из «Роллс-Ройса» вышел король Георг VI. Трое мужчин обменялись рукопожатиями и исчезли в доме.

– Похоже, назревает что-то серьезное, – заметил стоявший рядом с Имоджен офицер.

* * *

Уже в 04:15 утра решение было принято. Высадку войск в Нормандии назначили на следующий день, шестое июня. Всю базу ощутимо будоражило, и после завтрака девушки, служившие в «Ренах», прочесывали лужайку перед особняком в поисках четырехлистного клевера, который они должны были вручить на удачу своим командирам.

– Я нашла один! – крикнула Джой.

– Ты уверена? – спросила Имоджен, разочарованная тем, что подруга опередила ее в выполнении этого задания.

– Сама посмотри.

Имоджен взглянула на крошечный листок, лежавший на ладони Джой.

– Ты права! Ты нашла настоящий четырехлистный клевер. Знаешь, я никогда еще не видела такого. Мне всегда казалось, что это просто легенда. Ты молодец, Джой. Но я должна искать дальше – нужно найти такой же для коммандера Пирса.

Имоджен продолжила обследовать лужайку.

– И я нашла! – наконец с триумфом воскликнула она.

Когда они с Джой направились к особняку, Имоджен сказала:

– Это такой странный обычай, но я понимаю, что просто обязана вручить сегодня коммандеру Пирсу четырехлистный клевер. И все же неужели успех высадки может зависеть от какого-то глупого суеверия?

– И не говори, – поддержала ее Джой. – Но главное – ты нашла его. Вот увидишь, он очень обрадуется.

В оперативном пункте Имоджен положила четырехлистный клевер на стол перед коммандером.

– Это еще что? – спросил он, сердито глядя на нее.

– Четырехлистный клевер, сэр. Мы в «Ренах» все собирали такие, чтобы отдать их своим командирам сегодня.

– Это очень предусмотрительно с вашей стороны, рядовая Митчелл. Я не хотел бы думать, что нам понадобится удача. В конце концов, с нашей стороны мы все спланировали самым тщательным образом. Однако сегодня утром я понял, что немного везения нам совсем не повредит.

* * *

Наблюдая с крыши форта Саутвик за тем, как большой флот из кораблей и минных тральщиков величественно выдвигается из широкой бухты, Имоджен испытывала чувство радости и гордости. Море переливалось серо-голубым перламутром в неярких солнечных лучах. Тысячи самолетов пролетали над ее головой в сторону Ла-Манша: они напоминали большую стаю птиц, от которой потемнело небо. Как только они долетят до Франции, с них десантируются парашютисты, которые окажутся за линией вражеского фронта, где смогут захватить стратегические позиции, а затем, с божьей помощью, объединятся с силами союзников, которые высадятся на берег. План был таким сложным и смелым, что Имоджен, наблюдая за происходящим вместе с другими «ренами», чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Следующие двадцать четыре часа в оперативном пункте ее команда работала без устали, фиксируя продвижение сил союзников. Когда же наконец им удалось сделать перерыв, все были утомлены и разбиты. После всех волнений и тревог предыдущих месяцев они могли немного расслабиться.

Когда Имоджен наконец-то легла в кровать прямо в одежде, она тут же уснула. А проснулась оттого, что в барак ворвалась радостная Джой.

– Имоджен, Имоджен! – Джой плюхнулась на ее койку и стала трясти подругу. – Просыпайся! Ну же, просыпайся, Имоджен!

Имоджен открыла глаза.

– В чем дело? – пробормотала она.

– Нужны добровольцы для поездки во Францию.

Имоджен перекатилась на бок и сонными глазами посмотрела на подругу.

– Во Францию? – переспросила она. – Нас хотят отправить во Францию?

– Да! – ответила Джой. – На доске объявлений в фойе главного дома повесили список. Он уже начал заполняться, так что нужно спешить! Вставай, мы должны написать там наши имена!

– Ты правда хочешь во Францию? – Имоджен с трудом поднялась с кровати и пыталась найти свои туфли.

– Ну, я же не собираюсь до конца войны печатать скучные донесения от одного коммандера другому. Так что да, я хочу туда поехать. А ты?

Имоджен встала и пригладила пальцами растрепавшиеся волосы. Она почувствовала, как приятное волнение разливается по всему телу.

– Да, – сказала она. – Думаю, да. Ты права, что нам еще остается делать?

Поскольку обеим девушкам еще не было двадцати одного года, им необходимо было получить разрешение от родителей. Имоджен написала эмоциональное письмо домой.

Дорогие мама и папа!

Я надеюсь, что вы оба здоровы. Мы уже столько времени не виделись, и я так давно не писала вам. Простите за это долгое молчание. Так получилось, что мне было трудно выкроить время, чтобы написать вам. Прошедшие два месяца я находилась в Портсмуте – помогала в планировании очень важной операции. Думаю, вам захочется узнать, что это было. Но нам запрещено говорить об этом, поскольку информация очень секретная: нам даже не разрешили сообщать кому-либо, где мы находимся. Помните, когда я в последний раз писала вам, то дала адрес: «Военно-морская группа 1645, почтовое отделение базы ВМС»? Так вот, мои дорогие, это было абсолютной выдумкой! На самом деле я сейчас живу в бараке на территории военной базы с красивым особняком. Это место называется Саутвик, и находится оно на окраине Портсмута. Мы очень много работаем, и я чувствую, что занимаюсь чем-то важным. Я даже встречала мистера Черчилля и один раз видела короля.

Еще, прежде чем перейти к основной теме письма, я хотела бы узнать, как поживает моя любимая Хани? Она по-прежнему ведет себя хорошо? Вы не перекармливаете ее? Она так любит печенье! И как дела у Эдит? У нее все хорошо? А у вас с папой? Папа все еще страдает от несварения? Надеюсь, вы не слишком сильно переживаете из-за войны.

Мама, я пишу, чтобы попросить тебя о большом одолжении. Мне предложили поехать во Францию в составе передового отряда адмирала Рамсея. Мы будем помогать налаживать связь между командным составом. Тебе напишут и попросят твоего разрешения. Пожалуйста, дай его. Я тебя умоляю! Я знаю, ты сильно переживаешь за меня. Но поверь, это совсем не так опасно, как жить в Лондоне, который регулярно бомбят. Обещаю, я напишу тебе, как только доберусь до Северной Франции.

Джой надеется поехать со мной. Постарайся поговорить с миссис Карр и попроси ее, чтобы она тоже дала согласие. Так не хочется ехать одной.

С любовью, Имоджен

P. S. Есть какие-нибудь новости от Фредди?

Пока Имоджен писала постскриптум, она поняла, что до сих пор ничего не рассказала матери о Бенджамине. Вместо этого она просила сообщить ей новости о Фредди. В какой-то степени между ее родителями и Фредди до сих пор существовала связь, в то время как Бенджамин был для ее семьи чужим. «В любом случае, – подумала она, трогая пальцами кольцо, которое висело на цепочке у нее на шее, – правильнее всего будет отложить объявление о помолвке до более подходящего момента».

Разрешение в скором времени было прислано, и, когда девушки получили новую экипировку: расклешенные брюки, блузки с квадратным вырезом, жакеты и желто-коричневые куртки – им дали небольшое увольнение перед поездкой во Францию.

– Что будем делать? – спросила Джой, когда они забрали свое обмундирование на портсмутской верфи. – Поедем в Лондон? Или же домой?

Имоджен раздирали внутренние противоречия. Если они поедут в Лондон, у нее, возможно, появится шанс увидеть Бенджамина. Не исключено, что, встретив его, она испытает прежние чувства, как до отъезда в Портсмут. С другой стороны, если они поедут домой, она увидит родителей и, возможно, узнает последние новости о Фредди. Может быть, он сам будет там.

– Я не знаю, – сказала Имоджен. – Конечно, мне хочется домой. Но когда я думаю о том, что придется вернуться на войну после того, как мы побываем дома с теми, кого любим, где нас окружат комфортом и будут хорошо кормить… Ты представляешь, насколько нам будет тяжело?

– Но это же наш долг! – уверенно заявила Джой. – Нас выбрали для поездки во Францию, нам очень повезло. Ты видела остальных? Тех, кого не отобрали? Они, бедняги, все глаза выплакали, когда узнали, что их имен нет в списке. О, Имоджен! Это будет так замечательно! Но тебе не кажется, что сначала мы должны вернуться домой и навестить наших стариков?

– Ты не хочешь в Лондон, чтобы повидаться с Вернером? – спросила Имоджен.

– Конечно, хочу, но я не знаю точно, где он сейчас. Когда мы уезжали, он собирался ехать за границу. А давай остановимся в Лондоне на одну ночь? Если Бен и Вернер там, мы сможем встретиться с ними, а на следующий день уедем в Ньюкасл? Как тебе такое предложение?

После относительного спокойствия на базе Саутвик-хаус и в прилегающих к ней деревнях Лондон казался суматошным и грязным. Имоджен и Джой сняли номер в маленьком отеле на Кингс-кросс. Комната была темная и мрачная, а кровати – неудобными, зато она стоила дешево, к тому же отель находился рядом с вокзалом, и рано утром они могли уехать на поезде в Ньюкасл. Оставив багаж в номере, Имоджен и Джой спустились вниз, к стойке регистрации, чтобы позвонить своим молодым людям.

– Дело в том, что лейтенант покинул нашу гостиницу еще несколько недель назад, – ответила портье в отеле «Браун».

– Он не оставил вам адреса? – поинтересовалась Имоджен. – Видите ли, я его невеста, и меня самой не было в городе.

– Нет, извините… – В голосе девушки на другом конце провода звучало сочувствие. – Но у меня есть номер его служебного телефона. Возможно, это вам поможет?

Имоджен никогда не бывала на работе у Бенджамина, хотя помнила, что он говорил, его офис находится в районе Мейфэр, в ту ночь, когда они танцевали в отеле «Гросвенор-хаус». Но он никогда не сообщал ей своего служебного номера телефона, и теперь, набирая его, она поняла, что ее пальцы дрожат. При мысли о том, что она может его снова увидеть, Имоджен охватило сильное волнение.

– Я могу поговорить с лейтенантом Андерсеном?

– Кто это? – послышался мужской голос с американским акцентом.

Он показался ей сдержанным и настороженным.

– Меня зовут Имоджен, Имоджен Митчелл, я невеста Бенджамина.

– Прошу прощения, мисс, – сказал через некоторое время мужчина, – я не смогу вам помочь.

– Разве он у вас не работает? В отеле мне дали этот номер. Вероятно, лейтенант Андерсен оставил его на случай крайней необходимости.

– Наверное, произошла какая-то ошибка.

– Но вы ведь находитесь в районе Мейфэр, не так ли? – не сдавалась Имоджен. – В Мейфэре как раз такие номера, я узнала его и помню, лейтенант говорил мне, что работает в районе Мейфэр. Так что никакой ошибки нет. Я просто хочу узнать, как он и где сейчас находится?

– Мне правда жаль, – сказал мужчина. – Но вы ошиблись.

Связь прервалась.

– Очень странно, – проговорила Имоджен, когда встретила Джой в фойе отеля. – Человек на другом конце провода сказал, что не знает Бена.

Джой начала всхлипывать.

– О, Джой! – воскликнула Имоджен, садясь и обнимая подругу. – Что с тобой случилось?

– Он женат, – ответила Джой между всхлипываниями.

– Кто женат?

– Вернер, конечно. Я позвонила ему, и трубку взяла какая-то женщина. Она сказала: «Его нет» – и не сообщила мне, где он находится. А когда я сказала, что я его девушка, она посмеялась надо мной.

– О, Джой, мне так жаль!

– Она назвала меня идиоткой. Как она точно выразилась: «Идиотка, раз поверила ему». И сказала, чтобы я не думала, будто я у него такая первая. Она тоже немка.

– О боже, – сказала Имоджен. – И что ты теперь будешь делать?

– Наверное, постараюсь его забыть.

Посреди ночи их разбудил вой сирены. Постояльцы отеля собрались в фойе в ночных рубашках и пижамах. Взволнованный управляющий отелем повел их в винных погреб. Когда через пару часов они вышли оттуда, стало известно, что этот налет был местью за операцию «Оверлорд». Из Кале было выпущено около двухсот планирующих авиабомб. Больше семидесяти достигли Лондона, причинив столице ужасающие разрушения.

Девушки быстро оделись и собрали вещи, радуясь тому, что для них все обошлось без особых приключений и теперь они могли ехать на север Англии. Поезд ехал мучительно медленно, время от времени останавливаясь на запасных путях в сельской местности. В конце концов, когда солнце уже начало клониться к закату, они проехали по мосту через реку Тайн и остановились на вокзале Ньюкасла. Имоджен заранее отправила родителям телеграмму, в которой сообщила о своем визите, и они ждали ее на платформе вместе с родителями Джой.

– Имоджен, – сказала Роуз, крепко обнимая дочь, – я так рада, что ты вернулась!

– Я тоже рада, что приехала сюда, – всхлипывала в плечо матери Имоджен.

Она вдруг почувствовала, что тревоги и волнения предыдущих месяцев и ужас бомбежки, которую они пережили этой ночью, – все испарилось, едва она оказалась в нежных объятиях матери.

У Имоджен и Джой было четыре дня, чтобы отдохнуть и расслабиться перед тем, как вернуться в Портсмут, и Роуз решила побаловать дочь. Она приготовила праздничный ужин, на который ушла бо́льшая часть их недельного продуктового пайка, а в гостиной ярко горел камин. Имоджен долго нежилась в горячей ванне, а потом надела простое летнее платье. Перед ужином она легла отдохнуть на диван: огонь потрескивал в камине, а в руке у нее был бокал, до краев наполненный «дюбонне» с содовой. Ее собачка Хани запрыгнула к ней на колени.

– Теперь все зависит только от тебя, – сказала мать. – Я ничего особенного не планировала, но, если хочешь, мы можем съездить за город, возможно, прогуляться по побережью. В Алнике очень мило в это время года.

– Мама, я просто рада, что вернулась домой, – проговорила Имоджен, потрепав собаку за ушами.

– А может, навестим друзей? – радостно продолжала мать.

– Роуз, – сказал Джо, – оставь девочку в покое. Ей нужно время отдохнуть и развеяться.

На следующее утро, пока Имоджен завтракала вареным яйцом и тостами в маленькой столовой рядом с кухней, мать заметила кольцо на цепочке у нее на шее.

– Какая милая вещица, – сказала она.

Имоджен покраснела и дотронулась пальцами до кольца.

– А… ты про это. Да.

– Откуда оно у тебя? – спросила мать.

– Это довольно долгая история, – ответила Имоджен.

– Что ж, – заявила Роуз, – у нас впереди еще четыре дня.

Когда Имоджен закончила рассказывать матери про Бенджамина, она испытала облегчение, оттого что Роуз не выразила ни удивления, ни раздражения из-за того, что она держала все это в секрете. Она лишь спросила:

– Ты его любишь?

Имоджен выглянула в окно и посмотрела на сад. Любимые розовые клумбы отца пышно цвели, а кусты лаванды привлекали пчел.

– Даже не знаю. Думаю, что да. Если честно, все произошло слишком быстро. Он милый, мама, очень милый. Красивый и умный – он учился на юриста. Его родители дипломаты, они живут в Вашингтоне.

– Конечно, все эти качества вполне могут расположить к себе человека, – согласилась Роуз. – Но, Имоджен, если ты собираешься выйти за кого-то замуж, то должна быть уверена, что будешь любить его вечно. Любить все его слабости и недостатки, как и все его достоинства, а также учитывать те преимущества, которые получишь, живя с ним.

Имоджен задумалась над словами матери.

– Да, конечно, ты права.

– Значит, ты так и не смогла забыть Фредди? – проницательно заметила мать.

– Сложно сказать, – ответила Имоджен, вставая и подходя к окну. – Ты же знаешь, как я его любила. Я едва не призналась ему в этом, но в нашу последнюю встречу он сказал, что я не должна ждать его, что мне нужно жить своей жизнью, стать хорошим архитектором. Он сказал, что может не вернуться и не хочет разбивать мне сердце.

Имоджен повернулась и посмотрела на мать.

– Похоже, он оказался в высшей степени разумным и рассудительным, – проговорила Роуз, наливая им обеим в чашки чай.

– Думаю, да, – согласилась Имоджен, снова усаживаясь за стол. – Но в то же время мне было так тяжело. Я думала, что ему плевать на меня. И когда появился Бен, он показался мне таким романтичным и нежным, что в буквальном смысле сразил наповал. Он производил впечатление очень интересного и загадочного человека. Он и вправду загадочный. Я пыталась позвонить ему на работу, и там сказали, что не знают его. Тебе не кажется это странным?

Мать отхлебнула чая.

– Думаю, тебе все нужно хорошенько обдумать, и сейчас не самое подходящее время принимать решение.

– Ты хочешь сказать, что я должна порвать с Беном?

– Нет, – ответила Роуз. – Но и спешить не стоит. Мне кажется, что сначала ты должна все выяснить об этом человеке: замуж в спешке не выходят. Если он тебя любит, то все поймет.

– Спасибо, ма. Ты, как всегда, права.

* * *

Через неделю Имоджен и Джой в волнении стояли на палубе корабля, соленый ветер дул им в лицо, а вдали, на горизонте, появилось побережье Нормандии.

– Правда это замечательно? – воскликнула Джой, хватая Имоджен за руку. – Наконец-то Франция! Кто бы мог подумать?

– И не говори, – согласилась Имоджен и посмотрела на серо-зеленую воду в гавани. Она вспомнила бирюзовое море на открытке с фотографией Гавра, которую забрала из Норфолк-хауса несколько месяцев назад. – Просто все выглядит не так, как я себе представляла.

– Ты о чем?

– Наверное, у меня были какие-то идеалистические представления о том, что я увижу здесь маленькую курортную деревушку. А пока я вижу только следы бомбежки и обломки военной техники, разбросанные по берегу. Все кажется таким серым и печальным.

Спустившись с корабля с помощью вант и лестниц, «рены» сели в грузовик, который повез их по стране, и к концу дня прибыли в частично разрушенный бомбежкой город в Нормандии. Имоджен и Джой разместились в пустой комнате заброшенного дома. Девушки сделали все возможное, чтобы придать этому помещению хоть немного уюта, они расстелили на полу свои матрасы и установили походную ванну. Им также выдали маленькую плитку и несколько упаковок сухого пайка. Несмотря на то что комната была грязной и неблагоустроенной, Имоджен вновь почувствовала, что у нее в жизни появился смысл. «Рены» устроили штаб на переоборудованной фабрике. Каждый день сюда приезжали новенькие девушки, и Имоджен испытывала гордость оттого, что является частью этой группы отважных молодых женщин.

К концу августа союзники освободили Париж. Как только пришло известие об этом, «ренам» приказали собрать все вещи и подготовиться к переезду в столицу. Их новым штабом должен был стать замок в предместье Парижа. Имоджен написала короткое письмо матери:

Дорогая ма!

Сегодня мы покидаем Нормандию и отправляемся в Париж. Если честно, я даже рада, что уезжаю. Ситуация на севере Франции просто ужасная: разрушенные города, перебои с доставкой еды, разбомбленные дома, люди выглядят такими грустными и подавленными. А в Париже мы будем жить в замке! Ты представляешь себе? Я не могу написать тебе подробности. Надеюсь, у всех вас все будет хорошо.

Люблю тебя и скучаю. Напишу, как только приеду.

С любовью, Имоджен

P. S. Пока не приняла никаких решений по личным вопросам. Надеюсь, ты будешь рада это услышать!

Глава двадцать седьмая

Ферма Ферзехоф, сентябрь 1944 года

Магда выгнала последних коров с молочной фермы во двор. Коровы неуклюже толкались и терлись друг о друга мягкими носами. Петер стоял у ворот, ведущих в поле, и держал их открытыми.

– Гони их сюда! – крикнул он.

– Хорошо, – сказала Магда, шлепнув по заду последнюю замешкавшуюся корову. – Они уже идут.

Солнце медленно поднималось из-за горизонта, отбрасывая длинные тени во дворе, и воздух был свежим и теплым. Когда последняя корова вышла, стуча копытами по булыжникам, Магда почувствовала, как ребенок внутри нее зашевелился. Это были легкие, едва уловимые движения, непохожие на удары, – они, скорее, напоминали прикосновения крыльев бабочки. Она дотронулась до живота, покрытого фартуком: ей хотелось снова ощутить ребенка – на этот раз под пальцами. Мать, стоявшая у двери в кухню, окликнула ее:

– Магда, с тобой все хорошо?

– Да, мамочка, – ответила Магда. – Все замечательно, правда.

На пятом месяце беременности Магда действительно чувствовала себя довольно хорошо. Ее больше не тошнило по утрам, и сейчас она переживала второй, самый приятный, триместр беременности. Ее кожа светилась, а волосы красиво блестели. Хорошее самочувствие не вызывало у нее удивления: она была молода, а в молодости здоровье воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Но Магду радовало, что она так хорошо относится к своему еще не родившемуся ребенку. Она так мечтала о самостоятельной жизни после войны: хотела поступить в университет, пойти по стопам брата, быть независимой, – однако теперь все эти мечты были разрушены. К Новому году ей предстояло стать матерью ребенка, у которого не будет отца. По крайней мере, Магда надеялась, что его отцом был не тот, кого она еще могла увидеть. Если же им был Майкл, то она опасалась, что его уже давно схватили и казнили. Даже если ему удалось выжить, шансы на его возвращение сюда были ничтожно малы. Для этого молодого летчика она, скорее всего, останется лишь приятным эпизодом в его военной карьере, о котором он будет вспоминать с теплотой, после того как вернется к своей тихой жизни в английской глубинке. Думая о том, что отцом ребенка может быть Отто, Магда молилась, чтобы он никогда не возвращался. Уж лучше пусть погибнет во славу фюрера, и тогда она сможет спокойно жить дальше и в одиночестве воспитывать ребенка. Удивительно, но произошедшее с ней несчастье не пробудило в ней ни обиды, ни жалости к себе. Напротив, по мере того, как рос живот, усиливалась и любовь Магды к ребенку, у которого не будет отца.

Когда Магда вернулась с дойки, мать ждала ее на кухне.

– Я должна взять на себя часть твоих обязанностей, – сказала Кете. – Ты больше не будешь доить коров. Я боюсь, как бы не случилось чего-нибудь. Еще не хватало, чтобы какая-нибудь корова лягнула тебя.

– Ой, мамочка, – нетерпеливо перебила ее Магда, – не стоит так переживать. Со мной все хорошо. Коров я дою намного лучше, чем готовлю, и ты об этом знаешь. Если я буду отвечать за кухню, мы все будем есть ужасную стряпню. Что у нас на ужин? Только, пожалуйста, не говори, что опять кролик!

– Нам повезло, что у нас есть кролики, – заметила мать. – Многие сейчас голодают. Здесь, в деревне, у нас, по крайней мере, всегда есть еда.

– Знаю, знаю, нам повезло. Ты права. Прости. Я просто немного устала. Полежу полчаса, и все пройдет.

– Конечно. Я позову тебя, когда вернется отец.

Магда легла на кровать, чувствуя, как внутри нее шевелится ребенок, и через несколько минут крепко заснула.

Проснулась она от стука в окно рядом с ее кроватью. Еще не до конца пробудившись, она неохотно поднялась. Ребенок внутри тоже спал, и Магда испытала раздражение из-за того, что их потревожили. Она встала на колени на кровати и выглянула в окно. Уже почти стемнело. Солнце опустилось за горизонт, оставив после себя бледное марево абрикосового цвета, которое постепенно растворялось в чернильном небе. Внизу стоял бородатый мужчина в потрепанном пальто и шляпе. Его возраст трудно было определить, но выглядел он как один из тех бродяг, большинство которых оказывались дезертировавшими немецкими солдатами, которые время от времени приходили на ферму в поисках еды и ночлега.

Магда крикнула:

– Что вам нужно? Если хотите поесть, моя мать даст вам что-нибудь.

– Было бы неплохо перекусить, – ответил мужчина, – если ты оставила что-нибудь для меня… маленькая обезьянка.

– Карл! – закричала Магда. – Это ты?

Он снял шляпу, из-под которой показались неопрятные, давно немытые волосы. Но, несмотря на грязь и бороду, у Магды не оставалось сомнений: это был ее брат.

– Карл! – крикнула она. – Подожди здесь. Я спущусь.

Она сбежала вниз по лестнице и бросилась на кухню.

– Мамочка, мамочка… это Карл! Он на улице!

Кете бросила кролика, которого разделывала на кухонном столе.

– Карл… где?

Вместе они выбежали во двор. Карл протянул руки, и мать, всхлипывая, упала к нему в объятия.

– Мой мальчик, мой мальчик! – это все, что могла сказать Кете.

Магда прыгала вокруг них, ей тоже хотелось обнять брата.

– Поверить не могу! – воскликнула она. – Ты вернулся… ты действительно вернулся!

Пока он обнимал мать, широко улыбаясь поверх ее головы сестре, во дворе послышались знакомый цокот копыт и стук телеги.

– Скорее, – сказала Магда, – заходи в дом. Наверное, это отец возвращается с поля. Но, может быть, и наш сосед Герхарт.

Она затолкала Карла и мать в дом и захлопнула за собой дверь, после чего выглянула в кухонное окно во двор.

– Поднимайся наверх, – прошептала она брату.

– Может, сначала я обниму тебя? – спросил он.

– Позже. Ступай… скорее!

Через несколько мгновений она услышала голос Петера, который спокойно разговаривал со своей любимой кобылой, пока вел ее в сарай.

– Все в порядке! – крикнула она брату. – Это папа. Можешь спускаться.

На кухне Магда бросилась к нему.

– О Карл, Карл! Я уже думала, что мы никогда тебя не увидим!..

– Знаю, маленькая обезьянка, – сказал он, покрывая поцелуями ее волосы. – Но ты ведь теперь уже не та малышка? – спросил он, отпуская ее. – И куда подевались твои косички?

– Я их остригла. Надоело, что меня вечно за них дергают, – рассмеялась она, ероша свои короткие волосы.

– Магда… – Карл наконец заметил ее раздувшийся живот.

– Да, – спокойно сказала она, – я беременна. Нет, я не планировала этого. И нет, пока ты сам не спросил, я не замужем.

В ту же секунду на его лице появилось выражение растерянности. Он нежно погладил ее по щеке.

– Все хорошо, – проговорила Магда. – Я потом тебе расскажу, не сейчас. Садись вот здесь, лицом к двери. Я хочу посмотреть, как отреагирует папа.

Петер был из тех людей, кто привык к определенному распорядку жизни. Каждый вечер, возвращаясь домой, он снимал сапоги и ставил их сбоку от двери. Потом стягивал свою длинную безрукавку и вешал ее на гвоздь. Этот вечер ничем не отличался от предыдущих; только когда отец обернулся, на его лице появилось изумление, словно он увидел призрак.

– Здравствуй, папа, – тихо сказал Карл. – Я вернулся.

Лицо Петера сморщилось от нахлынувших эмоций, пока Карл шел к нему. Он был на голову выше отца, и, когда обнял его и погладил по волосам, Петер стал всхлипывать, прижимаясь к груди сына.

– Все хорошо, – успокаивал его Карл. – Со мной все хорошо. Мы снова вместе… наконец-то.

Семья засиделась допоздна. Магда не хотела портить радостное настроение от возвращения Карла и рассказывать о том, что с ней приключилось.

– Нет, – настойчиво отвечала она всякий раз, когда он обращался к ней. – Я тебе потом расскажу. Мы хотим узнать, чем ты занимался все это время.

– Сложно вот так, сразу, обо всем рассказать, – проговорил Карл, отпивая из стакана шнапс, который налил ему отец по случаю его возвращения. – Как вы уже знаете, я окончил университет. Сначала меня интернировали как гражданина вражеской страны. Но мой наставник в Оксфорде убедил власти, чтобы мне позволили работать на его ферме. Он знал о моих взглядах и симпатиях и о том, что я не представляю для них угрозы. Он даже позволил мне написать пару научных статей по теории экономики. Этот хороший человек поддерживал меня. У него были… – он сделал паузу, подбирая нужные слова, – связи в различных организациях. Я тоже познакомился с этими людьми и теперь работаю на американцев и британцев. Я вхожу в группу агентов… но больше ничего не могу сказать. Я и так слишком много рассказал вам.

– Ты будешь работать на союзников против собственного правительства? – в ужасе спросила Кете.

– Да, мамочка. Им нужны люди, свободно говорящие на немецком и хорошо знающие местность.

– Но, Карл, это же опасно. Тебя могут арестовать или даже убить!

– Если бы я был здесь солдатом, меня тоже могли бы схватить или убить. Мы на войне, мама. Смерть повсюду. Но лучше я умру за то, во что верю, чем за правительство, которое презираю.

* * *

Позже Карл сидел на кровати Магды, и та рассказывала ему про Отто и Майкла.

– Я любила Майкла, – сказала она. – Он был самым чудесным человеком на свете, не считая тебя.

Карл крепко сжал ее руку.

– Мне не хотелось, чтобы он уходил, но я помогла ему собраться в путь. Я знала, что он в любом случае попытается вернуться в Англию. Он всегда говорил, что так сделает. Так велело ему чувство долга.

Карл кивнул.

– Однажды, прекрасным солнечным днем, я убедила его выйти в сад – тогда он в первый раз покинул дом. Я подумала, что мы могли бы вместе перекусить… а потом пришел Отто.

– Я помню Отто, – проговорил Карл, – маленький белобрысый мальчишка, злой и не умеющий проигрывать.

Магда улыбнулась:

– Да, он такой. Теперь ему почти двадцать, он стал таким высоким, но по-прежнему злой и не умеет проигрывать. С тех пор как ты уехал, он… начал меня преследовать. У него возникла безумная идея, что я хочу быть его девушкой. Поверь, я не давала ему повода. Если честно, я всегда терпеть его не могла. Но в конечном счете мне пришлось притвориться, будто он мне нравится, чтобы спасти жизнь Майклу. В противном случае Отто нашел бы его на ферме. Я хорошо знаю Отто: он такой упрямый, никогда не сдается и всех подозревает. Мы с ним были на кухне, когда услышали шум во дворе. Я поняла, что Майкл пытался спрятаться. Отто настоял на том, чтобы мы вышли и посмотрели. Он хотел выяснить, что стало источником шума. Чтобы отвлечь его, я заманила его обратно в дом. Я должна была дать Майклу шанс уйти. Вот тогда это и случилось.

– Ты хочешь сказать, что он тебя изнасиловал?

Магда кивнула, и ее глаза наполнились слезами.

– Я даже не знаю, что сказать, – тихо проговорил Карл. – Война – жестокая штука, и мужчины тоже бывают очень жестокими. Для многих из них война становится своего рода обрядом инициации, помогает удовлетворить свои амбиции. Они не думают о людях, оказавшихся в центре этих военных конфликтов, о женщинах и детях, которые страдают. Ты, Магда, – такая же жертва войны, как и евреи в концентрационных лагерях.

– Нет! – твердо возразила Магда. – Я в это не верю. Моя подруга Лотта – настоящая жертва. Ее вместе с семьей выгнали из деревни, отправили в Мюнхен, а оттуда – одному богу известно, куда. Но я, Карл, еще жива. И пускай я беременна и даже не знаю, кто именно отец ребенка, но все же есть шанс, что это ребенок Майкла. А я люблю Майкла. И раз уж я решила оставить ребенка, то должна сделать все, чтобы чувствовать себя счастливой оттого, что скоро стану матерью, ты согласен?

Карл поцеловал сестру.

– И когда ты стала такой рассудительной? – спросил он, гладя ее по волосам. – Ну а сейчас нам лучше лечь спать. Завтра у нас всех много дел. Я должен установить где-нибудь мою рацию. А в доме это небезопасно.

– Ты можешь воспользоваться чердаком, – с энтузиазмом сказала Магда. – Мы прятали там Майкла, в нашей тайной комнате на чердаке. Помнишь про нее?

– Да, конечно. Поможешь мне отнести туда мои вещи?

– Но ведь ты можешь хотя бы спать в своей комнате?

– Нет. Это небезопасно. Если кто-то придет в дом, меня сразу заметят. Нельзя допустить, чтобы я попался кому-нибудь на глаза. Все должны думать, что я все еще в Англии. Но сегодня я буду спать в своей постели. А завтра объясню все маме с папой. Как думаешь, они поймут?

– Мама будет жаловаться. Она боится всех и вся. Но папа тебя поддержит. Он ненавидит правительство так же, как и мы, он тебя не подведет.

– Я думаю так же. А теперь спокойной ночи, маленькая обезьянка.

– Спокойной ночи, большой брат. Я так счастлива, что ты вернулся!

Глава двадцать восьмая

Париж, сентябрь 1944 года

Грузовик с открытым кузовом направлялся в сторону Парижа. Местные жители радостно приветствовали сидевших в нем девушек. Время от времени на дороге попадались блокпосты либо воронки от бомб, и тогда грузовик резко тормозил, а местные жители окружали его и стремились пожать девушкам руки.

Когда они наконец прибыли к шато Ла-Целль-Сен-Клу, которое на ближайшее время должно было стать для них домом, они удивились своему невероятному везению. Посреди неухоженного классического сада стоял золотистый особняк, окна которого с одной стороны выходили на пруд. Пока они ехали по длинной подъездной аллее, Имоджен подумала, что он напоминает заброшенный замок из волшебной сказки.

– Боже ты мой! – воскликнула Джой, вставая в кузове грузовика. – Кажется, нас привезли в рай!

– Не радуйся раньше времени, Золушка, – сказала Имоджен. – Сомневаюсь, что нас поселят здесь в одной из огромных спален. Скорее всего, мы будем ночевать в деревянном бараке где-нибудь на территории поместья.

– Я так и думала, – проговорила она, когда «ренам» показали ряд деревянных бараков, в которых им предстояло расквартироваться.

– В конце каждого барака есть ванная комната, – объяснила старшая по казармам. – Мне удалось раздобыть старый медный котел – там можно будет нагревать воду, и время от времени вы сможете принимать ванну. Она сделана из брезента – не самый удачный материал, но все же лучше, чем ничего.

Имоджен бросила свой вещевой мешок на койку и закатила глаза.

– Видишь? – сказала она Джой. – Я же тебе говорила!

За «ренами» каждый день приезжал автобус, принадлежавший ВМФ. Новый штаб Союзных экспедиционных сил располагался также в пригороде Парижа, в городке под названием Сен-Жермен-ан-Ле. Замок Д’Энмо немцы использовали в качестве своего штаба, пока они занимали Париж, и по приезде девушки с большим удовольствием очистили его огромные комнаты от различных предметов с нацистской символикой. Два рядовых ВМС развели на территории поместья большой костер, и девушки вынесли из замка нацистские флаги и портреты Гитлера и бросили их в огонь.

Сама работа была довольно простой. Имоджен трудилась под началом адмирала Рамсея, возглавлявшего экспедиционные войска, и выполняла примерно те же обязанности, что и в офисе адмирала Сполдинга. Она занималась планированием рабочего дня своего руководителя и осуществляла взаимодействие с другими департаментами. Летом работать в замке было приятно. В больших залах постоянно гулял сквознячок, однако время от времени девушки играли в мяч или в крикет на лужайке перед домом либо устраивали пикники в обширных садах. Иногда им даже давали увольнительные и позволяли съездить в Париж. «Рены» стайками бродили по улицам, восхищались чудесными нарядами и брызгали на запястья экзотические духи.

Во время своей первой вылазки Имоджен и Джой посетили универмаг «Галери Лафайет».

– Согласись, здесь настоящий рай, – заявила Джой. – Только посмотри на эту одежду – она такая красивая! До войны я ничего подобного не видела.

– Да, – сказала Имоджен, взяв в руки ценник роскошного летнего костюма, – и взгляни на цены. Боюсь, на жалованье «Рен» мы тут ничего не сможем купить.

На первом этаже они долго бродили среди шарфов и перчаток.

– Здесь уже есть вещи, которые нам по карману, – заметила Имоджен, примеряя красный шелковый шарфик и любуясь на себя в зеркало. Этот цвет подчеркивал ее красные губы и контрастировал с темно-синей формой. Она протянула Джой темно-зеленый шарф. – Примерь этот, он хорошо подойдет к твоим зеленовато-карим глазам.

– Но я думала, что зеленый – твой цвет… – удивилась Джой.

– Да, так и есть… но мне хочется перемен.

– Он очень красивый, – сказала Джой, перебирая пальцами шелковый шарф. – Но разрешат ли нам носить такие шарфы?

– Думаю, да, – проговорила Имоджен. – Даже старшины носят цветные аксессуары. Похоже, тут не особо следят за соблюдением правил.

– Может, купим еще перчатки в цвет? – предложила Джой, примеряя пару из мягчайшей кожи.

Чувствуя себя невероятно элегантными, девушки перешли по мосту на левый берег Сены.

– Выпьем кофе? – спросила Имоджен, увидев кафе под названием «Дё маго». – Это место выглядит довольно уютным.

Вместе с пайком им выдавали сигареты, и они, расположившись на улице, курили «Голуаз», пили кофе и наблюдали за проходящими людьми. Мимо них быстрой нервной походкой прошла девушка в плаще, перевязанном поясом, и с платком на голове. Она задела пожилую даму, гулявшую с маленькой собачкой, и платок соскользнул, обнажив ее обритую голову. Пожилая дама схватила свою собачку, прижала ее к груди и плюнула в девушку. Другие посетители кафе недовольно заворчали и стали выкрикивать ей вслед оскорбления.

– Бедняжка, – сказала Имоджен. – Ужасно, когда тебе сбривают все волосы. Так здесь поступают с женщинами, которые вступали в отношения с немцами во время оккупации.

– Мне ее жалко, – добавила Джой.

– Мне тоже, – поддержала ее Имоджен. – Кто знает, как бы я вела себя, если бы оказалась в отчаянной ситуации?

* * *

На смену осени пришла зима, погода стала холодной, и «рены» в обеденное время собирали хворост, который жгли в каминах замка. Мыться в неотапливаемых бараках в брезентовых ваннах стало совсем неприятно.

– Боже ты мой! – воскликнула однажды вечером Джой. – Надо быть совсем отчаянным человеком, чтобы принимать здесь ванну. Мало того, что ее целую вечность приходится наполнять, так там еще и такой сквозняк! И потом, пока я сидела в ней, ко мне зашли не меньше четырех девушек, чтобы воспользоваться туалетом.

– Ой, Джой, – сказала Имоджен, – ты такая смешная! Ты оставила воду в ванне? Я бы сейчас с удовольствием приняла ее. Я уже неделю нормально не мылась.

Все эти недели Имоджен была с головой погружена в работу. Она чувствовала себя полностью оторванной от предыдущей жизни. Ей казалось, что она попала в какой-то параллельный мир, где ее семьи и друзей, за исключением Джой, просто не существовало. Вся жизнь состояла из работы и повседневных дел. Но однажды днем, после встречи с адмиралом и обсуждения планов на следующий день, Имоджен получила письмо.

– Рядовая Митчелл, вам письмо, – сказал почтальон, положив перед ней на стол конверт бледно-лилового цвета.

Она сразу поняла, от кого оно, и спрятала его в карман, чтобы прочитать вечером.

Моя дорогая Имоджен!

Я была так рада получить твое письмо. Понимаю, как трудно тебе выкроить время, чтобы написать. И еще труднее дождаться обратного письма, особенно теперь, когда ты во Франции. Надеюсь, что у тебя все хорошо и ты заботишься о себе. Я не могу даже представить, каково это – жить там. Все это кажется таким далеким от того, что нам знакомо и дорого. Расскажи про местных жителей – какие они? Ты уже была в Париже? Я боюсь, что немцы могут вернуться… об этом ходит много разговоров. У вашего руководства есть планы по вашей эвакуации в случае, если это все-таки случится? Я не могу передать словами, насколько ты для нас дорога.

Моя милая, я хотела бы поделиться с тобой новостями о наших родственниках и друзьях. Твоя кузина Элла объявила о помолвке с очаровательным морским офицером, который к тому же еще и художник. Но я даже не представляю, на что они будут жить. Они оба такие деликатные и совершенно не умеют зарабатывать. У брата твоего отца дети сейчас в Канаде, тоже на фронте, но ты уже об этом знаешь. Боб попал в плен и теперь находится в японском лагере, это такая трагедия! Каждую ночь молюсь и за него тоже.

И у меня есть новости о сыновьях Марджори. Джонно сейчас в Италии – кажется, на Сицилии. У Филиппа, похоже, как у кота, девять жизней. Он потерял два истребителя, но сам оба раза не пострадал. А Фредди служит в новом отряде, и, как я понимаю, это что-то очень секретное. Он сейчас в Восточной Англии, где базируется 214-я эскадрилья. Он написал Марджори и справился о тебе. Мне кажется, это так мило с его стороны. Возможно, ты все еще интересуешь его? Я сказала ей, что ты уехала во Францию, но никаких подробностей не смогла сообщить. Может быть, тебе удастся написать ему и рассказать, что у тебя нового в жизни?

С любовью, мама и папа

Имоджен улыбалась, читая письмо матери. Как всегда, мягко и ненавязчиво она намекала на то, что Имоджен не стоит закрывать дверь, за которой был Фредди. Но, еще раз прочитав последний абзац, она почувствовала себя немного сбитой с толку. Возможно, Фредди спросил о ней просто из вежливости. Или же он пытался ей таким образом что-то сказать? Только вот что? Имоджен не была уверена, стоит ли писать ему, отчасти из-за страха, что ее отвергнут, что он может не так понять ее поступок. К тому же она уже была помолвлена с Бенджамином. Может ли помолвленная женщина писать другому мужчине? Но чем больше она об этом думала, тем более нелогичными казались ее сомнения. Разве письмо старому другу можно расценивать как проявление неверности? Фредди тоже заслуживал ее дружбы и преданности. И однажды вечером, когда Джой спала, тихо посапывая в своей постели, Имоджен взяла лист бумаги и перьевую авторучку.

Мой дорогой Фредди!

Прошло так много времени с тех пор, как мы с тобой последний раз виделись. Я получила письмо от мамы, и она сказала, что тебя перевели в новую эскадрилью. Если сможешь, напиши, как у тебя дела. Я сейчас во Франции, живу рядом с Парижем. Представляешь? Я никогда не думала, что у меня появится шанс съездить за границу, тем более в такое непростое время. Но война, хоть мне и немного стыдно в этом признаться, открыла передо мной много дверей. Как будто моя прошлая жизнь: мое стремление поступить в университет, учиться, стать архитектором – все это осталось где-то далеко. Теперь я понимаю то, что ты говорил мне тем вечером, когда мы в последний раз встретились в пабе в Ньюкасле. Разумеется, ты был прав. Во время войны нельзя привязываться к кому-то эмоционально. Нормальные чувства любви и нежности, даже крепкой дружбы – все это становится невозможным, когда каждый день приносит неизвестность. Пожалуйста, береги себя. Знаю, ты разумный человек и не станешь рисковать без надобности, но если ты управляешь самолетом так же плохо, как играешь в теннис, то мне за тебя страшно!

С любовью, твоя подруга Имоджен

Она немного переживала из-за последнего предложения. Стоило ли заканчивать письмо именно так? Не было ли с ее стороны слишком бесцеремонным или даже бессердечным намекать на то, что Фредди плохо играет в теннис? Имоджен надеялась, что он воспримет это как шутку, смысл которой был понятен только им двоим, за своего рода проявление нежности.

Письмо пролежало на ее прикроватной тумбочке несколько дней: все это время она размышляла над тем, стоит ли отправлять его. Ей казалось, что, напомнив о себе, она только внесет неразбериху в его жизнь, и это ее тревожило. Также в последнее время Имоджен стала невероятно суеверной и боялась, что если отправит Фредди письмо, то с ним может случиться какое-нибудь ужасное происшествие. Люди будут говорить: «Он получил письмо от знакомой девушки, и в тот же день его убили». Мысль о том, что она может вызвать смятение в его душе и он утратит бдительность, мучила ее.

– Ты отправишь это письмо? – спросила однажды Джой, пока они одевались.

– Да, отправлю. Хотя и не уверена, стоит ли.

– Почему? – закономерно удивилась Джой.

– Это трудно объяснить. Боюсь, что могу расстроить его, отвлечь от основных обязанностей.

– Не говори глупостей, – сказала Джой. – Он будет рад получить от тебя весточку. Ты же знаешь об этом.

На следующий день было 11 ноября – День перемирия. В замке все обсуждали новость о том, что Уинстон Черчилль должен прибыть в Париж, чтобы возложить венок к могиле Неизвестного солдата у Триумфальной арки.

– Нас отпускают в увольнение, – напомнила Джой. – Пойдем туда и отдадим дань уважения?

– Разумеется, – ответила Имоджен. – Потом мы можем зайти в небольшое кафе где-нибудь неподалеку и перекусить там.

Надев пальто и темно-красные перчатки, которые не соответствовали требованиям к форме, Имоджен взяла письмо и в очередной раз задумалась над тем, стоит ли отправлять его. Она положила письмо на кровать и стала завязывать вокруг шеи темно-красный шарф. Взглянув на свое отражение в маленькое карманное зеркальце, она взяла письмо и положила его в карман пальто. В фойе замка, ожидая, когда приедет автобус, Имоджен бросила письмо в почтовый ящик. Когда оно выскользнуло у нее из пальцев, она ощутила приступ паники, словно случилось нечто неотвратимое.

– Идем уже, копуша! – Взволнованная Джой дернула Имоджен за рукав. – Мы же не хотим пропустить появление премьер-министра?

В Париже было много людей, желавших принять участие в торжествах. На Елисейских Полях собралась огромная толпа. Девушки держались друг за друга, чтобы не потеряться, пока шли вместе с остальными, и наконец остановились перед длинной колонной людей, растянувшейся в обе стороны.

Уинстон Черчилль с торжественным видом стоял рядом с генералом Шарлем де Голлем около Триумфальной арки. Увидев их, Джой потянула подругу за рукав.

– Правда, нам повезло? – крикнула она, чтобы ее было слышно в толпе.

– Да, – сказала Имоджен. – Думаю, что да… мы стали частью истории. Интересно, не покажется ли нам обычная жизнь скучной после всего этого?

Глава двадцать девятая

Ферма Ферзехоф, декабрь 1944 года

Карл почти ничего не рассказывал родным о том, чем занимается, но скоро им стало ясно, что он входит в обширную сеть агентов-немцев, которых забросили в родную страну, чтобы работать против правительства. Их деятельность была связана с другими группами Сопротивления, они передавали информацию о передвижении немецких войск, о расположении электростанций, военных заводов, складов транспортной техники и любых других объектов, которые могли бы стать мишенями для бомбардировки.

Карл десантировался с парашютом в Баварии. У него были поддельные документы и портативный радиопередатчик, который американцы специально изготовили для разведчиков, работавших в Германии. Эта радиосистема, известная под названием «Джоан-Элинор», использовала высокие радиочастоты, которые не могли отследить немецкие радиоперехватчики. Уходя в поле, Карл часами передавал и получал сигналы или отправлял разведданные самолетам союзников, которые летали над Европой. На чердаке он отслеживал программы «Би-би-си», в которых иногда содержались специальные зашифрованные сообщения. О передаче секретной информации агентам сообщали первые такты из «Весенних шорохов» Кристиана Синдинга.

Каждый день Магду неумолимо тянуло на чердак. Иногда она тщетно сидела на корточках у люка в потайную комнату, надеясь услышать секретные сообщения. Она стала узнавать классическую музыку, которая служила для ее брата сигналом к действию. Он немного прибавлял звук и начинал записывать что-то в свой старый блокнот.

– Что это за музыка? – спросила Магда, забравшись однажды на чердак с чашкой кофе для Карла. – Кажется, ее часто исполняют по радио…

Он прижал пальцы к губам и продолжил делать заметки. А закончив, увидел, что сестра без приглашения забралась на его кровать.

– Ты должна уйти, – твердо сказал Карл. – Не хочу втягивать тебя в это.

– Но музыка всегда одна и та же, – не унималась Магда.

– Если ты умная, то должна понять, что это значит.

– Это сигнал?

Он загадочно улыбнулся и отхлебнул кофе.

– Сигнал, который говорит тебе, что ты должен слушать радио?

Карл пожал плечами.

– Я не буду тебе объяснять.

– Но ведь это так, да? Очень умно. И программы… в них содержится код… зашифрованная информация?

– Немедленно убирайся с чердака, – сказал он с наигранным негодованием.

– Не хочу, – капризно ответила Магда. – Мне скучно. Можно я побуду здесь немного?

– Раз уж ты настаиваешь… – Карл вернулся к своим записям. – Но не мешай мне, договорились?

– Договорились! – сказала она и тихо легла на кровать.

– Магда, – Карл отложил карандаш и повернул к ней лицо, – я очень хорошо тебя знаю: ты ведь никогда не сдаешься, верно? Ладно… если хочешь поговорить, давай поговорим. «Белая роза» – я уже знаю про нее немного, но мне неизвестно, как тебе удалось с ними связаться.

– Что ж, – ответила Магда, приподнимаясь на локтях, – я тебе расскажу. Все началось в тот день, когда я поехала в Мюнхен с гитлерюгендом. Я тогда ушла от остальных. Нет, это неправда. На самом деле я убежала. Я хотела посмотреть на университет, в который надеялась поступить после войны. Там я встретила девушку по имени Саския. Она познакомила меня с лидерами «Белой розы». Потом мы еще несколько раз встречались… Я ходила на некоторые их собрания, раздавала листовки в Мюнхене и Аугсбурге. Мне они нравились, я ими даже восхищалась. Но в 1943-м их вычислили или кто-то их сдал. А может, они просто потеряли бдительность. Но, как бы там ни было, власти их схватили и в тот же день казнили.

– Слава богу, что они не узнали о тебе, – сказал Карл, садясь рядом и обнимая ее. – Ты сильно рисковала, когда вступила в их организацию.

– Ко мне приходили из гестапо, допрашивали – ты же знаешь. Но Отто за меня вступился. Ты можешь себе представить? Тогда он был одним из лидеров гитлерюгенда, и ему поверили.

– Они тебя отпустили? – удивился Карл.

– Да. Знаю, это чудо. Я убедила их в своей невиновности, – улыбнулась Магда.

– Ты очень смелая, – сказал Карл, целуя ее в макушку, – или очень глупая. Но в любом случае я не удивлен. Я знал, что ты захочешь сражаться против правительства, как и я.

– Если честно, я очень скучаю по той деятельности. Скучаю по Саскии и остальным. Они были моими друзьями и очень хорошими людьми. Благодаря им у меня появилась надежда, понимаешь?

Он кивнул.

– В тот день, когда их казнили, я дала себе слово, что, если выживу, сделаю что-нибудь, чтобы помочь общему делу. Но, честно говоря, с тех пор я так ничего и не сделала.

– Не считая того, что помогла вражескому летчику, – мягко сказал брат. – Ты сильно рисковала, поступая так.

– Да, – с грустью проговорила Магда, положив руку на свой раздутый живот. – Но дело в том, – продолжала она, садясь с нетерпеливым выражением лица, – что я могу помочь тебе. Могу передавать сообщения. Собирать для тебя сведения. Меня никто не заподозрит. Я могу поехать на своем велосипеде куда захочу.

– Магда, – сказал Карл, – я признателен тебе за помощь. Очень признателен. Но подумай сама… тебе скоро рожать – это небезопасно.

– Я думаю, что меня это только защитит. Кто заподозрит беременную женщину?

Он признал, что в ее словах была своя логика, и невольно улыбнулся:

– Ты всегда умела убедить меня. Я подумаю об этом, хорошо? А теперь выметайся с чердака!

В следующую субботу, закончив доить коров, Магда вошла на кухню и, к своему удивлению, застала там брата.

– Здравствуй, – сказала она. – Кофе еще остался?

– Да, – он налил остатки кофе ей в чашку и передал через стол, – Магда…

– Да? – спросила она, отхлебывая кофе.

– Я тут подумал…

– И? – Магда села за стол напротив Карла.

– Ты не хочешь кое-куда съездить со мной сегодня? Ты могла бы послужить мне отличным прикрытием.

– Да, – тут же ответила она, – конечно. Куда поедем?

Дверь во двор открылась, и в кухню вошла Кете, занеся с собой ледяной воздух.

– Боже ты мой, – воскликнула она, отряхивая ноги и потирая ладони друг о друга, – как же там холодно! Магда, сегодня тебе лучше не выходить из дома. Твой отец подоит коров днем.

– Хорошо, – проговорила Магда. – Я как раз собиралась провести день с Карлом.

Карл многозначительно посмотрел на сестру, словно предупреждая: «Ничего не говори».

– Что ты имеешь в виду? – спросила Кете. – Карл, ты же не собираешься впутывать беременную сестру в свои безумные авантюры?

– Это неопасно, мамочка, – сказал он. – Мы просто хотим поехать в Мюнхен. Мне нужно проверить железнодорожное депо. У нас есть предположение, что его используют для переброски войск, и я должен отправить кое-какую информацию в Лондон.

– А зачем Магде с тобой ехать?

– Мужчину с беременной женщиной вряд ли кто-то остановит.

– Значит, ты теперь используешь беременную сестру? – пришла в ярость Кете.

– Мамочка! – вмешалась Магда. – Я сама предложила поехать с ним. Я хочу помочь.

– Тебе мало того, что ты уже сделала? В прошлом году тебя едва не казнили вместе с теми твоими студентами. Подумай хотя бы о своем ребенке, Магда, если ты о себе не думаешь!

– Я думаю, – спокойно возразила Магда. – Я хочу, чтобы мой ребенок родился в стране, где мы будем жить свободно, а не под властью тирана.

Она ушла из кухни и вернулась через несколько минут. На ней было ее самое теплое пальто и отороченные мехом ботинки.

– Пойдем, – сказала она Карлу. – Нам пора.

Несмотря на показную браваду, Магда не могла отделаться от нарастающего чувства тревоги, когда поезд подъехал к мюнхенскому вокзалу. Кондуктор в поезде проверил их билеты, едва удостоив взглядом сидевшую перед ним пару: мужчину неопределенного возраста с косматой бородой и его беременную жену.

Когда кондуктор ушел, Карл прошептал ей на ухо:

– Я же говорил, нас никто не заметит.

Однако Магда не была в этом уверена. На станции было много солдат. Все – с вещевыми мешками, их явно куда-то перевозили. Магда подумала, что большинство выглядели уставшими и неопрятными. Когда брат с сестрой направились к выходу, собираясь пойти в сторону Ботанического сада, их остановили два офицера СС.

– Документы, – сказал один из них, протягивая руку.

В фальшивых документах Карл числился промышленным рабочим: он имел бронь по профессии и был освобожден от военной службы, что объясняло отсутствие формы.

– Что вы делаете в Мюнхене?

У них была заранее приготовлена история.

– Посещаем кузину, – объяснил Карл. – Она живет по другую сторону от Ботанического сада. От нее уже несколько недель не было вестей, и мы стали волноваться.

Магда почувствовала, что слова брата не убедили офицера.

– О боже, – проговорила она, неожиданно наклонившись вперед и схватившись за свой живот. – Ой… кажется, начинается!

Она с театральной наигранностью опустилась на колени, всхлипывая и постанывая. Карл присел на корточки рядом с ней.

– Скорее, – сказал он, глядя на солдат. – Я должен отвести ее в больницу, вы не поможете нам?

– Доберетесь до больницы сами. Мы вам не скорая помощь, – бесстрастно заявил офицер, возвращая им документы.

Карл помог Магде подняться и поддерживал ее, пока она медленно выходила из здания вокзала, тяжело дыша и театрально постанывая. Когда они отошли на достаточное расстояние, Магда широко улыбнулась брату:

– Ну что, тебе пригодилась моя помощь?

– Да, маленькая обезьянка. Ты мне очень помогла. А теперь идем – мы должны сделать нашу работу.

Вернувшись вечером на ферму, Карл передал радиограмму о расположении железнодорожного депо. Судя по их наблюдениям в тот день, депо использовали для перевозки большого количества немецких солдат по стране. Затем они с Магдой спустились вниз, в кухню, и рассказали свою историю родителям.

– Мамочка, это было чудесно, – смеялся Карл. – Я и сам поверил, что она сейчас родит. Ей стоит стать актрисой.

Кете слушала молча и накладывала им в тарелки куски курицы.

– Вы оба дураки, раз так рискуете! Я больше не хочу слушать об этом.

На следующий день Карл получил сообщение.

– Все получилось, маленькая обезьянка! – сказал он Магде, когда та принесла ему чашку горячего шоколада. – Сегодня ночью депо превратили в груду развалин.

* * *

В канун Рождества Кете попросила дочь сопровождать ее в церковь.

– Это будет всенощная месса. Петер не пойдет со мной, говорит, что слишком устал. Карл по понятным причинам тоже не сможет. Магда, пожалуйста, пойдем со мной?

– Даже не знаю, – ответила Магда. – Тебе же известно, что я теперь почти не хожу в церковь. Иногда мне кажется, что Гитлер и его приспешники уничтожили мою христианскую веру.

– Но отец Кремер – хороший человек, – продолжала уговаривать ее Кете. – Ты же знаешь, как крепка его вера. Он никогда не отречется от нее.

Пастор был последователем одного из ответвлений лютеранства, называвшегося «Исповедующей церковью». Ее прихожане отрицали идею поклонения фюреру и оставались верны Богу и Священному Писанию. Некоторые из их лидеров завоевали себе дурную славу у правительства: они помогали евреям выбираться из Германии и заявляли о своем желании свергнуть существующий режим. Но большинство пасторов, включая отца Кремера, предпочитали ни во что не вмешиваться. Они оказывали поддержку там, где могли ее оказать, но не рисковали своей жизнью или жизнями своей паствы и не позволяли себе излишне смелых высказываний.

– Мы должны поддержать его, – сказала Кете. – Пожалуйста, пойдем со мной… И пусть твой еще не рожденный ребенок получит благословение.

– Ну хорошо, – с неохотой согласилась Магда.

Она поднялась к себе в комнату, оделась, машинально взяла с полки Библию и положила ее в карман пальто.

Белые стены церкви освещали мерцающие свечи. Пока они с матерью шли вдоль скамей в поисках свободного места, Магда подумала, что церковь была спасительной гаванью от опасного и ненадежного мира. Периодически до нее долетали обрывки приглушенных разговоров:

– Вот идет Магда Майер… вы же знаете, она беременна.

– И кто отец ребенка?

– Это никому не известно.

– Говорят, что это парень из гитлерюгенда, Отто Шнайдер.

Во втором ряду около центрального прохода было два свободных места. Магда села и огляделась. Она вздрогнула, когда увидела, что с противоположной от прохода стороны сидит мать Отто, Эмилия Шнайдер. Она вежливо кивнула Магде, но ее лицо было суровым. Она даже не попыталась улыбнуться.

Служба началась с традиционного рождественского гимна, затем последовали проповедь и причащение, и наконец пастор приступил к заключительному чтению Евангелия.

– Евангелие от Матфея, глава первая, стихи с восемнадцатого по двадцать пятый, – протянул он нараспев.

Кете обратилась к дочери, чтобы та нашла нужный текст.

– Посмотри в своей Библии, Магда, найди его, – прошептала она.

Магда послушно достала из кармана Библию и отыскала нужные строки: «И родит Она Сына, и наречешь имя Ему: Иисус, ибо Он спасет народ Свой от грехов их…» Магда почувствовала, как ее ребенок завозился в животе. Она подумала, что совсем скоро сама родит, положила пальцы на живот и ощутила, как маленькая ножка или, может быть, ручка толкает ее. Затем произошел еще один толчок, а за ним последовала острая, похожая на схватку боль, которую она никогда не испытывала прежде. Магда поморщилась и схватилась за живот, уронив Библию на пол. Книга отлетела в сторону и оказалась посреди прохода в тот самый момент, когда священник закончил читать: «…и он нарек имя Ему: Иисус». Магда тяжело дышала, приходя в себя после приступа боли. Она стала оглядываться по сторонам в поисках Библии и увидела, что та лежит на полу рядом с фрау Шнайдер. Та наклонилась и подняла ее за обложку. Несколько секунд Библия висела в воздухе, и, к ужасу Магды, письмо, все это время лежавшее в потайном кармашке, выскользнуло и словно в замедленной съемке упало на бело-серый мраморный пол. Магду охватила такая паника, что она почти не слышала, как священник читал молитву Господу, а прихожане эхом вторили ему, закрыв глаза и с благоговением повторяя молитву. Она наклонилась в сторону прохода, пытаясь достать письмо, но мать схватила ее за руку.

– Магда, что ты делаешь? – прошептала она. – Сиди на своем месте.

– Не могу, мамочка, – пролепетала в ответ Магда.

«Аминь», – завершил службу пастор. Фрау Шнайдер сидела с Библией Магды на коленях. Открыв глаза, она заметила письмо на полу у своих ног, подняла его и развернула – то ли нарочно, то ли случайно. Быстро пробежавшись по нему глазами, она затем вложила его в Библию и протянула ее через ряд Магде с вежливым кивком.

Когда они выходили из церкви, начался снегопад. Жители деревни спешили проститься друг с другом, жали пастору руку, желали друг другу счастливого Рождества и расходились по домам. Магда дернула мать за рукав:

– Мама, мы должны идти… скорее.

Кете посмотрела на нее с раздражением.

– Минуточку… мне нужно поговорить с парой человек.

Мать Отто вышла из церкви и заметила, что Магда стоит в сторонке одна.

– Добрый вечер, Магда, – сказала она. – Ты не видела Отто?

– Отто? Нет… – с волнением ответила Магда.

– Сегодня утром он вернулся домой. Ему дали увольнение на несколько дней – он так много работал. Знаешь, его опять повысили в звании.

– Правда? – спросила Магда, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. – Помню, он был очень доволен прошлым повышением. Он рассказал мне об этом, когда мы виделись с ним в прошлый раз весной.

Фрау Шнайдер бросила многозначительный взгляд на раздувшийся живот Магды.

– А когда должен родиться ребенок?

– Скоро, – ответила Магда, краснея.

Ей было стыдно, страшно и хотелось спрятаться куда-нибудь от неодобрительного взгляда Эмилии. К счастью, в этот момент к ним подошла Кете.

– Здравствуй, Эмилия, – проговорила она. – Счастливого Рождества тебе.

– И тебе, Кете… и всей вашей… растущей семье, – ядовитым голосом сказала фрау Шнайдер.

– Мамочка, – прошептала Магда, снова дергая мать за рукав, – нам правда нужно идти.

Кете наконец сдалась, и они направились через заснеженное поле к ферме. Как только они отошли достаточно далеко, чтобы никто не мог их услышать, Магда дала волю своим тревогам.

– Ой, мамочка! – воскликнула она. – Мать Отто видела письмо Карла… то самое, которое он прислал из Англии и которое я прятала в Библии. Я знаю, она его прочитала, не все, но этого было достаточно, чтобы понять: Карл – предатель.

– Но как она могла его увидеть? – ничего не понимая, спросила Кете.

– Оно выпало из моей Библии! – крикнула Магда. – Я и забыла, что оно там. Как я могла быть такой глупой? Я уронила Библию, и письмо выпало!

– О боже, – проговорила Кете, ускоряя шаг. – Дай подумать… дай подумать. В письме Карл писал, что он в Англии, так? Там ведь нет никаких намеков, что он здесь?

– Нет. Но это же мать Отто. Она ему все обязательно расскажет, а ты знаешь, какой он подозрительный. Ой, мама, что я наделала? Почему сохранила письмо? Почему не уничтожила его? Зачем взяла с собой Библию? Зачем ты попросила меня пойти в церковь?

* * *

Обе женщины как безумные ворвались в дом и обнаружили, что Карл и Петер спокойно распивают бутылку шнапса за кухонным столом.

– Карл, папа, – выпалила Магда, – случилось нечто ужасное!

– Что, маленькая обезьянка? Сядь… успокойся.

– Ой, Карл, – всхлипывала Магда, – мне так жаль!

– Почему? – спросил он. – В чем дело?

Магда медлила с ответом. Мать налила им обеим по стакану шнапса и осушила свой одним глотком.

– Помнишь то письмо, которое ты прислал в самом начале войны? Ты говорил там, что остаешься в Англии, что не можешь сражаться за Германию?

– Да, смутно, – ответил Карл, – это было давно.

– Я сохранила его… – призналась Магда.

Карл весь напрягся и поставил свой стакан на стол.

– Я же просил тебя уничтожить его.

– Знаю. Но я… не смогла… Пожалуйста, прости меня! – Она снова начала плакать.

– Милая… моя маленькая обезьянка, – сказал он, опускаясь перед ней на корточки и сжав ее руки. – Расскажи мне… что случилось?

– Я спрятала письмо в Библию. Там оно и лежало с тех пор много лет. Но сегодня я взяла Библию с собой в церковь и совсем забыла, что оно там, понимаешь? Ребенок… он стал толкаться… я уронила Библию, и письмо выпало. Его подняла Эмилия – мать Отто. Она кое-что прочитала там… но в любом случае этого будет достаточно.

– Я должен уйти немедленно! – заявил Карл, резко вставая. – Я всех вас подвергаю опасности.

– Но почему? – спросила Кете. – В письме говорится, что ты в Англии. С чего им искать тебя здесь?

– Может, меня и не станут искать. Но они будут искать в доме улики, что вы тоже причастны к моему предательству. – Он сделал паузу и огляделся по сторонам. – Магда, здесь есть что-то, что может уличить вас? Подумай.

Магда вытерла слезы и стала ходить по кухне.

– Нет. Не думаю.

– Те статьи, – вспомнил Петер, – которые Карл присылал нам, вырезки из британских газет о евреях и газовых камерах, что с ними случилось?

– Мы их сожгли, – сказала Кете. Петер посмотрел на нее с подозрением. – Правда сожгли. Даю тебе слово, Петер, – уверенно ответила она.

– А листовки «Белой розы»? – спросил Карл у Магды. – У тебя они остались?

– Да… несколько, – с виноватым видом созналась она. – Они наверху.

– Иди… принеси все сюда и сожги. Я пойду соберу свои вещи на чердаке.

– Но почему? – взмолилась Кете. – Мы ведь могли так славно отметить Рождество!

– Не в этом году, мама, – сказал Карл. – Через полчаса я уйду.

– Но куда ты пойдешь? – спросила Магда.

– Найду куда. У нас своя сеть в Аугсбурге. Там есть люди, к которым можно обратиться. Не переживайте за меня. Забудьте обо всем, что я вам рассказывал. Берегите себя.

Глава тридцатая

Париж, Рождество 1944 года

Близилось Рождество, и «рены» изо всех сил старались создать в замке Д’Энмо атмосферу праздника. Джой вместе с другими машинистками и телеграфистками собрали на территории поместья дубовые ветви и убедили одного из механиков срубить ель и установить ее в холле. Елочных игрушек и лишних свечей у них не было, поэтому они вырезали белые звезды из бумаги и повесили их на ель.

– Пойдем посмотрим! – воскликнула Джой, заглянув в кабинет Имоджен.

– Не могу, – шепотом ответила та, зажимая ладонью трубку телефона. – Я жду, сейчас мне нужно будет поговорить с кем-то из Брюсселя. Адмирал собирается туда после Рождества.

– Тогда приходи, когда сможешь, – проговорила Джой. – Елка – просто загляденье!

– Она и правда очень милая, моя дорогая, – сказала Имоджен полчаса спустя. – Вы молодцы, но здесь так холодно. Может, больше не будем ждать и растопим камин?

– По-моему, мы израсходовали все дрова, – ответила Джой. – Одна девушка пригрозила, что, если у нас не будет дров, мы пустим в ход мебель.

– Ну, мы могли бы сжечь рождественскую елку, – предложила Имоджен.

– Нет, пока еще рано… нужно дождаться полуночи.

– Ой, Джой, – сказала Имоджен, – ты такая сентиментальная.

* * *

Снег лежал глубокими сугробами. Однажды утром, когда девушки ехали на работу в замок Д’Энмо, их автобус занесло на крутом повороте, и они едва не угодили в реку. Им пришлось выйти и выталкивать автобус обратно на дорогу. Когда же они наконец добрались до места, Имоджен обнаружила у себя на столе телеграмму:

ВНИМАНИЮ РЯДОВОЙ МИТЧЕЛЛ ЗПТ ЖЕНИХ ТРЕБУЕТ СРОЧНОЙ ВСТРЕЧИ У ЭЙФЕЛЕВОЙ БАШНИ 24 ДЕК В 1600 БЕН ТЧК

Телеграмма, которая должна была стать приятным сюрпризом, и в самом деле сильно взволновала Имоджен. Они с Бенджамином не виделись с того дня, как она уехала в Портсмут. С тех пор много чего произошло, а он писал ей, словно ничего не изменилось. Возможно, для него все так и было. Но с каждым днем чувства Имоджен по отношению к Бенджамину становились все более неоднозначными. Она перечитала телеграмму и попыталась осмыслить все.

В самом начале их отношений рядом с ним она чувствовала себя защищенной, но после переезда в Портсмут, а затем во Францию Имоджен научилась полагаться на собственные силы, и ей больше не нужна была мужская защита. Бенджамин был красивым и обаятельным, но было ли этого достаточно, чтобы поддерживать отношения? Кроме того, существовала одна серьезная проблема: его работа. Что бы там ни было, но она создавала вокруг него непроницаемую стену, и это заставляло Имоджен усомниться в том, знала ли она своего жениха в действительности. Он по-прежнему во всех смыслах оставался для нее загадкой. И эта жизнерадостная телеграмма, требующая «ее присутствия», вместо того чтобы обрадовать, вызвала у нее возмущение: по его мнению, она должна была бросить все и поспешить в Париж на встречу с ним.

* * *

Имоджен ждала в холле автобус до Парижа, когда по лестнице с радостным видом сбежала Джой.

– Джинни, ты уезжаешь, даже не попрощавшись?

– Ой, прости. Я просто не хотела опоздать на автобус.

– Дай взглянуть на тебя, – сказала Джой, отходя немного в сторону и с восхищением рассматривая подругу. – Ты сегодня надела брюки? На встречу с женихом?

– Ох, не так уж и важно, что на мне надето. – Имоджен посмотрела на свои морские расклешенные брюки и меховые ботинки. – Сегодня холодно, и я не хочу замерзнуть и умереть.

– Думаю, ты права. А где твое кольцо? Ты его даже не надела!

– А что в этом такого? – раздраженно спросила Имоджен.

– Ну, думаю, что тебе все же стоит его надеть.

Имоджен с неохотой сняла кольцо с цепочки и надела на палец. Ей показалось, что оно стало еще свободнее, чем прежде.

– Наверное, я похудела, – сказала она, снова снимая кольцо. – Оно упадет, если я оставлю его на пальце, – с этими словами Имоджен снова повесила его на цепочку.

– Надеюсь, чувства Бена не слишком пострадают от этого.

– Если такое случится – значит, ему просто не о чем больше переживать.

Когда Имоджен добралась до Эйфелевой башни, она увидела, что над ней развевается французский триколор. Флаг был возвращен на свое законное место после отступления оккупировавших город немецких войск. Как молодой архитектор и дочь инженера Имоджен с восхищением смотрела на башню. Ходили слухи, что Гитлер хотел уничтожить Париж, когда союзники начали наступление, и оставить от него только развалины. Но немецкий генерал Дитрих фон Хольтиц, сдавший город «Свободной Франции», отказался выполнить этот приказ. Теперь Имоджен стояла в снегу, в тени башни, и чувствовала благодарность генералу за этот акт неповиновения. Она думала, что иногда любовь к какому-то месту бывает сильнее любви к своей стране. Постучав ногами о землю, чтобы согреться, и подув на свои замерзшие руки, она посмотрела на часы. Было уже начало пятого, а Бенджамин все еще не появлялся. Имоджен уже начала злиться на него из-за того, что он выбрал для встречи такое ветреное место, как вдруг увидела, что Бенджамин идет ей навстречу. Он показался ей даже выше ростом, чем она запомнила. Воротник его пальто был поднят, как и в первый вечер их знакомства.

– Имоджен, дорогая, – сказал он, обнимая и целуя ее. – Поверить не могу! Мы так давно не виделись! Дай посмотреть на тебя.

Бенджамин взял ее за плечи и стал изучать. Внезапно Имоджен испытала чувство неловкости: ей показалось, что все это выглядит ужасно глупым.

– Бен, – начала она, – я рада тебя видеть, но, может, пойдем куда-нибудь в тепло? Я вся промерзла.

– Конечно, – ответил он. – Я хотел узнать, можно ли нам подняться наверх… – Бенджамин посмотрел на вершину Эйфелевой башни.

– Что? В такую погоду? – спросила Имоджен.

– Что ж… если ты замерзла, мы не будем этого делать.

– Даже здесь, внизу, холодно, и я представляю, какой арктический мороз наверху. Я знаю здесь одно кафе, – сказала она. – Оно находится в Шестом округе и называется «Дё маго». Не слышал про такое?

– Да, – ответил он, – я его хорошо знаю.

Они пошли вдоль Сены. Над рекой дул ледяной ветер, создававший на поверхности воды белые пенистые гребни. Миновав станцию метро на набережной Орсе, они пошли по улице Л’Юниверсите, а потом по улице Жакоб.

– Вижу, ты хорошо знаешь дорогу, – похвалил ее Бенджамин. – А я так надеялся показать тебе Париж.

– Видишь, я и сама неплохо справилась с этой задачей.

В «Дё маго» было людно. Официанты, как всегда, были угрюмыми и высокомерными, но Бенджамин убедил их подыскать для них столик в тихом углу. Когда они уселись, он заказал шампанское.

– Конечно, месье, – сказал официант, подобострастно поклонившись.

– Что мы празднуем? – поинтересовалась Имоджен.

– Но это же очевидно! Нашу встречу.

Официант разлил шампанское в их бокалы, а затем поставил бутылку в ведерко со льдом, обернув горлышко белой салфеткой – заботливо, как мать, укутывающая своего ребенка в одеяло.

– Вуаля, месье! – сказал он и снова низко поклонился.

– До дна! – объявил Бенджамин, поднимая свой бокал. – Разве не так говорят у вас, в доброй старой Англии?

– Нет, не так, – ответила Имоджен, чувствуя раздражение.

Возможно, все дело было в холоде, или в официанте-подхалиме, или же в том, что она чувствовала снисходительное отношение Бенджамина к ней. Вид у него был немного смущенный.

– Что ж… ты чудесно выглядишь. Возможно, немного похудела? – Он взял ее за руку.

– Да, видишь ли… питались мы не особо хорошо. Хотя в пайках давали шоколад. А иногда деревенские жители жалели нас и приглашали на обед.

– Твое кольцо, – сказал Бенджамин. – Ты его не надела.

– А, да… – Имоджен высвободила руку, ослабила свой шелковый шарф и достала цепочку, висевшую у нее на шее. Кольцо с бриллиантом заблестело в свете ламп. – Оно оказалось мне слишком велико, и я боялась его потерять.

Он улыбнулся, явно испытывая облегчение:

– Значит, придется его переделать. Возможно, даже здесь, в Париже.

– Возможно, – проговорила Имоджен. – Но, знаешь, я очень занята. После Нового года адмирал уезжает, и мне нужно все организовать.

– Конечно, – сказал Бенджамин, почувствовав ее сомнения. – Спешить не стоит. Я тоже скоро уеду. Второго или третьего января.

– А, понятно. Значит, ты здесь ненадолго.

– Да, наверное. Я приехал на праздники, чтобы повидать тебя, и еще у меня назначена пара встреч.

В кафе было шумно, но между ними внезапно повисла неловкая пауза, когда официант снова стал наполнять их бокалы.

– Имоджен, – сказал Бенджамин после того, как официант ушел, – что-то случилось?

– Нет, все замечательно, – ответила она, сделав глоток шампанского.

– Джинни, я тебя знаю… и вижу, тебя что-то тревожит. Расскажи мне.

– Я пыталась тебе дозвониться… после высадки союзников, – начала она. – Перед поездкой во Францию нам с Джой дали увольнительные на несколько дней, и мы поехали домой, но на одну ночь остановились в Лондоне. Я подумала, что мы с тобой могли бы встретиться.

– Да, это было бы замечательно, – заметил он, наполняя их бокалы.

– Я позвонила в твой отель. Мне сказали, что ты уехал, не оставив нового адреса.

– В нашу последнюю ночь я говорил тебе, что должен уехать. Но, помнишь, я пообещал, что найду тебя? И я ведь нашел, правда? – Бенджамин снова сжал ее руку.

– Мне дали твой рабочий телефон.

– Правда? – Его обычно беззаботная улыбка стала немного натянутой.

– Я позвонила по нему. Но мужчина на другом конце провода сказал, что не знает тебя.

– Наверное, номер был неправильным, – спокойно ответил Бенджамин.

– Я так не думаю. У меня сложилось впечатление, что он тебя знал. И это был номер района Мейфэр, а ты как-то говорил, что работаешь там.

– Но там работает много людей, милая. Джинни, перестань переживать из-за этого. – Он осушил свой бокал шампанского и налил себе снова.

– Видишь ли, Бен… этот случай заставил меня кое о чем задуматься. Я совершенно не знаю, кто ты.

– Что ты имеешь в виду?

– Чем ты на самом деле занимаешься?

– Я же говорил тебе, что работаю на союзников.

– Правда? – Она высвободила руку. – Я начинаю задаваться вопросом, с кем я на самом деле заключила помолвку? У нас у всех немного секретная работа, но ты – особенный случай. Даже у тебя на работе отрицают факт твоего существования.

– Имоджен… Джинни… я на самом деле существую. Я здесь, с тобой. И я люблю тебя. Что еще тебе нужно знать обо мне? – Он опустил бокал на стол и пристально посмотрел на нее, словно пытаясь заставить поверить ему.

Сидя напротив Бенджамина, Имоджен смотрела в его голубые глаза и на его мягкие губы. Ей хотелось поверить ему. На мгновение она почувствовала влечение к нему и покраснела при воспоминании о его руках, ласкающих ее тело, о губах, целующих ее, и о том, как он проник в нее.

– Я не знаю, Бен, – проговорила она и отвернулась. – Все это так непонятно. И мы так долго были вдали друг от друга.

– Понимаю, – сказал он. – Это очень непросто. Но не будем спешить. Давай проведем эти несколько дней вместе, чтобы получше узнать друг друга. А когда война закончится, все встанет на свои места. Ты должна верить мне, Имоджен. Я знаю, что прошу у тебя слишком многого, но, пожалуйста, верь мне. Я тебя люблю, и это единственное, что имеет значение.

Рождество Имоджен провела вместе с другими «ренами» и офицерами в замке. Они играли в хоккей на снегу, а затем, чтобы хоть немного согреться, растопили в гостиной камин позолоченным креслом. Это был чистейший акт вандализма, но, когда кресло охватило пламя, они обрадовались, каким бы возмутительным поступком это ни казалось. Они пили ром и местное вино, курили сигареты, ели простую еду и делились своим шоколадом из пайков. Это было весело и приятно, и Имоджен чувствовала себя частью одного большого коллектива, который стал для нее чем-то вроде семьи. Вечером в День подарков они с Бенджамином обедали в брассери «Липп» на бульваре Сен-Жермен. Стены ресторана были украшены керамической плиткой и зеркалами, они ели окорок с тушеной капустой и запивали все это белым вином. После обеда они стояли в самом конце широкого бульвара и целовались. Имоджен дрожала от ледяного ветра, который дул прямо на них.

– Давай вернемся в мой отель, – прошептал Бенджамин ей на ухо, – пожалуйста.

– Я не могу, – ответила она. – Сегодня я должна вернуться к себе. Завтра с утра у меня много работы. Мне очень жаль.

В этот момент Имоджен поняла, что в глубине души даже испытывает облегчение из-за того, что не может остаться.

– Даже не знаю, зачем я только приехал в Париж, – с раздражением сказал он. – Складывается такое ощущение, что ты совсем не хочешь меня видеть. Через несколько дней я уеду.

– Это неправда! – возразила она. – И мы обязательно увидимся до твоего отъезда. Давай встретимся перед Новым годом?

– Почему не раньше?

– Второго января адмирал уезжает в Брюссель, и мне так много нужно…

– Отлично, – холодно сказал Бенджамин, – пусть так и будет.

– О, Бен, – Имоджен почувствовала досаду, – ты ведешь себя как ребенок. У меня есть обязанности, я просто не могу делать то, что хочу. Я нахожусь на службе, и ты должен это понять.

– Разумеется, я понимаю.

– Тебе повезло, – продолжала она, – твоя работа, чем бы ты там ни занимался, предоставляет тебе некоторую свободу. Но у меня есть начальник. На самом деле много начальников, и сейчас мне нужно вернуться к своим обязанностям.

В канун Нового года, пока Имоджен готовилась к поездке в Париж, Джой лежала на кровати и с завистью смотрела на нее.

– Куда он тебя сегодня поведет? – спросила она.

– В ресторан под названием «Прокоп». Я никогда там раньше не была, но Бен сказал, что место хорошее, даже, как он выразился, шикарное.

– Везет же тебе, – сказала Джой.

– А вы что тут будете делать? – поинтересовалась Имоджен, крася губы помадой и завязывая шелковый шарфик вокруг шеи. – Не сомневаюсь, что вы весело проведете время.

– Ну да, кажется, у нас запланировано несколько игр, – ответила Джой. – Потом пойдем в деревню. Кое-кто из местных жителей пригласил нас на ужин. Правда это мило с их стороны?

– Да, звучит замечательно, – сказала Имоджен. – Жаль, я не могу пойти с вами.

– Ой, не говори глупостей. Ты встречаешься со своим красавчиком женихом и будешь обедать в чудесном ресторане. Тебя ждет прекрасный вечер!

– Возможно, – проговорила Имоджен, надевая пальто.

«Прокоп» в самом деле оказался шикарным рестораном, и Имоджен даже немного пожалела, что не уделила должного внимания своему внешнему виду.

– Говорят, это старейший ресторан Парижа, – заметил Бенджамин, заказывая вино к их блюдам.

– Да, здесь очень красиво, – согласилась Имоджен, восхищаясь обоями шафранового цвета и люстрами.

– Моя мама ждет не дождется, когда сможет познакомиться с тобой, – сказал он, наливая белое вино в хрустальные бокалы.

– Ой, – неуверенно проговорила Имоджен, – это так мило.

– Она предложила нам пожить вместе с ними. У них большой дом в пригороде Вашингтона. Там тебе будет хорошо. Они тебя обязательно полюбят.

– В пригороде Вашингтона? – удивилась Имоджен. – Кажется, ты говорил, что мы с тобой можем жить в Нью-Йорке.

– Да, когда-нибудь, возможно. Но работа требует моего отсутствия большую часть времени, и мне будет приятно думать о том, что мои родители заботятся о тебе.

– Но обо мне не нужно заботиться, – возразила Имоджен. – И почему тебе почти все время придется отсутствовать по работе? Я думала, что после войны ты вернешься к своей юридической практике.

– Да… я так поначалу и планировал, но потом все изменилось. Я не могу все рассказать, да тебе и не нужно об этом знать, но тебе понравится в Вашингтоне.

– Что значит, мне не нужно знать? – Она почувствовала раздражение из-за того, что он разговаривал с ней в таком покровительственном тоне.

– Я просто хотел сказать, что сейчас все так неопределенно. Вот и все.

– Видишь ли, Бен, – сказала Имоджен, ставя бокал на стол, – у меня тоже есть планы… Я хочу стать архитектором. Закончить учебу.

– Правда? – Он жестом попросил официанта принести еще вина. – Я не знал, что для тебя это так важно. Но, думаю, ты можешь попробовать поступить в университет в Вашингтоне.

– Конечно, важно! – выпалила она. – И мне нравится мой курс в Ньюкасле. Я не хочу бросать его!

– Конечно, – весело сказал Бенджамин. – Но ты еще можешь передумать. Возможно, вместо этого мы решим создать семью.

Имоджен сделала глоток вина и почувствовала, как холодок пробежал по спине, когда она попыталась представить свое будущее в доме неподалеку от Вашингтона вместе с загадочными родителями Бенджамина.

К концу обеда стол украсили две большие тарелки с иль флотантами.

– В память о нашем первом совместном ужине, – объявил Бен, наливая им по бокалу похожего на сироп «монбазияка».

– Ой, – сказала Имоджен, – я помню, это очень вкусно. Спасибо.

Десерт оказался слишком сладким, а Имоджен уже была немного пьяна, поэтому, сунув ложку в рот, она почувствовала легкую тошноту.

После обеда они шли по тихим улочкам района Сен-Жермен и наконец оказались перед отелем Бенджамина. Имоджен с неохотой согласилась на его уговоры и поднялась вместе с ним в номер.

– Ты ведь воспользуешься кое-чем, – сказала она с нарочитой небрежностью, падая на кровать.

Бенджамин стал снимать с нее жакет, развязывать галстук и расстегивать пуговицы на блузке.

– Конечно, – пробормотал он.

– Я не должна забеременеть.

– Знаю, – сказал Бенджамин, ложась рядом с ней на кровать и целуя ее.

Имоджен почувствовала, как его руки проскользнули под ее бюстгальтер, как он горячо задышал ей в шею. Она схватила его за руку, убирая ее с себя:

– Бен, я серьезно!

Он внезапно остановился и приподнялся на локтях.

– Хорошо. Но мы ведь помолвлены. Разве это будет так ужасно?

– Да, – многозначительно сказала Имоджен, пытаясь сесть, – будет. Это будет концом всего! – добавила она и накинула блузку себе на плечи.

– Джинни, что ты делаешь?

– Прости, Бен, мне очень жаль, но ничего не выйдет. – Она спустила ноги с кровати и стала застегивать молнию на юбке. – Когда-то я тебя любила. По крайней мере, мне так казалось. Ты красивый, умный, обаятельный… Разве могла я не влюбиться в тебя? Но проблема в том, что я продолжала убеждать себя, будто ты – тот, кто мне нужен. А я ведь не должна была этого делать, не так ли? А теперь… когда мы снова встретились, я поняла нечто важное. Я не хочу замуж. Не хочу жить в Америке с твоими родителями. И я точно не хочу ребенка, по крайней мере сейчас. У меня есть работа. Очень важная. Я приехала в Париж для определенных целей, а не для того, чтобы завести любовную интрижку.

Имоджен встала, расстегнула цепочку на шее и сняла кольцо. Подержав его немного в руке, она отдала его Бенджамину.

– Не делай этого, – взмолился он. – Джинни, пожалуйста, я хочу удержать тебя! Ты еще передумаешь. Все дело в войне, когда она закончится, все снова будет замечательно. Разве ты этого не понимаешь?

Имоджен завязала вокруг шеи шарф, надела жакет и опустила ноги в ботинки.

– Ты прав. Отчасти дело в войне. Но главная проблема в том, что я думала, будто влюбилась в тебя. Война заставила меня сделать это. Меня очаровала вся эта романтическая обстановка. Ты был таким обаятельным и внимательным, и мысль о том, что мы можем никогда больше не увидеться, толкнула меня на опрометчивый шаг. Наша помолвка была безумием. И мне очень жаль, что так вышло.

Она остановилась у двери его маленького гостиничного номера в алых тонах, обернулась и посмотрела на него, лежащего на кровати: на его темные волосы, падающие на голубые глаза, на его гладкую мускулистую грудь.

– Мама сказала мне кое-что, когда я в последний раз видела ее. Она сказала, что когда ты вступаешь с кем-нибудь в брак, то нужно любить его таким, какой он есть, со всеми его недостатками и достоинствами. По правде говоря, я не знаю, каковы твои недостатки и достоинства… Ты для меня – полнейшая тайна. Я понимаю: все, чем ты занимаешься как военный специалист, – тайна, и я уважаю это, можешь не сомневаться. Я уверена, что твоя работа очень важна для национальной безопасности, но из-за окружающей тебя таинственности я не могу понять, кто ты. И ты меня тоже не знаешь, в противном случае не предложил бы жить с твоими родителями, отказаться от учебы и завести ребенка, вместо того чтобы выполнять свои обязанности в Париже. Для тебя я – лишь романтический идеал, хорошенькая британка из достаточно приличной семьи, которая, по твоему мнению, может вписаться в твой образ жизни. Но на самом деле я – независимая женщина, со своими устремлениями и амбициями. И мне жаль об этом говорить, но я не так сильно тебя люблю, чтобы отказаться от всего этого ради тебя. Так что… прощай, Бен. Я уверена, что ты еще встретишь свою девушку. И береги себя в твоем секретном мире!

Глава тридцать первая

Ферма Ферзехоф, Рождество 1944 года

Магда проснулась и услышала лай собак во дворе. Она выглянула из окна в темноту и увидела нескольких солдат с парой злобного вида немецких овчарок. Мужчины колотили в дверь их дома и кричали. Она услышала сонный голос отца, который медленно спускался по лестнице.

– Иду, иду…

Магда последовала за ним.

Солдаты ворвались в дом, как только Петер открыл дверь. Приказали ему сесть за стол на кухне. Открыли буфет, стали доставать оттуда тарелки, чашки, опустошили все ящики – просто вытряхивали их содержимое на пол. Кете, услышав шум, быстро спустилась вниз. Ей тоже велели сесть на стул в углу и сидеть тихо. Вся семья в ужасе наблюдала за тем, как солдаты ходили, наступали на вазы и кухонную утварь и безжалостно давили их своими сапогами. Они начали трясти стоявшую в углу кухни рождественскую елку, пока все игрушки не попадали на кафельный пол, превратившись в разноцветную груду стеклянных осколков.

– Пожалуйста… скажите, что вы ищете? – взмолилась Кете. – Если у нас это есть, мы вам покажем.

Солдаты проигнорировали ее вопрос и поднялись на верхний этаж, где стали опустошать содержимое гардеробов, вытряхивать тумбочки, переворачивать кровати. Белье, книги и одежда лежали разбросанные по полу. Дипломы Карла были скинуты на пол, стекло на них – разбито. Солдаты поднялись на чердак, где Карл провел тщательную уборку. Они не нашли следов его присутствия – только пару ящиков с различными предметами, которые Петер отложил для починки, сломанный стул и перевернутый пустой ящик, на котором в свое время стояла рация Карла.

Всем членам семьи приказали сидеть на кухне, пока обыск не будет закончен.

– Магда Майер, вы арестованы! – закричал один из солдат, спускаясь на кухню.

– Нет! – воскликнула Кете, вскакивая со своего места. – Она ждет ребенка! Вы не можете забрать ее! Она не сделала ничего дурного!

– У нас есть доказательства, что ваша дочь вступила в сговор с врагом. Она пойдет с нами, – заявил он.

Испуганная Магда стала дрожащими руками надевать ботинки. Один из солдат схватил ее за руку, свободной рукой он приоткрыл дверь, и овчарки на улице снова громко залаяли. В этот момент Магда услышала крик какого-то мужчины и собачий визг. Дверь на кухню распахнулась так, что стоявшего около нее солдата отбросило к стене. В дом вошел Отто в форме офицера СС. Солдаты тут же поприветствовали его.

– Хайль Гитлер! – сказали они в унисон.

– Хайль Гитлер! – быстро ответил Отто. – Что здесь происходит?

– Мы забираем эту женщину для допроса. У нас есть основания полагать, что она сотрудничала с врагами.

На Магде была только ночная рубашка, не скрывавшая ее беременности. Она поморщилась, когда солдат снова схватил ее за руку. Отто крепко сжал запястье мужчины и заставил отпустить Магду.

– Подождите снаружи, – приказал он солдатам.

– Но у нас есть приказ от… – попытался возразить один из них.

– Мне плевать, кто вам отдает приказы, – перебил его Отто. – Живо вышли отсюда!

Когда они ушли, он поставил перед Магдой стул.

– Пожалуйста, сядь.

Она села, ее сердце бешено стучало в груди. Отто посмотрел на царивший на кухне хаос.

– Простите, – тихо обратился он к Кете, – они устроили здесь жуткий погром.

Она начала плакать:

– Мое рождественское дерево! И все игрушки!

– Ой, Кете, ради бога, – сказал Петер. – Сядь, женщина!

– Почему ты не сообщила мне? – мягко спросил Магду Отто.

– Ты про ребенка?

Он кивнул.

– Мать сказала мне вчера вечером. Я даже не знал, как реагировать. Она спросила, мой ли это ребенок. Он мой?

– Ох, Отто, конечно, – сказала Магда. – Чей же еще?

Его лицо немного смягчилось.

– Я заверил ее, что ты – моя девушка. Но ты сама должна была мне все сказать.

– Ты ушел на войну. Я не хотела тревожить тебя.

– Но это же наш ребенок, Магда!

Отто присел перед ней на корточки и взял ее ладони в свои.

– Магда, ты всегда знала, что я люблю тебя, с тех самых пор, когда мне было двенадцать, а тебе – десять. Все это время я любил только тебя, тебя одну.

Она невольно покраснела. Скорее от отвращения, чем от радости.

– Выходи за меня замуж, пожалуйста, – попросил он. – Выходи за меня сегодня, прямо сейчас, пока я дома.

– Но те солдаты… они хотели допросить меня.

– А, ты про это, – раздраженно сказал он, вставая. – Это обвинение было сфабриковано. Я отделаюсь от них. Все из-за письма твоего брата. Мать рассказала мне про него. Я сказал ей: «Если бы Магда хотела его спрятать, стала бы она брать его с собой в церковь? Это же глупо». Но моя мать все равно донесла на тебя. Я сказал, что это бессмысленно. Что предатель – Карл, а не ты. Я пришел сюда потому, что хотел убедиться, что с тобой ничего не случится.

– Но… это ведь правда насчет моего брата. Он сражается против Германии.

– Знаю, – ответил Отто. – И твоя честность только играет тебе на руку. Я понимаю, он твой брат и ты любишь его, поэтому и сохранила письмо. Однако можешь не сомневаться, Магда: он будет наказан.

Кете начала всхлипывать в углу кухни. Отто бросил на нее раздраженный взгляд, словно она прервала ход его мыслей. Она тут же замолчала.

– Ну так что, – он снова повернулся к Магде, – что ты скажешь? Ты выйдешь за меня? Я поговорил с моим командиром и спросил у него разрешения.

– Ты уже поговорил с ним… раньше, чем обсудил все со мной? – Она не смогла удержаться от этого замечания.

Отец посмотрел на нее и покачал головой, словно ему было стыдно за то, к чему ее принуждали. А мать, несмотря на душившие ее рыдания, постаралась улыбнуться.

– Конечно, – сказал Отто, – таково правило. Я должен получить разрешение.

Магда прикусила нижнюю губу.

– Да, – сказала она, с волнением посмотрев на родителей, – я выйду за тебя.

Отто рывком поднял ее и поставил на ноги.

– О Магда, это чудесно! Я сейчас сообщу пастору, возможно, у него получится сегодня же обвенчать нас. Завтра я должен вернуться на фронт.

– Сегодня? – спросила Магда.

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – улыбнулся Отто.

– А как же они? – Магда кивнула в сторону двора, где ожидали солдаты.

– Я поговорю с ними. Объясню, что произошла ошибка. Я выше их по званию и возьму ответственность на себя.

Возможно, благодаря тому, что Отто был офицером СС, которому предстояло вернуться на фронт, а может быть, потому что он решил признать ребенка Магды, но пастор согласился провести церемонию бракосочетания в три часа дня. На Магде было бледно-желтое хлопковое платье, принадлежавшее ее матери. Ткань сильно натянулась и едва не лопнула на ее животе, ведь она была уже на девятом месяце беременности. Вместо букета Магда несла в руках простую ветку омелы. Когда Отто надел ей на палец кольцо, он прошептал:

– Это все, о чем я мечтал.

Затем пастор объявил их мужем и женой, а Отто обнял ее и поцеловал. Вместе они прошли между рядами скамей, на которых сидели только родители Магды и мать Отто Эмилия с каменным лицом.

Затем на скорую руку собрали свадебное угощение. Кете постаралась прибраться в доме. Она, скрутив шею курице, запекла ее целиком в печи. Но на ее рождественской елке не было игрушек, как не было свадебного торта и шампанского на столе – только пара стаканов шнапса, чтобы поднять тост за «счастливую пару».

В ту ночь Магда и Отто впервые легли вместе на ее узкую кровать. Он начал гладить ее грудь, затем его рука скользнула между ее бедер.

– Я так тебя хочу, – вздохнул он.

– Отто, не надо, – взмолилась Магда. – Живот слишком большой… будет неудобно… пожалуйста.

Она думала, что он все равно возьмет ее, снова изнасилует. Но вместо этого Отто остановился, просто лег и посмотрел на нее, а затем убрал светлые пряди с ее лица.

– Ну хорошо, – сказал он. – Я понимаю. Наш ребенок – большой мальчик. Он будет сильным, светловолосым и голубоглазым, как мы с тобой. Идеальным арийцем.

Он целомудренно поцеловал ее в лоб, и они остались лежать рядом в лунном свете. Наконец, сама того не желая, Магда уснула, а когда проснулась на следующее утро, обнаружила, что Отто ушел, оставив на тумбочке записку:

Доброе утро, моя дорогая жена!

Я должен уйти. Мне нужно рано явиться в свою часть. Береги себя и ребенка.

С любовью, твой муж Отто

В канун Нового года у Магды отошли воды. Затем последовали три часа сильных и мучительных схваток, и первого января 1945 года, через две минуты после наступления полуночи, на свет появился ребенок. Как только Магда увидела свою дочь, она поняла, что назовет ее Микаэлой.

Пока она лежала на подушках совершенно измученная, ее маленькая дочка смотрела на нее: темно-голубые глаза малышки словно заглядывали в душу Магды.

– О, Магда, – сказала Кете, садясь рядом с дочерью.

Она сильно утомилась, выполняя обязанности повитухи.

– Она замечательная, правда? – спросила Магда.

– Можно я ее подержу? – попросила Кете.

– Да, конечно. – Магда передала ребенка матери, которая завернула девочку в мягкое белое одеяло.

– Такая миленькая, – нежно проговорила она. – И посмотри на ее волосы… – Внезапно Кете подняла глаза и с удивлением посмотрела на Магду. – Ой, у нее рыжие волосы. Думаешь, она…

Магда кивнула.

– О нет, – сказала Кете. – Что теперь скажет Отто?

– Не знаю, мамочка, – ответила Магда. – Сейчас я так устала, что мне все равно.

Несколько дней спустя, когда Кете занималась своими делами на кухне, в дверь громко постучали. На пороге стояла Эмилия, мать Отто.

– Я слышала, что ребенок уже родился, – с упреком сказала она. – Кете, я так удивлена. Почему ты не пришла и не рассказала мне об этом? Мне приходится узнавать обо всем из деревенских сплетен.

– Ох, прости, – извинилась Кете. – Проходи в дом, на улице холодно. Но ты же понимаешь, мы были так заняты.

– Я могу взглянуть на ребенка? – спросила Эмилия, снимая пальто и оглядываясь в поисках места, куда бы его можно было повесить.

– Да, конечно, – с волнением ответила Кете. Она забрала у Эмилии пальто и повесила его на кухонный стул. – Но девочка сейчас спит. Может, ты в другой день зайдешь?

– Нет, – возразила Эмилия. – Я шла сюда из деревни по снегу. Могу я хотя бы взглянуть на внучку?

Магда дремала наверху. Ребенок посапывал у нее на сгибе руки. Когда Магда проснулась, она увидела, что голубые глаза фрау Шнайдер пристально изучают ее дочь.

– Что ж, – твердым голосом сказала она. – У нее голубые глаза. Но волосы! Откуда эти рыжие волосы?

– Забавно, правда? – спросила Магда, пытаясь сесть. – Мамочка, помнишь, мы как-то обсуждали, что у папы в детстве тоже были рыжие волосы?

Мать нервно кивнула.

– Хм, – неодобрительно хмыкнула Эмилия. – Она, конечно, очень мила, хотя Отто будет разочарован. Ему так хотелось сына. Как вы ее назвали?

Магда, которая до этого момента еще не объявила имя дочери, решительно ответила:

– Микаэла.

– Микаэла! – в ужасе повторила Эмилия. – А разе это не еврейское имя? Ты не можешь ее так назвать.

– Мне оно нравится, – возразила Магда, ища взглядом поддержку у матери. – Нам обеим оно нравится, правда, мама?

Кете слабо улыбнулась:

– Да. Я согласна, что имя необычное. Но оно ей подходит.

– Что ж, – сказала Эмилия, – надеюсь, вы сообщили Отто. Девочку придется крестить в его отсутствие. Вы не получали от него вестей?

– От Отто? Нет, с того самого дня, как мы поженились.

– Если он напишет, – предупредила Эмилия, направляясь к двери, – я расскажу ему о ребенке и о ее имени.

Несколько недель спустя Магда получила письмо от Отто. Оно было кратким и по существу:

Дражайшая Магда!

Я рад, что ребенок родился и у тебя все хорошо. Когда я вернусь домой, надеюсь, мы сможем зачать еще одного… на этот раз мальчика.

Твой любящий муж Отто

Магда была благодарна ему за то, что он не упомянул имени девочки. Но письмо Отто взволновало ее. До сих пор она даже не думала о том, что однажды Отто может вернуться. Она вышла за него замуж лишь для того, чтобы избежать еще более ужасной участи – ареста и возможной казни. Магда внезапно поняла, что до конца своих дней будет связана с человеком, которого презирает… И эта мысль была ей невыносима. Больше всего она хотела быть с Майклом. Но она даже не знала, жив ли он… а любые попытки найти его обернулись бы для нее еще большими проблемами. Поэтому Магда решила просто жить дальше, заботиться о Микаэле, молиться, чтобы Майкл и Карл вернулись к ней невредимыми, и всем сердцем надеяться, что каким-нибудь образом ей удастся избавиться от чудовищного брака с Отто.

Глава тридцать вторая

Замок Д’Энмо, январь 1945 года

На следующее утро после расставания с Бенджамином Имоджен проснулась с чувством огромного облегчения. Словно тяжелая ноша упала с ее плеч.

– Но я не понимаю, – сказала за завтраком Джой. – Я думала, что ты его любишь.

– Мне самой так казалось, – призналась Имоджен, – но, как выяснилось, я любила его недостаточно сильно. Бен хорош собой, образован, баловал меня и вкусно кормил. Только я его совершенно не знаю. Все это было таким… поверхностным. Он так быстро сделал мне предложение, и я не могу объяснить, почему сказала «да». Наверное, я просто сильно переживала из-за Фредди. Думала, что этот обаятельный мужчина поможет мне его забыть, но где-то в глубине души понимала, что это неправильно.

– Но ведь Бен любит тебя! – воскликнула Джой.

– Да, думаю, что по-своему он меня любит. Но чем больше мы с ним общались, тем отчетливее я понимала, что он стремится посадить меня в клетку: сделать своей маленькой женой, надежно спрятанной в доме вместе с его родителями. А я не хочу такой жизни. И если бы Бен меня действительно любил, он бы это понял. У меня есть свое представление о будущем, и там не предусмотрены жизнь с чужими родителями и воспитание детей, пока мой муж будет исчезать куда-нибудь по работе, о которой он даже не пожелал мне рассказать подробнее. Мне показалось это унизительным. Ты ведь меня понимаешь?

– А что насчет Фредди? Ты получила от него какие-нибудь вести?

– Нет, – сухо ответила Имоджен. – Но дело даже не в этом. Возможно, я никогда больше не увижу Фредди, но нельзя просто выходить замуж за кого-то и воспринимать это в качестве утешительного приза. Я просто должна верить, что встречу того, кто меня по-настоящему полюбит, а я полюблю его, со всеми его слабостями и недостатками.

На следующий день адмиралу принесли целый мешок писем, накопившихся за время рождественских праздников. Имоджен разбирала их, находя там письма, которые были отправлены давным-давно, служебные записки и другую корреспонденцию. Наконец на самом дне мешка она обнаружила знакомый конверт. Это было письмо от Фредди, датированное октябрем 1944 года. Его отправили три месяца назад, и на конверте был несколько раз переписан адрес – это указывало на то, что его неоднократно пересылали. Имоджен тут же вскрыла конверт.

5 октября 1944 года

Бликлинг-холл,

Норфолк

Дражайшая Джинни!

Мне так приятно было получить твое письмо, и ты абсолютно права: я ужасно играю в теннис! Однако тебе будет приятно услышать, что я значительно улучшил свои навыки пилотирования. В противном случае я давно бы уже упал в море. Как ты можешь видеть по моему адресу, теперь я нахожусь в Норфолке – там базируется наша новая эскадрилья. Больше я тебе ничего не могу рассказать и думаю, ты понимаешь, почему. Дела у меня идут хорошо. Можешь верить, можешь нет, но я стал полноценным командиром экипажа на великолепном самолете под названием «летающая крепость». Он просто красавец – большой, быстрый, и когда я сажусь за его штурвал, то чувствую себя как дома.

Я рад был узнать, что ты теперь в Париже. Счастливица! Я слышал, там чудесно, и сам хотел бы побывать в этом городе. Знаешь, уже столько раз пролетал над местами, которые мечтаю посетить. Возможно, однажды ты покажешь мне Париж?

Вижу, ты поняла, что я пытался сказать в нашу последнюю встречу, и меня это очень обрадовало. Мне было непросто сказать это. Думаю, ты понимаешь, какие чувства я к тебе испытываю. С тобой никто не может сравниться, и это правда. Джинни, ты совершенно особенная девушка, и мне повезло, что я знаю тебя. Ты по своей собственной работе наверняка уже поняла, какие сейчас витают настроения. Еще немного – и все должно закончиться. Немцы проигрывают по всем фронтам. Еще один серьезный рывок – и они будут разгромлены. Конец близится, и если нам повезет, то совсем скоро мы снова встретимся.

Береги себя, моя дражайшая Джинни, и пусть война поскорее закончится!

С любовью, Фредди

Это письмо не было признанием в любви, но в данных обстоятельствах на большее Имоджен и не надеялась. И она поняла, что правильно поступила, расставшись с Бенджамином. Она по-прежнему любила Фредди и, читая его письмо между строк, убедилась в том, что и он любит ее. Улыбаясь, со слезами на глазах Имоджен перечитывала его письмо, и в этот самый момент приехал адмирал Рамсей.

– Вы все подготовили, – спросил он, – к завтрашнему дню?

– Да, сэр, – ответила она, пряча письмо в ящик стола. – Ваш самолет вылетает в девять утра из близлежащего аэропорта. Я договорилась, что машину вам подадут в восемь тридцать. К обеду вы будете в Брюсселе.

– Хорошо. С вами все в порядке?

– О да, сэр. Все просто замечательно!

– Вот и отлично. Надеюсь, вы все хорошо повеселились в новогоднюю ночь?

– Да. Девочки отправились в деревню, а я – в Париж.

– Надеюсь, все ваши ожидания оправдались? – с улыбкой спросил адмирал.

– Да, это был очень важный для меня день. Спасибо, сэр.

– Вот и славно, – сказал он. – Что ж, пойду займусь делом.

– Сэр, я соберу для вас все документы, чтобы завтра утром вы могли взять их с собой.

Вечером Имоджен написала ответ Фредди, объяснив, что его письмо доставили с большой задержкой. В своем письме она с радостью делилась новостями о своей работе и жизни во Франции. Рассказала она ему и о том, как ей нравится работать с адмиралом:

Он один из тех, кто всего несколькими словами может выразить очень многое. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду? Он полностью предан своему делу, доброжелателен и вежлив со всеми, кто его окружает.

О своей жизни вместе с другими девушками из «Рен» Имоджен писала следующее:

Мы живем в бараках, которые расположены в садах на территории поместья. Там холодно и неуютно, но мы уже привыкли. На Рождество мы играли в хоккей на снегу. Можешь себе представить? Это было чудесно! А еще у нас есть красивый бальный зал – там мы устраиваем танцы, особой популярностью пользуются шотландские. Поскорее напиши ответ!

С любовью, Джинни

На следующее утро шел сильный снег. Имоджен собралась, надела свою старую куртку из дубленой кожи и сапоги и взяла письмо, чтобы положить его в почтовый ящик в замке. Она с нежностью подумала о Фредди и вдруг поняла, что если бы получила его письмо еще до Рождества, то, возможно, сразу же порвала бы с Бенджамином. Сейчас она ощущала себя свободной и была готова ответить на его чувства. Пока еще рано было говорить о любви, однако у них с Фредди появился шанс, что со временем их отношения могут развиться во что-то более серьезное. Садясь в автобус, который должен был доставить ее на работу, Имоджен была преисполнена оптимизма.

Автобус поехал по привычному маршруту между замком Сен-Клу и их штабом, находившимся в городе Сен-Жермен-ан-Ле. Дорога обледенела, а у подножия горы их автобус застрял в сугробе, и девушкам пришлось выходить и толкать его.

– Нам срочно нужно ехать, – сказала водителю Имоджен, с тревогой глядя на свои часы. – Адмирал Рамсей улетает через полчаса, а я должна передать ему кое-какие документы.

– Я делаю все, что могу, – с раздражением ответил водитель. – Толкайте сильнее.

Когда они наконец подъехали к штабу, адмирал уже покинул его. Папка с документами, которые Имоджен для него собрала, все еще лежала на ее столе.

– Проклятье! – выругалась она.

Имоджен печатала какие-то докладные записки, когда в ее кабинет ворвался старшина.

– Вы слышали новости? – спросил он, задыхаясь.

– Нет, – ответила она, неожиданно почувствовав тревогу. – Что произошло?

– Адмирал… его самолет разбился при взлете. В пропеллеры попал снег, или лед, или что-то еще.

– Он ранен? – Имоджен инстинктивно схватила пальто, готовясь выехать на место и помочь.

– О нет, – проговорил старшина, – боюсь, что он погиб… как и все, кто был на борту. Выживших нет.

Имоджен оцепенела от этой новости. Адмирал был таким добрым человеком. Несмотря на переполнявшее ее горе, она продолжала усердно работать, помогая организовывать похороны на кладбище около замка Д’Энмо. На церемонию прощания пригласили весь старший офицерский состав, небольшую суматоху вызвало появление генерала Эйзенхауэра, приехавшего на своем «Джипе». Его сопровождали мотоциклисты в шлемах, перчатках и гетрах белого цвета.

– Смотри, какой к нам пожаловал эскорт, – прошептала Джой, увидев приехавших.

Имоджен плакала и почти не обращала внимания на подругу. Шел легкий снежок, и к гробу адмирала стали подходить все, кто хотел с ним проститься: сначала – члены семьи, затем – старшие офицеры и наконец – «рены».

– Он был таким хорошим человеком, – прошептала Имоджен Джой у края могилы. – Поверить не могу, что его больше нет.

На следующий день родственники адмирала Рамсея снова должны были посетить кладбище, перед тем как улететь домой, в Англию. Имоджен и другие «рены» пришли на его могилу, чтобы убраться там перед их появлением, и обнаружили, что ее замело сугробом высотой примерно фут. Когда они смахивали снег с венков, воздух наполнился запахами свежей зелени и гортензии.

В следующие недели Имоджен и Фредди много писали друг другу.

Несмотря на то что война продолжалась и Фредди постоянно угрожала опасность, его письма были наполнены радостью. Он наслаждался жизнью.

Если у нас есть возможность, мы каждый день играем в сквош, особенно когда ждем начала очередной операции. Это помогает нам скоротать время и израсходовать адреналин.

К письму Фредди приложил милый рисунок Бликлинг-холла: прекрасно выполненный карандашный набросок здания в елизаветинском стиле, который демонстрировал его художественный талант. Имоджен послала ему в ответ свой рисунок замка Д’Энмо, построенного в стиле неоготики: с башенками, зубчатыми стенами и арочными окнами, отделанными светлым камнем. Она гордилась своим наброском – он был почти так же хорош, как у Фредди. Имоджен с нетерпением ждала ответа, возможно с похвалами в адрес ее художественных способностей. Но недели шли, а письма все не было.

В начале апреля Имоджен получила письмо от матери.

Госфорт

Моя дорогая Имоджен!

Не стану ходить вокруг да около и сразу перейду к новостям о Фредди Макмастерсе. Думаю, тебе захочется узнать о том, что он сейчас числится пропавшим без вести. Его самолет был сбит две недели назад где-то над Штутгартом. В ВВС сообщили о случившемся его родителям, Марджори ужасно расстроена. Думаю, ты можешь представить себе ее состояние. И нет никакой возможности выяснить подробности случившегося. Самолет Фредди не вернулся на аэродром Олтон, поэтому все решили, что он был сбит. Никто из остальных пилотов не видел, что произошло, поэтому вся информация очень обрывочная. Мы можем лишь надеяться и молиться о том, чтобы ему и его экипажу удалось вовремя выпрыгнуть из самолета.

Напиши Марджори. Уверена, она будет признательна за добрые слова в такой ужасный момент. И помолись за Фредди.

Твоя любящая мать

Прочитав письмо матери, Имоджен заплакала. Она лежала на кровати и всхлипывала, когда Джой вернулась из ванной и бросилась к ней.

– Дорогая, что с тобой стряслось?

– Это из-за Фредди, – объяснила Имоджен. – Его подбили над Германией. Он пропал без вести.

– О нет, – сказала Джой. – Мне так жаль! Я знаю, какие нежные чувства ты к нему питаешь.

– Это были не просто нежные чувства, Джой, я люблю его! Но так и не сказала ему об этом. Теперь он, возможно, погиб и уже не узнает, что я чувствовала к нему.

– Ох, Джинни, – Джой легла рядом с подругой и обняла ее, – с чего ты взяла? Фредди знает, что ты его любишь, и всегда об этом знал. Не теряй веры. То, что он пропал без вести, еще не значит, что он… Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Имоджен посмотрела на подругу.

– Думаешь, он, возможно, еще жив?

– Да, разумеется. Я его не знаю, но ты мне много про него рассказывала. Фредди Макмастерс не сдастся без боя!

Глава тридцать третья

Ферма Ферзехоф, март 1945 года

Авиационные бомбардировки Германии стали происходить все чаще. Основными целями были нефтеперерабатывающие заводы, железные дороги и сортировочные станции. Бомбы, сброшенные на эти объекты, затрудняли передвижение войск, а также изготовление оружия и военного снаряжения. Группа № 100, базировавшаяся в Норфолке, поддерживала эти бомбардировки с помощью ряда контрмер: «летающие крепости» с устройствами, создающими радиопомехи, и радистами на борту, говорящими на немецком языке, летали достаточно высоко, чтобы не вносить помехи в радиосвязь бомбардировщиков «ланкастер». Их задача заключалась в том, чтобы перехватывать разведданные самолетов люфтваффе и передавать немецким пилотам ложные сведения, не позволяя им мешать бомбардировкам союзников. В результате многим самолетам союзников удавалось добраться до целей и создать масштабные разрушения. Небольшие города и деревни также становились мишенями для бомбежек, целью которых было сломить моральный дух немцев, а также уничтожить немецкие отряды, которые, по информации союзников, скрывались в деревенских школах и ратушах.

В начале 1945 года Магда часто просыпалась посреди ночи от рева самолетов, которые возвращались после очередного налета на Мюнхен или Аугсбург. Они летели очень низко, чтобы избежать столкновения с ночными истребителями или уйти от немецкой артиллерии. В такие минуты Магда брала дочку к себе в кровать и пыталась успокоить ее.

Однажды она проснулась оттого, что неподалеку взорвалась бомба. Через минуту отец постучал в дверь ее комнаты.

– Магда! Магда! Просыпайся! Мы должны спуститься в подвал! Скорее, Liebling!

Остаток ночи семья провела в подвале, слушая рев самолетов и грохот разрывавшихся бомб. Рано утром, дрожа от страха, но выбравшись оттуда, они увидели, что один из их амбаров, где они хранили трактор и другую технику, был уничтожен прямым попаданием.

– О господи, – бормотал Петер, пока они с Магдой оценивали урон и осматривали разбросанные по двору обломки. – Что нам теперь делать?

– Хорошо еще, что бомба не попала в коровник. Мы потеряли бы все наше стадо, – прагматично заметила Магда.

Кете в слезах выбежала из дома.

– О нет! Поверить не могу, что бомба разорвалась так близко! Она ведь могла уничтожить наш дом! Или нас!

– Но ведь этого не случилось, – сказала Магда, прижимая к груди дочь. – Я вернусь в дом и оденусь. Мамочка, присмотришь за Микаэлой, пока я помогу папе убраться здесь? А потом нам все равно придется доить коров.

Они вытащили из-под обломков весь уцелевший инвентарь и сложили его в коровнике. Коров, которых пока еще не выгоняли пастись в поля, как летом, пришлось подоить вручную. Когда коровы вернулись в свои загоны и им дали сена, Магда вышла во двор, села на каменную скамью и подставила лицо солнечным лучам. Нарциссы и подснежники уже пробивались через тающий снег на краю поля. Несмотря на бомбежку, Магду переполнял оптимизм.

К концу дня Магда вызвалась сходить в деревню, чтобы пополнить запасы продовольствия.

– Присмотри за дочкой, – обратилась она к матери. – Я за покупками. Мне нужно пройтись.

– Будь осторожна, – напутствовала ее Кете.

– Ой, мамочка, – сказала Магда, набрасывая пальто поверх старого джемпера и брюк, – не волнуйся. Самолеты улетели и в ближайшее время не вернутся.

Пройдя через поле и добравшись до деревни, она обнаружила там повсюду следы ночной бомбардировки. Часть деревенской площади была в буквальном смысле уничтожена, включая галантерейную лавку герра Вольфхарта, превратившуюся в груду битого стекла, черепицы, а также обломков дубовых балок, среди которых валялись рулоны ткани. Магда подошла к группе деревенских жителей, среди которых была и мать Отто. Все они с ужасом смотрели на разрушенный магазин.

– Бедный герр Вольфхарт, – сказала пожилая женщина, – он был таким хорошим человеком.

– Они успели выбраться? – спросила Магда.

– Нет! – сердито воскликнула Эмилия. – Несчастный герр Вольфхарт, его жена и мать – все погибли!

– Их убили в собственных постелях, – добавила пожилая женщина.

Эмилия энергично кивнула.

– Вы правы, – сказала она. – Это убийство.

– Как ужасно слышать об этом, – проговорила Магда. – Он был хорошим человеком. Наша ферма тоже пострадала сегодня ночью. Но, слава богу, бомба попала всего лишь в один из амбаров.

– С ребенком ничего не случилось? – спросила Эмилия.

– С ней все хорошо, спасибо. Мы все уцелели.

На разгромленную площадь с беспомощным видом медленно вошли несколько грязных и оборванных людей.

– Кто это такие? – поинтересовалась Магда у Эмилии.

– Они пришли из города, который находится по другую сторону долины, – объяснила она. – Его полностью сровняли с землей. Им некуда пойти. У некоторых здесь есть родственники и друзья. Придется приютить их, хотя не знаю, как мы с этим справимся.

Деревенский продуктовый магазин находился в стороне от площади и поэтому уцелел, хотя при бомбежке в нем разбило витрину. Когда Магда вошла туда, хозяин подметал пол.

– Я пока еще не открылся, – сказал он раздраженным голосом. – Что вам нужно?

– Немного муки, – объяснила Магда. – И сахар, если он у вас есть.

– Сахара нет, – ответил хозяин. – Мука вот здесь. Но я не виноват, если вы обнаружите там стекло.

Магда купила муку и уже собиралась уйти, как в магазин вбежала маленькая девочка.

– Пойдемте, пойдемте скорее! – громко закричала она.

– Что случилось? – спросила Магда.

– Какие-то люди… английские летчики… их схватили! И собираются убить!

– Кто?

– Деревенские мальчишки: Антон, Ганс и Кристоф, – сказала девочка.

– Они из гитлерюгенда, да? – Магда узнала имена этих мальчиков – она помнила их по тем временам, когда сама состояла в этой организации. Они были младше ее, и сейчас им было не больше шестнадцати-семнадцати лет. – Где они?

– Около школы.

На тропинке перед школой собралась толпа людей. Магда протиснулась сквозь нее и с тревогой посмотрела на пятерых британских летчиков, которые в одних носках стояли в центре кольца, образованного членами гитлерюгенда. Без обуви они выглядели особенно беспомощными. Мальчишки, подстрекаемые толпой взрослых, толкали и били их.

– Убейте их! Убейте их! – кричали люди. – Убийцы! Убийцы!

Магда лихорадочно выискивала того, кто мог бы взять ситуацию под контроль. Мэр стоял в дверях своего дома и безучастно наблюдал за происходящим.

– Герр Вебер, – взмолилась Магда, – вы должны остановить их! Это неправильно. Эти люди – военнопленные, с ними нельзя так обращаться!

– Что я могу сделать? – Он лишь беспомощно пожал плечами. – Местные жители схватили их ночью, когда они приземлились. Я велел запереть их в подвале школы, хотел подождать, пока за ними приедут из гестапо. Но кто-то выпустил их оттуда.

Солнце уже опустилось за горизонт, в толпе кто-то зажег факелы, и их пламя мерцало во мраке.

– Их привели сюда, чтобы убить, – не унималась Магда. – Неужели вы не понимаете? Вы должны этому помешать!

– Что я могу? – спросил герр Вебер.

Его редкие седые волосы были прилизаны, бледно-серые глаза в красных прожилках – налиты кровью, а в дыхании ясно ощущались пары шнапса. Магда поняла, что он совершенно бессилен и ничего не станет делать.

По другую сторону от тропинки, рядом с домом мэра, находился старый барак, в котором иногда устраивали танцы. Магда заглянула туда и, к своему ужасу, в свете факелов увидела пять веревок, свисавших со стропил. На конце каждой из них была петля.

Она громко закричала, стараясь заглушить шум толпы.

– Стойте… остановитесь! Мы не должны так поступать! Пожалуйста!

Несколько жителей повернули к ней свои искаженные яростью лица.

– Они это заслужили. Они убийцы! Все они!

Летчики лихорадочно оглядывались по сторонам, пытаясь найти путь к спасению. Внезапно двое из них наклонились и бросились сквозь толпу. Им удалось прорваться, и они побежали по узкой тропинке к площади. Застигнутая врасплох толпа начала рассеиваться. Некоторые кинулись вдогонку за двумя мужчинами. Оставшиеся три летчика, воспользовавшись всеобщим замешательством, побежали в противоположную сторону, к церкви. Остатки толпы устремились за ними, и вскоре Магда услышала звуки выстрелов. С бешено стучащим сердцем она побежала к церкви, но толпа уже поредела и постепенно растворялась в темноте. Одного из летчиков она нашла лежащим у входа в церковь – он как будто искал защиты в священном месте. Ему выстрелили в голову, и его светлые волосы были перепачканы кровью. Магда осторожно перевернула летчика и дотронулась до его бледного гладкого лица. На вид ему было не больше двадцати.

С неохотой она оставила его и пошла искать остальных. Второй летчик висел на кладбищенской ограде. Вероятно, выстрел застал его в тот момент, когда он пытался перебраться через нее. Магда проверила пульс на его шее, но сердце уже не билось. Глаза мужчины были широко открыты. Она закрыла их, проведя ладонью по его лицу. Третий летчик погиб на вершине холма, где находилось кладбище. Его убили тремя выстрелами: одним – в голову и двумя – в грудь. На церковном дворе стояла зловещая тишина, нарушаемая только карканьем ворон, живших в темных кронах ольховых деревьев.

Магда побрела обратно по тропинке, в сторону деревенской школы. Толпа разошлась, а дом мэра был заперт на ночь. Даже в бараке потушили факелы, остались лишь веревки, которые свисали с балки под потолком. Магда облегченно вздохнула, увидев, что ими не воспользовались. У нее появилась надежда, что оставшиеся два летчика уцелели. Они побежали в сторону площади, и, возможно, она найдет их спрятавшимися в каком-нибудь темном углу. Магда пошла по узким тропкам, глядя то в одну, то в другую сторону. Через несколько минут она заметила тело в форме летчика британских ВВС. Его лицо было так сильно разбито, что опознать его было невозможно. Она присела рядом с ним и попыталась нащупать пульс. «Мне так жаль… так жаль», – всхлипывала она. Магде казалось ужасным оставлять тело лежать в темноте, но без посторонней помощи она ничего не могла сделать. Поэтому она быстро прошла через опустевшую деревню, но не нашла никаких следов пятого летчика. Она молилась о том, чтобы ему удалось убежать, возможно, в лес, который окружал деревню.

Когда Магда шла по дороге к ферме, она услышала плач ребенка.

– Магда, где ты была? – закричала Кете, лихорадочно качая Микаэлу на руках. – Мы так волновались! И ребенок голодный.

Она отдала внучку Магде, которая села за кухонный стол и стала расстегивать блузку. Девочка жадно припала к груди матери, глотая и сопя, и молоко закапало с ее маленьких губ. Магда вдруг не выдержала и зарыдала.

– Liebling, что случилось? – спросила Кете, садясь на корточки рядом с ней. – Расскажи.

– Ох, мамочка. В деревне произошло нечто ужасное.

– Что? Ее разбомбили?

– Да, частично. Деревню бомбили, и бедного герра Вольфхарта, его жену и мать убили.

– О нет, – сказала Кете. – Он был таким славным человеком.

– Знаю, – отозвалась Магда. – Мне так жаль их. Но это еще не все ужасы… Там были британские летчики… И с ними расправились.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Их самолет подбили, а их самих взяли в плен. Мэр приказал запереть их в подвале школы. Он ждал, когда приедут из гестапо и заберут их. Но мальчишки из гитлерюгенда ворвались в подвал и собрались повесить их. Они даже подготовили виселицу в бараке. Три англичанина вырвались и побежали к церкви, но их там застрелили. Еще один побежал в деревню, но его догнали и забили насмерть. – Магда всхлипывала, пока ее дочь продолжала сосать грудь.

– Ты это видела? Почему ты сразу не пошла домой? – допытывалась Кете.

– Я хотела им помочь.

– Ты неисправима! Вечно подвергаешь себя опасности ради других. Что для тебя сделали эти люди?

– Они рисковали своими жизнями ради нас. – Магда вытерла глаза рукавом. – А теперь они погибли при самых ужасных обстоятельствах.

– Знаешь… я больше сочувствую жителям деревни, – сказала Кете. – Они прилетают сюда, бомбят наши города… даже наш амбар уничтожили! Это ужасно! Хорошие люди вроде герра Вольфхарта гибнут. Почему бы этим англичанам не поплатиться за то, что они сделали?

– Разве ты не понимаешь? – спросила Магда. – Мы тоже бомбим их города и деревни. Британцы страдают точно так же. Неужели ты никогда не слушала радио папы?

– Возможно, все это пропаганда, – возразила Кете.

– Ох, мамочка, как можно быть такой слепой?! Помнишь, что рассказывал нам Карл? Как к нему относились в Англии, когда он был вынужден работать на ферме? Как дали работу?

– Но он же на другой стороне, – заметила Кете.

– Вначале они этого не знали, – сказала Магда. – К тому же нельзя брать на себя роль судьи и линчевать других людей. Как ты думаешь, британцы поступили бы так же? Я так не думаю. Это совершенно аморально!

Она приложила дочь к другой груди. Девочка стала довольно причмокивать и толкать мать своей маленькой ручкой.

– Я думаю, у нас нет права рассуждать о морали, мамочка, – продолжала Магда. – Это мы убивали тысячи невинных людей. Мы все были к этому причастны, поскольку позволили совершать ужасные грехи от нашего имени. Неужели тебе не стыдно за нашу страну и за то, что мы сделали? Если нет, то мне стыдно за тебя.

Магда встала, не отнимая дочери от груди, поднялась наверх и захлопнула за собой дверь.

Глава тридцать четвертая

Ферма Ферзехоф, апрель 1945 года

Когда Магда проснулась, первые лучи утреннего солнца падали ей прямо на лицо. Она посмотрела на дочку, спавшую в своей колыбельке, затем надела брюки и свитер, взяла фартук, висевший за входной дверью, и вышла во двор.

Погода была такой же, как и в предыдущие дни: сухой и теплой, поэтому они с отцом выгоняли коров в поле. Теперь Магда шла по дороге, чтобы пригнать коров обратно, собирала первоцветы, которые росли среди зарослей кустарника, и складывала их в карман фартука. После того дня, когда она стала свидетельницей убийства четырех британских летчиков, ее мучили кошмары: преследовали воспоминания об их остекленевших глазах, искаженных лицах и окровавленных телах. Слушая пение птиц и чувствуя, как теплые лучи солнца согревают спину, трудно было поверить, что подобные ужасы могли произойти всего в километре отсюда. Ведь на том церковном дворе точно так же могли убить и Майкла.

Вернувшись к коровнику, животные терпеливо выстроились в ряд, глядя на Магду своими темными выпуклыми глазами и кокетливо хлопая длинными ресницами. Она села на стул и принялась доить первую корову, как вдруг ее отвлек какой-то шорох. Магда огляделась по сторонам, но не заметила ничего необычного. Она подумала, что, возможно, это ворона захлопала крыльями на балках под крышей. Но когда Магда сжала пальцами соски коровы, чувствуя, какие они полные и мягкие, и молоко заструилось в ведро, она заметила краем глаза какое-то движение, словно что-то мелькнуло в темному углу сарая и скрылось за стогом сена. Магда тихо и спокойно встала, передвинула стул и ведро к следующей корове и, как обычно, начала разговаривать с ней.

– Ну вот. Правда, так лучше? – спросила она, не сводя глаз с дальнего угла сарая.

Когда она снова передвигала стул и ведро, то опять заметила, как там мелькнуло что-то темно-серое.

– Выходите, – сказала Магда. – Я не причиню вам вреда, вам не стоит больше прятаться.

Молодой человек в форме британских ВВС появился из-за стога сена. Он нервно улыбался.

– Guten Tag, Fräulein… Ich bin ein englischer Flieger.[9]

– Не волнуйтесь, – успокоила его Магда. – Я говорю по-английски. Вы служите в ВВС?

– Да.

– Не бойтесь. Я не причиню вам зла.

Молодой человек посмотрел на нее с удивлением и тяжело опустился на стог сена. Вид у него был измученный.

– Я должна закончить дойку, – сказала Магда, – а потом отведу вас в дом и дам немного еды.

Когда коровы снова ушли в поле, она отвела молодого человека к дому.

– Входите, – пригласила она, открывая дверь и снимая сапоги.

Мать стояла у плиты. Микаэла ерзала в колыбельке рядом с ней и протягивала к солнцу свои крошечные ручки и ножки. Петер ел свой завтрак за столом. Увидев молодого человека, он вскочил с решительным видом.

– Папа, все в порядке, – сказала Магда, – это британский летчик. Я нашла его в коровнике. Ему нужно поесть.

Молодой человек обвел взглядом уютную кухню, увидел ребенка в колыбельке. Обстановка выглядела домашней и обыденной.

– Спасибо, – проговорил он, и в его голосе послышалось облегчение. – Я вам так признателен.

Летчик тяжело опустился на кухонный стул, и Магда поставила перед ним тарелку с хлебом и сыром. Она налила себе кофе и стала наблюдать за тем, как он ест.

– Вы сильно проголодались, – сказала она, когда он закончил. – Хотите еще?

Он кивнул.

– Мамочка, дай ему еще.

– Нет, – возразил вдруг молодой человек. – Нет, я не должен.

– Все в порядке, у нас еще есть еда. – Магда протянула ему хлеб, и он принялся за новый кусок.

– Как вас зовут? – спросила она, наливая ему кофе.

– Фредди Макмастерс. А вас?

– Я Магда, Магда Майер. У вас усталый вид, – заметила она.

– Да, я очень устал. – Он ел хлеб и поглядывал на членов ее семьи, время от времени улыбаясь.

Магда села напротив него и налила им обоим еще кофе.

– Не тревожьтесь. Мы не причиним вам вреда. Мы… – она посмотрела на родителей, – мы вам сочувствуем. Пожалуйста… расскажите вашу историю, мы хотим вам помочь.

Фредди начал с волнением:

– Что ж… вы точно хотите это услышать?

Магда кивнула.

– В течение двух недель я и тысячи других британских летчиков и солдат совершали марш-бросок… Помню, что мы преодолели около двухсот километров. Пару недель назад меня подбили над Штутгартом. Я проследил, чтобы экипаж самолета успел его покинуть, а затем выпрыгнул сам. Самолет разбился через несколько секунд после моего прыжка. Я приземлился на дерево, и мой парашют запутался в ветвях. – Фредди улыбнулся своим воспоминаниям. – Это было самое нелепое событие в моей жизни. Я не знал, что делать. Шел сильный снег, я решил, что если отстегну парашют, то со мной ничего не случится. Так я и поступил, после чего упал в глубокий сугроб.

– Вам повезло, – сказала Магда.

– Думаю, да. Половину моего экипажа схватили солдаты. Что произошло с остальными, я не знаю. Надеюсь, им удалось уйти. Сначала нас отправили в тюрьму. Это было тяжелое время. В конце концов мы оказались в лагере для военнопленных в Людвигсбурге.

– Это далеко отсюда, – заметила Магда. – Как вы очутились у нас в коровнике?

– А, да… Видите ли, союзники заняли территорию к западу от реки Рейн, поэтому немцы решили перевести нас на юго-запад страны. Это был долгий переход, и в конце концов мы оказались здесь. Некоторые из нас, включая меня и людей из моего экипажа, были сыты всем этим по горло и решились на побег. Потом через пару дней мы разделились, и я надеялся найти их где-нибудь здесь.

– Вас послушаешь, так кажется, что все это было так легко, – сказала Магда. – Как вам вообще удалось сбежать? Разве вас не охраняли?

– Конечно, охраняли. Но наши тюремщики не отличались особым умом. Простите, – он вдруг с тревогой посмотрел на ее родителей, – я не хотел никого из вас обидеть.

Кете была занята мытьем посуды, а Петер сидел в большом кресле около печи и внимательно слушал его рассказ.

– Не переживайте, – успокоила Фредди Магда. – Никто не обиделся. К тому же мои родители почти не говорят по-английски. Но я хочу, чтобы вы знали: мой брат сражается на стороне союзников и является участником немецкого Сопротивления. Так что мы тоже не особо любим немецких солдат.

– Боже мой! – воскликнул Фредди. – Я даже не знал, что в Германии есть Сопротивление. Ваш брат сейчас в Англии?

– Был там, но несколько месяцев назад вернулся в Германию. Он работает на американскую разведку: отправляет им информацию о передвижении войск и тому подобное. Он жил некоторое время здесь, но перед Рождеством ему пришлось покинуть нас и пуститься в бега. Как жаль, что его сейчас нет с нами. Он бы вам помог.

– Думаю, у него есть более важные дела, – сказал Фредди. – Со мной все будет хорошо. Мне только нужно отдохнуть несколько часов и набраться сил. Союзники уже рядом. Совсем скоро все закончится.

* * *

Магда убедила родителей, чтобы они позволили Фредди остаться на ночь, и приготовила ему постель на чердаке, где в свое время спали Карл и Майкл. Фредди упал на кровать прямо в одежде и проспал двадцать четыре часа. Когда он проснулся, было уже позднее утро. Выглянув в крошечное окошко, он увидел Магду, которая разговаривала со своей дочкой во дворе. Внизу на кухне он встретил Кете.

– Доброе утро, – вежливо сказал Фредди.

– Хм, – ответила она и жестом пригласила его сесть.

Кете поставила на стол тарелку с яйцами, и Фредди начал уплетать их и даже вытер тарелку хлебом, который она ему дала.

– Vielen Dank! – сказал он ей. – Большое спасибо!

Кете слегка улыбнулась и кивнула.

Во дворе Фредди увидел Магду, которая сидела на бревне и укачивала свою дочку.

– Идите сюда, – сказала она, – посидите со мной.

– Спасибо, – ответил он. – Ваша мать только что угостила меня яйцами на завтрак. Знаете, это было самое вкусное, что мне только доводилось есть. Я вам так благодарен!

– Не стоит благодарности.

– Здесь так мило, – проговорил Фредди, оглядываясь по сторонам. – Это ваша ферма?

– Да… у нас стадо коров, и мы выращиваем пшеницу. Еще у нас есть куры и огород, но это в основном для личного пользования. Расскажите немного о себе.

– На самом деле мне и рассказывать особо нечего. Я офицер, служу в британских ВВС.

– Нет, я имела в виду, чем вы занимаетесь помимо того, что воюете. Расскажите об этом.

Фредди слегка покраснел.

– Нас учили, что мы не должны ничего говорить, кроме имени, звания и личного номера.

– Я понимаю, – сказала Магда. – Но я же не враг, а друг.

Он улыбнулся и посмотрел на то, как она кормит ребенка.

– Я учился, чтобы стать архитектором. По крайней мере, до того как ушел в армию.

– Вы женаты? У вас есть дети?

– Нет, – ответил он. – Но мне хотелось бы когда-нибудь жениться.

– А девушка у вас есть?

– Честно говоря, нет, – признался Фредди. – Я люблю одну девушку, но она об этом пока не знает. Мы знаем друг друга с детства. А вы расскажете что-нибудь о себе?

– Мне почти девятнадцать. Я тоже хотела бы когда-нибудь поступить в университет. И я родила дочь от британского летчика вроде вас.

– Англичанина? – удивился он.

– Да.

– Он не… – Фредди снова покраснел, не зная, как сказать то, о чем подумал. – Он не совершил… чего-то нехорошего?

– Нет! Вовсе нет. У нас все произошло по любви, если вы об этом.

Фредди покраснел еще сильнее.

– Его самолет упал рядом с нашей фермой, – объяснила Магда, – и я привела его к нам в дом. У него были сломаны рука и нога, и ему нужно было где-то отлежаться и поправиться. Его звали Майкл, Майкл Стюарт. И мы полюбили друг друга.

– Понятно.

– Он оставил мне этого маленького человечка. – Она с нежностью посмотрела на Микаэлу и пощекотала ей животик.

– Она замечательная, – сказал Фредди, кладя палец в крошечную ладошку девочки. – Я пытаюсь вспомнить, мог ли знать его. Но боюсь, что нет. На чем он летал?

– На бомбардировщике «ланкастер». Так сказал мой отец. В его экипаже было несколько человек, но, к сожалению, все они погибли. Он один выжил.

– Это ужасно, – проговорил Фредди. – А что с ним случилось? Надеюсь, вы не возражаете, что я задаю такие вопросы?

– Он прожил у нас несколько недель, пока его нога не зажила. Но я видела, как он хочет вернуться в Англию. С каждым днем ему становилось все лучше, хотя он все еще сильно хромал, а потом однажды, когда мы сидели в саду, ко мне в дом пришел немецкий офицер, с которым я знакома с детства. Майклу пришлось бежать. Я не знаю, смог ли он добраться домой. Но молюсь об этом.

– Какая грустная история, – сказал Фредди.

– Так расскажите мне, – Магда положила Микаэлу на колени и стала ее укачивать, – что там происходит? Вы сказали, что война близится к завершению. Откуда вы об этом узнали? Мы здесь, на ферме, мало что знаем. Нам лишь известно, что недавно нашу деревню сильно бомбили, и… – Ее голос дрогнул, она не знала, стоит ли рассказывать об убийстве летчиков, ведь ей было стыдно за поступок жителей деревни.

– Войска стран-союзников наступают, и, думаю, скоро немцы не смогут сдерживать натиск. На дорогах вереницы людей: немцы гонят всех пленных на восток страны, но это безумие. Им некуда идти. Наши конвоиры неспособны были контролировать ситуацию. Они были такими же голодными, как и мы. Во время перехода нас не кормили, каждый сам добывал себе еду. Поэтому пища была крайне скудной и ужасной. Однажды ночью нас загнали в барак. Разумеется, снаружи выставили солдат, чтобы мы не убежали… – Фредди улыбнулся при воспоминании о случившемся. – Ночью началась сильнейшая гроза. И, пока мы сидели внутри, они мокли под проливным дождем, – рассмеялся он. – В ту ночь мы ели сырую репку – честно говоря, это не очень вкусно. У меня от нее так сильно разболелся живот, что я думал: мне пришел конец.

– Вы можете оставаться здесь, сколько захотите, – сказала Магда. – Если все так плохо, как вы говорите, то вам пока нет смысла уходить. Вы должны набраться сил. У моего отца есть радиоприемник, мы можем слушать «Би-би-си» и узнавать, что происходит.

– Это очень мило с вашей стороны, но я должен отправиться на поиски друзей. Хоть у меня теперь и нет самолета, я все еще нахожусь на службе и должен сражаться.

– Я понимаю, но отдохните еще хотя бы сутки, хорошо?

Фредди неохотно согласился, но на следующий день, за завтраком, он объявил о том, что должен уйти.

– Вы были очень добры ко мне, но мне нужно попытаться найти свой экипаж. Потом я отправлюсь в деревню. Возможно, мне удастся там как-нибудь помочь союзникам.

– Что? – в ужасе спросила Магда. – Вам лучше не ходить в деревню.

– Я поговорю с мэром, – продолжал Фредди, – попробую убедить его, чтобы он поднял белый флаг. Это будет единственным разумным поступком.

Кете с тревогой посмотрела на Магду.

– Мне кажется, это не очень хорошая идея, – возразила Магда.

– Почему? – Фредди перевел взгляд с Магды на Кете. – Что не так? Вы мне чего-то не рассказали?

Магда нервно кусала губы.

– Скажи ему, – велела Кете.

– За две недели до вашего появления, – начала Магда, – здесь в деревне убили нескольких британских летчиков. Надеюсь, среди них не было ваших друзей.

Фредди сильно побледнел.

– Расскажите, как это произошло, – спокойно попросил он.

Фредди сидел, обхватив руками голову, а Магда рассказывала ему о событиях того ужасного вечера.

– Двоим удалось сбежать, по крайней мере, я так поначалу думала. Но потом я нашла одного из них в переулке: его забили насмерть. Но еще одного до сих пор не обнаружили. Когда я увидела вас в коровнике, то подумала, что вы – это он. Может быть, он еще жив.

– Я должен отыскать того человека. Наверняка он где-то поблизости. Вы говорите, его не поймали?

– Нет. Я ни о чем подобном не слышала. Но, если честно, с того вечера я больше не ходила в деревню. Я пыталась их защитить, но не смогла. А теперь я немного напугана. Люди пришли в ярость из-за бомбежек и разрушений. Если вы туда пойдете, то, боюсь, вас тоже могут убить.

– Я готов рискнуть, – сказал Фредди. – Я вам очень признателен, но не могу здесь больше оставаться и уклоняться от своих обязанностей. К тому же из-за меня вы подвергаетесь опасности. Я попытаюсь найти того пропавшего парня, а также мой экипаж.

– Но вы даже не знаете, где искать, – возразила Магда. – Давайте я пойду с вами.

– Магда, – сказала Кете, – нет!

– Ваша мать права, – согласился Фредди. – Я вам очень благодарен, но вы не можете пойти со мной. Вы гражданское лицо, к тому же у вас ребенок.

– Но ребенок может остаться с моей матерью, – не сдавалась Магда. – Я и сама практически стала солдатом. Не забывайте: я была в Сопротивлении.

Ей показалось, что еще немного – и он уступит ей.

– Кроме того, – продолжала она, – я знаю здесь все уголки и потаенные места, где они могли бы спрятаться. Здесь вокруг лес. Если члены вашего экипажа и тот сбежавший летчик достаточно разумные люди, то они наверняка спрятались где-то там.

Через полтора часа, надев свое обмундирование, умывшись и причесавшись, Фредди спустился вниз. Следом за ним шла Магда в старых брюках и ботинках.

– Вы отлично выглядите, – сказала она.

– Ну… я ведь собираюсь на службу, – объяснил Фредди.

– Я пойду с вами.

– Вы уверены?

– Конечно.

– Хорошо. И спасибо вам, – повернулся он к Кете и пожал ей руку. Та слабо улыбнулась. – Спасибо вам большое, – повторил Фредди. – Vielen Dank. Вы были очень добры. Я этого не забуду.

Магда перевела его слова матери.

– И я постараюсь, чтобы Магда вернулась домой до наступления темноты, – продолжал Фредди. – Она только покажет мне места, где могут прятаться мои товарищи. Обещаю вам: с ней ничего не случится.

Петер вышел на кухню с ружьем в руках.

– Вот, – сказал он Фредди, – возьмите это.

– Нет, я не могу его взять, – возразил Фредди. – Оно ваше.

– Я возьму его, – заявила Магда, ловко открыв затвор и проверив прицел.

– Запасные патроны в коробке, – объяснил ей Петер. – Положи их в карман.

– Пойдемте, – сказала Магда Фредди. – Мамочка, присмотри за Микаэлой. Дай ей молока, когда она захочет есть. Уверена, что она выпьет всю бутылочку, если будет голодной.

– Возьми это. – Кете передала Магде маленький сверток, обмотанный куском ткани.

– Что это? – спросила Магда.

– Еда, – ответила мать. – Для тебя и твоего летчика.

– Спасибо, мама! – Магда поцеловала ее и спрятала сверток в карман кофты.

– Мы поищем сначала в лесу, здесь рядом, – сказала Магда, ведя Фредди по тропинке через ферму. – В детстве мы устраивали там лагерь. Лес находится в стороне от дороги, и туда никто не ходит.

Когда они подошли к большой дороге, мимо них с грохотом проехал немецкий танк, направлявшийся в сторону деревни. Магда весело помахала рукой танкисту, пока Фредди прятался за невысоким каменным забором. Магда перешла дорогу и, убедившись, что танк уехал, жестом показала Фредди, что опасность миновала. Вместе они спустились по влажной земле с холма и направились в сторону леса.

– Внизу течет река, – объяснила Магда Фредди. – Там отличное место для укрытия: есть вода, можно поймать свежую рыбу и спрятаться от непогоды. Если бы я искала укрытие, то пошла бы именно туда.

У подножия холма на поляне, где они с Карлом обычно устраивали лагерь, виднелся потушенный костер.

– Смотрите, – сказала Магда, – здесь кто-то был. Возможно, просто бродяга. Давайте разделимся и поищем.

Примерно через десять минут Фредди крикнул:

– Идите сюда! Я нашел его!

Молодой человек в форме летчика британских ВВС, босой и весь в крови, сидел, сжавшись в комок, между корней большого дуба. Он выглядел напуганным и изможденным.

– Все хорошо, – тихо сказал ему Фредди. – Я здесь. Я убежал из лагеря неподалеку. Как тебя зовут?

– Том, – ответил летчик и съежился, когда к нему подошла Магда, держа в руке ружье.

– Том, все в порядке. И не бойся эту девушку, она на нашей стороне. Смотри… у нас есть еда.

Магда передала Тому сверток с едой. Он стал лихорадочно разворачивать его, а потом с жадностью набросился на содержимое. Время от времени он с ужасом поглядывал на них обоих.

– Мы должны отвести его в дом, – заявила Магда.

– Я переживаю за вашу семью, – проговорил Фредди. – Здесь повсюду рыщут немецкие солдаты. Что, если они обыщут ваш дом и найдут его? У вас будут большие неприятности.

– Нам уже приходилось справляться с чем-то подобным, – возразила Магда. – К тому же вы сами сказали, что войска союзников близко. Пойдемте, мы здесь только теряем время. Давайте спрячем его в сарае. Все равно он не сможет далеко уйти, тем более без сапог.

Вернувшись на ферму, Магда вбежала в кухню.

– Мамочка, мамочка… нам нужна еще еда! Мы нашли того человека, который убежал от толпы в тот вечер. Это чудо, что он еще жив!

– О боже! – воскликнула Кете. – Где он?

– В сарае, мы пока оставили его там, – сказала Магда, поднимаясь наверх.

– Куда ты? – крикнула ей вслед Кете. – Нужно покормить ребенка.

– Хорошо! – прокричала ей с лестницы Магда. – Я вернусь через минуту.

Она спустилась в кухню, держа в руках старые ботинки Карла.

– Зачем они тебе понадобились? – спросила Кете, отдавая ей Микаэлу.

– Карлу они уже не нужны, а у Тома нет обуви. Надеюсь, они ему подойдут.

Вернувшись в сарай, Магда помогла Тому помыть ноги и предложила кувшин теплого молока и хлеб с сыром. Затем он лег на стог сена и закрыл глаза.

– Отдохни пока здесь, хорошо? – сказал ему Фредди. – Мы с Магдой сейчас уходим. Я должен найти свой экипаж. Но ее родители присмотрят за тобой, пока мы не вернемся.

Том кивнул с сонным видом.

– Я поищу в лесу по другую сторону от деревни, – заявила Магда, когда они с Фредди шли по тропинке от фермы. – Возможно, ваши люди прячутся там.

Когда они направились через поле к лесу, до них донесся грохот артиллерийского обстрела.

– Это немцы стреляют? – с волнением спросила Магда.

– Не знаю, – ответил Фредди. – Может быть, американцы. Или и те и другие. Сейчас все равно ничего нельзя понять.

Они около часа прочесывали густой лес, но никого не нашли.

– Скоро станет слишком темно, чтобы продолжать поиски, – проговорила Магда, когда начали сгущаться сумерки.

Неподалеку она заметила стадо оленей, которые пугливо старались держаться на расстоянии от них и обгладывали нижние ветки деревьев.

– Знаю, к тому же я обещал привести вас домой до того, как стемнеет, – сказал Фредди.

– Ой, не переживайте по этому поводу. Со мной все хорошо. Давайте продолжим поиски.

Вечерняя тьма окутала лес темным покрывалом. Сквозь ветви пробивался слабый свет от молодого месяца, и лишь благодаря ему можно было рассмотреть дорогу. Магда услышала подозрительный треск, словно кто-то пробирался через лес и был явно тяжелее оленя. Обернувшись, она увидела силуэт высокого мужчины с автоматическим ружьем в руках.

– Не стреляйте! – крикнула она, неуклюже сжимая руками ружье.

Фредди резко обернулся на ее крик.

– Алекс! – воскликнул он и бросился к мужчине. – Магда, все в порядке! Это наш штурман Алекс!

– Фредди, старина! Как я рад тебя видеть! Мы прячемся здесь уже несколько дней.

– Вы все здесь? – спросил Фредди.

– В общем, да. Боб, Майк, Билл, Роджер – все. Пойдем к нам, мы тут разбили небольшой лагерь.

Фредди обошел своих товарищей, пожал им руки и похлопал по спинам.

– Я так рад вас всех видеть! А это Магда, она нашла меня в своем сарае. Ее брат сражается на стороне американцев.

Мужчины окружили Магду, каждый пожал ей руку.

– Рады знакомству, – сказали они.

– Мы оставили еще одного летчика с ее родителями, – продолжал Фредди. – Недавно здесь убили еще один экипаж, но этот парень спасся. Он в плохом состоянии.

– О боже, – проговорил Алекс, – это так ужасно.

– Пойдемте ко мне домой, – предложила Магда. – Можете заночевать в нашем сарае. У нас достаточно еды. А завтра сделаете то, что считаете нужным.

– Мы должны захватить деревню, – сказал Фредди своему экипажу.

– Но у нас нет оружия! – возразил Алекс.

– А как насчет этого? – спросил Фредди, указывая на ручной пулемет «брен».

– А, ты про это. Мне удалось украсть его, но он пустой. Хотя выглядит довольно устрашающим, не так ли?

– Именно, Алекс, именно. В любом случае меня тебе удалось одурачить. Пойдемте. Давайте вернемся и отдохнем. А завтра… завтра мы сможем о себе позаботиться.

Глава тридцать пятая

Ферма Ферзехоф, апрель 1945 года

На следующий день семь летчиков завтракали за кухонным столом семьи Майер и планировали свои дальнейшие действия.

– Пару недель назад в деревне линчевали нескольких человек, – объяснил друзьям Фредди. – Местные очень обозлены, поэтому нужно быть осторожными. Пока что у нас есть один пулемет без патронов, но наше преимущество заключается в том, что войска союзников совсем неподалеку, за холмами к западу отсюда. Если мы сможем договориться с мэром, или кто там у них за главного, и убедить жителей в том, что им нет смысла сопротивляться, то, возможно, у нас есть шанс.

– Я пойду с вами, – заявила Магда, садясь за стол с чашкой кофе.

Мужчины переглянулись.

– Магда, мы не можем это допустить, – сказал Фредди. – Это небезопасно. Вы были очень добры к нам, но сейчас вам лучше остаться здесь… с ребенком.

– Я помогу вам. Объясню им все, – возразила она. – Скажу, что сражаться бессмысленно.

Кете схватила дочь за руку и заставила подняться из-за стола.

– Ты никуда не пойдешь! Жители деревни никогда не простят тебя за то, что ты вступила с ними в сговор. Магда, они в ярости! Они могут линчевать и тебя тоже!

– Мамочка, я нужна этим людям. Фредди уверен, что война вот-вот закончится. Войска союзников уже близко, и я обещаю, что не стану бездумно рисковать.

Кете взяла внучку из колыбели.

– А как же Микаэла? – Она протянула ребенка Магде. Девочка радостно задергала ножками. – Что будет с ней, если тебя убьют?

– Этого не случится, – мужественно ответила Магда. – А если и случится, у нее есть вы с папой.

Летчики вышли из кухни и собрались во дворе. Они смотрели, как Магда обнимает мать, гладит по лицу Микаэлу и целует ее в макушку. Затем она взяла ружье и присоединилась к мужчинам.

– Вы уверены? – спросил Фредди. – Меньше всего нам хотелось бы подвергать вас необдуманному риску.

– Вам не стоит переживать. Все в порядке, – сказала Магда. – Пойдемте.

Они направились к деревне и пошли через поле, держась около росших по краю кустов, чтобы их не заметили. Время от времени до них доносились артиллерийские залпы и грохот взрывов.

– Это наши ребята или враги? – спросил Боб.

– Мы знаем, что там, за холмом, американцы, – проговорил Фредди. – Но я также видел в округе эсэсовцев, поэтому ничего нельзя сказать наверняка.

Когда они подошли к деревне, она показалась им на удивление безлюдной. Пока они пересекали изуродованную бомбами площадь, Магда заметила, что в некоторых окнах колышутся занавески, когда летчики проходят мимо.

– Куда все подевались? – спросил Роджер.

– Попрятались, – ответила Магда. – Дом мэра вон там.

Все направились по тропинке в сторону школы, к тому месту, где собирались линчевать летчиков. Том начал отставать от группы. Магда взяла его за руку и поняла, что его трясет.

– Все хорошо, Том. Мы поддержим тебя.

Летчики остановились на тропинке, а Фредди направился к дому мэра и громко постучал в дверь. Ответом ему послужила оглушающая тишина.

– Постучите еще раз, – предложила Магда. – Я знаю, что он там. Он сильно напуган или пьян.

Через несколько минут засов на тяжелой дубовой двери отодвинули.

– Кто там? – голос мэра был осторожным и испуганным.

– Мы из британских ВВС, сэр, – вежливо представился Фредди.

– Герр Вебер, откройте дверь, – сказала Магда. – Они не причинят вам вреда.

Мэр открыл дверь. В руке у него был стакан шнапса, а его красное лицо покрывали капли пота.

– Я пришел сказать вам, что ваша деревня переходит в руки союзников, – объяснил Фредди. – Если вы поднимете белый флаг, я гарантирую вам безопасность. Это обеспечит вашей деревне нейтралитет.

Мэр нахмурился, его руки дрожали.

– Союзники уже за тем холмом, – спокойно продолжал Фредди, показывая в сторону запада. – Все кончено, сэр.

Герр Вебер кивнул.

– У вас есть простынь или еще что-нибудь, что мы могли бы использовать в качестве белого флага? – спросил Фредди.

– Подождите минуту, – сказал мэр.

Он поставил свой стакан на столик в прихожей и направился к лестнице. Через несколько минут окно на втором этаже открылось, и с подоконника свесилась белая простынь, которая стала развеваться на ветру.

– Отлично! Спасибо вам, сэр! – крикнул ему Фредди.

В этот момент из-за угла появилась группа немецких солдат. Увидев британских офицеров, они тут же потянулись к своим пистолетам, но Алекс достал свой незаряженный пулемет и направил на них.

– Hände hoch![10] – твердым голосом приказал он.

Солдаты подняли руки, и Фредди уверенно направился к ним.

– Сопротивление бесполезно, – начал Фредди, а Магда стала переводить. – Война закончилась, и вы об этом знаете. Союзники – за тем холмом. Вам уже не победить. Мэр благоразумно оценил ситуацию и вывесил белый флаг. Отдайте ваше оружие – и я гарантирую вам безопасность. Эта деревня переходит под управление союзников.

Солдаты, уставшие от многолетней войны и плохого питания, внимательно смотрели на молодого человека. Затем один за другим положили свое оружие на дорогу; Боб и Роджер подошли и забрали его.

Пока они проверяли оружие, на узкой улочке появился немецкий танк, который остановился перед домом мэра. И снова Фредди подошел к командиру танка.

– Я командир этого отряда! – крикнул он. – Мое имя – капитан авиации Макмастерс. Пожалуйста, сложите оружие. Эта деревня переходит в руки союзников.

Танкисты переглянулись. Они посмотрели на белый флаг и на мэра, который стоял у окна и наблюдал за происходящим. Он кивнул экипажу танка, и они выбросили из башни все свое оружие, которое со стуком упало на дорогу; люди Фредди точно так же подобрали его.

В этот момент с холма, на котором стояла церковь, съехал американский танк. Он подъехал и остановился напротив немецкого танка. Фредди, осознав, что сейчас должно случиться, подтолкнул Магду и свой экипаж в сторону подвала с криком: «В укрытие!», – и в этот самый момент американский танк начал стрелять. Едва они укрылись в безопасном месте, как прогремел оглушительный взрыв.

– Все целы? – спросил Фредди, вставая и отряхивая пыль и осколки металла со своей формы.

Он выбежал из подвала и бросился к немецкому танку. Тело командира танка свисало с башни. Фредди повернулся и с яростью направился к американцам. Люк танка открылся, и показался командир с пистолетом наготове.

– Что вы, черт побери, творите?! – гневно спросил Фредди. – Я офицер британских ВВС, мы уже заняли эту деревню, она сдалась. Разве вы не видите? – Он указал на белый флаг, свисавший из окна дома мэра. – Как думаете, что это такое? Белье сушится?

Американец улыбнулся и пожал плечами.

– Это чертов флаг! Вот что это такое! – продолжал Фредди. – Они сложили оружие. А вы что натворили?!

Американский солдат в замешательстве посмотрел на Фредди; тот позвал мэра, прятавшегося у себя в спальне на втором этаже.

– Герр Вебер!

Мэр выглянул в окно. Белая простынь развевалась на ветру, а глаза мэра были полны ужаса.

– Простите, – сказал ему Фредди. – Этого не должно было случиться. Я похороню их всех. С честью, как солдат, я вам обещаю! – Затем он повернулся к Магде и спросил: – Можете сделать для меня еще кое-что?

– Конечно! – ответила она.

– Ступайте наверх, попросите у мэра еще одну простынь и, если есть, ручку от старой метлы или что-нибудь в этом духе… Я должен сделать флаг и отнести его союзникам, которые находятся за холмом.

Магда вернулась через несколько минут с еще одной простыней и ручкой от метлы.

– Чудесно! – воскликнул Фредди. – А теперь, Магда… вам нужно идти домой. Мы должны остаться здесь, думаю, вы это понимаете. Наш отряд маленький, но теперь у нас есть оружие. И скоро мы договоримся с союзниками о том, чтобы никто из них больше не причинял деревне вреда.

– Вы уверены?

– Да, – он взял ее за руки, – Магда, я не могу найти слов, чтобы выразить, как я вам благодарен. Даже если мы больше не увидимся, я обещаю, что постараюсь найти Майкла. Расскажу ему о том, что вы и ваша семья сделали для нас. И какая у него красивая дочка.

На глаза Магды навернулись слезы.

– Я не забуду вас, Фредди. Вы такой благородный, вы внушаете мне уверенность в будущем!

Фредди пожал ей руку и по-дружески поцеловал в щеку. Магда обменялась рукопожатиями с другими летчиками, которые также поблагодарили ее. Она услышала, как Фредди отдает им распоряжения:

– Возьмите флаг, идите через площадь, а потом через поля, отыщите союзников. Ориентируйтесь на шум боя. Захватите с собой одного из немецких солдат. Скажите им, что я послал вас. Скажите, что этой деревне гарантирован нейтралитет. Я хочу, чтобы все жители деревни могли безопасно перемещаться по территории, чтобы здесь больше не было никаких разрушений. Удачи!

– Так точно, командир! – весело сказал Билл.

Билл, Роджер и Том, а также один из немецких солдат быстро прошли мимо Магды и направились к площади, неся с собой белый флаг. В этот момент из-за угла выехал немецкий автомобиль, который затормозил и преградил им путь. Магда с ужасом увидела, что из машины вышел Отто в своем элегантном кожаном плаще и фуражке с черепом и костями – эмблемой СС.

Она надеялась, что никогда больше не увидит его, что он погибнет где-нибудь в бою. И то, что он появился именно сейчас, казалось ей какой-то жестокой иронией: он вернулся в ее жизнь в тот момент, когда война наконец-то заканчивалась. Магда спряталась в дверном проеме, надеясь, что он не заметит ее. Отто был на взводе, он кричал на немецкого солдата. Она не могла разобрать слов, но видела ярость на лице Отто. В какой-то момент его рука потянулась к кобуре, но замерла, когда Билл направил дуло автомата ему в голову. Явно взбешенный, Отто забрался обратно в машину и на большой скорости помчался по тропинке, резко затормозив около дома мэра. Магда подумала, что он хочет поговорить с мэром, и продолжала оставаться в своем укрытии. Она решила дождаться, пока Отто зайдет в дом, и потом убежать. Дверь машины хлопнула, и Магда уже собиралась покинуть убежище, как вдруг услышала тяжелые шаги, направлявшиеся в ее сторону. Она попыталась открыть дверь, около которой стояла, подергала ручку, но дверь оказалась заперта. Бежать было некуда. Неожиданно прямо перед ней возник Отто с красным от гнева лицом.

– Магда! – крикнул он, держа руку на кобуре. – Я искал тебя. Заходил к тебе домой. Видел ребенка. Скажи… он мой?

Во рту пересохло, она не могла вымолвить ни слова.

– Мать написала мне, – продолжал он, наклонившись к ней так близко, что она чувствовала, как брызжет слюна у него изо рта. – Она сказала, что ребенок, скорее всего, не мой. Это правда? Отвечай!

– Да, она права, – тихо ответила Магда, когда перед ее глазами всплыла любимая дочка.

– Предателем оказался не только твой брат, – сказал Отто, расстегивая кобуру, – но и ты тоже. Я любил тебя всю жизнь, а ты так мне за все отплатила. Ты мне отвратительна!

Он достал пистолет.

– Нет… нет, Отто! – взмолилась Магда. – Я прошу тебя… не делай этого!

Внезапно послышался громкий треск, и Отто упал к ее ногам. Его светлые волосы смешались с землей, кровь брызнула на мостовую и испачкала ей ботинки. Том бежал к ней с холма, сжимая пистолет в правой руке.

– С вами все хорошо? – осторожно спросил он. – Я… должен был что-то предпринять.

– Он умер? – Магда прижалась к двери, пытаясь высвободить ноги из-под тела Отто.

Том склонился над ним и проверил пульс на его шее.

– Да… умер.

К ним подбежал Фредди.

– Том, что ты наделал? Мы же пытаемся остановить убийства!

– Он собирался застрелить Магду, – объяснил Том. – Прости, Фредди.

– Он прав, – сказала Магда, отходя подальше от тела Отто. – Этот человек был моим мужем и только что узнал, что он не отец Микаэлы. Он собирался убить меня. Том, спасибо, ты спас мне жизнь.

* * *

Несколько дней спустя Фредди и его люди сдержали обещание и собрались в церковном дворе перед гробами, в которых лежали члены экипажа немецкого танка и четыре британских летчика.

– Эти люди, – начал Фредди, – отдали свои жизни за то, во что они верили. У этих молодых ребят впереди была целая жизнь, но из-за войны она оборвалась. Помолимся за них и за тех людей, которые уцелели. А также за то, чтобы подобное безумие никогда больше не повторилось.

Часть четвертая. Возвращение домой. После войны

С оружием и без оружия, мужчины и женщины – все вы вели напряженную борьбу и выдерживали немыслимые испытания. Я лучше кого бы то ни было осознаю это. И как ваш король я от всего сердца благодарю всех, кто так отважно сражался на земле, на море и в воздухе, а также всех гражданских лиц, на долю которых выпало много лишений, но они достойно и безропотно вынесли все.

Король Георг VI

Из обращения к народу 8 мая 1945 года

Глава тридцать шестая

Ньюкасл, сентябрь 1946 года

В первый день семестра Имоджен вошла через распашные двери в чертежную студию. Спустя несколько лет она казалась одновременно знакомой и незнакомой: гвоздики для одежды у двери, ряды чертежных досок и высоких стульев, холодный сумрачный свет, струящийся через высокие окна. Едва она вошла в помещение, как все мужчины встали со своих мест и приветствовали ее радостными аплодисментами. Имоджен покраснела, заулыбалась и ответила им легким кивком, не зная, как реагировать на такое проявление эмоций. Джайлс подбежал к ней.

– Милая девушка, – сказал он, забирая у нее пальто и вешая его на один из гвоздиков, – я знал, что ты меня не подведешь. Благодаря тебе я только что выиграл пари. С возвращением!

Он взял ее за руку и повел через студию к ее старому месту в углу. Марион уже была там с сигаретой в зубах. Она улыбнулась Имоджен.

– О чем он вообще говорит? – спросила Имоджен, садясь и убирая покрывало со своей чертежной доски. – И я очень рада тебя видеть, – добавила она. – Прости, меня так смутил этот прием, что я забыла про хорошие манеры.

– Не стоит извиняться, дорогуша. Все думали, что ты не вернешься, что ты уже вышла замуж за какого-нибудь морского офицера и родила ребенка. Мы с Джайлсом были не согласны с ними. Так что благодаря тебе мы выиграли немного деньжат, за что тебе спасибо. Как поживаешь?

– Я так рада, что вернулась, – проговорила Имоджен. – Хотя в прошлом году были моменты, когда мне казалось, что я не смогу возобновить учебу.

– Ты меня заинтриговала, – сказала Марион. – За ланчем все расскажешь.

– С большим удовольствием, – согласилась Имоджен, обводя взглядом студию. – Все кажется таким, как прежде, правда? Как будто мы и не уезжали. И здесь такой покой после всего, что мы пережили.

– Что? Даже когда рядом Джайлс?

– Да… даже рядом с Джайлсом, – понизила голос Имоджен. – Если честно, то я даже его рада видеть. Знаю, мы всегда подтрунивали над ним, но он мне очень нравился, и я рада, что он пережил войну. Он ведь служил в парашютном полку, не так ли?

– Да, – ответила Марион. – Думаю, он много чего тебе может рассказать.

– А ты, Марион? Ты все-таки поступила в земледельческую армию?

Марион кивнула.

– И как тебе там?

– Работа была очень тяжелой. Зато теперь я знаю про эксплуатацию тракторов намного больше, чем это требуется любой женщине.

Имоджен рассмеялась.

– Я, кстати, однажды заходила к тебе домой, – продолжала Марион, – но твои родители сказали, что ты за границей.

– Да, это очень долгая история, – сказала Имоджен, прикалывая чистый лист чертежной бумаги к доске.

Дни сменяли друг друга, и постепенно Имоджен и другие студенты вошли в привычный ритм университетской жизни. Но в чертежной студии оставались пустые места, за которыми когда-то сидели молодые люди, не вернувшиеся к учебе. Молодые люди, которые погибли, сражаясь с солдатами Муссолини в горах Италии, или умерли в японских лагерях для военнопленных. Молодые люди, павшие во время высадки союзников или на полях сражений. Молодые люди, которые сгорели заживо в истребителях на высоте двадцать тысяч футов или были застрелены и остались лежать в грязи или в никому не известных могилах. Молодые люди, которые погибли посреди Атлантики или в Северном море, которые затонули в моторных отсеках или сгорели среди разлившегося в море бензина, тщетно ожидая спасения. Их чертежные доски так и остались закрытыми, а гвоздики для одежды так никто и не использовал.

В конце дня студенты покидали студию и шли в паб, находившийся в конце улицы. Как-то раз, сидя в уютном уголке с Марион и Джайлсом и держа в руках стакан с джином и тоником, Имоджен вдруг увидела Фредди. Он ворвался в паб, в вельветовых брюках и рубашке с открытым воротом, и стал лихорадочно озираться по сторонам. Несколько молодых людей сразу же окликнули его:

– Фредди, иди сюда! Я угощу тебя пинтой пива!

– Фредди, иди сюда, посиди с нами!

Он поднял вверх руки.

– Минуточку! – крикнул он. – Я должен кое с кем встретиться…

Увидев Имоджен, он улыбнулся широкой радостной улыбкой. Она тут же вскочила, опрокинув стол.

– Эй, – возмутился Джайлс, вставая и отряхивая пиво, вылившееся ему на брюки, – поосторожнее, дорогуша!

– Прости, Джайлс, мне очень жаль, – сказала Имоджен и побежала к Фредди.

Марион толкнула Джайлса локтем:

– Боюсь, ты только что проиграл другое пари. Эта девушка точно занята.

Фредди увидел бегущую к нему Имоджен и протянул к ней руки. В самом центре паба среди старых завсегдатаев, которые лишь пожали плечами, и молодых студентов, смотревших на них с завистью, он поцеловал ее.

– Я думала, ты не придешь, – наконец сказала она. – Я ждала тебя весь день. Начала уже переживать, не случилось ли чего.

– Прости. Извини. У меня уйма времени ушла на то, чтобы получить увольнительные документы. Я никак не мог дождаться, когда же все это закончится: несколько месяцев совершал бессмысленные учебные полеты, перевозил всяких больших шишек. Когда же наконец меня отпустили, на железной дороге произошли какие-то задержки, но я все-таки добрался сюда. Дай на тебя посмотреть!

Он взял ее за плечи и долго изучал темные волосы и сияющие зеленые глаза.

– Ты чудесно выглядишь! – воскликнул он.

Ребята в пабе начали смеяться, затем хлопать в ладоши, весело кричать и топать ногами. Фредди покраснел. Два его товарища подошли и похлопали его по спине:

– С возвращением, старина.

– Мы слышали, ты получил крест «За боевые летные заслуги». Молодец!

Один из них передал ему пинту пива. Фредди сделал большой глоток, взял Имоджен за руку и присоединился к компании. Они смеялись, болтали, делились своими историями, а также своими печалями о тех, кого потеряли.

В конце вечера Фредди обратился к Имоджен:

– Я оставил машину за углом. Может, поедем домой?

– С удовольствием, – ответила она.

Когда они вышли из паба, Фредди обнял ее.

– Помнишь, как мы в прошлый раз стояли здесь в дверях? – спросила Имоджен.

– Помню. И я часто думал об этом. Каким же я был идиотом! Ведь я тогда едва не потерял тебя.

– Нет, – сказала она, – ты был прав. Я тогда была слишком юной и не понимала. Моя голова была забита романтической чушью. Я думала, что полюбить – это так просто. А ты был честным, благородным и взрослым. Вот такой ты человек. И мне понадобилось время, чтобы понять это.

– Но теперь мы снова вместе, – проговорил он, целуя ей руку. – И я обещаю, что никогда больше не отпущу тебя.

Глава тридцать седьмая

Ферма Ферзехоф, сентябрь 1946 года

Микаэла бежала по двору от своей матери.

– Вернись! – крикнула Магда. – Пора обедать.

Микаэла рассмеялась и помчалась к разрушенному бомбой сараю.

– Нет, Микаэла! – крикнула ей вслед Магда. – Только не туда! Туда нельзя!

После бомбежки прошло восемнадцать месяцев, но старый амбар так и не был восстановлен. Петер постепенно разбирал поврежденные доски и складывал стопками фрагменты черепицы, которые еще можно было использовать заново. Но в амбаре все еще оставалось множество мелких осколков и частей сельскохозяйственного оборудования. Теперь, когда Микаэла научилась ходить, Магда боялась, что она может пораниться о кусок острого металла или обломок камня.

Она схватила дочь в охапку и занесла в дом, где, невзирая на ее сопротивление и попытки освободиться, усадила на высокий деревянный стул, который сделал для нее дедушка.

– Папа, – сказала Магда, доставая из печки горшок с супом и ставя его на стол, – мы должны убраться в старом амбаре. Там небезопасно, особенно для Микаэлы.

– Всему свое время, – проговорил Петер, наливая суп себе в тарелку. – На все нужны деньги.

– Знаю, – Магда села напротив него, – вот почему вчера я ездила в Аугсбург.

Петер оторвал от буханки кусок хлеба.

– В Аугсбург?

– Да. У меня была назначена встреча в банке, – объяснила она.

Петер быстро поднял голову.

– В банке? Зачем ты ездила в банк?

– Они могут ссудить нас деньгами на строительство нового амбара. Сейчас стараются поддерживать сельское хозяйство, а нам нужен новый коровник, папа, если мы хотим увеличить поголовье стада.

– Я не намерен брать деньги в долг, и нам не нужно еще больше коров и новый коровник. Того, что у нас уже есть, вполне достаточно. Со временем мы восстановим старый амбар. Просто нужно запастись терпением, – сказал Петер. – Нам хватает молока и для своих нужд, и для изготовления сыра, которым занимается твоя мама.

Магда посмотрела на мать, стоявшую у раковины. Кете пожала плечами.

– Но, папа, – продолжала настаивать Магда, – стране нужно молоко. Если у нас будет больше коров и молочная ферма начнет работать эффективнее, мы станем получать больше молока, сможем продавать его и зарабатывать больше денег.

Петер проглотил ложку супа.

– Подумай об этом, – попросила Магда, – пожалуйста.

После обеда она взяла Микаэлу и поднялась наверх, где не без труда уложила девочку в ее маленькую кроватку. Магда принялась читать ей сказку, и постепенно веки ребенка начали дрожать, пока совсем не закрылись и она не уснула. Тогда Магда села за стол у окна, взяла ручку и лист бумаги.

Liebling!

Наша малышка очень упрямая. Мама говорит, что характером она похожа на меня. Возможно, так и есть, но внешне она твоя копия. Каждый день я словно вижу тебя: в том, как она улыбается, когда я разговариваю с ней, даже если я ее ругаю; в том, как она спит, раскинув руки…

Она положила ручку на стол.

Магде отчаянно хотелось поговорить с Майклом, рассказать ему о Микаэле, посоветоваться насчет фермы. После окончания войны она регулярно писала ему. У нее не было его адреса – ни рабочего, ни домашнего, – поэтому письма она подписывала просто: «Капитану авиации Майклу Стюарту, ВВС, Англия». Иногда Магда переживала из-за того, что ее письма могут просто не доставить или он все-таки получает их, но решил про нее забыть. Временами ее посещали совсем уж мрачные мысли о том, что Майкл не вернулся домой и был убит или брошен в тюрьму где-нибудь в Германии. Лежа на кровати и слушая дыхание Микаэлы, она так хотела обнять его, чтобы он взял на руки их ребенка. Порой ей казалось, что еще немного – и она умрет от этой душевной боли. Но утром, когда Магда надевала сапоги, чтобы пойти в поле за коровами, она снова была полна оптимизма и верила, что Майкл выжил, добрался до Швейцарии, а оттуда улетел домой, на юг Англии, где до конца войны залечивал свои раны и вспоминал о своей любимой девушке. Она была уверена, что однажды он вернется к ней.

Магда посмотрела на свое недописанное письмо. Было уже начало третьего, и ей нужно было пойти поработать во дворе, пока еще не начало темнеть. Она могла закончить письмо вечером, а утром отправить его.

Проверив спящую Микаэлу, она спустилась в кухню. Отец дремал в своем кресле у печки, и Кете прижала палец к губам.

– Я выйду во двор, мамочка, – прошептала Магда, надевая сапоги и кофту.

Дубовые балки и брусья были слишком тяжелые, и Магда не могла сдвинуть их в одиночку. Она поняла, что ей потребуется помощь, а для этого нужны были деньги. Но она могла разбирать развалины, выбирать камни и кирпичи, которые еще можно было использовать. Магда освободила от мусора небольшой участок амбара, а затем подмела двор. Поставив метлу у стены дома, она вдруг заметила мужчину в пальто и фетровой шляпе, который шел по тропинке к ферме. Магда не узнала его, но подумала, что это, возможно, Карл, который решил воспользоваться маскировкой. Это было в его духе: явиться сюда, не привлекая к себе внимания. Но когда мужчина подошел ближе, он снял шляпу, из-под которой показались рыжие волосы.

– Майкл? – неуверенным голосом крикнула Магда.

– Здравствуйте, – ответил по-английски мужчина.

Неужели он так сильно изменился? Магда пошла ему навстречу, ее сердце бешено стучало, руки она вытерла о свою одежду. Но когда она подошла совсем близко, то с грустью поняла, что это был не Майкл. Молодой человек протянул ей руку:

– Вы, наверное, Магда?

– Да. Откуда вы узнали?

– Я так рад, что нашел вас! Мне указали, где находится деревня, но точно ничего сказать не смогли.

– Вы приехали издалека?

– Да, из Англии.

Она с непониманием посмотрела на него.

– Я должен представиться. Меня зовут Дэвид Стюарт. Я брат Майкла.

Теперь она заметила сходство: те же самые темно-рыжие волосы, белая кожа… И в этот момент Магда поняла, что надежды больше нет.

– Вам лучше пройти в дом, – сказала она, с трудом сдерживая слезы.

Весь остаток дня и часть вечера Дэвид рассказывал ей историю Майкла.

– Ему удалось вернуться в Англию, – сказал Дэвид. – Он смог перейти границу со Швейцарией – одному богу известно, каким образом. Он оказался очень находчивым. Но Майкл говорил нам, что без вашей помощи у него ничего бы не получилось. Вы снабдили его деньгами и одеждой, научили некоторым немецким фразам… Из Швейцарии он улетел в Англию. Я тогда еще учился в школе, но мне разрешили вернуться домой на несколько дней, чтобы увидеться с ним. Это было так чудесно, когда он вернулся! Мама была так счастлива: она считала, что Майкл воскрес из мертвых. Совсем как Лазарь, представляете?

Магда кивнула. Кете и Петер вежливо молчали, слушая их беседу, хотя мало понимали ее смысл.

– Несколько недель у него ушло на восстановление, – продолжал Дэвид, – а затем он снова вернулся в свой отряд. Майкл очень хотел туда вернуться, несмотря на то что его нога была серьезно повреждена. А затем, за пару месяцев до окончания войны, он участвовал в авианалете на Гамбург… и его сбили. Говорят, смерть была мгновенной.

– Поверить не могу, – произнесла наконец Магда. – Он вернулся домой живым, но потом все равно погиб.

Она тихо всхлипнула.

– Майкл рассказал нам о том, что вы для него сделали, – сказал Дэвид и посмотрел на родителей Магды. – Вы все были очень добры. Он всегда говорил, что после войны вернется и найдет вас. Честное слово, он так и собирался сделать.

– Я писала ему, – начала Магда, – после войны. Прежде я не могла рисковать, боялась, что письма перехватят. Но теперь я жалею об этом. Он погиб, так и не узнав про Микаэлу и о том, как сильно я за него переживала.

– Эти письма в конце концов получила моя мать. Боюсь, они очень долго шли до нас. Нам доставили их всего несколько недель назад.

Магда кивнула.

– Не стану притворяться, для нас это стало серьезным потрясением, – продолжал он, – когда мы узнали о ребенке. Мама сильно расстроилась. Она сказала, что сердится на Майкла за то, что он оставил вас в подобном положении.

– Нет, – возразила Магда, – вы не должны так думать. Он ничего не знал о ребенке. И мы очень любили друг друга. Он говорил, что обязательно вернется после войны. Вот почему я стала писать письма. Я, наверное, надеялась…

– Когда мама прочитала письма, – сказал Дэвид, – она настояла на том, чтобы я приехал сюда и нашел вас, лично рассказал о том, что случилось с Майклом. Она хотела бы помочь вам с ребенком. Если вам что-нибудь понадобится… все что угодно. Она и сама надеется увидеть когда-нибудь внучку, если будет такая возможность.

Наверху проснулась и заплакала Микаэла. Кете ушла из кухни и вернулась через несколько минут, держа на руках сонную девочку. Увидев ее, Дэвид воскликнул от удивления:

– Не может быть! Она так на него похожа!

– Знаю, – сказала Магда и протянула руки, чтобы взять дочь. – Как думаете, я правильно выбрала ей имя – Микаэла?

Она посадила дочку на колени лицом к Дэвиду.

– Микаэла, это твой дядя, – нежно проговорила она. Микаэла подняла свои широко распахнутые глаза на мать. – Брат твоего папочки.

Девочка улыбнулась и протянула к Дэвиду свои пухлые ручки. Он поднял ее на руки, с трудом сдерживая слезы. Микаэла прижалась к его шее, и он вдохнул ее запах.

– Она такая красивая, – сказал Дэвид.

– Мы тоже так считаем, – ответила Магда.

– Мы бы хотели, чтобы в ее жизни нашлось место и для нас, – добавил он, – если вы нам позволите.

– Разумеется, – согласилась Магда. – Впрочем, это уже случилось.

Глава тридцать восьмая

Лондон, май 1951 года

Имоджен ждала Фредди у подножия темной дубовой лестницы в Лондонской академии художеств. Они договорились посетить летнюю выставку, после чего планировали попить чай в универмаге «Фортнум энд Мэйсон», а затем, возможно, там же и поужинать.

– Посмотрим, как пойдут дела, – сказал Фредди накануне вечером. – Если собеседование окажется успешным, я наверняка захочу это отпраздновать.

Несколько месяцев назад Имоджен и Фредди поженились и переехали в Лондон. Теперь они жили в пансионе на окраине Хэмпстеда и искали себе работу.

Имоджен, одетая в темно-изумрудное пальто и такого же цвета шляпку, с нетерпением ждала возвращения мужа. Она думала о нем весь день, переживала, как пройдет его собеседование. Если он найдет работу, то им, возможно, удастся переехать в отдельную квартиру. Она в волнении листала каталог выставки и вдруг заметила, что стоящий в другой стороне огромного фойе темноволосый мужчина не сводит с нее глаз. Имоджен отвернулась, а когда снова посмотрела в его сторону, он по-прежнему стоял там и внимательно изучал ее. Это немного смутило ее, однако что-то во внешности этого человека показалось ей знакомым.

– Вы ведь Имоджен, не так ли? – спросил он, подходя к ней.

Она отметила, что он говорил с легким немецким акцентом.

– Да, верно. Кажется, я вас знаю, но только не могу вспомнить, откуда.

– Меня зовут Карл. Мы встречались несколько лет назад в Хэмпстеде. Я был тогда с друзьями в пабе «Испанский двор».

– Ах да! Теперь я вас вспомнила. Ну конечно… Карл. Вы еще тогда приглянулись моей подруге Джой.

– Надо же, – покраснел он. – Мне показалось, что ей больше понравился Вернер.

– Да, точно! Она немного увлеклась им, но потом узнала, что он женат.

– О да. Ох уж этот Вернер и его девушки. Он всегда был человеком… как бы это сказать… свободных нравов.

– Вообще-то это можно назвать и по-другому, – рассмеялась Имоджен. – Где он, кстати, сейчас?

– Думаю, что в Берлине, – ответил Карл. – А как поживает Джой?

– О, очень хорошо. Она живет в Нортумберленде, вышла замуж за врача. У нее уже двое детей.

– Я рад, она хорошая девушка.

– А у вас как дела? – спросила Имоджен.

– Замечательно. Я остался в университете. В Оксфорде.

– Помнится, вы собирались защитить степень магистра или что-то в этом духе.

– Да. На самом деле я давно окончил университет, но продолжаю заниматься кое-какими исследованиями.

– Вы так и не вернулись в Германию?

– Я иногда езжу туда. Навещаю родителей, сестру Магду и ее дочку.

– Как мило, – проговорила Имоджен. – Так у вас есть племянница?

– Да, ее зовут Микаэла.

– Что ж, – сказала Имоджен, не зная, о чем еще поговорить с Карлом, – я была рада снова с вами встретиться.

– Да, и передайте от меня привет Джой, хорошо? – Он снова рассмеялся, и Имоджен тоже улыбнулась.

– Конечно. До свидания!

Карл подошел к стендам у двери и стал рассматривать каталоги, оставив Имоджен одну, немного смущенную и раздраженную из-за того, что Фредди опаздывает. Ей было неудобно стоять рядом с Карлом и не разговаривать с ним.

Неожиданно в фойе ворвался Фредди в развевающемся плаще и с тысячей извинений.

– Милая, прости! Но у меня отличные новости!

– Какие? – спросила Имоджен, хватая его за руку.

– Я получил работу. В небольшой фирме в Марилебоне. Приступаю через неделю.

Она поцеловала его.

– Я так тобой горжусь.

– Теперь осталось найти работу тебе, и все будет замечательно!

Имоджен улыбнулась.

– Пойдем купим билеты? – предложил Фредди. – Говорят, что выставка чудесная.

Они пошли к кассе, а потом он взял ее за руку, и они стали подниматься по большой лестнице, чтобы посмотреть выставку. Остановившись на самом верху, они ждали, пока проверят их билеты. В этот момент Имоджен заметила, что Карл по-прежнему наблюдает за ней.

– Подожди минуточку, – сказала она Фредди и сбежала вниз, открывая на ходу сумочку и доставая оттуда маленький блокнот и карандаш.

– Я тут подумала, – обратилась она к Карлу, – может, вы дадите номер вашего телефона? Было бы неплохо поддерживать контакт.

– Да, конечно! – Он взял у нее карандаш и написал свой номер у нее в блокноте.

– Карл Майер, – произнесла Имоджен. – Какое красивое имя. А как зовут вашу сестру?

– Магда.

– Спасибо. Вы тоже идете на выставку?

– Да. Но сначала мне нужно кое с кем встретиться, – ответил он. – Мы посмотрим выставку вместе.

– Хорошо, – сказала Имоджен, – может, еще увидимся там. И снова до свидания.

– К кому это ты так бросилась со всех ног? – спросил Фредди, пока они ходили по выставке.

– К одному человеку. Я встречала его во время войны. Он немец, но учился в Оксфорде и сражался на нашей стороне. Знаешь, он всегда был таким загадочным по части того, что касалось его деятельности. И теперь я думаю, что, возможно, он был как-то связан с разведкой.

– Как интересно, – сказал Фредди, разглядывая портрет в стиле модерн.

– Его зовут Карл Майер, – добавила Имоджен, проследив за взглядом мужа.

– Странно, но его имя кажется мне знакомым, – задумался Фредди. – Во время войны я познакомился с одним человеком по фамилии Майер. С девушкой – помнишь, я тебе о ней рассказывал? Я встретил эту необыкновенную девушку, когда бежал из плена. Ее звали Магда. Да, Магда Майер.

– Это та самая девушка… – взволнованно проговорила Имоджен. – Он только что рассказал, что у него есть сестра по имени Магда.

– Где этот человек, Карл? – спросил Фредди. – Ты его здесь не видишь?

Он огляделся по сторонам, рассматривая посетителей выставки.

– Нет, – ответила Имоджен. – Он сказал, что пришел на выставку с другом. Но я их не вижу.

– Давай поищем его, – предложил Фредди.

– Но мы еще толком не посмотрели выставку! – возразила Имоджен.

– Мы можем потом вернуться и досмотреть ее, – сказал Фредди, дергая ее за рукав. – Пожалуйста, милая. Если это брат Магды, я хотел бы с ним познакомиться.

– У меня есть номер его телефона! – Имоджен следовала за Фредди, который бежал вниз по лестнице в заполненное людьми фойе.

– А здесь его нет? – спросил он, лихорадочно оглядываясь по сторонам.

– Нет, – ответила Имоджен. – Похоже, он ушел. И это так странно.

– Черт возьми! – выругался Фредди. – А мне так хотелось с ним поговорить. Выяснить все про Магду и узнать, нашла ли она Майкла.

Она заметила его краем глаза. Он шел по двору рядом со зданием академии и протягивал руку Карлу. На нем было темное пальто с поднятым воротником и фетровая шляпа, которая создавала некоторый ореол таинственности.

Карл что-то сказал ему, и Бенджамин оглянулся и посмотрел в сторону Академии художеств. Он глядел прямо на нее и, судя по его взгляду, узнал ее. Легкая улыбка появилась на его губах. Затем он положил руку на плечо Карла и повел его в противоположную от здания сторону – через арку, к площади Пикадилли.

За чаем в «Фортнум энд Мэйсон» Фредди снова упомянул Карла.

– Я хотел бы позвонить этому человеку, Карлу. Мне интересно узнать, как там Магда. Она такая милая девушка. Очень смелая, но немного взбалмошная.

Имоджен улыбнулась и откусила маленький кусочек печенья. Она думала о Бенджамине: о том, как он посмотрел на нее, как он общался с Карлом, как будто они давно и очень хорошо друг друга знают.

– Магда рассказывала мне немного о том, чем занимался ее брат, – сказал Фредди. – Карл был разведчиком и работал на американцев, ты знаешь об этом?

– Думаю, кое-что мне известно, – проговорила Имоджен. – То, что он занимался какой-то секретной работой. Но я не знала, что ее организацией занимались американцы. Впрочем, меня это не удивляет.

– Карла забросили в Германию, чтобы он отправлял информацию в Лондон. У их агентуры был руководитель, – продолжал Фредди, – американец, который, очевидно, жил здесь. Магда не называла его имени. Но, судя по тому, что я понял, он имел отношение к американской разведке. До войны эта организация называлась УСС[11], а сейчас – ЦРУ.

– Вероятно, его звали Бенджамином, – сказала Имоджен.

Фредди с удивлением уставился на нее.

– Недолгое время я была с ним знакома, – добавила она. – И никак не могла понять, чем он занимается в Лондоне. Но, кажется, теперь все начинает проясняться.

– Поразительно, – сказал Фредди. – Ты его знала.

– Мы даже некоторое время встречались.

– Правда? – Фредди откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на свою жену. – Я потрясен! – воскликнул он с наигранным возмущением. – Мы вместе уже пять лет, а я впервые об этом слышу! Я думал, ты любила только меня.

– Так и было. Так и есть. – Имоджен взяла его за руку. – Я влюбилась в тебя в тот день, когда познакомилась с тобой.

– И влюбилась так сильно, что встречалась с другим, да еще и со шпионом?

– Я же не знала, что он шпион. По крайней мере, тогда. И потом, ты сам сказал мне забыть о тебе. Мне казалось, что ты ко мне равнодушен.

– Как ты могла такое подумать? – Фредди взял ее руку и поцеловал.

– Тогда, в Ньюкасле, ты стоял в дверном проеме и говорил мне: «Живи своей жизнью». Говорил, чтобы я забыла тебя. Так я и поступила.

Он улыбнулся:

– Я и не знал, что ты так буквально все поняла. Так что у вас было с… Бенджамином?

– По правде говоря, ничего особенного. – Имоджен слегка покраснела.

– Ты покраснела! Имоджен Макмастерс, ты что-то скрываешь от меня?

– Нет, честно. Мы встречались совсем недолго, а потом, когда были в Париже, я с ним рассталась.

– В Париже! – воскликнул Фредди. – Я не знал, что в Париже ты была не одна. Ты писала мне оттуда, но никогда не упоминала о нем.

– Он появился так внезапно и пару раз пригласил меня на обед. Он хотел жениться на мне. Даже подарил кольцо. Это была какая-то семейная реликвия… – Она крутила свое помолвочное кольцо с одним бриллиантом на золотом ободке. – Он все спланировал. Сначала сказал, что после войны хочет работать юристом и мы будем жить в Нью-Йорке. Если честно, мне это даже понравилось. Но когда мы снова встретились в Париже, похоже, его планы изменились. Он стал таким скрытным, ничего не говорил о своих планах и о том, что будет делать после войны, и предложил мне жить с его родителями в Вашингтоне. Это звучало ужасно, и я поняла, что почти ничего про него не знаю. Я даже не была уверена, что люблю его, поэтому и рассталась с ним.

– Слава богу, что ты так поступила, – со смехом сказал Фредди.

– А на следующий день я получила от тебя письмо – первое за тот год. Оно оказалось таким пророческим. В нем было столько… надежды на нашу новую встречу, и я поняла, что еще не все потеряно.

– Наверное, тогда я уже понимал, что конец близок. И осознал, как сильно тебя люблю, но внезапно мне стало страшно, что я могу тебя потерять. И, оказывается, это действительно едва не произошло.

– Все это время, – сказала Имоджен, сжимая его руку, – я думала, что совсем не интересую тебя. А потом я едва не потеряла тебя, когда ты разбил свой самолет.

– Я его не разбил, он был сбит. Это разные вещи, – улыбнулся Фредди.

– Ты же понимаешь, что я хочу сказать.

– Я лишь надеюсь, что ожидание было ненапрасным. Я имею в виду, для меня. Прости, что был таким идиотом.

Он наклонился к ней через стол и поцеловал.

– Конечно, ради этого стоило ждать.

Глава тридцать девятая

Деревня Магды, декабрь 1951 года

Микаэла подбегала то к матери, то к бабушке, пряталась за дверями магазина и смеялась, набирая полные ладошки снега и бросая его в прохожих.

– Микаэла! – крикнула ей Магда. – Как ты себя ведешь? Иди скорее сюда.

Микаэла с радостью побежала к матери, которая заключила ее в крепкие объятия. Из-под маленькой кроличьей шапки девочки выбились рыжие пряди волос. Остановившись перед галантерейным магазином на площади, Магда залюбовалась витриной, в которой были выставлены рулоны красной и зеленой ткани – хлопок и бархат, а также тесьма, украшенная снежинками и звездочками. На полу стояли сани, запряженные соломенным оленем, а в санях сидела кукла Вайнахтсмана в человеческий рост. Микаэлу эта сцена привела в восторг, и она дернула мать за рукав:

– Я хочу посмотреть!

– Хорошо, – сказала Магда, – мы войдем внутрь и купим ткани, чтобы сшить тебе на Рождество новое платье. Договорились?

– Да, да! – Макаэла радостно запрыгала на месте.

Пока Магда перебирала ткани, владелица магазина, недавно переехавшая в деревню из Аугсбурга, вытащила отрез темно-зеленого бархата.

– Вот эта ей хорошо подойдет, – предложила она Магде.

– Да, очень красиво, спасибо. Мы возьмем ее. И нам нужны пуговицы. Пожалуйста, вот эти перламутровые и нитки под цвет ткани.

Пока хозяйка заворачивала ткань в коричневую бумагу, Магда выглянула в окно. По площади неуверенным шагом шла женщина в поношенном пальто. Ее волосы слегка тронула седина, а в руках она несла старомодный коричневый чемодан.

– Кто это? – спросила Магда у матери, указывая на женщину.

– Я не знаю, – с легким раздражением ответила Кете, выглядывая в окно.

Микаэла бегала по магазину и трогала ткани руками. Кете решительно подошла к ней и схватила за руку.

– Микаэла, – сказала она, подталкивая девочку к прилавку, около которого стояла Магда, – хватит бегать, стой спокойно около мамы.

– Она мне кого-то напоминает, – проговорила Магда.

– Ох, сложно сказать. Может, к кому-то на Рождество приехали родственники. Пойдем, Магда, нам пора.

– С вас две марки, – сказала хозяйка магазина, передавая им сверток с тканью, пуговицами и нитками.

– Мамочка, – сказала Магда, когда они вышли из магазина, – я хочу тебе кое-что показать.

– Но нам правда пора домой, – возразила Кете. – Микаэла устала, поэтому и безобразничает.

– Одну минуточку. Пожалуйста. На другой стороне площади есть один магазин, – Магда повела мать и дочь по дороге, – он пустой и сдается в аренду. Я хочу, чтобы ты на него посмотрела.

– Магазин? – удивленно спросила Кете. – Магда, мы должны заниматься фермой. Зачем нам магазин?

– У меня есть одна идея… я хотела бы кое-чем заняться. Пожалуйста, пойдем со мной.

Магазин находился в одном из домов, уцелевших после бомбежки. Дом был наполовину построен из дерева и покрашен в темно-розовый цвет, у него были типичная для здешней архитектуры крыша с крутыми скатами и дубовая дверь, по обе стороны которой находились по два больших окна.

– Да, довольно милое место, – сказала Кете. – Но что ты собираешься здесь продавать? Хлеб с сыром?

– Нет, – ответила Магда, – Рождество.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу организовать здесь рождественский магазин, в котором всегда будут продаваться красивые рождественские товары.

– Но Рождество бывает только в декабре. Что ты собираешься продавать оставшуюся часть года?

– Знаю, это звучит безумно, но мне кажется, людям это понравится. Ведь все прошлые годы Рождество у нас было… – она сделала паузу, подбирая нужное слово, – испорчено. Его забрали у нас нацисты. А здесь можно устроить по-настоящему замечательное место, которое будет дарить людям счастье.

– Магда, – проговорила Кете, – это просто безумие. Твой отец никогда не согласится. Прости, но мы не можем себе позволить так рисковать. Нам только-только удалось наладить все финансовые дела фермы.

– Знаю, – твердо сказала Магда. – И во многом благодаря тому, что у меня хватило мужества взять ссуду в банке. Насчет фермы у меня тоже есть планы, но я уверена, что рождественский магазин будет пользоваться большим спросом, вот увидишь.

Когда они покинули площадь, начался снег. Они шли по маленькой боковой улочке на окраине деревни, когда Магда снова увидела женщину с чемоданом. Та стояла перед старым домом Кальманов и показалась Магде одинокой и замерзшей. Женщина долго смотрела на здание, а потом поднесла руку к звонку и замерла, словно не зная, стоит ли нажимать на него.

– Подожди минутку, – сказала вдруг Магда Кете. – Кажется, я узнала ее.

Она побежала вперед и осторожно дотронулась до руки женщины.

– Прошу прощения.

Женщина подняла на нее свои тусклые голубые глаза.

– Вы ведь Лотта, не так ли?

Женщина нахмурилась и внимательно посмотрела на Магду:

– Магда?

– Да! Я Магда! – Она обняла Лотту и удивилась, какой худой и хрупкой она оказалась под своим пальто.

– Просто не верится, – сказала Магда. – Не верится, что ты вернулась и жива. Ой, Лотта, а где ты остановилась?

– Пока не знаю, – ответила Лотта, рассматривая дом. – Я думала, смогу остановиться здесь. Но, похоже, тут уже кто-то живет.

– Да… – Магда заметила, что на окнах были шторы, а в приоконных ящиках для цветов росли гортензии. – Боюсь, что сюда еще несколько лет назад въехала семья.

– Я поступила глупо, вернувшись, – сердито сказала Лотта, сжав руки в кулаки. – Я должна была понять, что у нас все заберут. У меня… ничего больше не осталось.

– Ох, Лотта. Ты должна пойти со мной… с нами. Правда, мамочка?

Кете кивнула.

– Теперь наш дом будет и твоим домом.

Позже вечером Магда отвела Лотту на чердак, где подготовила для нее кровать.

– Прости, это не самое удобное место, – извинилась она, обводя взглядом пустое помещение. – Но у нас нет свободной комнаты. Микаэла теперь живет в комнате Карла. Впрочем, я могу забрать ее к себе.

– Нет, все хорошо, – возразила Лотта, осторожно садясь на край кровати. – Все правда замечательно.

– Со временем мы сможем навести здесь уют! – Магда с волнением поправила маленькую баночку из-под джема, в которой стояли первые подснежники. – Смотри, я нашла их во дворе… Мне кажется, они очень милые.

– Спасибо, – тихо ответила Лотта. – Мне уже давно не приходилось спать в таком приятном месте.

Она обвела взглядом чердак и дотронулась до маленького яркого лоскутного коврика, который Магда положила перед ее кроватью.

– Я даже представить себе не могу, что тебе пришлось пережить, – сказала Магда, переворачивая ящик и усаживаясь на него.

– Мне непросто говорить об этом, – призналась Лотта.

– Может, мне лучше оставить тебя одну?..

– Нет, – возразила Лотта. – Останься… пожалуйста.

– Куда вас повезли… в тот день, когда я встретила тебя в Мюнхене?

– В Дахау.

– Дахау? – спросила Магда. – Но это всего в нескольких километрах от Мюнхена. Значит, вы были так близко от нас все это время? – Она наклонилась и взяла Лотту за руку. – Лотта, прости, что мы ничего не сделали, не попытались всему этому помешать.

Лотта улыбнулась ей:

– В этом нет твоей вины.

– А где твои родители? Где маленький Эзра?

– Они все умерли, – ответила Лотта. – Маме с самого начала нездоровилось. В первый же месяц ее забрали, и мы ее больше не видели. Наверное, ее отправили в газовую камеру. Отец работал в лазарете, он старался заботиться о заключенных, но в 1944-ом началась эпидемия тифа, он заразился и умер.

– А Эзра?

– Он разгружал вагоны с щебенкой. Работа была очень тяжелой, многие заключенные не выдерживали и умирали. Но ему удалось уцелеть.

– А ты? – спросила Магда, с ужасом ожидая ответ.

– Я работала в поле. – Лотта слабо улыбнулась Магде. – Звучит не так уж и плохо, правда? Но на самом деле все было ужасно. Когда они понимали, что люди слишком ослабли и больше не могут работать, то сгоняли их в озеро и заставляли стоять там несколько дней подряд, пока они не падали замертво. Тысячи человек погибли подобным образом.

– Ох, Лотта… – Магда заплакала.

– Потом, в последние месяцы войны, нас перевезли в другое место. Сначала нас гнали до Ойрасбурга, потом – до Тегернзе. Но мы уже были так измучены, что многие не выдерживали и умирали по дороге. Они стреляли в тех, кто оказывался слишком слабым и неспособным идти дальше. Эзра был таким мужественным и добрым. Он старался помогать другим: одну женщину нес на себе несколько километров. Но потом один солдат столкнул их обоих с дороги, встал над ними и начал кричать: «Поднимайтесь… поднимайтесь!». А они лежали, потому что настолько ослабли, что не могли пошевелиться. И тогда он застрелил их. В тот день я думала, что сама умру. Я хотела умереть. Жизнь без Эзры казалась мне невыносимой. Но все-таки я выжила. Затем пришли американцы. Они обнаружили гору трупов, среди которых был Эзра, и расстреляли охранников. А потом сказали нам, чтобы мы плевали на их тела. Мужчины так и поступили, некоторые женщины – тоже. А я не смогла. Я хотела, чтобы все это просто закончилось. Чтобы больше не было ненависти.

Некоторое время они сидели рядом молча на чердаке, а за окном тихо падал снег, и с кухни доносился смех Микаэлы.

– Ты будешь жить с нами, – сказала наконец Магда. – Теперь ты член нашей семьи.

– Спасибо, – тихо ответила Лотта. – Я надеялась найти в том доме хоть что-то в память о моих родителях: фотографию, что-нибудь из одежды или вещей. Но, наверное, люди, которые теперь там живут, все это собрали и выбросили.

– Нет… подожди минуту! – Магда вскочила со своего места. – У меня есть кое-что.

Она сбежала по лестнице вниз, в свою комнату, и вернулась с маленькой коробочкой, обтянутой красной кожей.

– Это тебе, – сказала она, отдавая ее Лотте. – Думаю, они принадлежали твоей матери. Не спрашивай, откуда они у меня, но я их сохранила.

Лотта открыла коробочку. На темно-синем бархате лежали брошь и серьги из серебра с аквамаринами – те самые, которые когда-то подарил ее матери отец. Она с удивлением посмотрела на Магду:

– Как они к тебе попали?

– Ты помнишь Отто?

Лотта задумалась, пытаясь вспомнить.

– Да… злой мальчишка… со светлыми волосами.

– Точно. Когда вас выгнали из деревни, он забрал их из вашего дома и подарил мне, но я потом узнала, что они принадлежали твоей матери. Я никогда их не надевала, честное слово. Просто сохранила на всякий случай… – Магда всхлипнула и присела на корточки рядом с подругой, – на случай, если ты вернешься. Прости. Прости меня.

Лотта погладила подругу по волосам, и ее глаза наполнились слезами.

– Спасибо тебе, – сказала она, проводя пальцем по броши. – Я помню, как мама носила ее. Она была такой красивой. Спасибо тебе. Я не могу передать словами, как много это для меня значит.

Глава сороковая

Аэропорт Мюнхена, апрель 2019 года

Имоджен стояла и терпеливо ждала свой багаж.

– Мам, я забрала твой чемодан, – сказала ее дочь Дженнифер. – Подожди, я возьму свой, и мы можем идти.

Погрузив вещи в автомобиль, взятый напрокат, Дженнифер включила двигатель.

– Ну все… поехали. Сейчас я настрою навигатор и попробую отыскать это место.

Через полтора часа они свернули на асфальтированную дорогу, ведущую к ферме. По обе стороны от нее лежали аккуратные и ухоженные поля, на которых паслись многочисленные стада пятнистых бело-бурых коров.

Фермерский дом был желто-охристого цвета, крышу с крутыми скатами покрывала красная черепица, а в окнах были белые рамы и темно-зеленые ставни. Темно-зеленая входная дверь открылась, и на тропинку перед домом вышла высокая женщина с ярко-рыжими волосами, в которых виднелись седые пряди. Она жестом показала им на парковочное место рядом с большим амбаром.

Дженнифер вышла из арендованной машины и протянула женщине руку:

– Здравствуйте. Я Дженнифер, дочь Имоджен.

– А я Микаэла, дочь Магды. Добро пожаловать. Прошу вас, заходите в дом.

– Это так мило с вашей стороны, что вы согласились нас принять, – сказала Имоджен, отдавая свое пальто Микаэле.

– Мама даже представить себе не могла, что вы остановитесь где-то еще. Ей так хочется познакомиться с вами обеими.

* * *

Дженнифер и Имоджен провели на современно обставленную кухню. Элегантная седовласая дама сидела, выпрямив спину, в кресле около камина. Ее кожа была слегка тронута загаром. На ней были серые брюки и белая шелковая блузка, вокруг шеи – нитка жемчуга. На лацкан блузки была приколота брошь с аквамаринами – такого же цвета, как и ее необычайно яркие голубые глаза. Она начала приподниматься с кресла.

– Ой, прошу вас, не вставайте, – сказала Дженнифер и быстро подошла к ней, чтобы помочь.

– Не переживайте, – ответила Магда.

Слегка покачнувшись, она направилась к Имоджен и крепко сжала ее руку.

– Имоджен, я так рада наконец-то с вами познакомиться!

После того как все обменялись приветствиями, Микаэла проводила Имоджен и Дженнифер в их комнаты.

– Когда будете готовы, можете спуститься вниз, – сказала она. – Вам наверняка захочется переодеться после путешествия. Мы будем в гостиной в конце дома.

Имоджен надела темно-зеленое платье и стояла перед зеркалом, любуясь своим отражением, когда дочь постучала в дверь.

– Мам, ты готова?

– Да, входи.

– Чудесно выглядишь, – сказала Дженнифер.

– Спасибо. Мне всегда нравилось носить зеленое, – ответила Имоджен, когда они спускались по лестнице.

Войдя в гостиную, они увидели, что Магда и Микаэла сидят по обе стороны от большого разожженного камина. Заметив вошедших женщин, Микаэла встала.

– Как хорошо, что вы пришли. Может, выпьем по бокалу шампанского? Дитер, ты не будешь так любезен?

Высокий седовласый мужчина, которого представили как мужа Микаэлы, протянул им круглый поднос с бокалами шампанского.

– Эта часть дома была пристроена позже, – объяснила Микаэла Имоджен. – Когда ваш муж находился у нас, фермерский дом был очень маленьким. Тогда там были только кухня внизу и три маленькие спальни наверху. Ваш муж, думаю, ночевал на чердаке. Но некоторое время назад мама перестроила дом, и теперь у нас есть эта чудесная комната, столовая, а также рабочий кабинет. Это очень удобно.

– Дом очень красивый, – согласилась Имоджен.

Во время ужина Имоджен и Магда обменивались воспоминаниями о войне, а также говорили о той необычной связи, которая возникла между их семьями.

– Я хорошо помню вашего брата Карла, – сказала Имоджен. – Знаете, после войны я еще раз встретилась с ним. Я тогда была с Фредди, мы поженились всего за несколько месяцев до этого и случайно столкнулись с Карлом в Лондонской академии художеств. У него там была назначена встреча… с человеком, которого, как оказалось, я знала. По правде говоря, мы с ним даже были недолго помолвлены.

Дженнифер сильно удивилась.

– Ты была с кем-то помолвлена до папы? – спросила она.

– Да, – спокойно ответила Имоджен.

– Почему ты никогда мне об этом не рассказывала?

– Не знаю, – проговорила Имоджен. – Наверное, потому что я была счастлива в браке с твоим отцом. И не было смысла говорить об этом.

– Мама, – сказала Дженнифер, – ты просто нечто! Так расскажи мне о нем все!

– Он был американцем, – начала Имоджен.

– Значит, американцем. А как вы познакомились? И чем этот человек занимался?

– Ох, мы встретились в Лондоне в одном учреждении… я тогда служила в «Ренах». Он сказал, что служит в американской армии. Но на самом деле все оказалось намного сложнее.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю, стоит ли мне об этом говорить. Видишь ли, он работал вместе с Карлом, и я не уверена, что вправе рассказывать об их делах.

Магда улыбнулась:

– Думаю, спустя столько времени не случится ничего страшного, если вы немножко раскроете их секреты.

– Мама? – Дженнифер подвинулась на краешек дивана.

– Видишь ли, насколько мне известно, по крайней мере из того, что мне рассказал Фредди, Карл – брат Магды – был секретным агентом и работал на союзников. Я права?

Магда кивнула:

– Он был в УСС, которое потом переименовали в ЦРУ.

– А человек, с которым я была помолвлена, был… как это называется?

– Главой их агентуры? – подсказала ей Магда.

– Да, точно. Главой их агентуры.

Дженнифер откинулась на спинку дивана.

– Да, мам, ты умеешь удивлять!

– Во время войны многие люди занимались секретной работой, – сказала Имоджен. – Я сама подписывала документ о неразглашении. Я была среди тех, кто работал над операцией «Оверлорд», и нам не разрешалось говорить об этом. В те времена мы умели хранить секреты, не так ли? – Имоджен посмотрела на Магду, которая улыбнулась и кивнула.

– Именно так все и было, – подтвердила она.

– Мы очень серьезно относились к этому, – сказала Имоджен. – Я никогда ни с кем не обсуждала то, чем занималась во время войны. Хотя, конечно, твоему отцу кое-что было об этом известно.

– Но ведь теперь ты можешь об этом говорить? – спросила Дженнифер. – Война закончилась почти семьдесят пять лет назад, и все сроки давно уже прошли.

– Да, ты права, – согласилась Имоджен. – Но я не думала, что это может быть кому-нибудь интересно. Большинство из нас после войны продолжили жить своей жизнью. Все так радовались, что все закончилось. Мы с твоим папой были счастливы просто потому, что остались живы и могли быть вместе.

Магда снова кивнула.

– Я вас понимаю, – сказала она.

– Мы с Фредди работали архитекторами, – объяснила Имоджен. – В конце концов нам удалось создать свою архитектурную фирму. У нас появилась Дженнифер, а потом – и внуки. Мы вели насыщенную жизнь даже после того, как вышли на пенсию. И, если честно, когда Фредди умер, мне стало очень тяжело жить.

Дженнифер взяла мать за руку.

– Но потом, Магда, я получила ваше письмо и вспомнила о тех днях. В старом сундуке я нашла маленькую записную книжку среди журналов и дневников моего мужа. В тот день, когда я встретила Карла в Лондонской академии художеств, я записала его телефон, а рядом – ваше имя, и вот тогда я поняла, кто вы такая. Я вспомнила все, что слышала о вас от Фредди: он рассказывал мне о том, какая вы смелая и необыкновенная. Да, именно так он о вас отзывался.

Магда рассмеялась.

– Моя мама действительно необыкновенная, – с гордостью сказала Микаэла. – Она одна из самых выдающихся женщин, которых я только знаю. Мама смогла создать два бизнеса и в одиночку воспитать меня. Ее точно можно назвать женщиной, которая «сделала себя сама».

– Два дела? – спросила Дженнифер. – Значит, речь идет не только о ферме?

Магда посмотрела на свои руки с аккуратным маникюром и молча улыбнулась.

– Мамочка, расскажи им.

– После войны я хотела поступить в университет, – начала Магда, – но мне нужно было заботиться о ребенке, – она посмотрела на дочь, сидевшую напротив нее, и улыбнулась, – поэтому я осталась на ферме. После войны в Германии стали поддерживать сельское хозяйство, и мы смогли расшириться, хотя мой отец и был против этого. Он вечно ворчал. Но я была амбициозна. Считала, что я, мать-одиночка с ребенком на руках, должна доказать свою значимость.

– Моя мама на удивление скромна, – сказала Микаэла. – В юности она была бунтаркой, а потом стала респектабельной буржуазной дамой.

Магда мрачно посмотрела на дочь.

– Поэтому она не только превратила ферму в большой процветающий бизнес, но еще в пятидесятые годы открыла здесь свой рождественский магазин, – объяснила Микаэла. – Теперь она продает товары по всему миру, ее магазин стал знаменитым.

– Удивительно! – воскликнула Дженнифер. – Но почему именно Рождество?

– Во время войны, – сказала Магда, – нацисты отняли у нас Рождество. Нам запрещалось говорить про Христа или Вайнахтсмана. Знаете, нам даже не разрешали вешать звезды на рождественскую елку.

– Почему? – спросила Имоджен.

– Потому что звезды были символом коммунистов или евреев, и в обоих случаях это было недопустимо. Нам приходилось вешать на наши елки игрушечные свастики.

– Я даже не знала об этом, – сказала Дженнифер.

– Поэтому после войны я решила, что нужно забыть об этом. Люди любят Рождество, а значит, они полюбят и мой магазин. Когда стою за кассой – а я до сих пор иногда делаю это, – вижу радость на лицах людей. Радость, удивление и удовольствие. Нельзя забывать прошлое и все те ужасы, которые мы пережили, но всегда нужно смотреть в будущее и надеяться на лучшее. Именно об этом и будет говориться на завтрашней церемонии. Я решила, что должна устроить ее, прежде чем умру.

Микаэла дотронулась до руки матери:

– Мамочка…

– Что поделаешь, – сказала Магда, – мы все когда-нибудь умрем, Liebling. Но, пока я жива, мне хотелось бы кое-что исправить. В нашей деревне произошли ужасные вещи, и пришло время загладить вину, пока еще не поздно.

– Так что вы планируете устроить завтра? – спросила Дженнифер.

– Мы проведем службу в память о летчиках, которые были убиты в этой деревне. Я пригласила всех, кто был так или иначе связан с ними: их вдов и членов семей, а также единственного летчика, которому удалось чудесным образом спастись, – Тома. Он тоже приедет, хотя сейчас и передвигается в кресле-каталке. Они все остановились в гостинице в деревне. В церкви пройдет поминальная служба, и я заказала мемориальную доску с именами убитых, чтобы установить ее в церковном дворе, где они погибли. Я хочу, чтобы о них всегда помнили.

– Я поняла, – сказала Имоджен, – что имел в виду Фредди, когда говорил о вас. Он отзывался о вас как об удивительном человеке, и теперь я вижу, почему.

На следующий день после службы Магда вместе с Томом, кресло с которым вез его внук, вышли во двор, где должны были установить мемориальную доску. Примулы и нарциссы уже начали бодро прорастать сквозь землю.

– Том, – сказала Магда, когда к ним подошла Имоджен, – я хочу познакомить тебя с Имоджен, вдовой Фредди.

– О, я хорошо помню старину Фредди. Знаете, они с Магдой тогда спасли мне жизнь.

– А потом ты спас жизнь мне. – Магда наклонилась и поцеловала его в щеку.

Затем она вышла перед собравшимися и положила руку на кусок ткани, под которым находилась маленькая медная табличка.

– Мне не стоит говорить ни британцам, ни немцам, насколько сегодня важный день… день примирения. Наши народы шесть лет воевали друг с другом, и эта война началась из-за злодеев, которые правили моей страной. Много ужасных событий произошло до и во время войны. Миллионы людей пострадали, и мы никогда не должны забывать об этих жертвах. Мирная жизнь рушилась, у людей забирали все, что им было дорого, их мучили, пытали, убивали. Даже нашу деревню не обошли стороной ужасы отмщения. Четыре молодых британских летчика были убиты здесь: один – перед школой, еще трое – в церковном дворе. Это был позорный и трусливый акт насилия, которого я и все остальные жители деревни имеем все основания стыдиться. Многие годы я думала о том, что можно было бы сделать, чтобы восстановить наше доброе имя после этого чудовищного злодеяния. Да, потерянные жизни не вернешь, но я надеюсь, что эта табличка, которая рассказывает ужасную историю тех четырех молодых людей, послужит предупреждением остальным. О том, что жизнь бесценна, война бессмысленна, а дружба и преданность важнее всего.

Историческая справка

Я родилась в конце пятидесятых, и можно сказать, что Вторая мировая война отпечаталась в моей ДНК. Большинство взрослых, рядом с которыми я росла, так или иначе участвовали в той войне. Моя мать служила в «Ренах», отец был пилотом ВВС. За воскресными ланчами он любил рассказывать нам о своих захватывающих приключениях. Его самолет был сбит в последние месяцы войны. Ему и его команде удалось выпрыгнуть за несколько секунд до того, как он взорвался прямо над их головами. Его парашют запутался в ветвях дерева, он повис в тридцати футах от покрытой снегом земли и стал соображать, как спуститься вниз. В конце концов отец нажал на кнопку, отстегивающую парашют, и благополучно приземлился в сугроб, который оказался достаточно глубоким.

Его схватили, отправили в лагерь, а потом этапировали на восток вместе с примерно тысячей других пленных союзников. Так они прошли несколько сотен километров. На его долю выпало много приключений и тяжелых испытаний. К тому времени, когда вернулся в Англию, он весил всего пятьдесят килограммов, однако не утратил чувства юмора. Он часто рассказывал о том, как военнопленные разыгрывали своих немецких тюремщиков, и при этом не мог удержаться от смеха.

Находясь в Германии, отец вел дневник – это была маленькая книжечка в кожаном переплете, которую он прятал в сапоге. И этот дневник, а также его бортовые журналы и записи, которые он делал уже после войны, послужили для меня ценным источником при работе над книгой. Особенно меня поразило то, с каким достоинством и уважением он вел себя по отношению к людям, с которыми встречался, пока скрывался от нацистов в Германии.

Я в большом долгу перед Ренатой Бек-Эгнингер, немецкой женщиной, автором книги The Plaque («Мемориальная доска»), в которой она описала трагедию, произошедшую в небольшом немецком городе в конце войны. Эта трагедия, а также то, что пережил во время войны мой отец, – вот те реальные события, о которых мне хотелось рассказать в моей книге.

Впрочем, я хотела поведать не только об этом. Бо́льшую часть событий мы видим глазами двух юных девушек: англичанки и немки. История английской девушки Имоджен во многом создавалась на основе воспоминаний моей матери о том, как ее эвакуировали в Озерный край вместе со школой из Ньюкасла. Она много рассказывала мне об этом времени, у меня также сохранилось около тридцати писем, которые она написала своей матери во время войны. Эти письма позволили мне понять, насколько сильными и мужественными были молодые люди в то время. По мере того, как мой роман начал обретать форму, я решила включить в него некоторые из этих писем, убрав из них то, что не имело отношения к событиям книги. Меня очень удивляло в этих письмах соседство политических комментариев о войне с просьбами выслать денег на еду или новые туфли.

Вторым центральным персонажем романа стала юная немецкая девушка Магда. На создание этого образа меня вдохновили истории реальных героинь из движения «Белая роза» – группы студентов Мюнхенского университета, которые пытались сражаться против зла и жестокости гитлеровского национал-социализма.

Обе девушки взрослели: они прошли путь от школьниц в самом начале войны до молодых женщин в ее конце. Я старалась включить в повествование более масштабные и сложные конфликты, показать войну и все ее ужасы через повседневную жизнь двух семей, которые оказались по разные стороны от линии фронта, но при этом старались оставаться нравственными людьми. Будучи дочерью людей, которые сами прошли войну, хотя и не очень сильно пострадали от нее, я поняла, что поколение моих родителей отличалось поразительной способностью оставаться нравственным и гуманным даже среди ужасающей жестокости. Я надеюсь, что мне удалось достойным образом отразить это в моей книге.

* * *

Я в большом долгу перед теми, кто писал о своей жизни во время войны. Здесь перечислены некоторые книги и статьи, которые я использовала в своей работе.

Книги:

Кристиан Лэмб. Я пошла на службу только ради шляпки. Доблестные «Рены» на войне: их испытания, горести и победы[12].

Инге Йенс. В сердце «Белой розы». Письма и дневники Ганса и Софи Шолль[13].

Аннетт Дамбе, Джуд Ньюборн. Софи Шолль и «Белая роза»[14].

Энтони Бивор. Вторая мировая война[15].

Статьи:

Джо Перри. Нацистское Рождество. Политическая культура и массовые мероприятия в Третьем рейхе[16].

Джо Перри. Рождество в Германии. История традиций[17].

Джонатан С. Гулд. Странные товарищи. Статья об УСС и «свободных немцах» в Лондоне[18].

Воспоминания женщин, служивших в «Ренах», которые участвовали в подготовке операции «Оверлорд», а затем были отправлены во Францию.

Я также благодарна за потрясающую информацию, полученную во время моих поездок в:

• Форт Саутвик в предместье Портсмута. Я была в подземных туннелях, служивших штабом, где в 1944 году готовилась операция «Оверлорд».

• Музей «Белой розы» в Мюнхене.

• Мюнхенский информационный центр, где можно узнать подробную историю национал-социалистической партии.

• Рождественский магазин Кете Вольфхарт в городе Ротенбург-об-дер-Таубер.

Благодарности

Я хотела бы выразить огромную благодарность всему коллективу издательства Bookouture и особенно моему редактору Наташе Хардинг за неизменную поддержку и энтузиазм, проявленный во время работы над этой книгой. Мне несказанно повезло работать с таким чутким редактором. Спасибо большое за поддержку моим коллегам-писателям, с которыми я встречалась в «авторской курилке» издательства.

Я очень благодарна чудесным медиаменеджерам Bookouture Ким Нэп и Ноэль Хольтен, которые без устали работали над продвижением этой книги.

Я также хочу поблагодарить мою семью. Муж и дети оказывали мне огромную поддержку, пока я собирала материалы, а потом заперлась в своем «сарае» и месяцами напролет писала книгу. Этот роман вызвал особенный интерес у моих детей, так как он имеет отношение к их бабушке и дедушке. Прошлым летом мы вместе съездили в Баварию, чтобы проследовать по тому «большому броску», который мой отец совершил по Германии. Мы с удовольствием проводили время в очаровательных деревнях и городах, и даже сложно представить, какие разрушения эти места пережили в 1945 году. Еще я хочу поблагодарить своих родителей за то, что вдохновили меня на создание образов Фредди и Имоджен. Мой дорогой папа умер много лет назад, но мне давно уже хотелось рассказать о тех удивительных событиях, которые он пережил во время войны, и эта книга дала мне такую возможность. И, наконец, спасибо моей чудесной матери, которой сейчас девяносто пять лет, чье здоровье в последнее время, к сожалению, сильно ухудшилось. Ее письма матери, ее воспоминания и замечательные рисунки, сделанные во время пребывания в Озерном крае, стали отправной точкой для создания этого романа. А ее несгибаемый дух нашел свое отражение на страницах этой книги в образе Имоджен.

Примечания

1

Любимая (нем.)

2

Немецкий рождественский персонаж, аналог Деда Мороза или Санта-Клауса.

3

Женская вспомогательная служба ВМС.

4

«Вечер в Париже» (фр.)

5

Ветхий Завет. Первая книга Маккавейская. Глава 3. Стихи 58–60.

6

Сокровище мое! (нем.)

7

В колониальной Великобритании фраза «аборигены неспокойны» (англ. the natives are restless) была популярна при описании волнений и бунтов среди коренного населения колоний.

8

«Дети, кухня, церковь» (нем.)

9

Добрый день, фрейлейн… Я английский летчик (нем).

10

Руки вверх! (нем.)

11

Управление стратегических служб.

12

I Only Joined for the Hat: Redoutable Wrens at War – Their Trials, Tribulations and Triumphs by Christian Lamb; Pub: Bene Factum Publishing.

13

At the Heart of the White Rose – letters and diaries of Hans and Sophie Scholl edited by Inge Jens; Pub: Plough Publishing House.

14

Sophie Scholl and the White Rose by Annette Dumback & Jud Newborn; Pub: Oneworld.

15

The Second World War by Anthony Beevor; Pub W & N.

16

‘Nazifying Christmas – Political culture & Popular celebration in the Third Reich’ by Joe Perry.

17

«Christmas in Germany – a cultural history’ by Joe Perry.

18

«Strange Bedfellows» – an article on the OSS and the London «Free Germans» by Jonathan S Gould.

Content

Дебби Рикс
Тайное письмо

Пролог

Часть первая. Странная война. 1939–1940 годы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть вторая. Построение маршрута. 1942–1943

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть третья. Победители и побежденные. 1944–1945 годы

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Часть четвертая. Возвращение домой. После войны

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Историческая справка

Благодарности

Примечания