НОВАЯ ЖИЗНЬ или обычный японский школьник

Глава 1

У меня всегда была отличная память на текст. Я могу запомнить практически любой текст, едва прочитав его, в то же время у меня отвратительная память на лица. Вот у Кенты — наоборот, — он лица помнит отлично, а память на текст у него — отвратительная. В то же время, я — обожаю единоборства и терпеть не могу танцы, хотя многие пытались меня убедить, что эти два спорта очень похожи. Для Кенты единоборства — пятое измерение, но он неплохо владеет своим телом и в средних классах даже танцевал в ансамбле. Я — люблю поговорить и искренне считаю себя «душой компании», даже если окружающие иного мнения. Кента — застенчив и скромен, предпочитает скрыться за спинами и не высказывать своего мнения. Я могу привести еще много примеров, в которых мы с ним — совершенно разные люди. Меня можно назвать бабником, а Кента — девственник, я довольно хорош в гуманитарных науках, а вот Кента — обожает алгебру и даже собирается поступать на физико-математический. Я повидал жизнь в ее самых неприглядных позах и ситуациях и все еще полон оптимизма и жизнелюбия, а Кента за свою жизнь не был нигде кроме своего городка и не видел ничего кроме школы и летнего лагеря, но уже погружен в депрессию и терпеть не может окружающих. Я — сангвиник и немного холерик, Кента — меланхолик и флегматик. Я — Скорпион, а он — Водолей. И так далее.

Но есть что-то, что нас с ним объединяет. Это тело. Его, Такахаси Кенты тело. Тело, кстати, так себе. Если бы где-нибудь существовал рынок тел для вселения — то я уверен, что тело Кенты стояло бы в самом углу магазина, покрываясь пылью и все новыми ярлыками со скидками — сперва 10%, а там и 25%. А уж если бы вместе с телом прилагалась бы и вся история жизни, социальный статус и связи… то это тело просто всучивали бы в довесок. Или дарили на распродажах как бонус. Потому что история жизни у Кенты была шикарная — родился, ходил в садик, а сейчас вот в школе. Нет, понятно, что у парня-старшеклассника вряд ли найдется достижение вроде ордена «Пурпурное Сердце» или там воспоминания об вручении «Оскара», но даже так его жизнь до определенного момента была похожа на тот самый фруктовый кефир. Пресная, скучная, безопасная. Он избегал конфликтов и у него не было врагов, но не было и друзей. В школе не хватал звезд с неба, хотя мог бы получать отличные оценки по алгебре, но предпочитал не выделятся и нарочно совершал одну-две ошибки в контрольных работах. Старался не огорчать родителей, был совершенно равнодушен к младшей сестре, не привлекал внимания учителей и одноклассников. Идеальный шпион — неприметный, незапоминающийся и как будто не существующий. Эта информация носила исчерпывающий характер и в отношении его социального статуса и связей. Попросту — их не было.

Как я оказался в теле Кенты, с его воспоминаниями, но без самого Кенты? Боюсь, что объяснить у меня не получится. Не помню ни длинного туннеля, ни диалога с богом или иным существом, ни загрузочного интерфейса. Знаю только, что для перерождения я бы выбрал другой мир и другое тело. Если бы у меня был выбор.

Выбора не было. Сам Кента очень сильно ушибся головой — споткнулся на ровном месте, да так неудачно, что «Скорую» пришлось вызывать. Видимо в этот момент что-то пошло не так в механизме Вселенной (или наоборот — все пошло так) — и мои воспоминания были перенесены в это тело. Была ли перенесена личность? Думаю да, потому что мои реакции очень сильно отличаются от реакций Кенты. Например — мне вот жутко скучно сидеть на уроке алгебры. Да у меня хорошая память и я помню эти формулы, но вот такого азарта, как у него — не испытываю. И страха перед экзаменами — тоже не испытываю. Вообще не понимаю его переживаний по этому поводу. Общество тут достаточно консервативное, закрытое, едва ли не кастовое и сделать головокружительную карьеру тут точно не получится. Как там говорил один полковник своему внуку — «у генерала тоже внук есть, а потому, ты будешь только полковником». И тут хоть ты на сто баллов все экзамены сдай — выше головы не прыгнешь. Вот работает отец Кенты менеджером в «Сейка» — и ты будешь. Выйдет он на пенсию старшим менеджером — и тебе туда дорога. Если на работе раньше не сгоришь. Я вздыхаю и поворачиваю голову, глядя в окно. За окном — поздняя осень. За окном — жизнь. За окном куда-то спешат девушки под разноцветными зонтами. Я же думаю о том, что продолжаю жить прежней жизнью владельца этого тела — так же машинально плыву по течению. Первое время я был ошеломлен случившимся и просто молчал, впитывая информацию и переваривая происходящее. Но сейчас… сейчас я уже понял, что судьба, жизнь, боги, высшее существо — кто бы ни стоял за этим попаданием в новое тело — издеваются надо мной по полной программе. Дело в том, что жизнь Кенты похожа на путь вагонетки в угольной шахте — по одной колее и вниз. В этом году я заканчиваю школу и прохожу Великий и Ужасный Общий Национальный Экзамен. Все в школе дрожат по его поводу, но я уже понимаю, что выше головы не прыгнешь и даже если покажешь лучшие результаты — все равно пойдёшь в местный университет на экономический. Потом — стажером в фирму отца. Через год — полноценный офисный планктон. Через пять — отец уйдет на пенсию, а я займу его место. Где-то между этой датой и пенсией — обзаведусь семьей, но видеть ее буду очень редко. А потом я помру. Вот и все. Скучно, господа гусары. Я вздыхаю снова. Такая перспектива мне не очень то и нравится, но иной у меня пока нет.

— А я смотрю, Такахаси-кун у нас совсем за уроком не следит. — повышает голос Сатоми-сенсей: — Такахаси-кун, не подскажешь, какой правильный ответ на этот пример?

— Что? — я поворачиваю голову и вижу, что весь класс смотрит на меня. Вот черт.

— Прошу прощения, Сатоми-сенсей, я отвлекся. — встаю и признаюсь я: — задумался.

— Надеюсь что задумался ты в рамках школьной программы — говорит Сатоми-сенсей, женщина средних лет с округлым лицом и большими серьгами в виде обручей: — так какой ответ на этот пример?

— Эээ… игрек равен два икс в квадрате? — предполагаю я.

— А вот если бы ты уделял больше внимания тому, что происходит на уроке, Такахаси-кун, а не задумывался о чем-то — то ты бы знал, что твой ответ неверен. Садись. — и Сатоми-сенсей начинает объяснять почему два иск в квадрате — неверный ответ. Она молодец, другой учитель просто бы плохую оценку мне поставил, а она объясняет. И даже не стала издеваться надо мной. Самый простой способ справился с классом — это найти в нем изгоя и шпырять его — тогда все будут боятся оказаться на его месте. Как там у Роберта Флэнагана говаривал штаб-сержант Макгвайр — «рядовой Двойное Дерьмо!». Справится с классом полным старшеклассников молоденькой учительнице нелегко и самый легкий путь — травить кого-то вместе со всем классом. Но Сатоми-сенсей не такая, она искренне хочет, чтобы Кента — понял пример и объясняет второй раз. Я проникаюсь благодарностью к сенсею и замечаю, что у нее довольно объемная и крепкая грудь. Думаю о том, замужем ли она и даже если нет — быть не может, чтобы эти крепкие шарики никто не обжимал перед сном. Думаю о том, что надо Сатоми-сенсея слушать, а не о ее гипотетическом муже думать, она и так второй раз все повторяет.

В этот момент мой старенький «Рингатон» звякает — едва-едва и я, улучив момент, когда Сатоми-сенсей отворачивается к доске — переворачиваю телефон вверх экраном и смотрю, что за сообщение пришло. В общий чат класса кто-то выложил фотографию с комментарием. Открываю фото. На фотографии девушка, лицо заблюрено, но узнаваемо. Это моя одноклассница, тихая и худощавая девушка в очках, сидящая на первой парте. На фото она стоит в расстегнутой рубашке и со снятым бюстгальтером, закрывая грудь руками. Подпись к фото гласит «у нас в классе шлюха!» Поднимаю голову и осматриваюсь. Весь класс шушукается и переглядывается, Девушка на первой парте сидит не оборачиваясь, ее спина словно деревянная, она втянула голову в плечи, будто ожидая удара. Я вздыхаю и удаляю фотографию со своего телефона. Школа не меняется. Дети — жестокие, а подростки — те же дети, только у них возможностей больше.

«Рингатон» тихонько звякает второй раз, я открываю чат снова. Маэда Дзинтаро, наш дзюдоист и спортсмен пишет в чат мужской половины класса (есть и такой) чтобы все парни после школы спустились в подвал, в помещение для хранения спортивного инвентаря. Внеклассная активность мне не нравится, мне охота домой пораньше, но тут с этим строго и обязанность школьников убирать спортивный инвентарь и содержать в порядке классные помещения — часть учебного процесса. Парни как правило таскали все эти снаряды, устанавливали турники в специальные гнезда, натягивали сетку для волейбола… и конечно убирали потом все на место. Так что ничего необычного в сообщении не было… хотя такие вот сообщения обычно пишет староста, но староста у нас девочка, так что…

Еще раз смотрю на сжавшуюся на первой парте фигурку девушки и думаю, что быть изгоем — это всегда больно. И тяжело. Через несколько лет эта девушка будет учиться в университете и вся эта школьная грызня будет ей до лампочки. Или нет — такие травмы могут и остаться в психике. Жаль, конечно, но что тут поделаешь? В этой дарвинистской гонке за статусом в школе и обтачиваются навыки будущих членов социума. Школьная травля вообще дело неприглядное, но неизбежное, уберешь одного — будут издеваться над другим. Вот была бы девушка в себе поувереннее — так она тут же бы выложила парочку фоток покруче, да пооткровенней и завтра за ней парни косяками ходили. Статус «шлюхи» — это как клеймо лилии на плече — можно стыдится, а можно носить с гордостью. Тут главное, чтобы границы не перешли, не стали камнями закидывать, а в современной Японии такое вот вряд ли возможно. Так что на ее месте я бы даже внимания не стал обращать на такие вот выпады. Думаю, что после уроков можно подойти к ней и поговорить об этом, но не испугается ли она меня? Надо будет быть деликатным… так сказать зайти издалека. Вот у самого Кенты в детстве был эпизод, когда с него в классе стянули штаны вместе с трусами и все видели его стручок. Он, кстати очень сильно переживал. Вот с этого и начну — если получится с ней поговорить.

— Динь-дон-дон! — звучит сигнал к окончанию урока и я прекращаю мыслить об абстрактном и собираю свой портфель. Рядом со мной тут же образуется мой школьный приятель… вернее — всеобщий приятель Хироши Харада, паренек, который в каждой бочке затычка. Периодически он стреляет у Кенты немного денег взаймы, никогда не отдает, но искренне считает, что самим фактом общения с ним — уже возвращает долг. Кроме него Кенту и не замечает никто, что самого Кенту вполне устраивало. Меня — как только что попавшего в это тело (голова еще болит) — это тоже вполне устраивало. Поэтому в ответ на его «какделадружищезаймиденег» — я молча сунул ему несколько купюр, которые не успел потратить на обед и проезд.

— О! Спасибо, шикарно. — смеется он: — сегодня даже просить не пришлось. Но ты знай, что твои деньги пойдут на благое дело — накормят одного голодного школьника.

— Это хорошо. — рассеяно отвечаю ему я: — отдашь потом.

— Конечно! Завтра отдам! — он не отдаст, и мы оба это знаем.

— А ты фотку в чате видел? — спешит сменить тему Хироши, чтобы не говорить о деньгах, которые уже исчезли у него в карманах: — это же Томоко Иноуэ, с первой парты! Оказывается, у нее классные сиськи! Заценил?

— Сиськи у всех есть. — отвечаю я: — тебе любые покажи, и ты скажешь, что классные.

— Не, ну ты тут хватил… — чешет затылок Хироши, довольный тем, что мы больше не говорим о деньгах: — если старая бабка какая мне покажет, то ни в жизнь не скажу. А у Иноуэ — ничего такие. Говорят, что она за деньги с мужиками в лав-отели ходят и вообще шлюха.

— Ну и хорошо. — отвечаю я, собрав свои тетради и книги в портфель: — тебе-то какое дело? Завидно?

— Что? Кому, мне? Пфф… — машет рукой Хироши: — да у меня прошлым летом в лагере такая девчонка была — закачаешься! Сиськи — во! Жопа — во! И в Рикьютэ учится, вот! Чего ты мне этой Иноуэ в нос тычешь, Кента, ты поди сам в нее влюбился? А? Признавайся, влюбился?

— Да вы, сударь, бредите. — отвечаю я, оставляя Хироши с открытым ртом: — сходите голову холодной водой помойте.

— Ты чего? — спрашивает он: — какой-то ты не такой сегодня. Съел чего? Или дома чего случилось?

Я смотрю на Хироши и думаю, что остаться в прежней парадигме «незаметный мальчик с задней парты» мне все равно уже не грозит. Изменения в характере неминуемо заметят, но причин беспокоится и пытаться соответствовать старому Кенте нет. Любые мои закидоны сейчас спишут на подростковые изменения, весь этот переходный возраст и прочее.

— Ничего не случилось. — говорю я: — головой просто ударился, день назад. Шел, упал — гипс.

— Какой гипс? — не понимает он: — на голове? Нету же у тебя ничего.

— Это шутка с культурным контекстом. — говорю я: — не обращай внимания, я могу показаться странным. После такого удара.

— Ну… ты врачу покажись, что ли… — советует Хироши: — а то с тобой разговаривать трудно стало. Может тебе деньги вернуть? Ты ж вроде как душевнобольной теперь…

— Верни. — не стал отнекиваться я: — давай назад деньги. Я себе на обратной дороге напиток куплю.

— Не, ты точно кукушкой тронулся, если думаешь, что я могу деньги вернуть. — рассуждает Хироши: — не было ж такого никогда. Бедолага. Наверное тебя надо до дома проводить, а то заблудишься еще.

— Уж до дома то я сам дойду. — я беру портфель со стола и направляюсь к выходу из класса. Заинтересованный Хироши семенит следом.

— Ты как будто другой человек стал. — говорит он: — не то, чтобы я за тобой следил… но…

— Это пубертатный возраст. Изменения затрагивают весь организм. — поясняю ему я.

— Вот! — говорит он: — наш Кента таких слов не знает! Значит — нашего Кенту похитили инопланетяне! А ты — внедренный в школу инопланетный шпион!

— Да. — признаюсь я: — так и есть. Я инопланетный шпион, а ты — прилипала. Все, отстань, я домой пойду.

— Слушай, у вас у инопланетян денег должно быть валом. — говорит он, ступая рядом: — если уж ты инопланетный шпион, займи мне побольше? А я никому про тебя не скажу, за скромную сумму в сто тысяч иен. Каждый день.

— Губу закатай. — советую я ему: — а то сейчас и то что дал отберу. И по голове настучу.

— Да ну. Ты ж драться не умеешь — не верит мне Хироши, но на всякий случай немного отстает.

— Ты куда идешь? — спрашивает он через некоторое время: — куда повернул?

— Как куда — домой же. — отвечаю я, мелькает мысль добавить шуточку из разряда «шальные деньги совсем ум застили», но на самом деле Хироши и Кента не в таких уж и хороших отношениях, чтобы подначивать друг друга. Хироши — такой шут, паяц, весельчак, в каждом классе и каждом коллективе есть такой. Балагур, весельчак и безответственный мудак. Потому он может позволить себе преодолевать социальные барьеры и общаться-подначивать все слои нашего тесного социума — от «хулиганов-спорстменов», «ботаников», «классных девчонок» и «тех-с-кем-никто-не дружит». Кента, кстати, к последней категории и принадлежит. Хироши общается с Кентой раз в неделю — денежек стрельнуть да поболтать пять минуточек — в качестве компенсации за доставленные неудобства. Все остальное время Кента предоставлен сам себе, чему был вполне рад.

— Нас же всех спортинвентарь убрать позвали. — говорит Хироши: — ты чего, забыл?

— А… точно. — уйти и проигнорировать указания по общей уборке инвентаря было бы неразумно. Память Кенты не содержит указания что происходит с людьми, игнорирующими такие запросы — потому что он сам всегда оставался после уроков и помогал во внеклассной деятельности, будь то уборка или клубные заморочки. Прямо сейчас у меня нет желания лишний раз выделятся и привлекать внимание, вон уже даже Хироши считает, что я инопланетянин. Потому разворачиваюсь и иду вслед за Хироши.

— В третий раз за неделю остаемся спортивный инвентарь убирать — ворчит тот: — это все из-за этого волейбола дурацкого, они вечно сетку натянут, а за собой не убирают.

Мы спускаемся вниз по лестнице, кладовая с инвентарем примыкает к спортзалу, и находится в полуподвальном помещении, спортзал находится рядом, но из-за его высоты — высокие окна пропускают достаточно света. А вот кладовка без окон, здесь хранится инвентарь, все эти маты, деревянные кони и разборные турники, мячи, обручи и прочее. Запах в кладовке соответствующий — немного затхлый и как будто прелый. Хироши открывает дверь и шагает внутрь, тут же останавливается как вкопанный, я едва не врезаюсь в него, делаю шаг в сторону, чтобы не смотреть ему в затылок.

Вдоль стен кладовой стоят мои одноклассники, а посередине стоит та самая Томоко, почему-то с расстёгнутой блузкой. Из-под блузки светит белым цветом небольшой простенький бюстгальтер. Девушка стоит, опустив голову, а напротив ее стоит наш спортсмен Дэинтаро. Что здесь происходит?

— … а ты все это время обманывала меня? — говорит Дзинтаро: — обманывала всех нас? Твое поведение — это гнусность! Ты — позор нашего класса!

Томоко стоит перед ним и легонько вздрагивает после каждого слова. Дзинтаро — крепкий, сбитый и физически хорошо развитый парень, в нем, наверное, все восемьдесят килограмм веса, а Томоко и половины от этого не весит — маленькая и худощавая. Когда тебе в лицо кричит человек в два раза крупнее тебя — это может вызвать дрожь, да.

— Что происходит? — спрашиваю я у Хироши, за неимением другого источника информации. Все это мне не нравится и вызывает неясное желание заступится и поставить все на свои места. Проблема в том, что в этом теле я все еще не до конца освоился и чувствую себя неуверенно — как будто костюм не по размеру надел. Начинать конфликт с Дзинтаро Маэдой сейчас — не в моих интересах и не в интересах этого тела.

— Я же говорил, что она по мужикам ходит! — шепчет мне в ухо Хироши: — а Дзинтаро одно время за ней волочился! А сегодня такое узнал! Вот он и …

— Что за глупости. — шепчу в ответ. Действительно, наш спортсмен сегодня показывает себя не с самой лучшей стороны. Устроить разборки у всех на глазах… и почему у нее расстегнута рубашка?

— Давай! — повышает голос Дзинтаро: — снимай с себя все! Покажи всем, что ты показывала мужикам в лав-отелях! Ну?! — он дергает за рукав рубашки, срывая ее с плеча и Томоко тщетно пытается закрыться руками. Кто-то уже щелкает камерой телефона — в Японии законодательно введен запрет на «тихое фото», любая попытка сфотографировать — включает довольно громкую имитацию звука затвора фотоаппарата. Происходящее окончательно перестает мне нравится. Некоторое время я борюсь сам с собой. Дзинтаро тем временем окончательно срывает с девушки рубашку и начинает спускать бретельки с плеч. Томоко плачет, но не отбивается. Щелканье камер телефонов усиливается, вспышки освещают каморку, словно мы находимся на пресс-конференции поп-звезды. Да какого черта, думаю я и отталкиваю Хироши в сторону.

— Ты чего делаешь, Дзинтаро? — говорю я, вставая между ним и Томоко: — ты же сам потом об этом жалеть будешь. Хватит. А ты — одевайся. — я подбираю с пола упавшую рубашку и протягиваю ее Томоко. Та мгновенно хватает ее и прижимает к груди.

— Э, я не понял! — Дзинтаро толкает меня в грудь и я едва не падаю от этого толчка, меня заносит в сторону. Сказывается разница в весовой категории, Кента весит килограмм пятьдесят пять максимум. Худощав и строен. Правильных рефлексов нет, связки и мышцы не готовы к нагрузкам. Это плохо. Я отступаю на шаг.

— Томоко-чан. — говорю я: — ступай-ка ты домой. Мы с Дзинтаро… поговорим.

— Э, куда пошла? — выдает Дзинтаро и Томоко замирает на месте, как олень на ночном шоссе в свете фар: — стоять, я с тобой еще не закончил!

— И тебе не стыдно? — спрашиваю я, призывая его к разуму и конечно выводя из себя: — чего ты к девчонке прицепился? Ты же мужчина, найди себе соперника по силам.

— Что-то ты дохрена базарить стал, ушлепок. — говорит Дзинтаро и сжимает свои огромные кулаки: — ты допросился. Сейчас я тебя так отметелю, что ты кровью потом харкать будешь. — он делает быстрый шаг вперед и его кулак несется прямо в мою голову. Я едва успеваю уйти в сторону, все же Кента — танцор, а не боец, его тело к такому не приспособлено, связки на колене напрягаются, едва не выходя из строя. Отпрыгиваю назад, едва не сбивая Томоко с ног, отталкиваю ее в сторону двери и начинаю движение вокруг Дзинтаро. Энергии у этого тела не так много, связки и ударные поверхности не готовы, рефлексов тоже нет. Но зато есть мои знания, и холодная голова. Что для меня школьная драка, даже если проиграю и меня и вправду изметелят так, что кровью харкать буду. Ерунда. Но быть избитым — это в самом крайнем случае. Неохота быть избитым.

Потому, едва сделав шаг в сторону, продолжая описывать круг вокруг Дзинтаро, который разворачивается в мою сторону — ударяю ногой ему в подколенный сгиб, чтобы у него подкосилась нога, а я успел зайти еще дальше ему за спину — чтобы перехватить локтевым сгибом шею и применить удушающий, да вот только… моя нога бессильно соскальзывает с его коленки. Я — слаб. Ответный удар — уже не в голову, он понял, что я убираю голову, он бьет в корпус, в грудь, убрать корпус в сторону быстро — не успеваю и удар ошеломляет меня, бросает на пол. Упав на пол, от сотрясения я на секунду теряю ориентацию в пространстве, теряю его из вида, а я знаю, что этого делать нельзя ни в коем случае, что … мир вспыхивает и погружается в темноту.

Когда я открываю глаза — рядом нет Дзинтаро. Нет и других парней. Рядом, на сложенных матах — сидит Хироши и смотрит на меня.

— Что, очнулся? — спрашивает он с ехидцей: — чего это на тебя нашло, а? Решил силами с самим Дзинтаро потягаться! Точно тебя инопланетяне подменили. Только дурные какие-то… думал они тебе суперсилу дадут.

— Да пошел ты. — говорю я и чувствую у себя во рту привкус железа и что-то твердое. Выплевываю на пол. Что-то белое в красном. Зуб.

— Хорошо он тебе напинал. — говорит Хироши: — даже про Томоко забыл, она убежала домой. Бросила, так сказать, тебя на растерзание… а ты думал она тебя защищать будет?

— Да не думал я ничего. — отвечаю я, ощупывая себя на предмет сломанных костей и прочих повреждений. На удивление — ничего такого нет, немного болит правый бок и ноет челюсть. Пара синяков и все.

— Думал-думал. Все-таки любовь — дурная штука. — говорит Хироши: — такого тюфяка и рохлю как ты — в бойца превращает. Правда в никудышного бойца. Вставай давай уже, герой-любовник. Я тебя спас, считай.

— Да ну. — сомневаюсь я: — ты — и спас?

— А я сказал, что ты помер, вот они и испугались. Меня оставили следить, а сами убежали все. А то бы тебя до завтра тут метелили. Так что с тебя десять тысяч иен — за чудесное спасение.

— Обойдешься. — говорю я и осторожно встаю на ноги. Так и есть, побаливает связка на левой коленке, но в целом — идти можно.

— Ну и ладно. — нимало не огорчается Хироши: — можно иногда и доброе дело сделать. Зачтется мне в карму. А вот тебе минус будет — что не отблагодарил спасителя.

— Ничего, переживу как-нибудь. — я поискал взглядом свой портфель, отряхнул одежду и выпрямился: — хотя в любом случае спасибо, что рядом остался. И за спасение спасибо, наверное…

— И вот что ты теперь делать будешь? — спрашивает меня Хироши, соскакивая с матов и пристраиваясь рядом.

— Домой пойду. — отвечаю я: — надо было сразу идти.

— Да я не про это. Тебе ж теперь житья в школе не будет. — Хироши гляди на меня с легким сочувствием и интересом, как лаборант на прокаженного: — тебя ж Дзинтаро со света сживет. Раньше тебя просто не замечали, а сейчас …

— Как говорил Марк Аврелий — все мы любим себя больше, чем других, но прислушиваемся к чужому мнению больше, чем к собственному… — отвечаю я и направляюсь к выходу из кладовки. По пути подбираю яркую тряпочку на полу — развязанный галстук Томоко.

— Все-таки крепко тебя по голове приложили. — жалуется идущий следом Хироши: — вот уже и Марк Аврелий мерещится.

Глава 2

Я стою в ванной перед зеркалом и разглядываю свою физиономию. Физиономия помята, побита и вообще оставляет желать лучшего. Мысленно проигрываю события сегодняшнего вечера. Все-таки тело Кенты, его малый вес и отсутствие нужных рефлексов не дали мне нормально ударить. С другой стороны и поделом мне — все-таки автоматически выбрал один из достаточно сложных приемов, надо было просто бить в голову локтем или коленом в пах — эти удары анатомически просты и если попасть по месту — то можно вырубить парня намного крепче себя. Но мои рефлексы остались из прошлой жизни, а это неправильно. Придется нарабатывать новые, а старые — правильно использовать. Я оттягиваю губу и мрачно смотрю на дыру, зияющую на месте зуба. Сазу за клыком, так что не так уж и страшно, но все равно досадно. Нащупываю дырку языком. Организм считает, что тут должен быть зуб и искренне недоумевает, не найдя искомое. Некоторое время придется привыкать. Без понятия, сколько тут стоит вставить зуб, но полагаю, что удовольствие недешевое. Семья у Кенты вроде не бедная, но и звезд с неба не хватает — шикарного автомобиля у главы семейства нет. Тем не менее он старший менеджер в местном филиале «Сейка групп инкорпорейтед», и у нас вполне приличный двухэтажный домик в пригороде, а здесь такое очень дорого — с учетом цен на землю.

Глядя на себя в зеркало, я поднимаю руки, сжимаю кулаки и становлюсь в стойку, сразу замечая недостатки и исправляя их. Плечо выше, голову чуть наклонить вперед, подбородок прижать к плечу, правый кулак у челюсти. Джеб, джеб, кросс. Начинают болеть плечи, непривычные к такой нагрузке. Руки двигаются словно бы в каком-то киселе — неправильно, медленно, не туда. Повторяю движения, не пытаясь ускорится. Джеб. Джеб. Слежу за тем, чтобы не просто выкинуть левую руку вперед, а начать движение подшагом, движением бедра и таза. Джеб. О, я могу слагать песни и легенды о правильном джебе и способах его нанесения. Вот только сейчас у меня нет правильного джеба, это как если бы правша взял ручку в левую руку и попытался написать предложение. Не выходит. Вроде и мозг знает как это делать и рефлекс есть, но он отработан на другую руку. Хотя тут сравнение все же не такое уж и страшное — мой мозг уже имеет все необходимые рефлексы, просто тело другое. Я знаю, как наносить удар, надо только вдолбить мое знание в это тело. Поднимаю взгляд на себя в зеркале. Мрачный подросток с помятым лицом и выбитым зубом — улыбается мне. Я знаю, как это сделать, я уже проходил этот путь один раз. А если ты уже проходил этим путем, то второй раз не доставит тебе сложностей. Все очень просто. Я снова встаю в стойку перед зеркалом. Джеб. Кросс. Джеб. Кросс.

— Кента ты там надолго?! — раздается крик по ту сторону двери и я морщусь. Младшая сестренка. Несмотря на два этажа в доме — у нас одна ванная. Стоять перед зеркалом до бесконечно я не могу. Открываю дверь и впускаю в ванную комнату маленькую шаровую молнию — младшую сестренку Кенты и по всей видимости — теперь мою младшую сестренку.

— Кента, ты чего так долго? Занимался чем-то непотребным? — тут же задает вопрос эта мелкая заноза: — влюбился в кого-то? Ого! А что это у тебя вся морда в синяках?

— Ой, отвали. — говорю я и отодвигаю ее в сторону: — не до тебя сейчас.

— Ого! У тебя еще и зуба нет! Тебя что, поколотили в школе? А ты маме сказал?

— Не говорил еще. И не собираюсь пока. — говорю я и останавливаюсь в дверях. Смотрю на мелкую. Зовут ее Хината, она учится еще в средней школе, но уже довольно высокая, мелочью пузатой ее не назовешь. Обожает читать мангу и тусить со своими подружками. По-нашему она где-то в седьмом или даже восьмом классе. Особой дружбы между Кентой и Хинатой не было, по причине взаимной войны на почве… да просто так. Где-то года два назад они поссорились и с тех пор изрядно охладели друг к другу, хотя раньше были дружны. Списываю это на пубертатный период и прочие прелести подростковой жизни.

— Послушай, Хината. — говорю я, поворачиваясь к ней: — давай вся эта история насчет выбитого зуба — останется между нами, а?

— С чего это? — вздергивает подбородок она: — тебя поколотили в школе, а я молчать должна? Меня в моей школе засмеют, как узнают. Если уж ты за себя постоять не можешь, так по крайней мере давай маме расскажем, она с учителями поговорит.

— Я сам разберусь. — говорю я: — просто давай не будем ее волновать.

— Ну… я даже не знаю. — Хината прижимает палец к подбородку: — разве что если ты купишь мне парфэ в том кафе, что рядом с «Аэон Молл».

— Хорошо. — киваю я. Хината — жуткая сладкоежка, а что такое парфэ я не знаю, но предполагаю, что уж точно не сорт супа мисо. Суп она терпеть не может.

— Два! — тут же делает поправку на инфляцию и общую стагнацию рынка Хината.

— Что?! Нет, одно, так одно!

— Ну хорошо. Тогда с тебя одно парфэ в кафе. В эти выходные, имей в виду. И рот широко не раскрывай, а то мама увидит, а ты все равно парфэ будешь должен. — Хината отворачивается, показывая, что я ей больше не интересен. Я выхожу из ванной и иду в свою комнату, передвигаясь челночком, распрыгиваясь по дороге. Вперед-назад, вперед-назад, нырок, уклон. Джеб-джеб-кросс. Ноги все еще немного деревянные, телу постоянно надо напоминать не выпрямляться как во время танца, а наоборот — группироваться, сжиматься, подбородок к груди и к плечу, немного сгорбившись и смотря исподлобья.

— Дети! Ужин! — раздается крик снизу. Мама. Когда мы с Хинатой спускаемся вниз — нас уже ждет ужин, сегодня это неизменный карри с курицей. За ужином я старательно поворачиваю свою физиономию непострадавшим боком к матери, стараюсь не раскрывать рта, так чтобы не показать свою щербатость. Чертов Дзинтаро, придется с ним разобраться завтра. Впрочем, мои усилия пропадают втуне, потому что наша мама не садится с нами за стол, а сидит напротив телевизора, покачивая в руке бокал с красным вином. Отца за столом нет и это привычно для нашей семьи. В течении недели мы его обычно не видим, он либо приходит домой очень поздно, либо вообще не приходит и ночует на работе. За ужином мы не разговариваем, Хината молча собирает тарелки и складывает посуду в посудомоечную машину, я помогаю ей. Обычно Кента этого не делает и сразу поднимается наверх, но я считаю, что надо помочь сестренке, тем более она согласилась не выдавать меня перед матерью.

— Ты чего? — спрашивает она у меня: — все равно будешь должен один парфэ.

— Да, да. Буду. — соглашаюсь с ней: — не переживай.

— А… ну тогда ладно. — говорит она, глядя на меня настороженным взглядом. Мы расставляем тарелки по полкам и поднимаемся наверх. Я уже стою у своей двери, когда Хината окликает меня.

— Кента? — говорит она и я останавливаюсь.

— Что? — я уже открыл дверь в свою комнату и стою, глядя на нее. В полутемном коридоре ясно видна ее белая футболка с изображением какого-то айдола.

— Тебе помощь в школе не нужна? — спрашивает она: — у меня знакомый в твоей школе есть, если его попросить…

— Не переживай. — говорю я: — я завтра разберусь. Но спасибо, что беспокоишься.

— Пф! — фыркает сестренка и исчезает за дверью. Я вхожу в свою комнату и запираю за собой дверь. Мысленно пробегаю ситуацию, которая сложилась в школе и снова поднимаю руки в стойку. Медленно проношу локоть в воображаемую точку. Кулаки у Кенты — слабые, суставы непривычные к нагрузке, запястье не выдержит хорошего удара, даже если я хорошо отработаю бедром, тазом и плечевым поясом — запястье смягчит удар, не выдержав и сломав угол своим изгибом. Как результат — я получу повреждение связок, да еще и удара толком не будет. А с учетом разницы в силе и весе между Дзинтаро и Кентой — у меня будет один удар. Максимум — два. За этот удар нужно причинить как можно больше повреждений. Любой человек может убить другого человека голыми руками — это аксиома. Для этого ему нужно знать как это делается и быть способным преодолеть внутренний барьер. Но это если действовать без правил… а ритуальный поединок по школьным правилам — это что-то другое. Выиграть ритуальный поединок такому как Кента против Дзинтаро — очень трудно. Потому я перебираю свои инструменты, прикидывая рисунок поединка. Лучший выбор в этой ситуации — локоть. Тайские боксеры сравнивают его с ножом — он способен рассекать кожу и ломать кости. Удар локтем в стандартной плоскости — сбоку. Это сильный удар и при попадании в висок, он способен решить исход поединка за раз. Но удар сбоку обычно всегда попадает в поднятую защиту — в предплечья. Это практически инстинктивная защита головы от боковых ударов и локоть обычно врезается в кости предплечья. Да, силы удара может хватать, чтобы все равно потрясти соперника, но не тогда, когда он в два раза тяжелее. Поэтому я тренирую удар, который слегка отличается от стандартного удара локтем, хотя начинается так же — из стойки с поднятыми кулаками. Но только локоть не идет сбоку, он описывает красивую дугу и обрушивается сверху, практически в вертикальной плоскости. Такой удар легко проходит между поднятыми в защите предплечьями — между кулаками, прямо в лоб. Да, лоб — крепкая штуковина, но локоть — крепче… и самое главное, что в лоб этот удар пройдет, если человек держит голову прямо. В бою — все наклоняют голову вперед и этот удар приходится в темечко, туда, где сходятся швы на черепе, туда, где у младенцев пульсирует «родничок» — в самую макушку. Значит — удар локтем.

Конечно, в бою придется импровизировать, но то, что защите от такого удара здесь никто не научен — уже хорошо. Школьный ритуальный поединок не предусматривает борьбу в партере и вообще борьбу, что уже неплохо. Лишает Дзинтаро возможности использовать навыки дзюдоиста и заставляет быть ударником, панчером.

Некоторое время работаю связками — удары кулаком, открытой ладонью, локтем, коленом, лоу-кик. Тело начинает разогреваться. Да, оно у Кенты лишено правильных рефлексов и взрывной силы… да и просто силы. Но зато Кента хорошо растянут, гибок и у него неплохо с координацией. Есть над чем работать, да.

Вспотев как следует и утомившись — иду в ванную и принимаю душ. Завтра у меня драка.

— Эй! — окликаю я Дзинтаро, едва увидев его с утра. Я не стал затягивать и просто пришел в школу пораньше и подождал его у ворот. Свой плюс в этом есть — он идет один, без своей свиты.

— Ты это мне, ушлепок? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне. Портфель он закинул на плечо, пиджак у него расстегнут, демонстрируя развитые мышцы груди.

— Тебе. — говорю я: — давай-ка выйдем за школу, поговорим.

— Чего? Ты… пф… я тебе после уроков урою. — отвечает Дзинтаро. После уроков меня не устраивает, мне надо здесь и сейчас. После уроков у него будет своя стая, своя свита и хотя, формальный вызов заставит их не вмешиваться — но лишние риски тут ни к чему. Судя по тому, что я уже видел — с них станется накинуться толпой. Мне нужен именно формальный вызов и формальный поединок. Значит мне придется применить Ultima ratio regum — последний довод, но не королей, а шпаны в переулке. Хотя, надо сказать, короли себя вели таким же образом.

— Что, струсил? — спрашиваю я: — боишься за свою шкуру?

— Что?! — глаза у Дзинтаро мгновенно налились кровью, он останавливается и поворачивается ко мне: — ну, пошли. Видимо мало ты вчера получил, ушлепок. Сейчас добавим. — и мы с ним вместе идем за школу, туда, где обычно и происходят такие вот разборки. За нами увязываются несколько школьников, которые были свидетелями этой сцены. Мне этого и надо — у падения Дзинтаро должен быть свидетель. Ну и в случае, если задуманное не получится — то кто-то должен сбегать к директору и сказать, что дзюдоист меня покалечил и я лежу там-то. Хм.

— Ну что? — Дзинтаро скидывает на землю портфель и снимает пиджак, передав его кому-то из собравшейся толпы: — ты готов, ушлепок?

— Конечно. — я уже положил портфель и пиджак на него сверху. Адреналин бьет по восприятию, руки начинает колотить мелкой дрожью, я успокаиваюсь, выдыхая. Это не мои эмоции, это реакция тела Кенты, который боится физического насилия в любом его виде. Но не я. Я — обожаю конфликты, я знаю о насилии больше, чем написано в двухтомнике Британской Энциклопедии, знаю о том, чем руководствуется сейчас Дзинтаро и почему ему сейчас нельзя проигрывать. Так же знаю, почему он проиграет. Знаю, как именно он проиграет, он проиграл уже согласившись на этот поединок, а отказаться он тоже не мог. Единственное слабое место в моей тактике — это тело. Тело Кенты, тело танцора. Времени на то, чтобы перековать его, настроить, создать заново — не было. Я как генерал-стратег в распоряжении которого лишь плохо обученное крестьянское ополчение против рыцарской конницы.

Я подхожу к Дзинтаро, который стоит, закатывая рукава и спокойно плюю ему в лицо. У меня было два выбора — либо презрительно положить ему ладонь на лицо и оттолкнуть, либо плюнуть.

— Ааа! — Дзинтаро бьет. Как я и думал — прямой правой в голову со всего размаха. Этому трюку меня научил один старый боксер, он для уличных поединков, а не для ринга. Сперва — выводишь противника из себя, вот просто в край — плюешь ему в лицо, отталкиваешь, ладонью по лицу, обзываешь как-нибудь… но так, чтобы прямо совсем. То есть твоя первая задача — унизить его так, чтобы у него «планка упала». А теперь подумай — говорил мне он — вот что ты сделаешь, как ты среагируешь на это? Правильно — ударишь не задумываясь. И какой будет удар? Какой рукой? Верно — это будет прямой правой в голову. Без вариантов. Разве что если твой противник — левша — тогда удар будет левой. Ну, тут уж ты сам смотри — правша он или левша. Теперь все просто — ты знаешь куда и как он будет бить. А для боксера — если он точно знает куда и как ударит его противник — это ж просто конфетка. При этом удар будет «со всей дури» и практически не контролируем. Едва только его плечо пошло вперед… — кросс!

Я внимательно слежу за плечом Дзинтаро и едва только оно начинает поворачиваться — бью в разрез, на встречном движении, уводя голову в сторону из-под атаки и одновременно пробивая ему в челюсть. Острая боль вспыхивает в руке, раздается хруст, и я не знаю, хрустит ли моя рука или его челюсть. Я готов продолжить, у меня в запасе удар локтем, но я не успеваю его нанести, потому что Дзинтаро — падает на землю.

— Низведу гордых и возведу смиренных… — раздается голос сзади. Некоторое время я смотрю на лежащего в пыли Дзинтаро, ожидая, что тот поднимется, но тщетно. Поворачиваюсь на голос и вижу хитрую физиономию Хироши.

— А что? — говорит он, нимало не смущаясь: — Евангелие от Луки. Как раз к месту.

Глава 3

Природа не создавала человеческие фаланги в качестве ударного инструмента, вроде копыт или рогов, природа вообще считала, что руки человеку для того, чтобы с их помощью лепить скульптуры, рисовать картины и строить космические корабли. Природа искренне полагала, что если человеку и захочется разбить кому-нибудь голову, то он вполне может взять в руку каменный топор. С другой стороны, эта же природа создала нас социальными животными, а где есть социум — есть и внутривидовая конкуренция, которая приводит к ритуальным поединкам. Именно так я думал, сидя в травмпункте и баюкая правую руку, с приложенным к обратной стороне кисти пакетиком со льдом.

— И как это тебя угораздило, Кента-кун? — спрашивает меня школьная медсестра, Минори-сан. Она выглядит, как и полагается школьной медсестре — вся затянутая в белое и розовое, с кокетливой шапочкой и бейджиком на груди, из которого все могут узнать что ее зовут Минори, что она школьная медсестра и у нее третий размер. Последнее, впрочем, становится ясно не сколько из содержания бейджика, сколько из его местоположения. Но имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит, а имеющий руки — да полапает. К сожалению, не тот у меня статус, чтобы лапать Минори-сан, не тот статус и очков репутации нет, и в ближайшие лет пять и не будет. Так что наслаждаюсь эстетикой момента и совершенно пропускаю вопрос мимо ушей.

— Что? — в какой-то момент я осознаю, что Минори-сан строго смотрит на меня, ожидая ответа.

— Я говорю, как тебя угораздило? Вон, всю руку разбарабанило в стороны, надеюсь хоть перелома нет. — она поднимает пакет со льдом и мнет мне кисть, снова проверяя целостность костей. Я шиплю как змея, она улыбается и кладет лед обратно.

— Не, нету перелома. — говорит она: — точно нет.

— Это вы по моему шипению определили? — спрашиваю я, понимая, что удостоился чести видеть самую настоящую магию — без всякого рентгена определить наличие или отсутствие перелома путем пальпирования — это волшебство. Сейчас надо вскакивать, кричать «Ведьма!» и тащить Минори-сан на костер. Предварительно, хорошенько допросив на дыбе, да. Отгоняю мысли о методах и способах допроса Минори-сан, не хватало еще, чтобы она заметила мой интерес к ней.

— Не — смеется она: — если бы у тебе перелом был и кости смещались относительно друг друга, то ты бы не шипел, ты бы сознание потерял. А так — просто ушиб. Хороший такой ушиб. Что ты делал-то, герой-любовник?

— Почему это я герой-любовник? — делаю вид, что обижаюсь я. На самом деле репутация в школе меня сильно не волнует, но тему перевести стоит.

— Да заходил до тебя Хироши-кун, рассказал, что ты подрался из-за девчонки. — улыбается Минори и от ее улыбки у меня по спине почему-то начинают бегать мурашки. Вроде и нет ничего угрожающего — просто симпатичная медсестра, просто улыбка, а поди ж ты. Все-таки ведьма.

— Вот в наше время… — мечтательно говорит Минори: — из-за меня дрались на дуэлях. На бейсбольных битах, верхом на мотоциклах, как рыцари…

— Странные у вас понятия о рыцарях… — ворчу я, прижимая пакет со льдом: — а это не травматично?

— О и еще как! — с готовностью отвечает Минори, отняв у меня пакет и разглядывая мою руку. Достает салфетку и вытирает ее, открывает баночку с какой-то мазью и кабинет тут же заполняет терпкий запах медикаментов.

— Первые пять кавалеров умерли — доверительно сообщает она мне: — а еще десять — легли в больницу и до сих пор не могут ходить. Кровь, кишки, мозги в разные стороны! — она наносит мне мазь на руку и споро перебинтовывает руку, заодно зафиксировав кисть.

— Мм… — киваю я в ответ на ее выдумки о прошлом: — много крови, много песен за прекрасных льется дам…

— Да, да, Кента-кун, именно. Я так рада, что и в наше время есть мальчики, способные на высокую любовь. Это так мило! — она снова улыбается той самой улыбкой, от которой по спине идут мурашки.

— Эээ… я пойду, пожалуй. — говорю я, соскальзывая с табурета и чувствуя себя так, словно оказался лицом к лицу с непонятной, но очень серьезной опасностью.

— Ступай. — машет она рукой: — я тебе прикрою, напишу в журнале что упал и рукой ударился, тем более до тебя и другой мальчик приходил… тоже упавший.

— Дзинтаро?

— Он самый. Вот что значит сила любви — томно говорит школьная медсестра и кладет свою голову на сцепленные пальцы рук, послав в меня отблеск своих очков: — а ведь ты никогда раньше не дрался, Кента-кун. Сила любви творит чудеса… и порой мне кажется, что как ученый, как медик я должна исследовать этот феномен…

— Спасибо большое! До свидания! — я кланяюсь и пулей вылетаю из кабинета, понимая, почему у меня по спине шли такие мурашки. Это было ощущение жертвы, где-то рядом с которой бродит огромный и опытный хищник, обнюхивая ее и прикидывая, достаточно ли он голоден, или может оставить еду на потом.

— О. Кента. — ловит меня за рукав Хироши: — ты куда? Знаешь, что тебя Дзинтаро после школы ждать будет?

— Была такая мысль. — останавливаюсь я: — а тебе-то что за дело?

— Дурак ты Кента. — отвечает Хироши: — мы же с тобой друзья. Я тебе кучу денег должен и не отдам никогда. А такое только между друзьями бывает. Ну… или я тебя сексуально привлекаю?

— Даже не надейся. — отрезаю я: — вот у кого-кого, так у тебя вовсе шансов нет.

— А… вижу, положил глаз на Минори-сан… так ты у нас по зрелым женщинам, так сказать по милфам… но ты это зря, у нее мужик есть. Здоровенный такой.

— Иногда мне так хочется тебе по рогам дать. — говорю я: — а сдерживать порывы нехорошо, от этого желчь накапливается.

— Да ладно тебе. — Хироши все же делает шаг назад, разрывая дистанцию и осторожно смеривает меня взглядом: — ты же не будешь бить своего друга-очкарика? — он достает из кармана очки и напяливает их на себя. Зрение у гада стопроцентное, у кого он отнял очки — даже знать не хочу.

— Где меня ждать будут? — спрашиваю я, потому что знание местности — это один из важнейших постулатов полководца. Как говорил Сунь Цзы — кто не знает обстановки — тот не может вести войско; кто не обращается к местным проводникам, тот не может воспользоваться выгодами местности.

— У ворот. — отвечает Хироши: — он уже там. И с ним его свита — человек пять наверное. Будешь драться?

— Нет. — подумав, принимаю решение я. Принять бой на условиях неприятеля — самое глупое, что может сделать полководец. У моих полков и так правая рука разбита, так что перетопчутся со своим реваншем. То, что Дзинтаро не угомонится — было предсказуемо, для него принять свое поражение — значило опуститься на дно школьной иерархии, а этого он не мог допустить. Скорее всего он тут же оправдал себя в своих глазах и глазах своих последователей — дескать поскользнулся, или врасплох меня застали, случайность в общем. Следовало выбить из него эту дурь, выбить желание реванша, но не на его условиях.

— Пойду домой через черный ход. — говорю я. Строго говоря, у школы нет черного хода как такового, ворота для аварийных служб — запираются на замок. Но прогульщики и хулиганы школы давно уже сделали дырку в сетке забора, в том месте, где это не бросается в глаза, особенно если ставить сетку на место, после того, как пролез.

— Ну хорошо. Я тебя предупредил. — говорит Хироши: — а я пойду через главный ход, чтобы меня с тобой не видели. Эээ… то есть отвлеку внимание.

— Да, да, конечно. Ты настоящий друг. — я машу рукой «проваливайте сударь» и Хироши испаряется. Я беру портфель и иду по пустым коридорам школы, думая о том, что моя жизнь в новом теле … на удивление нормальна. Да, у меня есть небольшие проблемы в школьной иерархии, но это было предсказуемо, мне бы все равно рано или поздно пришлось иметь дело с тем, что «выступающий гвоздь забивают в стенку», а не выступать — пожалуй выше моих сил. С определенной точки отсчета это уже моя жизнь, а не Кенты, пусть даже у меня и есть воспоминания Кенты. Надо, конечно задуматься об этом серьезней, что же такое теперь «Я» — некий сплав воспоминаний, или один человек в теле другого? С другой стороны рефлексия — это для спокойных деньков, а прямо сейчас мне надо расти над собой. Расти, потому что меня категорически не устраивает скорость, сила и рефлексы этого тела. Расти, просто потому что я всю жизнь это делал. Идти вперед и не оглядываться. Сегодня я пойду домой, а Дзинтаро только зря прождет меня у ворот. Ну, или, если он достаточно умен — то пошлет кого-нибудь присмотреть за черным ходом, задержать меня. Тогда это уже будет интересней. Впрочем, в любом случае, я не собираюсь идти у него на поводу. Я выхожу в холл и вижу, что у моего шкафчика с уличной обувью стоит девушка. Томоко. Весь день она избегала меня и слова не сказала, как будто ничего и не было, а тут стоит и ждет?

— Привет. — говорю я, подойдя к ней: — что стоишь?

— Здравствуй. — кланяется Томоко, пряча глаза: — я… я хотела сказать, чтобы ты не ходил через главные ворота. Дзинтаро…

— Уже слышал. — киваю я: — пойду через черный ход.

— И… там тоже тебя ждут.

— Вот как. — начинаю уважать Дзинтаро — не просто стоит у ворот, а организовал своих людей, поставил парочку сторожить черный ход, хотя школьникам стоять после уроков у черного хода — скучно. Это надо и авторитет иметь и какие-никакие организаторские навыки. Просто менеджер месяца. Что же, придется пойти через черный ход и накостылять комитету по встрече — все легче, чем соваться через главный. Несколько раз сжимаю и разжимаю правую руку. Болит, зараза. Удары правой пока исключены. Ладно, что-нибудь придумаем.

— Есть еще один способ. Дзинтаро не знает. — говорит Томоко: — пойдем, провожу…

— Да? Ну хорошо. — я снимаю школьную обувь и ставлю ее в шкафчик, одеваю уличную и мы выходим из школы, но не направляемся к главному входу, а идем вдоль нее, потом заворачиваем за угол. Зайдя за школу мы подходим к большому дереву, что стоит за стадионом.

— Вот. — говорит Томоко: — просто залезть на дерево и пройти по ветке… а там спрыгнуть.

Я смотрю на дерево. Дерево кряжистое и большое, но вот его ветки внушают мне сомнения. Кроме того, прыгать с той стороны забора? Да легче забор перелезть. Хотя… говорят, там сверху колючки, можно одежду порвать. С другой стороны — а чего мне терять? У меня есть два выхода, где меня ждут, а я пойду третьим, как завещал Сунь Цзы.

— Подашь мне портфель, ладно? — спрашиваю я у девушки и та просто кивает. Хорошо. Я подпрыгиваю и хватаюсь за нижнюю ветку, вскарабкиваюсь на дерево нарушая сразу с десяток пунктов школьного устава. Наклоняюсь вниз и беру протянутый мне портфель. Оба портфеля.

— Зачем ты мне свой передаешь? — спрашиваю я: — ты, что, тоже лезть на дерево собралась?

— Не хочу с ними встречаться. — следует короткий ответ и я киваю, признавая ее правоту.

— Хорошо. Тогда давай руку… — я подтягиваю ее наверх, чувствуя, как в руке едва не рвутся сухожилия. Чертово слабое тело. Худощавую девушку придержать, даже не поднять, а просто придержать и то едва может. Вот мы и на ветке — вместе. Теперь — вперед. Я прохожу по ветке, осторожно балансируя, бросаю вниз оба портфеля, надеясь что в них нет ничего хрупкого. Сзади охает Томоко. Не обращая внимания — приседаю, хватаюсь руками за ветку и спускаюсь вниз… отпускаю руки. Вуаля, я на земле и почти не запачкался. Почти. Едва успеваю отойти в сторону, как вниз спрыгивает Томоко — легко, как гимнастка, видимо часто так делает.

— Ты что делаешь! — накидывается она на меня: — ты почему сумку мою бросаешь! — она поднимает портфель и открывает его: — слава богу, ничего не сломалось…

— Так, а что делать-то? — говорю я: — не с ними же прыгать. Сперва…

— Передал бы их мне, а я потом тебе передала, вниз. Голова садовая! — говорит Томоко и я признаю ее правоту. Поторопился. Действительно, хорошо, что ничего не сломалось. Я подбираю свой портфель и некоторое время мы стоим напротив друг друга в неловком молчании. Надо бы и попрощаться, думаю я, домой идти. Дома — ужин, вредная сестренка и мама перед телевизором. И еще — тренировочная программа, потому что времени у Кенты просто валом, нельзя его тратить просто так. Как говаривал Арнольд — «вы тратите на сон восемь часов? Спите быстрее!!».

— Спасибо, что показала мне путь. — обозначаю легкий поклон я. Томоко молча стоит и сперва я не понимаю, что с ней такое, а потом она всхлипывает.

— Ты чего? — задаю я самый мудрый вопрос всех мужчин, которые не понимаю, почему женщины плачут: — чего плачешь?

— Извини меня, Кента-кун — кланяется Томоко: — это из-за меня все… я боялась к тебе подойти после случившегося… тебя так поколотили, а я убежала…

— И правильно сделала. — говорю я: — таки не обращай внимания, это так… мужские разборки с доминацией и прочими играми в альфу. А что поколотили — так видела бы ты другого мальчика…

— Видела. — кивает Томоко: — ты ему здорово морду разукрасил. Где ты так драться научился?

— Тибетские монахи научили. Путь дао и шелкового носка на правой ноге. — поясняю я, видя, как глаза у Томоко немного проясняются.

— Что? Носка?

— Шелкового носка. На левой пятке. — уточняю я: — иначе не сработает.

— Только что ты говорил, что на правой. — говорит Томоко и легкий намек на улыбку трогает ее губы.

— Да? Значит забыл свои корни. А давай я тебя провожу. — предлагаю я, видя, что девушку в таком состоянии нельзя пускать на самотек. Мало ли куда ее занесет.

— Тебе не трудно? — спрашивает она, но видно, что не хочет оставаться одна: — если не сложно, то давай. Мне… все равно одной… — она не заканчивает фразу и остается только гадать. Одной что? Страшно? Скучно? Далеко идти?

— Ну вот и хорошо. — по сложившейся школьной традиции забираю у нее портфель и мы идем по улице, освещаемой фонарями. Стало довольно рано темнеть, а уроки в школе допоздна, плюс клубная деятельность. Поглядываю в ее сторону. В прошлый раз не успел ее разглядеть, на фотографии, что выслали в классный чат — смотрел в основном … не на лицо. В соответствии с основным инстинктом, который гласит что уж на лицо-то ты успеешь насмотреться. Так что из этой фотографии я успел вынести только то, что для худенькой девушки у нее довольно симпатичные и выдающиеся округлости. А вот лицо у нее… так близко вижу впервые. Довольно миловидная девушка, если лицо не морщит и не жмурится, не сжимается. А уж с улыбкой и вовсе красавица будет. Вообще, кто-то говорил, что некрасивых молодых девушек не бывает, их красит сам факт силы юности, так превозносимой Гай-сенсеем.

— Знаешь, не было этого ничего. — говорит Томоко: — не ходила я ни с кем и никуда, а этот дурак Дзинтаро… и другой дурак, Рюу. Я с ним просто дружила год назад, вот он и попросил сфотаться … так. А когда я с ним рассталась — вот так отомстил мне.

— Ну что я могу сказать — говорю я, почесывая подбородок: — а сказать я могу две вещи. Во-первых вкус у тебя не очень.

— Вкус?

— Не умеешь ты мужиков выбирать. — продолжаю я: — все у тебя какие-то … долбоебы.

— Вовсе нет! Это Рюу такой, а с Дзинтаро я даже и не ходила, он сам себе напридумывал. — защищается Томоко.

— И во-вторых — это все несущественно.

— Как это несущественно? Ты фото не видел?! Меня весь класс сейчас презирает, как шлюху!

— Пфф… да кого интересует их мнение. Знаешь, что Марк Аврелий говорил? Все мы любим себя больше, чем других, но прислушиваемся к чужому мнению больше, чем к собственному — я вспоминаю, что только недавно говорил эту фразу Хироши и решаю развить идею стоицизма в отдельно взятой школьнице.

— Мнение других о тебе не имеет значения, если оно не в состоянии повлиять на тебя — объясняю я.

— Но оно влияет на меня, ты же видел, что произошло. Еще чуть-чуть и … — она опускает голову и кусает губы.

— Да, видел. — соглашаюсь я: — к сожалению тут формула изменяется — если ты можешь за себя постоять.

— Но как я могу… их же много… а я…

— Хм? Вот смотри — такие вещи не могут происходить в классе, а только где-то в укромных и темных местах. Пункт первый — избегай таких мест и не давай себя туда затащить. Как ты оказалась в той кладовке?

— Дзинтаро позвал…

— И ты как овечка пошла… вот не повторяй такой ошибки. Пункт второй — никогда не выбирай путь пассивного следования. Всегда сопротивляйся. Кричи, кусайся, дерись, ругайся, веди себя как сумасшедшая, но не сдавайся. Вообще, любой средний человек — может убить любого другого человека голыми руками. А ты не ходи с голыми руками. Носи с собой лезвия, металлические ручки, отвертку. Отвертка, кстати хорошая штуковина, холодным оружием не является, а дел натворить может. Купи отвертку в хозяйственном, приноси в школу, я тебе ее заточу. — начинаю я читать лекцию о самообороне и выживании в условиях старшей школы.

— Но вообще обычно хватает и того, что ты — решительно не желаешь становиться жертвой и готова пойти до конца. Этого обычно хватает и от тебя отстают. Да, скорей всего назовут сумасшедшей и психом, но отстанут. А уж если ты кому отвертку в почку воткнешь… точно отстанут.

— Но… за такое в тюрьму посадить могут!

— Могут. — киваю я: — вот как только станешь совершеннолетней — так и посадят. А до той поры — вряд ли. Жги, убивай, вступай в половую связь с гусями. Насильно.

— А … это обязательно? С гусями-то? — спрашивает Томоко: — у меня на птичий пух аллергия.

Глава 4

Снова стою перед зеркалом. Не потому, что охота любоваться собственным телом и перекатывающимися под тонкой кожей мышцами — нету у меня мышц. Одни сухожилия и те тонковаты. Еще кожа в наличии есть, а вот мышц нет. Я стою перед зеркалом, потому что мне важно видеть ошибки, которые я совершаю. Кулак идет от подбородка, по всем канонам, но вот нога… нога отстает, бедро не доворачивается, нет толчка и в конечной фазе удара — надо довернуть кулак до конца. Бам. Еще раз. И еще раз. Замечаю, что мое тело быстрее осваивает движения, чем если бы я учился этому с нуля. Чертовски давно это было, я не помню, сколько времени занимает научиться двигаться правильно, но у меня получается очень быстр. Наверное, потому, что мой мозг уже имеет эти нейронные связи, у него выработаны рефлексы, а вот тело Кенты — нет. То есть остается только синхронизировать мозг и тело, и я знаю только один способ. Повторение. Встать в стойку, поднять руки и повторять удары и движения. Раз за разом. Эти простые упражнения также спасают меня от мыслей, которые начали одолевать меня, едва я освоился в новом теле. Мыслей было много — что делать, как дальше жить и имеет ли это вообще смысл. Как там — умереть, уснуть и видеть сны, быть может? Вот в чем вопрос — какие сны в том смертном сне приснятся… в отличие от нерешительного датского принца я-то теперь точно знаю, что именно может приснится умершему. Например то, что он вселился в тело японского подростка и даже унаследовал его воспоминания. Вывод можно сделать простой — предположить, что смерти вовсе нет. Есть только перенос сознания из вселенной в вселенную. Из жизни в жизнь. И это еще хорошо, что я не паук и не слизь. Хотя, можно было переродится и удачнее, конечно же. В любом случае — если смерти нет, то…

— Кента! Ты опять в ванной застрял! — дверь открывается и входит Хината, держа ладонь на уровне лица, чтобы не увидеть лишнего. Выглядывает из-за ладони, видит что я одет и никакими непотребствами не занимаюсь и убирает руку.

— Ты чего делаешь? — спрашивает она: — спать уже пора давно, а ты в ванной перед зеркалом торчишь. У тебя, что — нарциссизм?

— Чего? — поворачиваюсь я к ней: — ты какие умные слова знаешь.

— А то! — хвастается она: — сейчас в моде быть нарциссами и на себя в зеркало залипать, а большое зеркало у нас дома либо тут, либо в зале. А в зале ма спит.

— Опять? — вздыхаю я. После того, как ужин готов — наша мать искренне считает свой долг исполненным и коротает вечера с бутылкой вина и ведущим вечернее шоу на Пятом Токийском. Надо сказать, что мама кончается куда быстрее чем вечернее шоу — где-то между первой и второй бутылкой. После чего она спит прямо на диване, и если вдруг ночью захочется поесть, то спустившись вниз можно застать такую сцену — телевизор, покрытый рябью помех, статический шум в динамиках и лежащую на диване ма, с бокалом в руке. Надо сказать, что сакэ здесь довольно дешево, как и пиво, а вот вино почему-то довольно дорогое. Видимо поэтому ма предпочитает красное вино, а не плебейское пиво или дешевое сакэ. Культура, елки-палки.

— Может отнести ее в постель? — задаюсь вопросом я.

— Кто, ты? Ты ее уронишь по дороге, а потом тебе достанется. — говорит Хината: — давай, двигайся в сторону, девушке надо привести себя в порядок. — она отталкивает меня бедром в сторону и проходит к зеркалу. Открывает кран и начинает стягивать с себя пижаму. Я отворачиваюсь и спешно ретируюсь. Да, девушке надо привести себя в порядок. А мне — пора к себе в комнату. Там у меня нет зеркала, зато два часа перед сном я смогу поработать с тенью. Правая кисть все еще болит, когда я сжимаю ее в кулак, потому я работаю медленно, вспоминая инструктора по крав-маге. Он говорил что сжимать руку в кулак — самая идиотская привычка на свете. Это все от бокса, от каратэ и кунг-фу, говорил он, но больше всего он обвинял бокс. Ваши руки — говорил он — это тонкий инструмент, которым вы манипулируете. Если вы разобьете костяшки, вы не сможете держать, скажем нож, или нормально стрелять из пистолета, винтовки, вести машину, даже просто держать что-то в руке. В спортзале, когда на ваших руках бинты, а сверху перчатки, когда на противнике ничего нет, кроме майки и трусов — это нормально. Но крав-мага — это не спорт, это система нейтрализации угрозы жизни. Вам не дадут времени подготовится к бою, здесь даже нет самого понятия «поединок», нет спортивной формы, весовых категорий, подготовленного места, будь то ринг или татами. Крав-мага — это максимально приближенная к реальности система нейтрализации угрозы.

И надо иметь в виду, что эта система была заточена именно под «особые условия». Например, только в крав-маге можно получить задачу из разряда «вы сидите в машине, пристегнуты ремнем безопасности и ваша задача — нейтрализовать угрозу от сидящего рядом с применением огнестрельного оружия у вас в кобуре на боку». То есть крав-мага — это не для спорта или ритуального поединка. В качестве недостатка этой системы следует отметить, что при тренировке там нельзя действовать в полную силу, потому что нет накладок и перчаток, тренировки проводятся в повседневной одежде и обуви, можно и покалечить кого. Силу ударов они нарабатывают отдельно — по мешкам и снарядам, из-за этого могут страдать рефлексы… хотя это скорее теоретически. Практически же мой инструктор по крав-маге был машиной для убийства. Он постоянно ругал меня за мои боксерские рефлексы и приводил пример, как встретившись в небольшом магазинчике офицер правопорядка и боевик в розыске — офицер, будучи мастером спорта по вольной борьбе — немедленно исполнил блестящий проход в ноги и повалил боевика на лопатки. Туше, так сказать. В свою очередь боевик просто достал пистолет Стечкина и, уже лежа на земле, в позиции, которая безусловно дала бы «иппон» команде противника — два раза выстрелил офицеру в голову. И это в то время, как офицер не был безоружен. У него был и автомат и пистолет, даже нож висел на разгрузке, но … рефлексы, рефлексы. Давид всегда говорил, что «в стрессовой ситуации ты не поднимешься до уровня своих ожиданий, а опустишься до уровня своей базовой подготовки, а ты — панчер, бывший боксер, тебе лишь бы кулаком ткнуть, отвыкай!»

Я вздыхаю. Прав был Давид, это вредная привычка. Непривычное к нагрузкам новое тело, слабые связки, слабые кости и вот уже правая рука опухла и болит. Значит будем тренироваться бить как он учил — открытой ладонью. Когда ты падаешь — говорил он, ты инстинктивно выставляешь самую приспособленную к ударным нагрузкам часть тела — основание ладони. Конечно, кулаком легче орудовать, легче перенаправлять его, он более компактный и дает небольшое преимущество по длине и проникающей способности. Зато удар ладонью в голову, в верхнюю часть головы — с большей вероятностью сотрясет противника, а не травмирует твою же руку.

Ладно, думаю я, пока рука не выздоровеет, работаем так — джеб левой и прямой правой основанием ладони, тоже доворачивая ее, так, чтобы в крайней своей фазе ладонь была параллельна полу, а локоть смотрел в сторону. Как говорят китайцы — мягким по твердому, твердым по мягкому. Инь-ян.

В мою дверь скребутся. Так, едва-едва, словно мыши в амбаре что-то грызут. Опускаю руку и поворачиваюсь к двери. Дверь тем временем открывается и ко мне в комнату входит Хината. Она уже умылась, ее кожа блестит, от нее пахнет свежестью и почему-то кокосом. Туалетная вода? На ней ее розовая пижама с какими-то цветочками и единорогами, такие пижамы словно бы уменьшают обладательниц, превращают их в маленьких, милых и бестолковых девочек. Почему-то здесь принято воспринимать ум у женщины как признак коварства, жестокости и карьеризма. Милая девочка должна быть мило глупенькой. Бред какой. Бедные японские девчонки в массе своей вынуждены играть какую-то роль.

— Не спишь еще? Занимаешься? — спрашивает Хината: — а чего двери не закрываешь? Раньше всегда закрывал.

— Потому что мне нечего скрывать от народа. — отвечаю я, беру полотенце и вытираю пот, набежавший за то время, что я отрабатывал удар открытой ладонью. Кстати, и хук тоже можно проводить так же. В окинавском традиционном каратэ даже удар такой есть — кума-дэ, то есть «лапа медведя». Со стороны выглядит как будто кошка лапой — тык. Довольно сильный удар, позволяет движению раскрыться полностью, двигаться всем корпусом, вкладывая вес тела и инерцию поворота.

— Я у тебя совета пришла спросить. — говорит она и садится на мою кровать. Странно, в память Кенты такого вот поведения со стороны его сестры я не видел. Впрочем, пусть сидит, от меня не убудет, ну и потом — у каждого человека есть свой ближний круг и чем лучше себя чувствуют люди в этом самом ближнем круге — тем лучше чувствует себя он. Как законченный эгоист я хочу чувствовать себя хорошо, а потому хорошо себя обязаны чувствовать и мои близкие люди. Как там — нанести добро и причинить справедливость.

— Спрашивай — вытерев пот я снова поднимаю руки и встаю в стойку. Подшаг, джеб, назад. Подшаг, джеб, назад. Толчок должен идти от бедра, такой джеб мало того, что суммирует скорость шага, движения бедра и плеча, но и практически не утомляет. Джеб, джеб, джеб, прямой правой — кума-дэ. Замереть, проанализировать, расслабится.

— Спрашивай, я слушаю. — повторяю я.

— А… ну так вот — говорит сестричка Хината, откинувшись назад на выпрямленные руки и начав качать ногами, свисающими с кровати: — так как ты в этом теперь разбираешься, то вопрос у меня будет о любви.

— А? Что с ней не так? — я ухожу от воображаемого хука в голову, ныряю под следующий и втыкаю короткий удар в воображаемую печень воображаемого противника. Правой, блин, рукой. Кулаком. Все-таки рефлексы изжить трудно. Нельзя бить кулаком — еще недельку как минимум. Расслабить пальцы, наносить удар открытой ладонью… наносить удары внешней стороной кистевого сустава, так называемая форма «кокен» — я не решаюсь. Здесь у Кенты дела еще хуже, чем со сжатым кулаком. Так что — ладонь, локоть, колено. Голова. Кстати голова — самая твердая часть тела. Надо применять. Тем более что мыслей умных в ней нет, значит можно бить. А еще я в нее ем.

— Ты такой уверенный стал — говорит Хината: — аж дрожь берет. Понимаю, почему девчонки из твоего класса по тебе сохнут?

— Что за глупости… — джеб, джеб, кума-дэ, удар локтем снизу вверх, с шагом вперед. Замереть, проанализировать. Ноги. Ноги отстают, рука уже пошла с локтем, а ноги еще шаг не сделали. Что же, есть над чем работать.

— Никто по мне не сохнет. — говорю я, качая маятник с левой на правую: — это еще откуда?

— А мне парень знакомый рассказывал. Он в твоей школе учится. Говорит вся школа в курсе что ты Дзинтаро рожу расквасил. Говорит, что тебя сила любви изменила, но еще говорит, что твоя девушка — шлюха. Ты знал об этом? А то ты не знаешь, а она тебе сердце разобьет.

— Пф… — говорю я, снова взяв в руки полотенце. Пот льется с меня водопадом, тело Кенты привыкает к нагрузкам, это хорошо: — да плевать я хотел на его мнение. Вот пусть мне в лицо это скажет. И вообще, даже если бы она была шлюха — вот может мне нравятся такие.

— Братику нравятся легкодоступные женщины. — Хината говорит так, словно надиктовывает на диктофон заметку. Звездная дата тридцать три восемьсот сорок три, запись номер семьдесят три, братик любит легкодоступных женщин.

— Ну конечно братику нравятся легкодоступные женщины. — отвечаю я, вытираясь: — это ж очевидно с точки зрения эффективности ухаживания. Если предположить, что целью любого процесса ухаживания является выстраивание отношений до уровня любовников, то чем быстрее и легче этот процесс пройдет, тем лучше. Нафига нам труднодоступные женщины? Что за попытки усложнять себе жизнь на ровном месте?

— А еще братик стал разговаривать лекциями. — диктует новую заметку Хината: — и машет руками в своей комнате.

— Такое ощущение, что ты за мной шпионишь. — говорю я: — так чего тебе надо было?

— Девчонки из класса интересуются. — отвечает та, продолжая раскачивать ногой: — говорят, что надо знать, что именно в человеке сила любви меняет. Как воздействует.

— Да никак не воздействует. — развожу руками я: — никакой любви пока нет.

— Субъект отрицает очевидные вещи, путается в показаниях. — диктует заметку Хината: — голос неуверенный, сам красный как помидор. И потный, фу…

— Я тренируюсь, на минуточку!

— Начал грубить сестре, ведет себя неадекватно… вот что любовь с людьми делает. А какая она? Я слышала, что у нее огромные сиськи и жопа и что она может засунуть между сиськами банку с газировкой и пить оттуда без трубочки. — продолжает выводить меня из себя Хината.

— Да, а между ягодицами она грецкие орехи колет. — вздыхаю я: — нету у меня никакой любви, а Томоко на меня даже не глядит.

— Да? А что это за новый контакт у тебя в телефоне «Торопыжка»?

— Не, не, не. Тут вопрос не так ставится. Тут надо так вопрос ставить — какого черта ты в моем телефоне копаешься?! — не то, чтобы мне было что скрывать, но нарушение личных границ и вообще, так она скоро совсем мне на голову сядет.

— Ээ… я случайно. Он все равно на столе лежал. И незаблокированный! И пароль у тебя простой, мог и заменить, вдруг кто-то захочет взломать? — выдает объяснение Хината: — вот я тебя и спасла. Хорошо, что я почитала, а вдруг кто-то другой бы почитал. Она так много тебе пишет всякого. Тебе пора бы ее уже на свидание позвать.

— Вот еще глупости. — понимая, что тренировка закончена — я сажусь на рабочее кресло перед столом, напротив кровати: — зачем мне это делать?

— Ну… разве она тебе не нравится? — выдвигает железобетонный аргумент Хината.

— Мало ли кто мне нравится. Мне вон наша школьная медсестра нравится, что теперь ее тоже на свидание звать? Мне половина девочек нашего класса нравится… эстетически говоря.

— Все-таки вы мужики, такие неразборчивые… — говорит себе под нос Хината: — и такие идиоты.

— Вот сейчас по ушам получишь — говорю я, вспоминая, как Кента и его сестренка когда-то вели себя в далеком детстве.

— Ой, прямо страшно! — сужает глаза Хината, явно провоцируя меня. Хорошо, думаю я, провоцируете — получите. И одним быстрым движением просовываю здоровую левую руку ей подмышку и ….

— Ах-ха-ха! Отстань! Прекрати! Не могу! Аааа! Была неправа! — пищит Хината и валится на кровать, сжимаясь в комочек. Я валюсь рядом, едва успев выдернуть руку, а то еще бы растяжение было бы — связки у Кенты девичьи, хрупкие.

— Вот дурак! — бьет меня Хината в плечо своим кулачком: — я чуть не подавилась! Чего на тебя нашло, мы же не маленькие теперь!

— Будешь меня доставать — буду тебя щекотать. — отвечаю я, сдвигая брови к переносице, так, чтобы выглядело грозно. Хината некоторое время смотрит на меня и вдруг снова начинает хохотать.

— Тише ты. — говорю я: — маму разбудишь.

— Да ну. Рядом с ней сейчас из пушки можно стрелять. — отмахивается Хината, но хохотать прекращает.

— И не забывай — с тебе парфэ. — говорит Хината, вставая с кровати и поправляя свою пижамку: — завтра суббота, вот завтра и сводишь меня в кафе.

— Ну… слово царя тверже сухаря… поведу конечно, куда ж я денусь — пожимаю плечами я, мысленно подсчитывая свои финансы. Финансы поют романсы, но на кафе хватить должно. Надо работать над собственной финансовой независимостью, но как? Самый простой способ — найти что-то, чего в этом мире нет, а в нашем есть и извлечь выгоду из разницы потенциалов. Вот только петь как Юнми я не умею, Гуанинь меня в макушку не целовала, да и жизнь айдола меня ну ни капельки не прельщает. Тут я фыркаю от смеха. Конечно, сижу тут на кровати и рассуждаю — не привлекает меня жизнь айдола, ага. Вот только и туда меня не приглашают, нафиг им такой вот нужен. Черты лица у Кенты грубоватые, будто топором высечены, все изящество и красота дома Такахаси досталось сестренке Хинате, что меня в принципе устраивает.

— Ты чего смеешься? — подозрительно спрашивает сестренка, уже собравшаяся уходить: — не думай свалить из дома с утра пораньше! У нас с тобой — парфэ!

— Да, да, конечно. А что такое парфэ? Это напиток или еда? — спрашиваю я рассеяно, массируя правую кисть: — дорогая штуковина?

— Вот завтра и узнаешь. — она исчезает за дверью, я остаюсь сидеть на кровати. Надо бы душ принять и спать ложится, думаю я, но перед сном… Я встаю и поднимаю руки в стойку. Джеб, джеб, хук. Джеб, джеб, кросс. Джеб, джеб, хук. И снова. Улыбка не сходит с моего лица. Тяжело в учении? Нет, в учении легко. В учении просто прекрасно. Жизнь так проста — хочешь что-то уметь — начни это делать. Лучше всего, если у тебя есть рядом знающие люди, чтобы не начать делать ошибки начинающих, или не уйти куда-то в сторону, но я-то уже один раз был там, я знаю дорогу. Вот она, дорога — легкие движения ног на носках, челночек вперед-назад и … джеб, джеб, хук. Мне нужен спортзал. Мне нужны перчатки, нужна груша, желателен спарринг-партнер. Мне нужен тренажерный зал и силовые упражнения со свободным весом. Штанга, гантели, гири. И мне нужна жизненная стратегия, цель. Когда появится цель — появятся и средства. Пока у меня нет цели, пока я развиваюсь просто потому, это всегда пригодится, потому что привык чувствовать себя сильным, привык уметь постоять за себя и своих близких.

Смотрю на часы. Время уже за полночь, надо принимать душ и ложится спать, не усну же потом… джеб, джеб, кросс. И еще раз. И еще.

Наконец опускаю руки и встряхиваю их, скидывая усталость. Мышцы болят, но это приятная боль. Как там говорил мастер По — «мне было больно, когда вы били и шпыняли меня, но терпел. Потому что сидеть и ничего не делать — в тысячу раз больнее».

Рукопашный бой в современном мире — штука достаточно бесполезная… что-то вроде вышивания крестиком. Еще до появления огнестрельного оружия человечество сделало так, что у людей не было нужды в рукопашном бое — начиная с дубинки. Человек с дубинкой, с каменным топором или с ножом — имеет безусловное преимущество. А уж два человека и вовсе. Так что наличие оружия и нескольких дружков рядом гарантированно лишает мастера единоборств преимущества. И если для того, чтобы стать мастером нужно потратить чуть ли не всю свою жизнь, то для того, чтобы купить ствол из-под полы, заточить парочку ножей и позвать пяток приятелей — иногда хватает и получаса. Так что с точки зрения именно самообороны — рукопашный бой не стоит свеч. Вот отвертка в кармане, которую я посоветовал носить с собой Томоко-чан — это достаточно эффективно. Другое дело, что и отверткой ткнуть надо уметь, но этому можно обучить намного быстрей.

Так что я занимаюсь всем этим даже не для самообороны. А для себя. Единоборства в первую очередь формируют дух. Силу воли. Здоровую агрессию и нежелание сдаваться. А также умение принять свой проигрыш с достоинством.

У меня бурчит живот. Конечно, есть на ночь — последнее дело, но я начал разгонять метаболизм этого тела, организм требует белков, жиров и углеводов, ему нужен строительный материал, а мне нужны нормальные мышцы, а не эти ниточки-веревочки.

Я спускаюсь вниз по лестнице в гостиную-кухню, свет выключен, работает телевизор, на экране полуночное шоу где кого-то обливают маслом и сталкивают в воду, ведущие взахлеб рекламируют таблетки для похудения. Ма спит перед телевизором, уронив голову на руку. Смотрю на нее. Поднимаюсь в спальню, беру теплый, шотландский плед в серую и черную клеточку, аккуратно накрываю ее, забираю из руки пустой бокал и ставлю на стол. Выключаю телевизор, жду, пока глаза привыкнут к темноте… условной темноте, конечно. В городе никогда не бывает темно совсем — с улицы светят огни фонарей, иногда проезжают машины, бытовые приборы мигают зелеными или красными огоньками.

— Ммм… — бормочет что-то во сне ма. Прислушиваюсь. Ничего. Пожимаю плечами, открываю холодильник и нахожу себе парочку яиц и ветчину. Вот и бутерброд будет.

Мой телефон тренькает высокой трелью. Смс ночью? От кого? Открываю послание. Фотография. Та самая. И подпись. «Все равно все уже видели, пусть и у тебя будет. Твое мнение для меня важно. Т.»

Изучаю фото. На этот раз без блюра лица и в хорошем качестве. Что сказать, фигурка у Томоко хорошая, но как я уже говорил — в таком возрасте практически не бывает некрасивых девочек.

Телефон снова тренькает. «Что делаешь завтра?» Выходной же. Печатаю одним пальцем, выбирая буквы. «Буду искать спортзал».

Ответ «Понятно». Некоторое время жду продолжения, продолжения нет, и я опускаю телефон.

— А она смелая. — раздается голос сверху из темноты. Поднимаю голову и свечу экраном телефона. На винтовой лестнице стоит Хината — уже без пижамы в одной футболке до колен, она свешивается через перила, заглядывая сверху мне через плечо.

— Такие фотки присылать. — продолжает Хината: — надо было чуть попозже к тебе в телефон заглянуть. А перешли мне эту фотку, я заценю.

— Вот еще. — говорю я, отведя экран в сторону и положив телефон на стол рядом: — ты чего не спишь?

— А я чувствую, что мой братик сейчас непотребствами будет заниматься — отвечает она: — вон ему и фотки неприличные уже девушки присылают. Подумать только — Кента и неприличные фотки от девушки! Земля с орбиты сойдет. Все-таки любовь сильно меняет людей, ты вон, грубый стал и драться с людьми начал, а у бедной девушки совсем крышу сорвало.

— Чего это?

— Ну так это ж надо быть совсем на голову больной, чтобы на тебя глаз положить. — разъясняет мне из темноты Хината: — и что она в тебе нашла? Явно сумасшедшая. А ты и пользуешься.

— Вот поднимусь и надеру уши — говорю я, найдя доску и нож. При неверном, тусклом свете телефона я начинаю нарезать хлеб и ветчину. Жалко листиков салата нет. Но можно положить лист нори.

— Угрозы, угрозы. — шелестит Хината с лестницы: — сделаешь и мне сэндвич? Что-то кушать охота.

— Хорошо. — все равно режу хлеб, какая разница. Резать в полутьме не так уж и удобно, но включать свет, когда в зале спит ма — не хочется. Скрипят деревянные ступеньки — Хината спускается вниз. Она босиком и ее не слышно, ее ноги скользят по полу.

— Можно так поесть — предлагаю я: — а можно чай поставить?

— Давай я чай заварю и в термос налью — говорит Хината: — попьем чай у тебя в комнате… как в детстве.

И точно, в детстве они часто так делали — вставали ночью и устраивали чаепитие, скорее даже не настоящее, а для игрушек Хинаты, для ее кукол. Правда тогда чаепития проходили в ее комнате…

— Нас потом ругали. — говорю я, нарезая ветчину: — что крошки везде валяются.

— Да. — Хината скользит мимо меня и включает чайник: — тогда ма еще следила что у нас в комнатах происходит. Слушай, Кента, а у тебя с ней серьезно, с этой Томоко? Я не из любопытства, меня подружка попросила спросить.

— Какая еще подружка? — я начинаю формировать бутерброды, кладу кусочки ветчины на хлеб, сверху половинку яйца и лист нори. Согласен, кулинарной критики такое творение не выдержит, но для нашей кухни далеко за полночь — сойдет.

— Да ты ее знаешь, она у нас в гостях часто бывает. Айка-чан, такая в очках и с двумя хвостиками… была раньше.

— А? — в памяти Кенты и вправду всплывает мелкая надоеда, соответствующая описанию: — ну ясно. В любом случае между мной и Томоко ничего нет. Пока.

— Ага, а то, что она такие фотки тебе присылает, после которых ты просто обязан на ней жениться — это как?

— Ну… — думаю, как бы объяснить что это все у нас с Томоко скорей проходит под заголовком «Преодолей свои социальные страхи и не бойся демонстрировать свое тело» с подписью мелким шрифтом «особенно там, где тебя никто не осудит». Никакого сексуального напряжения между ней и мной я пока не ощутил. Вот в медпункте — еще как ощутил. А с Томоко… ей скорей было спокойно рядом со мной. Как там говорил один сборщик налогов «он не заслужил свет, он заслужил покой». Некоторым людям нужен покой и этого им достаточно. Томоко слишком много боялась, она как затравленный зверек, у которого уже отросло чувство выученной беспомощности. Сейчас я для нее островок спокойствия и злоупотреблять этим, переводя отношения в сексуальную плоскость я не собираюсь. Вот вырастет, осознает, что это все тлен и суета сует — вот тогда может быть. А с кем бы я не отказался встречаться — так это с Минори-сан, вот кто четко знает, что ей надо и в каком объеме. Вот как это все объяснить младшей сестренке?

— Мелкая ты еще. — говорю я и щелкаю ее по носу: — подрастешь — поймешь.

Глава 5

Мы с Хинатой идем кушать парфэ. У меня на самом деле была мысль пройтись, проверить близлежащие спортзалы, благо в интернете было найдено штук десять различных секций и додзе — все с кричащими названиями, обещающие овладение тайным искусством, черный пояс и звание мастера. На самом деле мне как таковая секция и не нужна, мне нужен доступ к залу, нужно стать там своим, завсегдатаем, человеком который «чего-то там творит в дальнем углу» и на которого никто уже внимания не обращает. Почему? Да потому, что «путь в тысячу ли начинается с первого шага» и любой тренер, инструктор или сенсей — начнут с того, что проверят потенциал будущего ученика (который я и сам уже знаю) и начнут учить — правильно дышать. Правильно ходить. Правильно реагировать. А в традиционных додзе и вовсе можно нарваться на что-то вроде «ступай подмети пол триста раз» — как оценку твердости характера и силы воли, а также целеустремленности и веры в учителя (раз сказали подметать — буду подметать, ведь учитель херни не посоветует). И заодно способ укрепить связки и выносливость.

Но подметать двор додзе три года — это не наш выбор. Я уже знаю что мне нужно, с чего начать и куда двигаться, мне нужен инвентарь, мне нужен зал и мне необходимы спарринг-партнеры. Такие вот условия есть у спортсменов профессионалов, которые вышли в тираж. Потому что у действующего спортсмена есть тренер, есть график, есть обязательства. А вот ветеран спорта — приходит когда хочет и потихоньку месит грушу в дальнем углу, время от времени вставая в пару с кем-нибудь из бойцов. Вот это было бы для меня идеально. Но как этого добиться? Сперва надо провести разведку, поговорить.

— Ты чего такой хмурый? — Хината дергает меня за рукав: — жалко на меня свои денежки тратить?

— Ни в коем случае. — отрицаю я, мысленно пересчитывая свои финансовые ресурсы. Кента деньги не экономил, не было у него кошелька в виде зеленой жабки или свиньи-копилки. В школе он почти каждую неделю давал деньги «взаймы» своему якобы другу, а то, что оставалось — безбожно тратил на напитки и еду, и это при том, что и его и Хинату с утра на столе ждало бенто, в красивой, лакированной коробочке. Но Кента считал, что есть бенто, приготовленное мамой — это отстой и только маленькие дети так делают. Потому он отдавал свое бенто Хинате и покупал еду в школьной кафешке. Да, в школе была не только столовая, но и кафе. Кафе было на втором этаже и считалось заведением «не для всех». Хм, так получается Кента у нас — мажор? В общем да, деньги у него всегда были, он даже не представлял, как они появляются. Просто раз — и мама выдает им купюры на неделю. Точно мажор. И дом у него двухэтажный, и сестренка модно одетая… и мама вечером не сакэ или пиво пьет, а французское красное вино.

Это хорошо, думаю я, значит ресурсы есть. Можно попросту заплатить за посещение спортзала — ведь можно же?

— Хватит думать про свою школьную пассию, которая тебе титьки на телефон шлет — говорит Хината: — вы, мужики одним местом думаете. Сегодня ты мне должен парфэ, а это значит, что ты должен обратить все свое внимание на меня!

— Что?! — я пытаюсь максимально изогнуть правую бровь и выразить свое искреннее недоумение: — это как еще?

— Ты же не думаешь, что я сама себе не могу какое-то пирожное купить? — в свою очередь поднимает бровь Хината, перестав играть роль «милой, но такой очаровательно глупенькой»: — мы с тобой получаем одинаковую сумму денег каждое воскресенье. И я, между прочим — не такая транжира как ты! Думай, Такахаси-кун, думай.

— Хм. — я смотрю на серьезную Хинату. И то верно, денег у нас поровну, мама никого не выделяет, никого не возвышает. При этом Кента-кун свои деньги тратит как воду расплескивает — налево и направо. Хината… ну Хината хорошо и модно одета… у нее дорогая косметика и прочее, но я уверен, что и одежду и косметику мама покупает ей сама, а карманные деньги — это карманные деньги. Вывод простой — все, что я могу купить Хинате, она может купить и сама. Значит в покупке парфэ больше эмоционального смысла. Но какого? «Мы с братиком можем вместе сходить в кафе?»

— Я тебе нравлюсь не как брат, а как мужчина и ты решила соблазнить меня? — предполагаю я: — в общем у меня никогда не было предубеждений против инцеста и …

-Что?! Фу! Как ты можешь о таком говорить! Да я никогда! — Хината моментально краснеет и топает ножкой: — какой ты все-таки извращенец! Фу таким быть!

— Ну… фу, согласен. — я окидываю ее взглядом, словно бы прицениваясь: — действительно — фу… но если ты будешь просить достаточно убедительно…

— Да ты! — Хината решительно пинает меня своей ножкой, обутой в лакированную туфельку и если бы я не убрал ногу вовремя — был бы у меня знатный такой синяк на голени: — Как у тебя язык поворачивается! Я никого просить не буду! Если бы мы не были брат и сестра — ты бы на коленях передо мной ползал!

— Все, все, прекрати кричать, люди же смотрят. — на нас и вправду стали оборачиваться, а кое-кто даже достал телефон, чтобы заснять «ссорящуюся парочку». Хината кидает быстрый взгляд по сторонам, фыркает и отворачивается от меня, синхронно топнув ножкой и мотнув головой, да так, что густая длинная грива ее черных волос едва не задевает мое лицо. Движение настолько естественное, но в то же время очевидно тренированное и выражающее что «принцесса изволит гневаться» и «мы еще поговорим об этом», что я невольно восхищаюсь уровнем координации и степенью владения своим телом.

— Хорошо — я прибавляю шаг и иду с ней рядом: — я уже понял что дело не в пирожном и не в кафе. И что у тебя нет «запретной любви» к своему братику…

— Дурак!

— Угу, я понял что ты меня не любишь, не надо усугублять. Тогда в чем дело?

— Не скажу! — Хината высунула язык и даже оттянула пальцем свое веко, продемонстрировав мне красную слизистую. Это такой прикол у них?

— И… хорошо. — смиренно говорю я. Низведу гордых и возведу смиренных, Евангелие от Луки, как уверяет Хироши. Конечно, у меня, наверное, сейчас в голове какой-нибудь сосуд должен был лопнуть от нелогичности завязки и развязки — сперва она требует подумать, а потом отказывается ответ сообщить. Самое время начать себе голову ломать, но я не буду. За свою предыдущую жизнь я совершенно четко усвоил что одной жизни, чтобы понять женщин и их извилистую логику — будет маловато. Как говорил Козьма Прутков — плюнь в левый глаз тому, кто пытается объять необъятное. Так что затыкаю свою варежку и молча иду рядом с Хинатой по торговому центру в поисках той самой кафешки.

В самой кафешке не так уж и людно, по торговому центру толпы людей в выходной день, а тут тихо, прохладно, играет едва слышная мелодия, возле нашего стола вырастает молодой официант и раскладывает перед нами меню. Интересуется, не хотим ли сделать заказ сразу или все-таки предварительно изучить меню, кивает и исчезает. Вот ей-богу ниндзя. Хината продолжает меня игнорировать, молча изучая меню. Открываю меню и я. Взгляд падает на цены и я понимаю, что это кафе полупустое в выходной день не просто так. Случайные люди как зайдут сюда, как посмотрят на цены и … пойдут в другое кафе. Благо их по центру навалом, тут и лапшичные и суши подают и какие-то европейские кафешки и для сладкоежек есть. Торговый центр же.

— Ладно. — говорю я, откладывая меню: — я не понимаю, чем тебя прогневал, но смиренно прошу у тебя прощения и всем сердцем надеюсь что ты примешь мой скромный дар — … что бы это ни было.

— Вот. — лицо у Хинаты смягчается: — вот теперь ты понимаешь. Ты пришел угостить меня парфэ, но ты делаешь это без уважения. Ты даже не зовешь меня «химе».

— О Аматэрасу! — вздыхаю я, вижу ее взгляд и поправляюсь: — то есть великая Хината-химе! Позволено ли мне будет угостить тебя парфэ в этой недостойной такой чести кафешке. Я уверен, что никакое угощение не может сравнится с вашим величием, но кушать-то надо?

— Ну… приемлемо — кивает Хината: — есть над чем работать, но приемлемо. Над оборотами поработать… склоняешься ты недостаточно низко, да и должного уважения в тоне я не слышу….

— Ей-богу я вот сейчас тебя защекочу при всех. — говорю я: — заказывай уже свои сладости.

— Не, мне надо посмаковать этот момент — Кента-кун угощает меня в кафе. Потому что неизвестно, когда в следующий раз у меня получится позвать своего брата-зануду в публичное место. — отвечает мне Хината: — я буду наслаждаться и созерцать, как и положено в дни редких природных явлений.

— Что? — я задумываюсь и быстро пролистываю память Кенты за последние два года. Школа, дом, учеба, манга, компьютерные игры, хентай, много хентая, снова школа. Все. Кента из тех, про кого говорят «socially awkward» — социально неловкий. Я не чувствую эмоций в картинках из его памяти, но, судя по всему, он побаивается публичных мест и скоплений людей. И это понятно, так вот жить — станешь нелюдимым и социально неловким. У него нет необходимости в поддержании социальных контактов — ему не надо сотрудничать с другими людьми в ежедневной деятельности, он вполне может жить в одиночестве, в своей собственной скорлупе — в школе у него нет друзей, только Хироши, который деньги с него тянет. Дома он ни с сестрой, ни с матерью давно не общается. Так и живет — с каждым годом замыкаясь в себе все больше и больше. Видимо я попал в личинку хикикомори. А сестра моя, оказывается, наблюдательная. Все видела, да поделать ничего не могла. Значит — сама могла себе купить парфэ, да? Понятно. Вся эта история с парфэ — просто чтобы Кенту расшевелить и из дома вытянуть. Чтобы начал братик с людьми общаться. Я гляжу на Хинату другими глазами.

— Хм. Вот оно как. — говорю я и наклоняю голову, признавая человека напротив: — я недооценил тебя, Хината-сама. В твоем маленьком теле содержится сердце льва! Ты как дракон борешься за своего братика! Братик тоже любит тебя!

— Пффхх! — Хината выпучивает глаза и озабоченно смотрит на меня. Нажимает кнопку вызова официанта. Возле нас мгновенно появляется молодой и подтянутый официант, слегка склонившись в полупоклоне.

— У вас есть доктор? — спрашивает Хината и на секунду лицо официанта дрогнуло. Но только на секунду.

— Вам стало плохо? — уточняет официант: — мы можем вызвать скорую и персонал может оказать первую помощь на месте. Я проходил медицинские курсы.

— Нет, не мне. Вот он с ума сошел. — тычет в меня пальцем Хината: — посмотрите на него, на его глупую улыбку.

— На мой взгляд он вполне вменяем и успешен. — мягко отвечает официант: — ведь он пришел с такой красавицей. Женщины умеют выбирать и такая как вы — никогда бы не пришла сюда с идиотом. Возможно, он еще не понимает, как ему повезло.

— О, я понимаю. — киваю я: — поверьте мне. Мне просто невероятно повезло.

— Вот видите. — обращается официант к Хинате: — он все понимает. Что будете заказывать?

— Нам пожалуйста два парфэ… вот этих с клубничкой наверху и чашку молочно-карамельного латте, а я буду зеленый чай. Обычный зеленый чай. — говорю я, пока Хината переваривает случившееся.

— Секундочку. — официант снова исчезает, а Хината прижимает ладони к раскрасневшемуся лицу.

— Он сказал, что я — красавица и женщина! — говорит она с придыханием: — нет, ты слышал?

— Он прав. — пожимаю плечами я: — во-первых ты женщина, а во-вторых — красавица.

— Я даже не знаю, то ли обидеться на тебя за такое, то ли порадоваться. — говорит Хината: — я — еще девочка!

— Это несущественные детали — поясняю я: — женщину от девочки не так уж и много отделяет… сущие несколько сантиметров.

— А этот милый официант еще считает тебя вменяемым — закатывает глаза Хината: — боже, вот как ты умеешь показаться не тем, кто ты есть на самом деле.

— Хината-чан! Вот ты где! — возле нашего стола останавливается девушка с длинной косой и в милой короткой юбочке: — ты сегодня тоже решила в это кафе прийти?

— Аяка-чан! Да, совершенно случайно я выбрала это кафе! — Хината вскакивает и обнимается с вновь прибывшей, поворачивается ко мне: — Айка, а я сегодня со своим старшим братом, ты же его помнишь?

— Неужели? Добрый день, Кента-ниисан! — кланяется Айка.

— Добрый день, Айка-тян. — наклоняю голову и я. От всей этой сцены за версту несет подставой и спектаклем. Неестественный выбор слов, движения рук, суетливость Хинаты, «случайность» встречи… я быстро сопоставляю факты и окидываю Айку взглядом. Так и есть, Айка-тян одета ну слишком вызывающе для обычного похода по магазинам — уж больно у нее короткая юбочка и вызывающий топ под курточкой. Поймав мой взгляд Айка тут же зарделась. Господи, до чего же они легко краснеют и смущаются.

— Присоединяйся к нам — продолжает вести свою партию Хината: — если у тебя есть время.

— У меня совершенно случайно есть время — говорит покрасневшая Айка: — ну… немного времени…

— И у меня тоже — отвечаю я: — совершенно случайно есть время. Правда я тут собирался спортзал сходить посмотреть, но совершенно случайно решил это сделать попозже. В самом деле, Айка-тян, присаживайся, в ногах правды нет. — хочу добавить, что правда не в ногах, а где-то между, но сдерживаю себя.

Тут на меня, оказывается, засаду сделали, надо уважить чувства «охотниц». Быстро пробегаю по памяти — как Кенты, так и своей — Айка-тян, мелкая надоеда в очках и с двумя хвостиками, с покрытым веснушками лицом — летом она, бедненькая вся рябая ходит, с голенастыми коленками, вечно залепленными пластырями, та самая, что каталась на доске и разбила себе нос, а я ей потом промывал лицо от слез, лепил пластырь на переносицу и поил чаем, пока ее мама с работы не пришла. Почти все детство дружила с Хинатой, довольно часто появлялась у нас дома. Это память Кенты. Я же помню, что вчера Хината хотела выяснить, насколько у меня все серьезно с Томоко, мотивируя это «Айка спрашивала». Язык Хинаты — враг Хинаты. Картина складывается мгновенно. У бедных японцев сложности с социальной коммуникацией и подойти, и открыто сказать «ты мне нравишься, айда на сеновал» — они не могут. От одной мысли у них сердце лопнет. И в классе все тусуются группками и отдельно — девочки и мальчики.

И когда-то в далеком детстве мелкая надоеда положила на меня глаз. Может такое быть? С трудом, но может. В конце концов — старший мальчик рядом, а у них все мозги только сердечками забиты. Дальше — больше. Кента стал нелюдим и груб, но ее это не обескуражило, а скорей еще очков добавило в ее глазах. Загадочный и мистический старшеклассник, старший брат подружки. Ууу…. Как все запущено. Думаю на этом все бы и закончилось, но тут — бац и новости о том, что у меня подружка появилась. Думаю уже ей-то Хината все разболтала. А в мире юных самочек конкуренция даже выше чем у самцов — они-то не действуют коллективом, они — волчицы-одиночки. Посмотрите на молодых парней — те всегда держатся стаями, группками, коллективами. Они говорят «мы» а не «я». «Мы подрались», «мы нажрались», «мы девчонок сняли». Коллектив это иерархия и сотрудничество, там свои терки, но все же, все же — мужчины легче подчиняются и сотрудничают. А вот женщины — каждая сама за себя в борьбе за личное счастье. Только у мужиков бывает такое что «ой, она мне нравится, давай ты не будешь на нее западать, она теперь моя — по дружбе?»

У юных девочек — где начинаются «отношения» — прямо там и кончается дружба. С размаху. Как следствие — их прямо-таки тянет туда, где высокая конкуренция. Хотите совет как стать донжуаном и плейбоем? Все очень просто — любыми путями сделайте так, чтобы рядом с вами вертелись две-три симпатичные девушки. Как вы это сделаете — неважно. Вы можете просто деньги платить, можете уговаривать, можете помогать им в чем-то взамен, но через некоторое время на вас начнут обращать внимание другие девушки. Сперва пойдут слухи что у вас что-то есть и даже если никто из вас не будет скрывать что вы вместе уроки делаете или там кружок по вязанию у вас — никто не поверит. А там потянутся и любопытные молодые хищницы, проверить, а что там такого, что там все крутятся.

Вот так и случилось — у меня ничего еще даже с Томоко и не было, а триггер любопытства и конкуренции привел к тому, что на меня организовали засаду. И кто — родная сестра! А еще это привело к тому, что Айка-тян больше не носит свои огромные очки, на ней явно контактные линзы, делающие ее зрачки огромными, ее кожа на лице отдает в слоновую кость, такая она белая, ее коленки, которые все на виду из-за короткой юбочки — больше не покрыты царапинами и разноцветными пластырями с «Хелло Китти». Передо мной не мелкая соседская девчонка, а девушка, живущая по соседству. И запах… да легкий запах духов. Жасмин?

— Спасибо — отвечает с достоинством Айка и садится рядом с Хинатой. Они тут же начинают о чем-то шушукаться, глядя в меню. Снова была нажата кнопка и снова у нашего стола появился наш официант и принял заказ. На этот раз Хината не приставала к нему с глупостями и даже немного покраснела, едва тот появился.

— Кента-ниисан, скажи, это правда, что тебе зуб выбили в школе? — спрашивает Айка.

— Правда. Вот — я задираю губу пальцем и поворачиваю лицо немного вбок. Какое счастье, что выбитый зуб у меня за клыком находился, не так в глаза бросается. С другой стороны — грязь странствий и боевые шрамы украшают мужчину. Наверное. Сам я лично не наблюдал, чтобы грязные и побитые мужчины пользовались такой уж популярностью. Если возводить степень грязности и побитости в абсолют, то самыми привлекательными мужчинами будут парочка бомжей которые живут под мостом в картонных коробках — они и грязные и побитые.

— Вау! — говорит Айка с таким трепетом в голосе, словно ей только что Святой Грааль показали: — очень больно было?

— Не помню — честно признаюсь я: — как-то не заметил.

— Он в этот момент за девушку заступался! — с гордостью говорит Хината: — сила любви сделала из ботаника бойца!

— Не такой уж я и ботаник. Я на танцы ходил — защищаюсь я. Кента ходил на танцы в средней школе и это было два года назад. С одной стороны — хорошо, что ходил, гибкость и координация у него есть, а с другой… как говорят кендоки — тело для кендо — это только тело для кендо. Тело для единоборства — это тело именно для единоборства, при этом — специфическое. Для борца оно одно, для панчера — другое. Танец — особенно парный танец с партнершей — он не подразумевает таких резких нагрузок на связки и суставы, если только это не акробатический рок-н-ролл. Кента ходил на вальс. Потому он в меру гибок и координирован, но связки — запястья, колени — не готовы к взрывным усилиям, которые так нужны для удара или ухода в сторону. В момент нанесения удара кулак боксера может испытывать перегрузки в 5-7 G, а колено, когда ты работаешь в Демпси Ролл, например — некоторое время испытывает перегрузку в четыре раза выше веса своего тела. Борцы в этом плане аккуратнее, при всей утомительности возни в партере, они не рвут свои связки от ударных нагрузок. Как говорил Олег Тактаров — «зачем кулаками махать, так можно и травму получить… а я свяжу его по рукам и ногам, стащу вниз, а уж там разберемся». В свое время Брюс Ли наносил удар с силой полторы тонны. А теперь скажите мне, как танец может к такому подготовить? Любой танцор, легкоатлет, пауэрлифтер — потянет себе связки, попытавшись повторить. Сломает руку. Вот просто возьмем руку и дернем с силой в полторы тонны — что будет. Оторвется ручка. Потому ежедневные тренировки панчеров — это не только нарабатывает техники, но и подготовка связок и сухожилий, подготовка тела. Тело для кендо — это тело только для кендо. Поэтому, когда мне говорят, что «хороший танцор может уработать вашего панчера за счет координации тела и общей физической подготовки» — я только фыркаю. Ну, да, если он не только танцор, но и скажем, мастер спорта по боксу или черный пояс по каратэ — может быть. Во всех иных случаях… нет. Да вы даже на самих танцоров посмотрите — у них тоже специализации есть. Человек, который мастер-класс в танго показывает — ничего не сможет на танцевальном батле по брейк-дансу. Ребята и девчата, что прыгают в спортивном, акробатическом рок-н-ролле — не возьмут медали в традиционных японских танцах на гэта… и так далее.

А Кента еще и не занимался ничем последние два года. Меня крайне не устраивают его слабые ноги, особенно коленки.

— Как романтично — говорит Айка и хмурится: — а у тебя что-то с этой девушкой есть? У вас любовь?

— … трудно сказать — говорю я, накаляя обстановку. Понятно, что вопрос поставлен таким образом, чтобы я сразу же стал отнекиваться и уверять что ничего между мной и Томоко нет. Оно, конечно, правда, ничего нет, но идти на поводу у ситуации неохота. Так меня и в угол загнать могут.

— Ведь что такое любовь? — задаюсь я вопросом: — разве мы должны ограничивать это светлое слово обычным влечением людей противоположного пола? Вот, например — я люблю свою сестренку…

— Пфххах! — закашивается Хината.

— Люблю свою родину, благословенную страну Ямато, люблю мисо-суп, люблю школьную медсестру и свежий воздух. Разве можно этим словом описать то, что я чувствую по отношению, допустим к тебе, Айка-тян?

— Пффххах! — давится чем-то Айка и Хината сочувственно хлопает ее по спине.

— Он со вчерашнего дня такой. — доверительно сообщает она ей: — все-таки здорово ему в голову ударили.

— Я вообще весь мир люблю и всех людей в нем — продолжаю я раскрывать свое отношение ко вселенной: — кого, где поймаю, там и полюблю. У меня детерминизм в этом плане. И целеустремленность. Некоторые люди, правда пытаются сбежать от моей любви, прыскают в меня перцовыми баллончиками и вызывают полицию, но это от их внутренней слабости и отсутствия любви к самим себе. Но я могу научить всех своему «пути истинной любви»! — я наклоняюсь вперед и делаю «тот самый жест» бровями, подчеркивая слово «истинной».

— Все! — вскакивает Хината и бьет по столу: — Айка! Я не позволю тебе и этому… этому… этому не бывать!

— Ваш заказ… — рядом с нами появляется официант и аккуратно переносит чашки и блюдечка на стол, легко увернувшись от размашистых жестов Хинаты.

— Официант-сан! — обращается к нему Хината: — он продолжает меня бесить!

— Как я уже и говорил — скрывает свою улыбку официант: — весьма разумный молодой человек.

Глава 6

Сразу после чаепития, которое обошлось мне в кругленькую сумму, но — vae victis , горе побежденным! — я попрощался с сестренкой и ее подружкой и отправился искать Рёдзанпаку. Здесь просто обязано быть Рёдзанпаку, не так ли? Потому я вбил в поисковик запрос по адресам школ и секций единоборств поблизости и наметил себе маршрут.

Рёдзанпаку я здесь не нашел. Зато побывал в парочке додзё, в которых все под традиционное каратэ или иные традиционные боевые искусства — там все серьезно, с портретами родоначальников стилей на чем-то вроде алтаря, лакированной табличкой с названием школы на кандзи над входом, с маленькими кривыми бонсаями в горшочках и катанами в ножнах, нунчаками, боккенами и саями, развешанными по стенам. Эти вот додзё я мысленно отмел сразу же, едва ступив на порог. И дело даже не в том, что полы заставят подметать, а в том, что из снарядов в таких вот додзё как правило только макивара, к которой тоже доступ заслужить надо. Мне нужен боксерский зал… можно с борцовским ковром. Или наоборот — борцовский зал с грушей? С такими мыслями я перешагнул порог спортивного зала с вывеской «Боксерская школа Иназавы». Одна стена у школы бокса была витринной, стеклянной, словно у парикмахерской или салона красоты. Внутри было чистенько и аккуратно, несмотря на выходные (или как раз благодаря им) — возле мешков, висящих у стены — работали четверо молодых парней. В центре стояли два ринга, на одном работала пара с тренером. Еще несколько тренирующихся — работали с тенью, у зеркала, отрабатывая удары и уклонения. То, что нужно, подумал и огляделся в поисках старшего. Тренера, администратора, кого-нибудь еще. Вдоль одной стены стояли лавочки, на лавочках лежали лапы, перчатки, бинты для кистей рук, стояли чьи-то бутылки с водой. Там же сидело несколько парней, лениво переговаривающихся между собой. На вид именно эти ребята в настоящую минуту ничем не были заняты, поэтому я подошел к ним, мысленно отметив, что сам Кента — никогда бы такого не сделал. Парни были крепкие, подтянутые, жилистые — за версту видно, что спортсмены. Один из них, загорелый, с крашенными в светлый цвет волосами и с какой-то серьгой в ухе — говорил что-то своим соседям негромким голосом, вызывая сдавленный смех.

— День добрый. — поздоровался я, подойдя поближе: — не подскажете, кто тут главный? Или с кем можно поговорить насчет посещения зала?

— Что? — оторвался от своего занимательного рассказа загорелый блондин: — а ты кто еще такой и чего тебе надо?

— Остынь, Арчи, не видишь — новенький пришел. — лениво бросает второй из сидящих, на нем футболка с изображением Кинг-Конга и надписью на английском. Что именно там написано — не видно, футболка ему велика и свисает складками в районе живота, есть такая вот мода, оверсайз: — тебе к сенпаю Мэмору. Вон он, на ринге, Купера гоняет. Только ты не ходи туда сразу, они заняты. Посиди тут, подожди пока освободятся. У Купера дыхалка слабая, скоро он выдохнется.

— Не такая уж и слабая — ворчит блондин, которого назвали «Арчи»: — он же почти профи.

— Не выйдет он в профи, я тебе говорю. Хотя для зала это было бы хорошо — мечтательно зажмуривается «Кинг Конг»: — какая реклама, а?

— Тут не реклама нужна, а пересмотр маркетинговой политики. Надо новый набор запускать и тренировать новичков с улицы. И деньги брать вперед — с годовым абонементом. Потому что все равно никто ходить не будет. — машет рукой Арчи: — а деньги останутся.

— Угу. Тебя только Иназава-сенсей не спросил. Да ты садись — обращается ко мне парень в футболке с Кинг-Конгом: — меня Отоши зовут, а этого — Акихиро… но мы его кличем Арчи. Потому что умный — прямо беда. Вот этого, тихоню — Тэтсуя. Если будешь здесь заниматься, то мы будем получается твои сенпаи.

— Меня зовут Такахаси Кента! Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. — обозначаю поклон. Формальности и все такое прочее. В среде спортсменов обычно не сильно соблюдается, но уж в первый то раз надо показать, что я воспитанный человек. Убедиться в обратном у них еще будет время.

— Какой вежливый — прищуривается Отоши: — садись, садись. Еще минуточка осталась и Арчи вместо Купера выйдет. Береги дыхание…

— Ну тебя. — отвечает Арчи: — Купер еще покажет вам всем. Вы — слабовольные слабые слабаки, которые принимают слабительное, настолько они слабы. Ты его хук видел? Не, я на Купера поставлю в следующую субботу. У меня свободные деньги есть, я вот прямо все поставлю. А ты, Отоши? Вот только не говори мне, что ты поставишь на этого выскочку из Киото.

— Нет конечно. — откликается Отоши: — все свои деньги, сэкономленные на завтраках, я поставлю на Купера. Все до копейки. В конце концов я патриот нашей школы бокса.

— Да? Странно от тебя такое слышать — говорит Арчи: — а то ты себя ведешь как будто тебе все равно…

— Не, я все на Купера поставлю. А когда он с позором проиграет — буду ходить и клянчить у него деньги — в качестве компенсации за веру в человечество.

— Он на завтраках пять иен сэкономил. — вмешивается в разговор, молчавший до этого Тэтсуя, коренастый крепыш, который тщательно перематывал кисти рук синим бинтом: — потому ему не страшно проигрывать. Он своим нытьем потом из Кэзуки раз в десять вытащит.

— Ну тогда все ясно. — кивает Арчи: — все понятно с тобой, Отоши, ты — опасный оппортунист. Слабый слабак.

— Пфф… вон Купер уже дыхалку потерял на полдороги, иди уже на ринг… и ты, новенький с ним вместе иди… а мы с Тэтсуя посидим еще… — действительно, пара на ринге остановилась и один из них наклонился, уперев руки в колени и выслушивая второго. Арчи встал, встряхнул руки в перчатках, наклонил голову влево-вправо, разминая шею, несколько раз стукнул перчатки друг о друга и пошел к рингу. Я за ним.

— … атака и назад! Атака и назад! Что ты стоишь как бык на бойне, легче ноги, легче. Не оставляй руки, у тебя в этом проблема, ты ломишь вперед, а иногда назад нужно отойти. Раз, раз, раз и — назад. В сторону. Не стой ты на месте. — выговаривает тренер задохнувшемуся боксеру. Тут же показывает легкую двоечку — левой, правой и отпрыгивает назад, словно на пружинках. Со стороны выглядит легко, но я прекрасно знаю, что стоит за этой легкостью. Каким нагрузкам подвергаются колени — не только на суппинацию, сгиб-разгиб, но и на разворот в плоскости — влево, вправо. Помню, как у меня к старости стало болеть именно левое колено, которое всегда стоит впереди и работает наиболее интенсивно. Хотя, может быть это из-за травмы?

Хорошие, легкие, быстрые ноги — это полдела. Кенте надо тренировать ноги на сверхнагрузки, на рывки, на прыжки. Колени у бойца всегда должны работать на пределе своих возможностей. Можешь еще быстрее — сделай это. За счет ног боец оказывается там где надо и когда это надо. Чем-то напоминает авиационные бои — есть два типа авиационных боев, так называемый маневренный бой со всеми этим мертвыми петлями, иммельманами, хаммерхедами, боевыми виражами и прочим. В свое время Япония пошла именно таким путем, создав знаменитый «Зеро», лучший истребитель на начало Второй Мировой. Но потом в авиации победила школа бум-зума, или как это называли в СССР — «соколиный удар». Как по мне, так бум-зум проще и понятней и ненужного пафоса нет. Тактика бум-зум заключается в том, что основным преимуществом в бою стало считаться два фактора — скорость и высота. Падение на противника сверху, набирая скорость, короткая атака и — набор высоты. Почему у такого рисунка боя имелось преимущество? Вот, казалось, тот же «Зеро» — вокруг столба может развернутся, практически на месте. Зайти на него сзади — нетривиальная задача, если пилот тебя заметил. Сплит вниз — хрестоматийный прием против захода сверху. Переворот и это уже «Зеро» у тебя на шести часах. А «Зеро» на шести — это вам не шутки.

Вот только при тактике бум-зум — к моменту, когда «Зеро» заканчивал переворот, заходя в хвост противника — этот самый хвост был уже вне зоны поражения. Скорость. Скорость не давала пилотам маневренных истребителей выйти на огневое решение. А противник — уходил вверх, держал «Зеро» в поле своего зрения и — когда был готов к этому — заходил в атакующее пике снова. Проще говоря — при явном преимуществе в скорости — реализовать свое преимущество в маневренности пилотам «Зеро» не давали. Все время оставаясь вне зоны эффективного огневого поражения пилоты американских ВВС на своих «Груманах», «Хеллкэтах» и «Косарах» — заходили на цель только тогда, когда имели такую возможность. В свою очередь пилоты «Зеро» вынуждены были ждать атаки, ждать, когда противник допустит ошибку — слишком увлечется преследованием, скинет скорость и так далее. Но если пилот противника не допускал такой ошибки — он оставался неуязвимым. Да, при должном мастерстве пилота «Зеро» и при чистой авиационной дуэли — «Зеро» вполне мог остаться целым и невредимым. Но и только. А вот победить в такой дуэли, при условии что противник тоже опытный и не совершит ошибок — у пилота «Зеро» практически не было и шанса.

И работа ног в поединке имеет такое же значение. Если ты быстрее, если твои ноги взрываются силой, ты можешь передвигаться рывками, прыжками — то ты всегда держишь нужную тебе дистанцию, и противник не может тебя атаковать, когда захочет. Тебе не надо парировать, уклонятся, реагировать на финты и обманные движения — ты попросту всегда вне зоны его досягаемости. Это он волнуется, потеет, пытается тебя достать, устает, у него теряется концентрация, острота внимания и … и вот тут-то ты и атакуешь. Потому что если у тебя хорошие ноги — то когда надо — ты легко оказываешься рядом. А когда надо — тебя уже и нет. Этому учит знаменитый «челночок», движение маятником на подпружиненных носочках — вперед, назад. Подготовительное упражнение, конечно же… никто не будет в поединке прыгать по предсказуемой траектории и с предсказуемым ритмом, но оно готовит связки и мышцы. И центральную нервную систему.

— Арчи! Готов? Иди сюда! А ты кто такой? Чего надо? — тренирующий поворачивает голову ко мне, я стою рядом с Арчи, который машет руками, разминая плечевой пояс, трясет головой.

— Добрый день. Меня зовут Такахаси Кента, я хотел бы узнать, как можно записаться к вам в школу бокса. — кланяюсь я.

— Вежливый. — одобрительно кивает тренер: — Арчи! Вот, смотри, вежливый школьник, не то что ты! На ринг и согревайся пока! — он поворачивается ко мне и окидывает меня оценивающим взглядом.

— Обучение недешево. — сразу говорит он: — двадцать пять тысяч иен в месяц. Потянешь?

— Потяну — киваю я, мысленно отказываясь от вкусных булочек и кофе в кафе на втором этаже школы. Буду носить бенто.

— Хорошо. — кивает он и протягивает руку для рукопожатия: — меня зовут Мэмору-сан, я тут за старшего, пока сенсей … отдыхает. Можешь с завтрашнего дня приходить, у нас с семи до девяти новичков Нобу-сенпай ведет. Глянет на тебя, удар начнет ставить… ну такое.

— А … есть возможность в свободное время приходить, самостоятельно заниматься? — спрашиваю я.

— Ты ж не умеешь ничего, еще потянешь себе что… — с сомнением кидает на меня еще один оценивающий взгляд Мэмору, потом пожимает плечами: — а вообще можешь приходить, когда тут кто-то есть. Только если сам заниматься будешь — инвентарь не портить, форму, перчатки и бинты свои носить и тем, кто уже занимается — не мешать. Понял?

Я киваю, что понял и мысленно возношу благодарность небесам. Все-таки западный, утилитарный подход к делу намного проще и привычней. Платишь деньги и соблюдаешь правила посещения — приходи и тренируйся, не жалко. Да и отношения в боксерской школе были попроще, без всех этих церемоний и уточнений кто тут старший, а кто младший, перенимая спортивные достижения — все проникались и культурой. Вот как на западе в секциях каратэ — начинали ставить алтари с портретами сенсеев-основателей школы и кланяться на каждом шагу, так и школы бокса в Японии — нарочито ведут себя по-европейски. Немного они все тут запанибрата, на легкой ноге и хулиганистые, словно гопники из подворотни. На взгляд среднестатистического японца именно так себя всякие янки и ведут.

Троица, которая сидела на лавочке у стены — на вид те еще хулиганы, как раз в западном стиле «Эй, ты чего уставился?!». Кента тут выделяется, но ничего, это же вечная история про ботаника, который пришел боксу учиться. Ничего так не сближает, как совместное посещение секции, где тебе по морде лупят. Тут-то и возникает негласное братство — те, кто спина к спине у мачты против тысячи вдвоем. Вливаться в коллектив таких вот секций, кружков или школ — милое дело, достаточно не быть тормозом и не вызывать активной антипатии и через полгода ты тут уже свой. Ну и даже для такой публики тот же Отоши — на редкость приветливый и дружелюбный парень.

— Ну все тогда. — говорит Мэмору-сенпай: — завтра с пяти до семи, потому как воскресенье. Приходи, посмотришь, как и что. Оплату не возвращаем. Форму возьми и сменную обувь. Если получится — то лучше конечно купить специализированную… но это не принципиально. Перчатки тоже желательно свои иметь и бинты. Снарядные перчатки и капы пока тебе не надо… вопросы есть? Нет, ну и хорошо. — он отворачивается от меня и хлопает поднимает «лапы», мгновенно забыл о моем существовании.

— Арчи, выше руки, опять левая у тебя гуляет! Работаем! И раз, раз, правой! Легче, легче, болван ты эдакий! — я некоторое время смотрел как Мэмору гоняет Арчи. Тот слишком суетился, то поднимая, то опуская руки, путался в ногах на распрыжке, опускал руку на возвратном движении, открываясь… Мэмору-сенпай поправлял его, безжалостно лупил лапой по затылку, каждый раз как тот опускал руки, вырабатывая рефлекс.

— Что, страшно? — рядом со мной становится Отоши: — не переживай, он так только со старшаками, тебя будет Нобу тренировать, а он у нас мягкий как масло. Начнете с азов, так сказать. Ты в какой школе учишься, Кента-кун?

— Тринадцатая Мейдзи. — отвечаю я: — недалеко тут.

— О, мажор — тянет Отоши: — это хорошо. — я кидаю на него быстрый взгляд и он поднимает руки, словно защищаясь: — Эй, да ничего такого! Просто не у всех денег хватает за посещение платить, а у нас аренда высокая. Каждый кто платит — на счету.

— Понятно. — киваю я: — буду платить, что поделать.

— Да ты не переживай, тут у нас весело. И по голове никто не бьет, если не сам не выпросишь. А чего решил к нам? Ваши все обычно в Бонсаку ходят, во дворец единоборств, там круто…

— Мне чтобы близко было — объясняю я. Логистика — это важно. Если заниматься два раза в неделю, то можно и на общественном транспорте поездить, а вот если как я собираюсь — каждый день по вечерам, то лучше, если спортзал в шаговой доступности будет. Каждый день полчаса туда и полчаса обратно на автобусе — это и деньги на проезд и самое главное — полтора часа жизни минус. Проведенные совершенно без пользы в автобусе… разве что язык изучать… кстати! Язык! Вот я где могу Юнми закосплеить. Русский — понятно… и английский у меня тоже на уровне. Китайский — не так уж хорошо, но, блин все японское кандзи — это, по сути, китайские иероглифы. А вдруг я все забыл? Внутри зачесалось от желания проверить.

— Ты чего? — удивился Отоши, глядя на меня: — ты не переживай, все с ним нормально будет.

Сперва я не понимаю, о чем он, но взглянув на ринг вижу, что Арчи-кун — сидит на заднице.

— Его не били, он промахнулся и ногу неправильно поставил — успокаивает меня Отоши: — это не травматично.

— Хорошо — говорю я. Меня прямо-таки распирает от желания достать телефон и проверить свое знание языков, но это будет невежливо.

— Точно завтра придешь? — хмурится и изучает мое лицо на предмет серьезности Отоши. Я киваю. Приду. Его лицо разглаживается.

— Приходи, угу. — говорит он: — тут же как, если у нас занимаешься, то все девки твои, гарантирую. — он снова смотрит на меня и разводит руками: — честное слово! Девки по боксерам только так сохнут. Вон, гляди — две уже прилепились к стеклу! — он делает жест в сторону стеклянной стены, на которой написано «Школа Бокса Иназавы». И впрямь — с той стороны стекла стоят две девушки и вглядываются внутрь спортзала, прикладывая ладошки к лицу, чтобы отражение дневного света не мешало им наблюдать за происходящим внутри. Я вздыхаю и прикладываю ладонь к лицу. Мне немного стыдно, потому что к витринному окну во весь рост снаружи прилепились две девушки, которых я только что оставил в торговом центре. Хината и Айка.

— Видал?! — радуется чему-то Отоши: — так и зыркают внутрь, так и хотят познакомиться. Приходи завтра, научу как это делать!

— Вот уж спасибо — отвечаю я: — этому меня учить не надо. Тут у меня природный талант к плохому.

Глава 7

Выходные дни дома означают отсутствие завтрака по утрам. В выходные дни мама позволяет себе выспаться и спит до обеда. Наверное, в каких-то семьях утром в воскресенье все собираются за большим, накрытым столом, в воздухе стоит запах выпечки и кофе, все обсуждают события прошлой недели, шутят и смеются, а также договариваются сходить в ближайший парк.

В нашей семье так не принято. В нашей семье воскресенье означает что мама в субботу вечером ждала нашего отца перед телевизором с бутылкой… а, нет — вот, с двумя бутылками вина. Конечно же не дождалась и заснула на диване в гостиной (или это зал, совмещенный с кухней?), в неудобной позе, скрючившись и положив одну ногу на журнальный стол, другой — уперевшись в пол. И, конечно же, в воздухе не пахло свежей выпечкой и кофе. В гостиной пахло так, если бы в ней провела ночь женщина и две-три бутылки вина — конечно не такой тяжелый аромат, как утром на студенческой «вписке», но и розами тоже не благоухало.

Обычно ни Кента, ни Хината не вставали в воскресенье с утра, потому что и выспаться хотелось и делать с утра в доме было нечего. Шуметь в гостиной, когда на диване спит ма — было как-то неловко.

Но сегодня я спустился вниз пораньше. У меня была мысль позавтракать и убежать в город — присмотреть себе перчатки с бинтами, побродить по центру, а после обеда — пойти в школу бокса и позаниматься самостоятельно, раз уж мне разрешили. Вчера вечером быстрая ревизия моих финансовых активов подтвердила, что мне не хватает на оплату месячного абонемента и я хотел занять денег у Хинаты. Конечно, это потом мне выльется, сестренка не из тех, кто забывает о долгах и уж тем более прощает их. Она скорее из тех, кто начисляет проценты за каждый день просрочки платежа, усугубляя это адским хохотом и соответствующим отношением. Цитируя Хинату «ты пришел угостить меня парфэ, но ты делаешь это без уважения».

Впрочем, это лучше, чем просить рассрочку оплаты в школе Иназавы, едва только заявившись туда. Я и так откусил побольше чем обычный новичок, новички не выпрашивают право свободного посещения.

Внизу, в гостиной, я открыл окно, чтобы проветрить воздух и избавиться от тяжелого запаха алкоголя. Посмотрел на маму, лежащую на диване, и отметил, что для домохозяйки, которая уснула перед телевизором — она выглядит на редкость хорошо. Снял туфли с ее ноги аккуратно поместил их на диван, чтобы ей было удобнее. Накрыл ее пледом. Если бы тело Кенты было посильнее — можно было рассмотреть вопрос о транспортировке ее в спальню, благо спальня родителей была на первом этаже, но в моем текущем состоянии еще уроню ее.

Потому я пошел к холодильнику. Кухня в нашем доме была отделена от гостиной эдаким кухонным островком с барной стойкой, куда примыкал и обеденный стол, так, что готовя еду можно было смотреть телевизор — если включить его погромче.

Я вставляю в уши беспроводные наушники и включаю лекцию на английском языке об истории. Вчера я обнаружил что мои знания как английского, так и русского языков — остались со мной, как и зачатки китайского. Сам по себе китайский язык прост, невероятно прост. Достаточно сказать, что вот, например в русском языке глагол «идти» можно просклонять, вывернуть и извратить многими способами, например сделать из него «идет, пойдет, идут, пошла, сходила» и так далее. Глаголом можно выразить пол, время, завершенность действия и прочее. В то время, как в китайском языке 去 — означает идти и не склоняется совершенно. Звучит как среднее между «чю» и «тю». Так вот, если переводить язык напрямую, буквально, то на китайском нет разницы между «идти» и «идут», «идет», «сходили» «сходила», — если надо выразить будущее, просто добавляется «хуэй», если прошлое — «тай»… если множественное — «мен». То есть предложение — я иду в офис на китайском буквально переводится как «я идти офис». В китайском языке все просто — даже названия месяцев не какие-то там январь, февраль итд, а — первый месяц, второй месяц и третий месяц. И так все двенадцать. Дни недели — тоже просто — первый день, второй и… ну вы догадались. Как сказать «жена» или «любимая»? Очень просто — берете иероглиф «любовь» (кстати тот самый, что у Гаары на лбу) и добавляете иероглиф «человек». Айрен получается — любимый человек. Просто же?

Но основная засада в китайском языке… вернее даже две засады заключаются в том, что в китайском языке пять тонов и если перепутать их, то смысл меняется и порой меняется кардинально. Китаисты шутят, что слог «ма» можно прочитать четырнадцатью разными способами и это шутка всего лишь наполовину. В зависимости от тона слог «ма» может обозначать как «мама», так и «лошадь», или вопросительный знак. Знаменитое «Хао ма» — вот как раз пример. А мне вот на ухо медведь наступил. Такой здоровенный, в пять центнеров весом, циничный и волосатый представитель вида Ursidae — и не просто наступил, а потоптался, неторопливо, с наслаждением, с чувством, с толком, ч расстановкой. В результате ни я сам в прошлой жизни, ни Кента-кун в этой не обладали музыкальным слухом и на слух воспринимать китайский было полбеды. Говорить — чтобы говорить надо было этим слухом обладать хотя бы в зачаточном его состоянии. Вот не выйдет из меня Юнми, не стоять мне на сцене, раздавая автографы в толпе разгоряченных поклонниц. Ну и ладно. Юнми, кстати, пять языков знала в совершенстве, какая умница. У меня из предметов гордости только английский. Потому что русский и японский — вроде как родные и достались без всяких усилий. Английский — это да. Учите дети языки, пригодятся в случае перерождения.

А вторая засада с китайским языком — это их пять тысяч иероглифов. Которая, кстати отчасти купируется тем, что вся японская письменность выросла из китайской и эта их кандзи — по сути традиционные китайские иероглифы. Которые Кента-кун знает. Не все, но знает. В Японии невозможно вырасти и не знать кандзи.

Ну и хрен с ним, с китайским языком, хрен с ним, с музыкальным слухом, я и песен-то никаких не знаю толком, ни слов, ни мелодий. Когда я пою дома — соседи вызывают полицию и просят прекратить мучать кошку. Значит слава айдола мне не грозит, в принципе не очень-то и хочется. Это только на вид круто — айдолом быть. У них контракты, у них жизнь, спрессованная в одно шоу, постоянный стресс и напряжение, обязанность вести себя так или иначе. Не понимаю, и чего люди туда ломятся. Самая главная ценность жизни — это время. И свобода распоряжаться этим временем. Прожить жизнь, будучи ведомым чужими страстями — вот какой бред. Не, мне нужна свобода, я хочу прожить новую жизнь весело, нафиг, нафиг. Тем более что те же айдолы заключат контракт что они не будут вовлечены в романтические отношения, потому что настоящий айдол — он/она женат/замужем за своей аудиторией. А у меня есть смутные подозрения, что вот такого пункта в контракте я не вынесу и пошлю лесом весь шоу-бизнес — вот прямо прямой дорогой, не сворачивая, пока не упрутся.

Как говаривал Владимир Ильич, поглаживая мешочек с пеплом своего брата — мы пойдем другим путем. Каким?

Пока я задаюсь этим вопросом, а в уши льется лекция от Oversimplified про период сухого закона в Америке — руки сами нарезают томаты, одним движением ножа скидывают их с пластиковой доски в стеклянную миску, теперь — почистить лук, нарезать полукольцами, подавить полукольца руками, поперчить, посолить, достать сковородку, протереть ее полотенцем, поставить на огонь — у нас газовая плита, сковорода нагревается почти мгновенно.

Я узнаю, что в Америке в девятнадцатом веке приходить на работу трезвым или вообще быть трезвым — было эдаким моветоном, вроде никто ничего и не скажет, но посмотрят косо. И все эти штампы из голливудских вестернов, когда приходя в салун первым делом требовали выпить и явно не воду (я просил выпить а не помыться, сынок!) — это даже и не штампы. Так и было. Также что в салуны не пускали женщин и негров… а также трезвенников. Так что сухой закон, который в сущности объявил все эти салуны вне закона — послужил делу сегрегации общества и равенства всех перед бутылкой виски. Или вина. Думаю, что наша мама вполне вписалась бы в атмосферу подпольных вечеринок Чикаго тридцатых годов.

Что-то тычет меня в спину, и я оборачиваюсь, вытаскивая наушник из уха. Сзади стоит Хината с очень недовольным лицом.

— Доброе утро — говорю я негромко, чтобы не разбудить маму на диване: — завтракать будешь? Как раз готовлю…

— Кента, что у тебя с головой?! — шепотом возмущается сестренка: — как ты мог забыть, что вчера Айка-чан осталась ночевать в нашем доме?!

— Да не забыл я. — отвечаю я, помешивая лук и помидоры на сковороде. Сковорода скворчит, но тут уж ничего не поделаешь. Ставлю на огонь и чайник — кофе у нас в доме только растворимый, никто не является фанатиком зернового, ничего, будет время я научу их что такое настоящий кофе в турке с утра.

— Не забыл я, что вы с ней допоздна в свои игры рубились у тебя в комнате, а в результате она на последний автобус опоздала. И ночевать у нас осталась. Вот, для нее тоже завтрак сейчас будет… как говорится гость в дом — бог в дом.

— Ты дурак, братик — безапелляционно заявляет Хината: — вот дал же бог старшего брата…

— Да что не так?! — шепотом шиплю я, следя за огнем и сковородой, тут главное — не сжечь лук, а карамелизовать его до коричневого цвета, а то газовая плитка тут ядерная, не уследишь — вмиг все сгорит.

— Хорошо. — говорит Хината и отходит на шаг от меня: — вот посмотри на меня. Что видишь?

— Э… ну вижу симпатичную юную бестию, которая продолжает разговаривать загадками. И у тебя волосы смешно торчат.

— Что? — Хината озадачено оглядывается вокруг в поисках зеркала, потом спохватывается и топает своей ножкой — фирменный жест, но сделанный осторожно, ее ступня останавливается в нескольких миллиметрах от пола и мягко опускается — чтобы не разбудить маму, конечно же.

— Я в пижаме — объясняет она таким тоном, каким обычно разговаривают с олигофренами и маленькими детьми: — а ты в трусах. То есть практически голый. А у моей подруги теперь — поражение сетчатки глаза твоим непотребным телом! Она с утра вниз спустилась, а там ты голый яичницу жаришь!

— Во-первых — это яичница с помидорами, а во-вторых, я не голый. Сейчас, погоди. — мысленно прикидываю ситуацию к шаблонам поведения «среднего японца» и вынужденно констатирую, что и Кента и все члены его семьи — никогда не выходили из своих комнат без пижамы или иной одежды. В трусах по дому никто не ходил, да. Помимо всего прочего — обычно поздней осенью в доме было довольно прохладно… но не сегодня. Было несколько теплых дней и ночей, дом прогрелся, и я не замерз, выползая из-под одеяла. И поперся на кухню в чем мать родила — то есть в трусах и тапочках.

— Ладно — говорю я примирительно, выключая огонь под сковородой. Яичница готова: — ладно, я понял, был неправ, забылся. Пойду одену пижаму. Или там штаны с футболкой. Или смокинг. Или полный рыцарский доспех. Что там является приемлемым.

— Иди хоть что-то одень. Стыд свой прикрой. — говорит Хината: — а то у меня в комнате уже одна травмированная девушка сидит. Кто же по дому в трусах ходит? И…

— Доброе утро, зайчики… — над спинкой дивана появляется всклокоченная голова нашей мамы: — что же вы так кричите с утра…

— Ой, извини ма, это все Кента — тут же ориентируется в ситуации Хината: — ходит, наших гостей пугает…

— Хм? — мамин взгляд фокусируется на мне, она изучает меня, потом зевает и трет лицо ладонью: — Кента, мальчик мой, ты там в трусах или совсем голый? И почему ты голый? Неужели все-таки у тебя и Айки-чан все получилось? Мне надо заказывать торт?

— Мама! — Хината стремительно краснеет: — что ты такое говоришь?!

— Ой, только не надо мне тут «мамкать» — отвечает та, поправляя взлохмаченные волосы: — я ж вижу, как она на Кенту смотрит, думала для того и осталась, чтобы ночью в спальню прокрасться… в наше время дети такие ранние… — жалуется она в пространство: — так недолго и до свадебных колокольчиков, а Кента-кун?

— Я сейчас оденусь — отвечаю я, предпочитая не обсуждать матримониальные планы с собственной матерью, на этом поле любой мужчина, какой он бы ни был здоровенный, волосатый комок мышц и тестостерона, чем бы он ни занимался, сколько бы у него ни было денег — безнадежно проиграет своей маме. Потому что мамы знают, кто именно нужен их сыновьям. Конечно же знают это намного лучше, чем сами сыновья.

— Уж соблаговоли. — кивает мама и встает с дивана, потягиваясь: — а я пойду, пожалуй, в спальню, посплю еще немного. Ваш отец… вчера опять не пришел, он написал, что у него аврал на работе. — она встает, заматывается в плед, наклоняется, чтобы подобрать с пола туфли, охает и хватается за голову. Мы молча смотрим, как она уходит в спальню, по дороге поцеловав каждого из нас и пробормотав что-то вроде «доброгоутразайчикияспать».

— Она опять в туфлях была… — замечает Хината, после того как мама уходит в коридор и оттуда раздается щелчок язычка замка на двери спальни.

— Я заметил. — киваю я. Дома никто не ходит в обуви, мы же японцы. Только одна причина может заставить женщину надеть дома туфли на высоких каблуках, туфли, на которых она никогда не ходит нигде кроме дома. И только перед одним мужчиной.

— А еще у нее чулки в сеточку были — сплетничает Хината: — а папа опять вчера не пришел… мужики — козлы.

— Быстро ты выводы делаешь. — говорю я. Отец и вправду дома практически не появляется, но это же обычная практика в Японии, с их выгоранием на работе и прочем. Более того, родители тут и спят в отдельных комнатах и, насколько я понимаю, поведение мамы в этом плане — нехарактерно для средних домохозяек. Опять-таки не мое это дело, а раз так, то и встревать не стоит.

— Ладно, завтрак готов, пойду одену что-нибудь, чтобы твою подругу не травмировать. — говорю я. Хината машет рукой, мол иди, иди уже. Она накрывает на стол, достает приборы, чашки и расставляет их по столу. Я поднимаюсь по лестнице, гадая, почему у японцев не принято ходить дома в трусах — и не говорите мне, что тут дело в отсутствии центрального отопления, потому что и летом они в футболках да рубашках дома сидят. Даже в жару. От нации, где до девятнадцатого века все бани и купальни были совместными — как-то неожиданно. И вообще, тема обнаженного тела тут вовсе не табу, даже в младшей школе, когда изучают строение тела человека — не обходят вниманием ни гениталии, ни процесс дефекации… довольно откровенные у них уроки в школе. А как в гостиной — так ужас, ужас и вообще. Наверное, тут дело именно в месте и ситуации — как неприемлемо прийти на бал в шортах и майке-алкоголичке, или на пляжную вечеринку в смокинге и с гвоздикой в петлице.

Дверь в комнату Хинаты открывается и оттуда выходит Айка-чан, она поднимает глаза от своего телефона и видит меня.

— Доброе утро — говорю я как можно более дружелюбно, стараясь купировать моральную травму у подружки моей младшей сестры.

— Кьяя! — пищит подружка моей младшей сестры и исчезает за дверью, мгновенно покраснев до кончиков волос. Я только головой качаю вслед. Японцы. Культурные различия и все такое.

Завтрак прошел довольно неловко — Айка-чан молчала и краснела каждый раз, как смотрела в мою сторону. Хината была чем-то недовольна. В ответ на мою неуклюжую попытку пошутить в тему и сделать комплимент присутствующим — что-то сложилось не так и весь заряд комплимента пришелся прямо в неопытное девичье сердечко Айки-чан, в результате чего она стала едва не малиновой и срочно убежала в ванную комнату, а Хината сказала что я — увалень и ничего в женщинах не понимаю. С чем, я, кстати — согласен. На этом обоюдном согласии я и решил попросить у Хинаты денег взаймы.

— Ты пойми, мне на две недели — говорю я ей: — я все подсчитал. Две недели и верну. По частям — по десять тысяч каждую неделю.

— Будешь должен. — мгновенно выдает Хината: — помимо того, что долг отдашь — сводишь нас в кафе с Айкой.

— Уже двоих?! — представив себе цены в этой кафешке, что в торговом центре — я ужасаюсь.

— Ой, да не жмись ты так, все равно у тебя выхода нет — говорит Хината: — маму ты будить не будешь, а деньги она только вечером выдаст. Так что, по рукам?

— Ээ… но только тогда, когда у меня деньги будут — говорю я: — сперва я тебе отдам, а то откуда у меня…

— А ты у меня займешь — объясняет сестренка и я чувствую, как у меня дергается глаз. Как там «прикончи меня, брат — так у меня патронов нет — так я тебе продам».

— И процентов не возьму… почти — говорит она, глядя на мой дергающийся глаз: — предложение месяца. Бери, не пожалеешь. Только сегодня. Аттракцион невиданной щедрости от сестрички Хинаты.

— Ты не пробовала у Сатаны в отделе продаж работать? — спрашиваю я, справившись с изумлением: — души покупать и все такое? Тебя бы вне конкурса взяли.

— Эти дилетанты — машет рукой она: — так что? Нужны деньги?

Деньги я, конечно, взял. Упавший в реку — дождя не боится. Как бы эти кабальные сделки не закончились долговой ямой и продажей с открытых торгов в рабство, но тут уж пока выбора нет. Взяв деньги у Хинаты и даже составив какой-никакой договор займа на клочке бумаги — я попрощался с румяной Айкой и отчалил в спортзал. Первое посещение школы бокса Иназавы. Вечером я буду разбирать свои навыки из прошлой жизни, что может пригодится, где можно воспользоваться разницей между мирами, раз уж благословения Гуанинь у нас не предвидится. Но первым делом — подтягиваем свои навыки владения телом. Чтобы ни говорили, но даже в современном мире умение постоять за себя — все еще востребовано для мужчины. И даже не в плане драки в переулке или там ритуального поединка «выйдем-поговорим». А скорее в плане умения сказать «нет», отстоять свои границы — даже перед большим и страшным. Кто бы это ни был. Умения справится со своим страхом. И вот тут была одна засада, леди и джентльмены. Я прекрасно помнил, как дрожали мои руки и ноги в момент драки. Как тело становилось словно чужим и каких усилий требовалось мне, чтобы заставить его двигаться. Это тело — не привыкло к конфликтам, не привыкло к адреналину и тестостерону, не привыкло к такого рода стрессу. Это я — в прошлой жизни — научился не бояться. Преодолевать свой страх. Но тело Кенты имеет свой гормональный баланс и привычно реагирует на ситуацию «бей или беги» — в сторону бега и соглашательства. Значит надо тренировать организма в другую сторону. Научить тело реагировать на опасность, обучить терпеть физическую боль и не боятся конфликта. А то сейчас получается, что духом то я борзый, а телом — слабоват. Это верный путь к тому, чтобы меня поколотили в конце концов. Потому расставляем приоритеты — сперва привести это тело и его гормональные отклики и реакции в приемлемое состояние, а уж потом — думать о том, как захватить мир и править им незаметно для санитаров. А то руки у меня дрожат и слабость накатывает, непорядок. Мы тут должны быть как берсеркеры — уметь терпеть боль, уметь причинять боль, обожать причинять боль и идти ей навстречу. Только так побеждают. Размышляя в таком ключе, я и не заметил, как оказался перед стеклянной витриной «Школы Бокса». Первая тренировка. Ave, Caesar, morituri te salutant!

Глава 8

В понедельник у меня болело абсолютно все. Все мышцы, о существовании которых Кента даже и не подозревал. Сущим мучением были лестницы — подъем по ним отдавался болью в ногах, но еще хуже был спуск. Для того, чтобы встать с унитаза — приходилось помогать себе руками, упираясь в колени. Первая тренировка прошла просто замечательно. Я слишком увлекся и перетренировал это тело, особенно при работе с лапами и на груше. К спаррингу меня пока никто не допускал, да и я и сам понимал, что рановато еще, но все равно увлекся. Привычки и рефлексы старого тела словно бы просыпались в этом, просто при повторении движений, казалось, вот-вот и все станет совсем хорошо, а потом… потом я потянул спину. И коленку. Левую, ту, стоит впереди. Черт, теперь придется опять беречь руку и коленку, а я не уверен, что у меня есть такая опция, судя по тому, как Дзинтаро зыркает в мою сторону. Наверное, опять попробует подкараулить меня после школы… придется предпринимать меры.

Делая вид, что увлечен темой урока, я думаю о том, как избежать встречи с Дзинтаро на невыгодных условиях. Невыгодные условия — это в кругу его друзей и приятелей, там, где он имеет авторитет. Да, сам Дзинтаро не похож на человека, который нападет со спины, или будет пинать упавшего или толпой на одного, но в толпе, в группе, в стае молодых хищников вещи легко выходя из-под контроля. Уверен, что он и издеваться над Томоко не хотел, это у него фрустрация и разочарование вылилось в такую вот форму, но он не понимал, что подобная ситуация легко могла превратиться в групповое изнасилование девушки, например. Вот что должно было произойти, если бы она сняла с себя лифчик? Конечно, требование снять все. А если бы она и на это пошла? Толпа чувствует жертву, чует слабость как хищник чует кровь. Если бы Томоко не пошла в каморку для инвентаря, если бы она, услышав требования «расстегни блузку» — сразу и решительно послала бы всех лесом — ситуация была бы совершенно другой. Ну, поругались бы Дзинтаро и Томоко — и всего лишь. Все бы об этом на завтрашний день забыли. Но как только она стала расстегивать блузку, уступая требованиям — толпа завелась. Каждый по отдельности — хороший парень, я уверен, и такая ситуация на холодную голову никому из них не понравится. Но вот в толпе, когда горячая молодая кровь и животные гормоны бьют в голову — они перестают думать. За них начинает решать коллективный разум… который объединяет их всех. А что может быть общего у ботаника, который коллекционирует мангу, спортсмена, который думает о соревнованиях, отличника и культурного мальчика? Общее у них только основание пирамиды Маслоу, а в основании этой пирамиды нет места совести или самореализации или культурному коду, жалости и прочим наворотам цивилизации. Общим желанием толпы было — развлечься, увидеть сиськи, унизить, испытать сладость власти над человеческим существом, пребывая при этом в безопасности. А отсутствие сопротивления только убеждает их что все они делают правильно. Так что в той самой кладовке я защитил не только Томоко, но и всех остальных — того же Дзинтаро, ведь случись что — он бы отвечал за весь этот бардак. Хотя слышал я, что здесь жертвы таких вот происшествий — предпочитают умалчивать о происшедшем, что, конечно, ненормально.

В любом случае — даже если сам Дзинтаро сейчас хочет справедливого ритуального поединка для восстановления своего социального статуса в классе, — еще не факт, что все пойдет так как он думает. Мне в принципе не хотелось принимать бой сейчас, когда у меня заведомо невыгодное положение, но если придется — то лучше провести его не в окружении его друзей, которые могу и вмешаться. Как вариант — попросить Хироши привести побольше зрителей, он парень продувной, он еще и билеты на представление впарит. Поглазеть на такое событие никто не откажется, а значит ситуация будет более контролируемой, ни сам Дзинтаро, ни его дружки не станут нарушать правила поединка в таком вот случае. Хорошо.

Но мне хотелось бы избежать всех этих поединков хотя бы на некоторое время и для этого есть только один выход. И этот вариант даст мне как возможность восстановиться и хотя бы немного привести в порядок свое тело, а также оградит меня от других желающих поправить свой социальный статус поколотив меня. Решено — на перемене подойду к Дзинтаро первым. Хотя бы потому, что бегать от него утомительно и непродуктивно. И унизительно.

— Класс! Встать! — командует наша староста, Наоми: — Поклон! Спасибо за урок, сенсей! — мы послушно встаем, кланяемся и гудим привычную фразу «аригато годзаримашта, сенсей!». Я думаю о том, что вот так и тренируется покорность и следование социальным нормам в Японии — всеми этими поклонами и «позаботьтесь обо мне пожалуйста», структурой иерархии, где с самого детства приучают думать, что начальник, сенсей, старший — всегда прав. Да половина аниме и манги имеют героя, который не подчиняется этим самым социальным нормам и бросает вызов своим поведением — видимо это своего рода морально-этическое порно. Сами японцы не могут так, вот и реализуются, читая или смотря такие сюжеты.

— О. — как только учитель уходит за дверь под запоздалый «динь-донн-динь», рядом с моей партой материализуется Хироши: — слушай, Кента, я тебе уже говорил, что ты — классный друг и все такое?

— Денег нет. — я сразу же обламываю его надежды на халяву.

— Жаль — грустит он: — но вообще я не только о деньгах. Я…

— Погоди-ка, мне кое-что сделать надо — говорю я, вставая: — потом продолжим. — и я иду туда, где у окна стоит Дзинтаро со своими двумя приятелями. Они о чем-то говорят и хохочут — слишком громко, чтобы это звучало вежливо. Когда я слегка заведен, такой вот смех действует на меня как красная тряпка на быка. В голове сразу проносится мысль — подойти поближе и наклоном-поворотом головы вперед — снести ему переносицу, вдавив ее в лицо, а когда он схватиться за нос и наклонится — схватить его за шею и всадить колено — еще раз, туда же. Возможно, локтем или основанием ладони, ребром кулака — по затылку. Поднять его за шиворот и вдавить этот мерзкий смех ему в глотку, заставить подавиться им… и я выдыхаю.

Отлично, думаю я, такие вот мысли — первый признак, что тело Кенты стало перестраиваться и в ответ на стресс реагировать агрессивно. Тестостерон, адреналин, это все нам сейчас нужно, пусть вырабатываются. Нельзя отбивать у тела первые реакции такого вот рода. Нужно их поощрять. Мысли — это только мысли, так? Неверно. Мозг часто не может отличить воображаемое от реального и если ты часто прокручиваешь в голове свою победу — он будет верить что ты победитель. И выделять гормоны, которые помогают тебе чувствовать себя таким, становиться сильнее, наращивать мышечную массу, быстрее реагировать на опасность.

— Чего тебе? — поднимает взгляд Дзинтаро. В его глазах — чистая, незамутненная ненависть. Вот и нажили мы себе первого врага, Кента-кун, но ты не переживай, их у нас еще много будет, мелькает мысль и я отодвигаю ее в сторону, сейчас мне нужно сосредоточиться.

— Дзинтаро-кун — говорю я: — мне кажется, что у нас с тобой остались… нерешенные вопросы.

— Остались — кивает тот: — мне надо тебе голову отвернуть. Тот раз был случайностью и ты это знаешь. Я хочу реванша.

— Конечно — отвечаю я: — давай разберемся раз и навсегда.

— Отлично — он встает с подоконника: — пошли сейчас?

— У меня растяжение руки — показываю ему забинтованное запястье: — ты же не хочешь, чтобы результатом была еще одна случайность? Хочешь победить как мужчина?

— Что? — он смотрит на бинты, потом пожимает плечами: — ну так лечи свои болячки. Как будешь здоров — я набью тебе морду в любое время.

— Договорились — киваю я: — тогда до встречи — и я разворачиваюсь. Иду к своей парте и только сейчас замечаю, что в классе стоит тишина. Все провожают меня взглядами. В основном сочувственными, но были и сомневающиеся. Томоко на первой парте опять сжалась в комочек. Надо будет с ней поговорить… если, конечно, она не против. Хотя фотография, которую она мне прислала в выходные — как минимум говорит о том, что она не против общения, но, видимо — не в школе. В школе она демонстративно избегает меня и даже не поздоровалась с утра. Хотя с Кентой никто особо и не здоровался, но от нее-то я ожидал хоть какого-то приветствия. Впрочем, спишем на культурные заморочки аборигенов.

— А ты неплох — такими словами встречает меня Хироши: — весьма неплох. Ты даже напоминаешь мне меня самого, но в молодости. Когда я был еще юн, наивен…

— О чем это ты? — спрашиваю его я. Он явно хотел, чтобы я задал ему этот вопрос, так что я и сопротивляться не стал — все равно же расскажет.

— Я о том, что все эти идиоты подумали, что ты и вправду хочешь с ним драться, а ты просто развел здоровяка, и теперь будешь до конца учебного года ходить с бинтом, а потом переведешься в другую школу. — говорит Хироши: — а при этом он сам скорее будет защищать тебя от других желающих надрать тебе задницу… ты почти так же хорош, как я в детском садике, когда заставил всех детей отдать мне свой десерт, подсадив на свой паука.

— Я думаю, что недели достаточно — отвечаю я: — ну или двух — как заживать будет — молодой организм показывает чудеса восстановления и на самом деле рука у меня уже не болит. У меня болят мышцы, но это пройдет. Мне нужны эти две недели скорее не для наращивания мышц — мышцы не успеют вырасти. Не для укрепления связок, которые тоже не будут укреплены достаточно, даже не для наработки привычки к агрессии. Мне нужны эти две недели для того, чтобы мои старые рефлексы были перенесены в новое тело, приспособится к новым размерам и возможностям. Да, будет лучше, когда это тело станет сильнее, быстрее и крепче, но единоборства изначально были созданы для того, чтобы люди со слабым телом — побеждали тех, кто сильней. За счет знания. За счет техники. А знания и техника у меня уже с собой, и я могу победить даже с телом Кенты, таким, какое оно есть сейчас. Первая тренировка показала, что это так. Нобу-сенсей даже спросил, не занимался ли я раньше боксом или иным боевым искусством. Пришлось соврать, что тренировался дома самостоятельно, перед зеркалом. Это объяснение вполне удовлетворило его, и он доверительно заметил, что знать технику удара и уметь ее делать — две большие разницы и что я молодец, что знаю, но вот силы и скорости мне не хватает. Что и требовалось доказать. Так что заставлять Дзинтаро ждать полгода я не буду, да и напряжно это будет — в первую очередь для Томоко, потому что у меня есть план, как заставить ее перестать сжиматься в комочек и жить с гордо выпрямленной спиной. У меня есть план, мистер Фикс.

— Что? — округляет глаза Хироши: — ты и вправду решил с ним биться. Вот серьезно. Я забираю свои слова о том, что ты умный и возвращаю свое мнение о том, что ты глупый. Но храбрый. То есть — отчаянный парень.

— Да, я понял. Слабоумие и отвага — наш девиз. — киваю я: — от тебя Хироши я иного мнения и не ожидал.

— Если превратить это в событие, то можно и денежек срубить на билетах — рассуждает вслух Хироши: — так и назовем «вечер избиения Кенты»… или нет — «Гордость и предубеждения Кенты и его падение»… хотя нужно короткое название для афиши… скажем — «Боль» или «Страдание». Уверен, билеты разлетятся как горячие пирожки.

Я не обращаю внимания на его треп и смотрю на переднюю парту, где сидит Томоко с закаменевшей спиной.

— Правда я не совсем понимаю твоих мотивов? Ты садомазохист? Любишь одеваться в сетчатые колготки и стегать себя хлыстом? Что с тобой не так? — заливается Хироши.

— Нет такого понятия — садомазохист. Есть садисты и мазохисты. Что в общем тоже не совсем верно — отвечаю ему я, потому что если не заткнуть Хироши, то это будет продолжаться долго. Лучший способ заткнуть человека — прочитать ему лекцию. Желательно скучную, нудную и долгую. Монотонным голосом, не обращая внимания на то, что он говорит. Метод глухаря на току.

— Половое поведение человека это всего лишь продолжение социального поведения. Изначально это такая же потребность, как и еда, сон, дефекация… с одной лишь разницей. Весь этот секс — это явление социальное, пожрать ты можешь и в одного, и поспать тоже. А вот секс в одного уже не получится, потому что то, что ты делаешь вечером под одеялом, Хироши — сексом не является. Пусть даже при этом ты и представляешь маму соседа. Ей, кстати уже пятьдесят пять, постыдился бы.

— Что? Да я … — Хироши аж задохнулся от неожиданности, но взял себя в руки.

— Это, дружище, так и называется — онанизм. А для секса тебе партнер нужен. Вот с едой попроще, хочешь пожрать — берешь и ешь. Бутерброд не скажет тебе «я устала, у меня голова болит и вообще не хочу». С другим человеком же придется договариваться, а у нее свои тараканы в голове, свои взгляды, свои принципы. Вот поэтому секс из разряда потребностей переносится в сферу чего-то запретного, постыдного и сложного. На самом деле все просто. Старина Фрейд в свое время говорил, что мы все делаем либо из страха смерти, либо от желания секса. Боятся смерти — вообще непродуктивно, рано или поздно все помрем… что и приводит меня к тому, что секс — штука для гордых и смелых людей. Так что я восхищаюсь твоей страстью к мамочке соседа. Что же до потребностей человека делать больно себе или другим — это уже совсем другая история, но я могу тебе рассказать, если ты настаиваешь…

— Пожалуй не надо — осторожно говорит Хироши: — я уже понял, что ты довольно много знаешь … для девственника.

— Пфф… — машу рукой я: — подобного рода выпады не могут поколебать дух настоящего девственника-теоретика. Лекцию о девственности и ее значении в истории и культуре человечества?

— Я пас — поднимает руки Хироши: — потом расскажешь, как меня рядом не будет. Вон сколько желающих. — в классе и впрямь царит тишина, а наша староста, Наоми — смотрит на меня, открыв рот и сделав такие круглые глаза, что я почти вижу в них свое отражение.

— Такахаси-кун! — наконец не выдерживает она: — минус в дисциплинарный журнал за непристойное поведение!

— У нас есть дисциплинарный журнал? — спрашиваю я у Хироши. Тот пожимает плечами и поворачивается к старосте.

— У нас есть дисциплинарный журнал, Наоми-тян? — повторяет мой вопрос он.

— Э… я его только что завела! — отвечает староста: — чтобы бороться с такими… непристойностями и грубостями!

— Да я ж ни слова непристойного не сказал. — удивляюсь я. Вот как в классный чат выкладывать фото полуголой одноклассницы и писать, что шлюха — так ничего, а стоит только о сексе поговорить громко — так сразу ужас-ужас и неприлично как. Вот это все у них из-за культуры бумажных стен — все в этих домишках слышно, потому они и делают вид, что ничего не замечают. Слышал я, что иначе было бы невозможно в таких вот домиках любовью заниматься без того, чтобы с утра все только ваши ночные упражнения не обсуждали. А так выработали японцы в себе социальную слепоту и глухоту. Потому, кстати и в метро девушек могут ощупать и поприставать — все делают вид что это их не касается, как и сама жертва. Приучены. И у нас тоже — фото в закрытом чате класса, надпись тоже, вслух никто ничего не сказал, но все осудили — и замечательно. Внешние приличия соблюдены, никто ничего не заметил.

— Все равно! — говорит староста: — нельзя о таком вслух!

— А как же тогда? Шепотом под одеялом? — снова удивляюсь я: — хотя ладно. Если вас смущает, больше об этом не буду.

— Буду благодарна! –заявляет староста. Благодарности в ее голосе совсем не слышно. Она садится на место и сердито скрещивает руки на груди, всей своей позой показывая как она негодует.

— А ведь я с ней в младшую школу ходил — говорю я задумчиво: — кто бы знал, что она такая вот вырастет.

— Ладно, бывай, Кента-кун. — хлопает меня по плечу Хироши: — пойду я, а то звонок скоро. Ты только в первом раунде не падай, падай во втором, я ставки на тебя организую, даже поделюсь. — и он уходит, довольный собой и прожитым днем. Бывают же такие люди.

После уроков я захожу в медицинский кабинет — показать руку, тут с травмами строго, если заметили бинты — будь добр медсестру посетить. Я только за посещение медицинского кабинета — уж больно хорошее впечатление у меня осталось от Минори-сан. Но медсестры в кабинете нет, в кабинете сидит, как ни странно — наша староста, Наоми.

— Кента-кун! — восклицает она, увидев меня: — т-ты что тут делаешь?

— У меня рука — показываю я бинты на запястье: — связку потянул что ли. А ты что тут делаешь, Наоми-тян?

— А я… я помогаю Минори-сан иногда. Как председатель комитета. — поясняет она и почему-то краснеет: — она скоро будет, просила подождать.

— Понятно. — я сажусь на стул, рядом со столом, на котором лежат журналы и стетоскоп. Некоторое время мы молчим.

— Кхм… Кента-кун? — говорит староста через пять минут неловкого молчания. Обычно я пытаюсь развеять такие вот неловкие молчания, но после того, что было в классе — стараюсь не создавать себе плохого имиджа без нужды. Староста и так возмущена была, чего ее драконить лишний раз. Или пугать.

— Да? — я поворачиваюсь к Наоми. Она мнется и краснеет.

— Ты только не подумай — говорит она: — мне в общем то все равно. Но я же староста, я должна знать. У меня ответственность за других.

— Да? — повторяю я, избрав путь немногословия — просто потому, что не понимал о чем речь.

— И… ты похоже хорошо разбираешься… ну то есть у тебя есть опыт и … — она мучительно пытается подобрать слова, попутно краснея.

— Не стесняйся — поощряю ее я: — говори, а я выслушаю.

— Ну… честно говоря мне стыдно — выдавливает из себя староста.

— Не переживай, обещаю, что не буду тебя осуждать и не расскажу никому об этом разговоре — применяю я обычную тактику приручения пугливых маленьких животных — не делать резких движений и присесть, уменьшая свой рост.

— Ну… вот. Там в классе ты говорил, что … а я староста и мне нужно знать все раньше остальных… — продолжает выдавливать из себя Наоми: — и потом… это не потому, что у меня есть… у меня нет, но все же…

— Если ты не готова — можешь не говорить. — отвечаю я. Мне не то, чтобы было жутко любопытно, что там на уме у нашей высокоморальной и целомудренной блюстительницы приличий в классе. Такие как она смущаются при одной мысли о пестиках, тычинках, детях, которых находят в капусте и оголенной щиколотке. Вникать во внутренние конфликты пуритан мне не с руки.

— Нет — староста выпрямляет спину и смотрит мне прямо в глаза: — я должна! Я — староста, в конце концов!

— Ну, тогда — давай, выкладывай.

— Кента-кун, пожалуйста научи меня тому, что ты знаешь о мазохизме и садизме! — наконец выпаливает староста и склоняется в глубоком поклоне, ее длинные черные волосы собраны в хвост на затылке и я вижу, как пламенеют алым цветом ее уши.

— Э… — говорю я, глядя на ее затылок: — а ты уверена, что в обморок по дороге не упадешь? И …

— Полагаюсь на вас! — не разгибаясь говорит Наоми-тян: — пожалуйста, позаботьтесь обо мне!

Глава 9

Нет. Конечно же нет. Нет и нет. Вот чего мне только не хватало — так это лекции о сексе несовершеннолетним японским школьницам читать. Сама идея уже казалась подозрительной, из разряда «скользкой дорожки» и «коготок увяз всей птичке пропасть». И вообще, повадился кувшин по воду ходить, тут ему и конец настал. Почему-то интуитивно я был против. Начать с того, что у меня проблемы с критическим восприятием окружающей действительности, что я лично списываю на гормональные изменения и чувство легкой эйфории после «воскрешения» и «попадания» в молодое тело, плюс бардак в голове после слияния памяти Кенты и моей. Сесть и сосредоточено подумать о своем положении, обдумать стратегию новой жизни — все было не с руки, а это верный признак того, что я избегал об этом думать, предпочитая заниматься чем угодно, но только не этим. И тут тоже — организм как-то уж слишком резко воспротивился идее.

Глядя на старосту, все еще склонившуюся в поклоне, я понимаю, что и отказать, просто сказав «нет» — тоже не вариант. Японцы вообще очень редко говорят «нет». Существует невероятное множество способов намекнуть что ты не хочешь этим заниматься… но в силу социальной неловкости самого Кенты — у него такие ситуации обычно заканчивались тем, что он попросту брал на себя очередные завышенные обязательства — стать ответственным за украшение класса на праздники, например, или там внеочередное дежурство. Он не умел отказывать. Я умею, но не будет ли это слишком большим культурным шоком? Конечно есть вариант «предоставь ка мне оленя, чтобы золотом рога»… но сперва попробуем мягко.

— Наоми-тян — кланяюсь я в ответ, играя во все эти игры: — к сожалению у меня сейчас трудный период, я отстаю в учебе и клубной деятельности, и сейчас я намерен сменить клуб и не знаю, насколько у меня будет время для такого. А изучение подобного рода вопросов требует достаточного времени.

— Ничего страшного, Кента-кун — выпрямляется староста и перестает напоминать своими щека и ушами варенную свеклу, тут она в своей стихии, организация процесса обучения и прочее: — мы можем заниматься в свободное от учебы время, а кроме того взамен я могу подтянуть тебя по другим предметам.

— И … — мягко не подействовало. Придется надавить. Вспоминаю свою младшую сестру, вот кто у нас социальная акула. Как там — «ты пришел угостить меня парфэ, но ты делаешь это без уважения».

— Если мы будем заниматься обучением, вам придется меня слушаться, Наоми-тян — продолжаю я: — это поставит нас в положение «учитель — ученик». Вы же понимаете… — я делаю длинную паузу, пусть у нее у самой голова поработает, пусть она сама себе представит как я ей лекции читаю, а она записывает в тетрадку — кому охота ниже на социальную ступеньку становится. Она и староста-то только потому, что ей командовать нравится и власть ощущать, она на такое в жизнь не пойдет. Кента ее знает чуть ли не с детского садика и она всегда такой была — властная, амбициозная, порой резкая, не привыкшая углы срезать. Склонить голову перед Кентой, ее одноклассником… не, не верю. Как результат — она откажется от своей дурной идеи, а у меня появится время разобраться с самим собой, своим социальным статусом, своей рукой, своими рефлексами и своим телом. И выработать стратегию. А еще может быть — поухаживать за Мидори-сан, вот уж кто притягивает меня со страшной силой, вчера даже снилась ночью, чертовка. В своей кокетливой шапочке и в белом халатике с бейджиком… правда во сне этот халатик был очень прозрачный, да и не удержался на ней долго. Просыпаться не хотелось.

Почему это происходило? Да потому что именно Мидори-сан была для меня сексуально привлекательной — по возрасту и телосложению. А одноклассницы пока еще воспринимались мною как толпа мелких девчонок, по рублю пучок. Буду ли я по-прежнему к ним так относиться, или со временем все же приму своей здешний возраст — не знаю. Но пока, пока ни фоточка Томоко в моем телефоне, ни все эти коленки-лодыжки-щиколотки из-под коротких юбочек — ни черта меня не возбуждали и не вызывали никаких желаний и ассоциаций. Прекрасно понимаю, что это не так и что они все уже подростки и что в их возрасте в Японии уже всякое бывает, но инерция мышления и восприятия — страшная штука. Если куда меня и тянет слюни пускать — так это в отношении Мидори-сан, которая у нас одинокая незамужняя женщина и все такое. Кроме того, Мидори-сан у нас еще и обладательница широких бедер и объемной попы, что для местных редкость. И грудь — тут я понимаю, что в ее бюстгальтере может быть пуш-ап и все такое, не берусь гадать как там все будет, но в своем халатике она выглядит сногсшибательно. Надо бы себе еще что-нибудь повредить… что-нибудь не сильно важное — чтобы ходить в медпункт.

— Хорошо — кивает Наоми: — конечно я понимаю… Кента-сенсей.

— А? — я немного задумался и сперва не сразу понял, о чем это она. А потом как понял! Титул «сенсей» тут не хухры-мухры, это прямо-таки титул. Сенсей — уважаемый человек. Сказав — «Кента-сенсей» Наоми все карты мне спутала, у меня сейчас совсем нет оснований отказать ей. Не знаю, что у нее в голове, и почему я неверно спрогнозировал ее поведение, но теперь либо придется с ней реально заниматься… чего опять-таки очень охота избежать… либо она откажется сама.

— Наоми-тян — строго смотрю на нее я: — такое обучение не для всех. Теория — это всего лишь теория. Никто не может обучиться чему-либо без проверки теории на практике. Насколько ты готова к такому?

— Что?! Я к т-такому не готова… — мотает головой Наоми, конечно, понапридумывав себе всякое разное, хотел бы я на картинки в ее голове в этот момент посмотреть, уж больно у нее уши опять загорелись.

— Увы — развожу руками я, внутренне торжествуя. Раунд за умным Кентой, хитрым Кентой, Кентой — знатоком женской психологии: — увы, но такие знания не для всех. Обывателям не понять, но эти знания могут разрушить твою картину мира, так что лучше тебе и не пытаться познать запретные знания! — тут я конечно, дал газу, но уж не смог удержаться.

— Но мы же можем попробовать до тех пор, пока… пока это не станет совсем неприемлемым? — спрашивает Наоми.

— Хм — эта мелкая продолжает настаивать на своем! Хорошо, думаю я, тут все просто — вот сейчас сразу же надо потребовать это самое неприемлемое… так, чтобы потом с ней не поссориться окончательно, но и такое, чтобы для нее, старосты класса было точно невыполнимым. Посередке пройтись, так сказать. Ладно, придется немного объяснить, чтобы у нее не возникло мысли, что я от нее отделаться хочу… надо интегрировать неприемлемую просьбу, обосновать ее необходимость. Ага, есть мысль!

— Хорошо — говорю я: — хорошо. Давай тогда начнем с азов. Ты как староста класса и отличница — прекрасно знаешь о том, что человеческим поведением управляют гормоны. Все эти эндорфины, дофамины, кортизол, адреналин и так далее. Так вот, эндорфины — а их часто называют гормонами счастья — часто выделяются в ответ на боль или стресс. У некоторых людей вырабатывается условный рефлекс — боль — эндорфин. Так, например, все эти связывания и порки — где-то основаны на контрасте, когда причиняется боль, выделяются эндорфины, потом перестают причинять боль, выделяется дофамин. Это, конечно очень и очень упрощенная схема, на самом деле все намного сложнее и зависит от мозга, от предыдущего опыта и выстраивания нейронных связей в мозгу, но первая приблизительная связи боли и удовольствия — вот такая. Однако для человека, как для социального существа физическая боль уступает по степени важности боли моральной. Социальному страху. Для человека важнее положение в коллективе, его социальный статус. Постоянное напряжение в удержании своего социального статуса приводит к депрессиям и эмоциональным выгораниям. Так, например директора фирм, начальники, генералы в армии — на своей основной работе слишком властные, отдают приказы и не терпят неповиновения. И часто такие люди в интимной сфере хотят реализовать как раз полную зависимость от партнера, стать рабами, получить даже не физическую боль а унижения. Стать вещью. Перестать принимать решения. — я смотрю на все еще красную Наоми. Прекрасно, процесс идет.

— Равно и наоборот. Люди, которых гоняют на работе — какие-нибудь мелкие клерки или работяги — после работы напиваются и идут гонять свою жену и детей, потому что на работе их все тыркают. Для них в интимной жизни часто востребована роль Хозяина. Мастера над рабами. И это тоже крайне примитивная схема, на самом деле все гораздо сложнее но для начала, для примерного понимания пойдет. Видишь ли, все это, весь этот секс — это глубоко индивидуальная вещь и находится не на гениталиях, а в голове. Потому одна вещь, если ты просишь меня прочитать тебе лекцию — так ты просто книгу возьми и почитай. А если исследовать эту тему для тебя индивидуально, глубоко — то мы можем погрузиться в самые интимные глубины твоей души… туда, кого ты никого не пускаешь. Я думаю, что ты уже к такому не готова, извини, Наоми-тян.

— Не смей меня недооценивать, Кента-кун! — староста упирает руки в бедра и смотрит на меня с вызовом: — я всегда побеждала в соревнованиях и тестах.

— Охо-хо — вздыхаю я: — это как раз противоположное. Как раз тут-то надо смириться и … ай, ладно. Практический урок, он же тест. Если не потянешь — разбегаемся и этого разговора не было и без обид, хорошо?

— Да. Конечно. — кивает Наоми, она настроена решительно.

— Хорошо. — все, ловушка готова, жертва сама себя сюда завела. Сейчас я дам ей задание «приведи-ка мне оленя, чтобы золотом рога» а «тех оленей, ты не ври — нет не в Туле, не в Твери… что в Твери, в самом Багдаде их от силы штуки три». Наоми откажется участвовать, мы спокойно разойдемся, вопрос будет исчерпан и на меня она злится не будет. Сама же отказалась. Быстро окидываю взглядом помещение. Медпункт у нас простой — большое помещение, у стены четыре пустые кровати, с белыми ширмами, которые могут задергиваться, скрывая лежащего на них. У другой стены — стол, за которым обычно сидит Мидори-сан, два шкафа с оборудованием и медикаментами, тумбочка, два стула и кресло Мидори-сан. На столе — журналы, стетоскоп и всякая канцелярская мелочь. Я шарю рукой в открытой коробке с мелочью и нахожу два канцелярских зажима. То, что надо.

— На, возьми — протягиваю я ей. Она берет у меня два канцелярских зажима и внимательно их рассматривает. Поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Сейчас зайди за одну из ширм и прицепи эти штуковины себе на соски — говорю я самым расслабленным тоном, который только могу себе позволить. Подобное требование без предыстории звучало бы как произвол, а с обоснованием — вполне себе. Однако и выполнить его Наоми не сможет, а значит наконец оставит меня в покое. Так что… как там говорила монашка, после того, как ее в переулки изнасиловала рота солдат — и вдосталь и без греха.

— Что?! — глаза у Наоми заметно округляются и я торжествую. Ага, получай, фашист гранату! Думали опять на Кенту лишние социальные обязательства повесить? Фиг вам. Я еще подработку себе найду, у меня спортзал больше половины карманных денег съедает, мне деньги нужны, у меня потребности, я молодой организм. Мне нужны перчатки, ладно бинты я купил, они копейки стоят, но перчатки желательно свои, а они дорогие, вот поставит меня сестренка на счетчик и полгода не смогу на перчатки накопить. Так что из школьного клуба я уйду и найду себе подработку. У меня и так времени нет, а напрягать маму «дай денег» — ну совсем неправильно. Уверен, что она бы дала и только порадовалась, но, блин…

— Но… — Наоми смотрит на канцелярские зажимы, потом непроизвольно опускает взгляд на свою грудь и облизывает пересохшие губы. Да, сейчас она представляет, как ей будет неприятно, когда холодный металл зажимов сожмет ее теплую, упругую плоть. И как ей будет стыдно. А еще она думает о том, что сделать это — означает подчиниться.

— Вот видишь. — говорю я: — сегодня ты многое узнала. Большего тебе и не надо, зачем? Ты же правильная девушка, не извращенка какая-нибудь, верно? Так что давай, верни мне эти штуковины, и мы забудем про этот разговор… — я протягиваю к ней ладонь.

— Вот как… знаешь, Кента-кун, я тебе уже сказала, что я — не проиграю! — Наоми решительно вскидывает голову, встает со стула и проходит к угловой кровати, задергивает ширму.

— Да погоди ты! — кричу я вслед: — это же не игра! Давай я сейчас признаю, что проиграл? Давай? Все, я Такахаси Кента проиграл! — блин, думаю я, где-то я передавил, староста такая — она некоторые вещи как вызов воспринимает, тут надо было ей дольше подумать дать, а я… надавил «верни зажимы» и как-то спровоцировал ситуацию «тебе слабо». Черт. За ширмой слышно тихие ругательства вполголоса, невнятная возня. Потом — тишина…

— Холодные… — говорит Наоми из-за ширмы и ее голос звучит как-то по-особенному или мне это кажется:

— И это больно. — продолжает она через несколько секунд: — довольно-таки…

— Очень? Если слишком больно — то снимай… мы …

— Нет, я уже привыкла… — ширма отодвигается и Наоми выходит обратно. Она покраснела и тяжело дышит. Ее рубашка в груди заметно топорщится, и я стараюсь не пялится туда. Конечно, она прицепила зажимы и снова одела все сверху.

— Ну? — с вызовом смотрит она на меня: — видишь?

— Хорошо, ты выиграла — примирительно поднимаю руки вверх: — признаю. Но …

— Арара, какие у меня сегодня гости — вплывает в дверь Мидори-сан в своей кокетливой шапочке медсестры и белом халате, который так явно обтягивает ее фигуру в талии: — Кента-кун и Наоми-тян! Кента, ты опять из-за девочки подрался? Сколько я тебе говорила, что тебе стоит обращать внимание других девушек, обделенных мужским вниманием… я то уже старовата для тебя, но Наоми-тян…

— Мидори-сан! — и так уже красная Наоми краснеет еще пуще: — я пришла помочь вам с кабинетом и документами.

— Конечно, милочка, только подожди минуточку, я Кенту отпущу, он у нас герой-любовник… сколько крови, сколько песен за прекрасных льется дам, а? — Мидори опускается в свое кресло и делает мне жест, приглашая показать свою болячку. Я протягиваю руку и она уверенными движениями — снимает с запястья бинты.

— Хм… ну все хорошо. — выносит она вердикт: — не болит больше? Ага, а тут? Ясно. Наоми-тян, подай мне супинатор на запястье — вот там в шкафу… ага, спасибо. — красная Наоми подает супинатор и Мидори не торопясь, аккуратно прилаживает его к моей руке.

— Ну вот. Как новенький, а может даже еще лучше. — говорит Мидори, закрепив супинатор: — есть такая сказка Кэннета Грэма, «Ветер в ивах» называется, не читал? Я вот читала в оригинале, на английском языке. Так там дядюшка Рэт поранил свою ногу о железную скобу и был очень расстроен. Но Барсук промыл ему ранку, залепил ее пластырем и «нога стала как прежде, а может быть даже еще лучше». Этот как раз наш случай. — она улыбается и поворачивается к Наоми: — дорогая, принеси мне журнал о школьных травмах. Вон тот, синенький. И почему ты вся красная? У тебя температура?

— Нет! — выдавливает из себя Наоми, метнувшись за журналом: — у меня все в порядке…

— Ну не надо мне врать — укоризненно качает головой Мидори: — я же вижу, что у тебя жар. Погоди, — она тянется за стетоскопом: — Кенту отпущу и тобой займусь…

— Не надо! — сжимается Наоми, прижав журнал к груди, словно защищаясь: — пожалуйста!

Я смотрю на нее и понимаю, что у нее под рубашкой, под бюстгальтером — канцелярские зажимы, которые трутся об одежду при каждом ее движении, стимулируя ее тело, которое к такому явно не привыкло. Дать Мидори-сан ее осмотреть сейчас — это катастрофа… я бы пришел с канцелярскими зажимами на сосках — ну и ладно. Как говорится, могу себе позволить. Мидори-сан, конечно, не преминула бы надо мной посмеяться, но и только. А вот для Наоми такой поворот дел означал бы катастрофу. Надо ее спасать, сам ее сюда и завел, вот самому и спасать надо.

— Мидори-сан! — говорю я, а в голове мелькают варианты действий. Все, как назло — не очень.

— Совсем из головы вылетело! — продолжаю я: — нас с Наоми дежурными же оставили, нам надо бежать! — я хватаю Наоми за руку и вытаскиваю из кабинета: — мы сейчас вернемся, Мидори-сан!

— По коридорам не бегайте — расшибетесь! — кричит нам вслед Мидори.

— Бежим! — говорю я, и тяну Наоми за руку. Она мотает головой, выдергивает руку и прижимает ее к груди.

— Я-я…. Я не могу сейчас бежать — говорит она и краснеет еще больше: — у меня ноги… подкашиваются…

Глава 10

— Чего с тобой? — требовательно спрашивает у меня Хината, и я чувствую, как она легонько толкает меня под столом: — ты чего заснул? Ешь давай!

— Вообще-то в традиции нашей страны глубокое и искреннее уважение к старшим — замечаю я, перестав созерцать пустоту. Пустоту я созерцаю постольку поскольку понемногу осознаю свое положение. Попав в тело Кенты я искренне полагал, что не буду больше попадаться на ловушки социальных обязательства, но поди ты. Одного желания тут мало. В какой-то мере чувствуя свою вину за состояние Наоми-тян — я пообещал ей, что займусь ее просвещением. К сожалению, на самом деле я про это все не так уж и много знаю и знания у меня скорее теоретические и поверхностные. Как тут по дороге человеку психику не свернуть в сторону… и самому в грязь лицом не ударить? Самым верным решением было бы, конечно, сказать человеку правду — мол что не знаю я на самом деле ничего, а все что тут тебе говорил — это же теория, Наоми-тян.

К сожалению, такой финт хвостом не прокатил, потому что Наоми-тян тут же решила, что я все еще ищу способ откосить от почетной обязанности наставить нашу старосту на путь истинный. И уверила меня, что мне достаточно будет научить ее и тому, что я знаю сам. Так что помимо всех прочих обязанностей у меня добавилась еще одна. Хорошо, что удалось сослаться на занятость и пообещать встречи с обучением раз в неделю — у нее дома. Почему у нее дома — потому что по субботам у нее дома никого не бывает. Вот так вот. Чует мое сердце, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, но уж тут я по течению поплыл… мда.

— В традиции нашей семьи — есть за ужином, а не в потолок смотреть — заявляет Хината: — а то ма опять… — и она кивает на диван. Действительно, мама, приготовив ужин и убедившись, что мы сели за стол — расположилась на диване с бутылочкой «Кьянти» и тарелочкой сухофруктов.

— Тоже таким же взглядом смотрит — говорит Хината: — мне аж страшно стало, что я в семье зомби живу. Хоть ты поговори со мной.

— О чем с тобой поговорить? — спрашиваю я, обращая внимание на еду. Шишоку (основное блюдо) у нас сегодня — саба мисо. То есть тушенная скумбрия, тушенная в мисо с имбирем и соевым соусом. Для моего вкуса непривычно, а для Кенты — в самый раз. Еще — неизменный белый рис горочкой в деревянной пиале и несколько легких закусочек — маринованные огурцы, какой-то салат, похожий на шпинат и варенные яйца. И супчик с тофу. Белые кубики и какие-то водоросли. Несмотря на обилие блюд, порции маленькие. Думаю о том, что мне надо есть больше белка и пододвигаю к себе пиалу с супом.

— Как у тебя в школе дела? Эта, которая с титьками к тебе приставала? — спрашивает Хината и у меня невольно дергается глаз. Кента не сильно умеет врать, вообще не умеет, да и у меня с этим навыком проблемы. Так что даже объединенными навыками у меня не получается сохранить невозмутимость. А все из-за того, что при словосочетании «эта, которая с титьками» у меня перед глазами вставала не фотография Томоко, а яркая картинка запыхавшейся и покрасневшей Наоми, которая прижала свои руки к груди.

— Ага! — торжествует Хината: — значит приставала! А расскажи, как именно? Мне очень-очень знать надо, ты же старший брат, тебе то все понятно, а я младшенькая, меня всякий обидеть может, если опыта нет. А ты расскажешь и у меня опыт будет.

— Ты просто мелкая сплетница. — отвечаю я: — буду я еще твои наклонности поощрять. Вот у тебя подруга — хорошая девочка, как парня увидит в трусах, так в обморок падает. А твое воспитание мы с мамой где-то упустили… надо бы тебя конечно пороть почаще, да сейчас уже поздно… еще понравится. — я решительно допиваю остатки супа с кубиками тофу. Все-таки тофу — что-то среднее между творогом и сыром, должно быть белковая пища.

— Ну вот! — Хината складывает руки на груди и дуется как мышь на крупу. Смотрит на меня, оценивая степень воздействия этого секретного приема Ордена Младших Сестер. Я продолжаю есть. Рыбка у мамы удалась, а с маринованными огурчиками и вовсе объедение, жалко маленькая рыбка… но на блюде есть добавка, у меня растущий организм, нужно есть больше. Организму нужен строительный материал. Кстати, боли в мышцах прошли, что меня не удивило. Меня удивило, что боли в связках — тоже прошли. Что значит молодой организм…

— Послушай — наконец меняет тактику Хината: — тебе же все равно кому-то надо рассказать, а рассказать тебе некому. У тебя же друзей в школе нет, только эта, которая к тебе пристает. А я тебя выслушаю и даже трепаться об этом не буду…

Я смотрю на нее, пытаясь выразить всей площадью своего лица размер испытываемого мною сомнения в саркастической манере. Вот прямо сарказм размером с небольшую префектуру на севере Хоккайдо.

— Ну хорошо — уступает она, видимо впечатленная моими усилиями по изображению сарказма: — да, я расскажу… одной девочке. Может двум. Но! Я расскажу об этом в своей школе, и в твоей об этом знать не будут.

— Ага. — киваю я, добавляя сарказм и в слова. Сарказма мне не жаль, могу заготавливать его в промышленных масштабах. Могу обеспечивать небольшие поселения наивных людей в горах, которые бы поверили на слово этой вот милой девочке.

— Нет, правда — уверяет Хината: — это от вас к нам иногда сплетни идут, потому что вы старшаки, а от нас к вам никогда! Вот когда в последний раз у вас там нашу школу обсуждали? Вот то-то же. Сам знаешь, что я правду говорю.

— Хорошо — говорю я. Если не можешь предотвратить — возглавь. Хинате нужна пища для ее беспокойного ума, а также направление деятельности для ее энергичной и неуемной натуры. Надо ей что-то рассказать.

— Видишь ли, с Томоко-чан у нас ничего нет — рассказываю я: — но мне очень нравится наша медсестра, Мидори-сан. Она высокая, умная, у нее очень хорошая фигура и отлично чувство юмора. Она не замужем, но один мой одноклассник говорит, что у нее есть какой-то мужчина. Не могла бы ты помочь братику и узнать, так ли это? — если занять ее голову и руки какой-либо деятельностью, это поможет удерживать ее нос подальше от моих дел. Что, конечно, всего лишь временное решение проблемы.

— Конечно. Десять тысяч иен и имя этого неверного сына собаки будет у тебя на столе уже завтра — не моргнув глазом выдает Хината: — а за двадцать я засуну ему банан в выхлопную трубу автомобиля и подложу черную метку в почтовый ящик. Тридцать — организация травли в социальной сети как старого извращенца.

— Пхффх! — я чуть не подавился маринованными огурцами и закашлялся, запил все водой и попытался строго посмотреть на свою сестру. В педагогическом смысле эффект был нулевым — она даже не заметила.

— Ээ.. я наделся, что ты сможешь уточнить такую вот информацию… бесплатно. Как родственник родственнику. Жаль — нарочито расстроенно вздыхаю я. Конечно, не нужна мне никакая информация, мне бы эту мелкую Макиавелли удержать, заставить ее поменять свою сферу интересов. А с другой стороны, если эта Мария Медичи все равно будет свои интриги строить — почему бы и не использовать эту энергию в мирных целях? Как говориться — мирный атом в каждый дом. Насколько я знаю, Хината у нас отличница и учеба ей дается легко, вот и остается у нее много времени и энергии, несмотря на клубную деятельность в школе. Младшим почему-то всегда хочется поскорее вырасти и повзрослей, словно у нас тут медом намазано.

— Я могу и бесплатно. Потому что ты мой брат — кивает Хината: — только бартером расчет. — я смотрю на нее и понимаю, что пытаться донести до нее, что «бесплатно» и «бартер» — это разные понятия — бесполезно.

— Если ты Айку-чан бесплатно проконсультируешь — говорит Хината: — а то у нее проблемы в этой сфере, а таких денег на оплату консультации нет. Десять тысяч иен за раз, дороговато.

— Что? — не понимаю я.

— Ну как. Вот же — объявление у вас на школьном форуме, тут написано, что ты даешь консультации по любым проблемам, связанным с сексом, стоимость — десять тысяч иен за консультацию, лично к тебе не обращаться, тут и телефон твоего агента есть. Какой-то Хироши…

— Хироши! — в голове у меня складывается картина происходящего. Решил потроллить меня, поиздеваться и выложил такое вот объявление. Вот я кому-то завтра хвост накручу… любитель практических шуточек нашелся…

— Сперва меня это шокировало — мой брат-девственник будет давать людям консультации по сексу. А потом я порадовалась — вот как ты стремишься денег для своей сестрички заработать. Долги отдать, да и так просто… долю ей выплачивать… процентов сорок… не смотри на меня так, хорошо, двадцать. — заливается соловьем Хината. Ей весело.

— Вот же… — говорю я. Сперва я напрягся, представив кучу проблем с этим объявлением, с самим идиотом Хироши, а у меня еще и Наоми… но потом… Потом я улыбнулся. Все время забываю, что это все временно и выеденного яйца не стоит. Станет ли Кента кумиром молодежи или нет, падет ли на дно социального рейтинга всей школы, будет ли у него толпы разгоряченных поклонниц, или он будет есть рамен в одиночку сидя за экраном своего ноутбука — все это неважно. Я уже умер один раз, а Кенте это еще предстоит и пока костлявая не дотянулась до нас — надо получать положительные эмоции, наслаждаться жизнью. Вот сейчас например — ситуация глупая, смешная. Значит, будем смеяться. Я осматриваюсь, меняя свое отношение к происходящему. Что тебе надо, Кента? Ты в уютном, теплом доме, у тебя крыша над головой и любящие родственники рядом. У тебя вкусная еда на столе, есть руки и ноги, самое главное — голова на плечах. Завтра в школе тебе по крайней мере скучно не будет, а твоя сестренка — просто неутомимая шаровая молния. И намерения у нее благие, пусть она и прикрывается что меркантильная и прагматичная.

Я перевожу взгляд на маму, которая устроилась на диване, поджав под себя ноги. Тоже можно ворчать что мать-алкоголичка — горе в семье, что у нас в гостиной с утра почти всегда перегаром пахнет, что мусор выбрасывать — куча бутылок из мешка вываливается, аж соседи укоризненно головами качают.

Но мама всегда — в любом состоянии и в любую погоду — делает нам ужин. И бенто с утра. Дома всегда чисто, а нас всегда ждет теплый дом, где никто нас не осудит. Я, кстати, не помню, чтобы мама нас ругала. Вообще. Поворчать немного, с юмором — она могла, но не более. Так что и права ее осуждать у меня нет, тем более что пройти в ее обуви милю — было бы сложно. Вот кто-кто, а мама у нас вылитый самурай. Не жалуется, ждет отца у дверей, всегда улыбается и единственная ее отдушина это вечернее шоу на ТВ и бутылочка «Кьянти».

— И чего ты улыбаешься? — подозрительно спрашивает меня Хината: — по рукам?

— Да чего там — киваю я: — по рукам, конечно. А твоя Айка не слишком маленькая, чтобы у нее уже с сексом проблемы были?

— Пфф… это ты в старшей школе еще девственник, а Айка-чан — популярная девочка. — поясняет мне Хината: — и вообще, у не спрашивай, не у меня.

Я-то вижу некоторое противоречие между «Айка стесняется на тебя в трусах смотреть» и «Айка у нас тертый калач и не такое видела», но держу свое мнение при себе. Моя сестренка играет свою игру, пытаясь свести эту Айку и меня, скорее всего у нее там какие-то обязательства перед подружкой. В карты там проиграла или еще что. От меня не убудет поговорить с Айкой. Лекцию об пестиках-тычинках прочитать — да запросто. Взаимные уступки и помощь — сближают. А мне хотелось бы остаться с Хинатой союзниками и друзьями, как и полагается брату и сестре.

— Хорошо — говорю я, вставая и-за стола: — помочь тебе с посудой?

— Да не, иди уже. — машет рукой Хината: — сама справлюсь.

Я лежу на кровати, изучая объявление на страничке школьного форума. Так и есть «консультации по деликатным вопросам, требующим особого внимания». Слова «секс» нигде нет, но написано так, что у читателя возникают определенные ассоциации. И ценник приличный — десять тысяч иен. Понятно, что шутка, но деньги мне бы сейчас пригодились.

Телефон тренькает и у меня всплывает сообщение.

— «Спишь?» — Томоко. Она весь день держалась особняком не только от меня, но и от всех одноклассников, переживает.

— «Еще нет» — отвечаю я.

— «Я хотела попросить прощения, что не поздоровалась и весь день так себя вела» — тренькает телефон снова.

— «Да ничего страшного» — отвечаю я: — «все ок»

— «Все равно я хотела попросить прощения» — тренькает телефон и всплывает приложенная фотография — фонари на мосту. Я знаю это место, это мост «Влюбленных Парочек» неподалеку, популярное место для одиноких людей. Фотография хороша — в воздухе висят застывшие хлопья снега, свет фонарей и едва заметная по отблескам водная гладь.

— «Я хотела перевестись в другую школу» — тренькает телефон: — «Но и там уже все знают»

— Господи, да что за трагедия на пустом месте… — ворчу я и набираю ответ.

— «Забей на них.» — пишу я: — «Мнение большинства — это всего лишь флюгер на ветру. Сегодня они об этом помнят, а завтра все забудут» — отправляю послание. Думаю о том, что надо бы посмотреть прогноз погоды. Открываю страничку на своем телефоне и вижу, что завтра будет вполне себе тепло. Неудивительно, учитывая то, что приложение показывает снегопад сегодня ночью — после того как выпадет снег всегда тепло.

Снегопад? — я встаю с кровати и отодвигаю штору в сторону. За окном медленно падают вниз большие хлопья снега, превращая нашу улицу в пейзаж для стеклянного шара, которые продают на Рождество. Что-то в голове у меня щелкает.

Я торопливо спускаюсь вниз, думая что это все я просто сам себя накручиваю и все это глупости, но все же… в гостиной пробегаю мимо мамы, которая от неожиданности роняет бокал, слава богу что уже пустой.

— Кента-кун! Ты куда собрался? — спрашивает она меня, глядя как я накидываю куртку и обуваюсь.

— Срочное дело! — говорю я: — скоро буду!

— Салфетки в круглосуточном купи! — кричит она мне вслед: — и чипсы!

— Хорошо! — я вылетаю на улицу. Все вокруг словно замерло в странном фантасмагорическом сне — медленно падающие снежинки, пустые улицы, освещенные фонарями и снег, хрустящий под ногами. Мне приходится делать сознательное усилие, чтобы преодолеть магию неспешного, медленного вечера и ускориться. Бегом!

Где этот чертов мост находится? Помню, что где-то рядом, память начинает подсказывать маршруты. Телефон в кармане снова тренькает. На ходу вынимаю его и смотрю сообщение.

— «На краю судьбы лёд. Холодный, последний снег. Назад оглянись герой.» — короткая поэтическая форма. Хокку синоби о смерти. Теперь точно, сомнений нет. Я бегу изо всех сил, понимая, что опаздываю, понимая, что если я сейчас остановлюсь — возможно смогу написать что-то, что удержит ее, но если я остановлюсь — я не успею. Надо было сразу понять, эти чертовы японцы все в себе держат, как можно по безмятежному лицу понять, что она на грани? Неужели так трудно попросить о помощи, поделиться? Что за манера принимать решения где-то, сука, так глубоко внутри своей души, что наружу даже всплеска не доноситься?!

Всплеск?! Я слышал всплеск? Или нет? Я бегу изо всех сил, холодный воздух рвет мне легкие, я задыхаюсь и ноги скользят в снегу, а хлопья снега падают на лицо, мешая видеть. Вот он, мост «Влюбленных Парочек», вот эти желтые фонари над ним, темная вода под ним. И легкая рябь по воде. Не должно быть ряби, это же канал, тут и течение едва-едва, вода должна быть тихой и спокойной, как все в эту ночь, если она покрыта рябью, это может означать только одно — что-то потревожило ее. Или кто-то.

Следы — думаю я, следы на мосту, сейчас снег, я увижу как все было, это правда или мне только кажется, но кто же посылает первую из тридцати девяти хокку о смерти, если не хочет уйти? Я бегу к мосту, но снег… снег идет так сильно, что я не вижу даже следов… если кто-то тут стоял, а потом — потом встал на перила и, раскинув руки — упал спиной вниз, в темную воду под мостом, то снег уже успел скрыть следы, заметать их, сделать так, будто ничего и не было. Я смотрю вниз в темную, глубокую воду и на секунду у меня закрадывается шальная мысль сигануть туда тоже, но я отбрасываю ее. В одежде — меня сразу на дно потянет. Умеет ли Кента плавать? Неважно. Я умею. Только прыгать в воду, не знаю, правда ли это все или мне просто кажется — безумие. Но и ничего не делать тоже. Телефон снова тренькает, и я вздыхаю с облегчением. Показалось. Она просто сидит дома и пишет мне дурные мысли, а я сорвался. Я беру телефон в руки и читаю сообщение.

— «Обернись» — пишет Томоко, и я оборачиваюсь. На мост ступает она — в легком летнем кимоно и гэта на ногах. На белом шелке — алые журавли. Я молча смотрю на то, как она идет по мосту.

— Я не думала, что ты прибежишь — говорит она, встав рядом со мной и опершись на перила моста: — ты очень быстрый. Зря я тебе фото моста отправила… но уж больно тут красиво…

— Замерзнешь, дура — говорю я и снимаю с себя куртку. Накидываю ее на плечи Томоко. Та не двигается, глядя куда-то вдаль.

— Знаешь, я сперва думала, что это пройдет — говорит она: — но это не проходит. Зря ты сегодня из дома вышел, Кента-кун. — она выдыхает и легкое облачко пара растворяется в холодном воздухе.

— Ты одета в летнее кимоно. Шелк холодит. Пошли домой, тебе нужно согреться — говорю я: — пошли отсюда.

— Я не такая сильная как ты — продолжает Томоко: — я не могу жить, зная, что все меня презирают. Со мной никто не хочет общаться… даже сегодня вечером я не смогла найти никого, кому бы отправить прощальную хокку. Я — жалкая, да?

— Да что за бред ты тут несешь?! — взрываюсь я: — что за идиотское стремление сделать из всего трагедию?! Плевать на их мнение, в конце-то концов! Ты — красивая, молодая, у тебя вся жизнь впереди, а ты глупостями тут занимаешься!

— Все так говорят, но это только слова — отвечает мне Томоко и легкий белый пар вырывается призрачными облаками слов из ее рта: — все говорят — у тебя все впереди. Что у меня впереди? Годы травли? Никто и никогда не забудет такого… в глазах всей школы я просто шлюха, которая ходит в лав-отели за деньги…

— Да плюнь ты на них… — я подбираю слова, пытаясь найти верные: — кто они такие вообще…

— Ты не понимаешь, Кента-кун — она вдруг поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза: — ты же не понимаешь, не так ли?

— Да все я понимаю!

— Нет, не понимаешь. Я — на самом деле шлюха, Кента. Я же знала, что они со мной сделают, если я приду в эту кладовую. И где-то глубоко внутри я этого хотела. Я бросила тебя там, испугавшись. Я — грязная, недостойная, с ужасными желаниями внутри… и я позорю свою семью. Поэтому всем будет лучше, если меня не будет. Потому что однажды я поддамся этим желаниям и … — она качает головой. Смотрит на меня.

— Вот видишь — грустно улыбается она: — ты тоже. Ты наконец понял, какая я и ужаснулся. Все поняли это давно, только ты, Кента-кун, верил что во мне есть что-то светлое. Во мне нет светлого, я просто грязная шлюха, которая должна умереть сегодня.

— Пфф… — фыркаю я: — нашла себе причину для суицида. Подумаешь. Я вот тоже грязная шлюха и что? Думаю, что я-то погрязнее тебя буду.

— Что? — она недоуменно моргает глазами. Ага, сбил я тебе пафос «падшей женщины, которая прощается с несправедливым миром». Сейчас еще добавлю.

— Мне вообще все равно — говорю я: — но раз уж ты все равно собираешься прыгать в воду — может быть я тебя все-таки трахну напоследок?

— Что?!

— Это было бы рационально. Тебе это тело все равно не нужно, а я бы воспользовался — поясняю я: — так сказать ситуационная этика. Ну, или придется потом вылавливать тебя из воды и пользоваться уже мертвой. Тоже вариант.

— Фу, какие ужасные у тебя шуточки — отвечает Томоко, немного заторможенно.

— Это шуточки только наполовину. — говорю я: — и если твоя жизнь на самом деле тебе не нужна — она нужна мне. Ты потеряла право ей распоряжаться с того момента, как решила выбросить этот дар. Теперь ты — принадлежишь мне, а я своими активами не разбрасываюсь! Буду тебя эксплуатировать.

— Что? — снова тормозит она и я понимаю, что ее нужно встряхнуть, вернуть к жизни. У меня был такой опыт, никто рядом со мной не поканчивал жизнь самоубийством, и сейчас этого тоже не будет. Я влепляю ей короткую и хлесткую пощёчину.

— Ой! — она хватается за щеку и смотрит на меня ошалелыми глазами.

— Что, больно? Это еще цветочки. Ты же все равно умереть собралась, не так ли? Тебе же все равно что я сейчас сделаю с твоим телом?! Хорошо… — я поворачиваю ее спиной и задираю ей ее шелковое кимоно.

— Ай!

— А мне как раз охота кого-то отшлепать! — под кимоно у нее довольно симпатичные трусики, но ее ноги уже посинели от холода. Я с размаху бью ее по заднице ладонью, это именно шлепок, такой, после которого остаются красные отпечатки ладоней на белой коже.

— Ай!! — кричит она и пытается вырваться. Не тут-то было. Еще раз!

— Ай! Прекрати!

— Будешь мне тут истерики устраивать!

— Ай! Пожалуйста!

— Будешь ты мне с моста прыгать!

— Ай! Не буду!

— Я тебе покажу как в депрессию впадать!

— Ай! Не надо!!!

— А теперь — пошли домой. Быстро!

— Да! Да! Иду!

Я открываю дверь к нам домой и пропускаю замерзшую Томоко вперед. Захожу вслед за ней. Дома тепло, моя куртка по-прежнему на Томоко и у меня уже начинает болеть горло. Простыл все-таки.

— О. Кента-кун вернулся — говорит с дивана моя мама и смотрит на Томоко, которая склонилась в поклоне.

— Здравствуйте. — говорит Томоко: — извините за вторжение.

— Арара, Кента-кун. Вот и дожили мы до этого часа — говорит мама и в глазах ее вспыхивают веселые огоньки: — когда ты выходишь из дома за чипсами, а вместо них приводишь домой девушку…

— Вот серьезно, ма, сейчас не время — отвечаю я: — надо ванную горячую набрать…

— Апчхи! — говорит Томоко и краснеет.

Глава 11

Мы молчим. Мне надо многое сказать, но я пока не знаю, как начать. Наша мама оказывается вполне может занимать должность антикризисного менеджера в какой-нибудь корпорации из топ тен — едва поняв ситуацию она тут же развернула кипучую деятельность — набрала горячую ванну, созвонилась с родителями Томоко и сказала, что с ней все в порядке, попросила меня вытащить из кладовой котацу и развернуть его в гостиной. Самолично посадила Томоко в горячую ванну и проследила чтобы та прогрелась, дала какие-то лекарства и мне и ей, а также приготовила горячий морс с имбирем и лимоном, завернула ее в теплый, махровый халат и засунула ногами под котацу. Впрочем, на этом ее энергия закончилась и, убедившись, что мы не собираемся умирать прямо сейчас — она удалилась в свою спальню, прихватив бутылку вина и шуганув по дороге Хинату, чей любопытный нос высунулся сквозь перила.

Котацу, кстати — удобная и уютная штуковина. Помните, в детстве говорили, что мол, держи голову в холоде, а ноги в тепле? И я еще всегда думал — как так, ведь теплый воздух всегда вверх поднимается, а по ногам холод всегда дует. Так вот, котацу — это простое решение ваших проблем — и ноги в тепле (а то и половина тела — как залезешь) и голова в холоде, то есть наружу. Некоторые вообще так умудряются под котацу и спать, а что — голову высунул, телом залез поглубже и спи. Наверху же котацу накрывается столешницей, а потому на нем может стоять, например ноутбук, письменные принадлежности, или как вот сейчас у нас — чашки и термос с горячим морсом.

Я сижу рядом с Томоко, тоже засунув ноги под теплое котацу и думаю о том, как начать разговор. Ситуация как-то внезапно вышла из-под всякого контроля и я среагировал инстинктивно, а сейчас вот сижу и думаю, не задел ли я там опять чувствительные нотки таинственной души аборигенов и не пойдет ли та завтра опять топиться, или там в петлю полезет. С точки зрения сторонней все это чушь собачья и не стоит того, чтобы не то, что топиться, а даже расстраиваться. Но для нее — это трагедия и катастрофа. Как и положено во время анализа — разделим все на части. Первая часть — все видели ее сиськи. Пфф… что сказать. Вон у самый популярных айдолов Японии все не только сиськи видели, ну и что. Какую не возьми — есть фотосессии «только для взрослых» и видео в купальниках, что купальниками на мой взгляд не являются, так веревочки с завязочками. Здесь я знаю, что сказать, здесь мы так сказать комплиментарно пройдемся, что женское тело красиво и вообще, они все завидуют, а красота должна принадлежать народу и вообще штука субъективная.

Вторая часть — это ее «темный попутчик», желания, которые она полагает сама испытывает и этот факт ее угнетает. При этом лично я не уверен, что у нее есть такие вот желания — быть подвергнутой групповому изнасилованию. Это у нее проекция, желание наказать себя, быть втоптанной в грязь, то есть опять в голове все. Потому как если у человека есть на самом деле желание потрахаться с кучей парней/девчонок, то это организовывается довольно легко и без такой вот угрозы жизни и здоровью. Вот желай Томоко и впрямь с несколькими парнями любовью заняться — там делов-то. Позвонила, написала, организовала, договорилась. Где-нибудь дома у кого-нибудь из них. Предварительно взяла бы слово что молчать будут — можно все. Конечно, может потом и разболтают… да кого я обманываю — однозначно разболтают, они ж пацаны, как не похвастаться. Но по крайней мере это было бы без перегибов и издевательств. Значит ей не секс был нужен, а опять-таки наказание. А наказать она себя хочет… за что?

— Хорошая у тебя мама — неожиданно говорит Томоко. У нее на голове закручена целая башня из махрового полотенца и сейчас она немного похожа на девушку из спа-зоны какого-нибудь отеля — в белом халате и белом же полотенце на голове.

— Да. — отвечаю я. Мама и вправду у нас замечательная, пусть и без вина вечер ей трудно провести. В панику не впала, среагировала с юмором, мягко и деликатно, в то же время быстро и решительно. Вот кто у нас глава семьи.

— Моя мама не такая — задумчиво говорит Томоко: — будет мне завтра на орехи. Вот прыгнула бы и все, никаких завтра нотаций.

— Вот хрен тебе — говорю я: — ты Гамлета читала? Нет? Самый его знаменитый монолог, он там говорит как раз, что «в смертном сне приснятся сны» и главный вопрос — какие? Можешь мне верить, смерть — это только начало. Вот попадешь ты после смерти в месте куда похуже… будешь жалеть потом.

— Я думала, что после смерти — тишина и темнота. Как выключатель выключили — говорит Томоко: — мне так врач говорил.

— Твой врач просто ни разу еще не умирал — отвечаю я: — а значит, как источник информации бесполезен. Это его предположения. Это раз.

— А будет два?

— Будет и два. — киваю я. На самом деле я не знаю, за что она хочет сама себя наказать, и раз я не знаю — то разобраться прямо сейчас не получиться. Сперва нужно узнать в чем дело. А пока — надо сделать так, чтобы у этой дурехи такой мысли в башке вообще не возникало.

— И два — я вот на мосту ни капельки не шутил — говорю я, следя как у нее краснеют щеки: — твоя жизнь сейчас принадлежит мне, пока ты не найдешь в ней достаточно ценности, чтобы жить самостоятельно. Раз хочешь ее отбросить — считай, что я ее подобрал. Согласно морскому праву, все, что находят в море — может стать собственностью нашедшего. Так что, вплоть до особых распоряжений — ты теперь моя рабыня.

— Рабыня? — Томоко краснеет еще больше: — но… что это значит?

— Что такое быть рабом или рабыней? В Риме их называли instrumentum vokale — говорящий инструмент. Быть рабыней означает быть вещью. Это значит, что твоя собственная жизнь, твои поступки, твое тело — больше не принадлежат тебе. Это все теперь мое.

— Тело?

— И тело тоже — киваю я: — и я могу делать с ним все, что мне захочется. Тебе же оно больше не нужно.

— Как-то это… страшно… — говорит Томоко: — быть вещью.

— Некоторые говорят, что наоборот — спокойно. — отвечаю я: — ведь у раба нет никакой ответственности — ни за себя, ни за свои поступки. Это свободному человеку нужно думать, что делать, как дальше жить, как вести себя с людьми. А рабу ничего этого не надо — он просто слушается приказов и все. Даже его жизнь ему не принадлежит.

— Но как же… стыд, например? — Томоко опускает голову.

— Как вещи может быть стыдно? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Ну… — она замолкает.

— Вот смотри — продолжаю я: — я тебя на самом деле не заставляю. Пока. У тебя все еще есть выбор. Но если ты считаешь, что заслуживаешь наказания — пусть этим наказанием и будет твое рабство. Как только ты посчитаешь что наказана достаточно, что пострадала в достаточной мере, искупила так сказать — ты можешь об этом сказать и перестать быть моей рабыней. — я наливаю ей в чашку горячий морс. Она задумывается. Пусть думает. Для меня такой вот поворот — это способ контролировать ее заскоки на почве наказания себя самой. Оставить ее без присмотра — начнет еще себе вены резать или таблетки глотать. А если примет такое вот наказание — я смогу ее контролировать. Конечно, надо будет дать ей достаточно оснований, чтобы она считала это именно наказанием, а не фикцией, иначе разорвет соглашение и начинай все с начала.

— Я поняла — говорит Томоко и отпивает морс из своей чашки. Ставит ее на столешницу: — я поняла. Тогда я буду твоей рабыней, пока не искуплю свою вину или не посчитаю наказание достаточным. Я понимаю, что ты делаешь это для меня и боишься, что я снова что-нибудь с собой сделаю. Обещаю, что этого не будет.

— Вот смотри — говорю я: — уже неправильно. Если ты согласилась быть моей рабыней, то все эти вопросы, обещания, понимание и осознание — тебе больше не нужны. Можешь уже не забивать этим себе голову. Ты просто моя рабыня, а значит от тебя требуется только выполнять приказы. Вот и все.

— Любые приказы? — повторяет Томоко и ее глаза расширяются.

— Любые приказы. Такова суть бытия рабыней. — отвечаю я.

— Хорошо. — кивает она: — я поняла.

— Не «хорошо, я поняла», а — «Да, хозяин». — поддавливаю я.

— Да, хозяин — говорит она.

Некоторое время мы молчим. Я даю ей время осознать, прочувствовать это короткое «да, хозяин». Всего два слова, но смысл, который кроется в них… необходимо, чтобы она впитала его, впустила внутрь себя. Тогда у нее не будет времени на всякие глупости и дурные мысли — по крайней мере, пока она не посчитает, что ее наказывают мало, недостаточно или ей не станет скучно. Так что моя задача в ближайшее время — чтобы она была достаточно наказана и ей не было скучно. Ей может быть страшно, любопытно, больно, но не скучно. Вот чувствую, что очередную гирю себе на шею вешаю, но… как говорят китайцы — если ты кого-то спас, то отныне ты несешь ответственность за все, что он сделает. Так что чувствую некоторую ответственность. Будет чертовски досадно, если она все-таки пойдет и под поезд потом бросится.

— И … в классе тоже так к тебе обращаться? — тихо спрашивает Томоко.

— В классе будешь вести себя как обычно — отвечаю я, прекрасно понимая, что подобного рода обращение будет ни в моих, ни в ее интересах. Я надеюсь, за недельку все ее глупости в порядок привести и от «рабства» ее освободить, так сказать вольную грамоту выписать и пусть гуляет на все четыре стороны. Искупила, отстрадала. Надо будет еще какой-нибудь сигнал обговорить…

— Значит так — наедине мы с тобой — хозяин и рабыня, в присутствии посторонних — ведешь себя как обычно. Исключения… — быстро задумываюсь: — исключения могут быть, о них я тебе буду просто говорить.

— Да, хозяин — отвечает Томоко. Усваивает урок понемногу. Что же, все прекрасно. Тогда пойду спать — завтра вставать рано, завтра в школу. Вот ей-богу, в прежней жизни никто бы в школу после такого бурного вечера не погнал, но здесь совсем как в армии — как кричал наш ротный «в ВВС нет больных и здоровых, есть живые и мертвые!». Так и тут — живой? В состоянии ходить? Ну так и ходи — в школу. Там уже ты можешь в медкабинет пойти прилечь, или спрятаться где в пустом классе поспать или в кладовке, в клубной комнате, но прийти ты обязан. Если живой.

— Хорошо — говорю я: — пойду я спать. Ты спи тут, у тебя и одеяло есть и подушки и котацу.

— Я… боюсь одна оставаться… хозяин. — говорит Томоко: — можно я футон к тебе в комнату перенесу… хозяин?

— Хм? — задумываюсь на короткую секунду. Вообще-то нет, нельзя и все это форменный скандал с точки зрения широкой общественности. Но мы тут уже плевали на широкую общественность, а сам я в этом ничего криминального не вижу. Конечно, можно и рявкнуть, запретить, но чего на пустом месте-то запреты плодить.

— Хорошо. Давай я помогу тебе — вместе мы берем футон и одеяла и поднимаемся вверх. Ожидаю что в любую секунду соседняя дверь откроется и оттуда высунется любопытная мордочка Хинаты, с ее вечным «а что это вы тут делаете» но — пронесло. Или мама на нее так шикнула, что та не решилась, или …

В комнате мы расстелили футон на полу и если исходить из европейских традиций и моих личных предпочтений — я бы сам лег на полу, а девушку уложил бы на кровать. Но тут так нельзя. Потому что только что тут себя мастером над рабами провозгласил, а после такого уступать кровать как-то не с руки. Выйдет будто мы в игрушки тут играем, все не по-настоящему, она ж потом накрутит себе. Потому — в свою кровать ложусь сам, а Томоко устраивается на полу. Думаю о том, что в современном обществе присутствует легкий матриархат… а уж в Японии так и вовсе махровым цветом цветет. Взять хотя бы нашего отца — да, целыми днями его дома нет, и можно спекулировать, что он там где-то на яхте с молодыми девицами в купальниках и без, но — вряд ли. Он работает целыми днями, а иногда и ночами, часто остается в центре города, либо ночует в офисе, либо где-нибудь в капсульном отеле или круглосуточной бане (есть тут такие), чтобы с утра уже быть на работе. Мы все тут, этот дом, эта еда, все вещи, наша школа и конечно же мамино вино — оплачивается, потому что он работает. Что это как не матриархат? Мы с Хинатой любим маму и сочувствуем ей, когда она в очередной раз не дожидается папу и засыпает на диване в кокетливых чулках и красных туфлях на высоком каблуке, в обнимку с бутылкой красного, но мы не знаем, через какой ад проходит наш отец.

Как говорил Владимир Ильич Ренин — мы не может читать мысли человека, а потому мы судим о них по его действиям. И предполагать, что человек, который оплачивает все наши расходы, проживание, питание, обучение, мамино вино и красные туфли, мой спортзал, Хинатино парфэ, на самом деле к нам равнодушен — было бы неправильно. Если бы ему было все равно или он не хотел бы оплачивать все это — давно бы убежал в закат. Так подумать, а все наше благополучие основывается на одном человеке, который пашет так, что дома почти не появляется. Нет, ну конечно есть вариант, что он на самом деле подпольный миллиардер, и у него несколько семей, и на самом деле он не работает, а все-таки на этой яхте зависает. Или на частном самолете летает. Или что там обычно миллиардеры делают. Однако бритва Оккама такие вот дикие теории и дешевые сенсации обычно отрезает, оставляя нас наедине с наиболее простыми объяснениями.

— Спокойной ночи — говорю я в темноту, устраиваясь поудобнее.

— Спокойной ночи… хозяин — доносится до меня шелест ее голоса. Я лежу и смотрю в потолок, который неясно маячит где-то вверху. Думаю о том, что у меня теперь две знакомых девушки с которыми надо быть очень осторожным. Моральные устои и принципы — это как раз та тема, где я как слон в посудной лавке — разворочу все нахрен и бетоном залью, а потом платную парковку там устрою. У меня у самого этих моральных устоев и принципов — как у бродяги — только самое необходимое. Только то, что помогает жить. Помогает, а не мешает.

Думаю о том, что раз уж на меня возложена такая ответственность — то надо дать девчонкам что-нибудь полезное. В голову приходит интересная мысль — выучить их единоборствам. А что? Какой-нибудь среднестатистический тренер или инструктор — вот ей-богу, садюга, к бабке не ходи. Все эти «а теперь еще сто приседаний» или «один, два, два, два, и … три!».

— Ты не спишь? — раздается шелест снизу. Так я и думал. Для девчонки все пережитое — сплошной стресс и адреналин, она так до утра не заснет, будет ворочаться.

— Нет — говорю я и сажусь на кровати. Время поговорить.

— А что не спишь? — спрашиваю я у темноты. Темнота молчит.

— Хочешь поговорить? — кидаю я пробный шар в манере всех психотерапевтов «вы хотите об этом поговорить?».

— Да — шелестит из темноты.

— Хорошо — говорю я: — давай поговорим. Ты знаешь Марка Аврелия? Нет? Слышала что-то… так вот Марк Аврелий был римским императором. Некоторые говорят, что вся школа позднего стоицизма основана именно им. В любом случае Марк Аврелий уникальный случай, он и философ, и властитель. Обычно людей хватает на что-то одно. Так вот, Марк Аврелий говорил, что все мы можем умереть в любую секунду, а потому каждое свое действие нужно делать как будто это твое последнее действие.

— Да… я понимаю — вяло шелестит темнота. Она не понимает. Для Томоко прямо сейчас все что происходит — просто слова. Слова, слова, слова. «Смерть, рабство, подчинение» — это все слова. Из этого состояния ее вывела только резкая боль, когда я ей по заднице надавал. И сейчас она снова начинает впадать в прежнее состоянии — привычный образ мысли всегда возвращается, если не прикладывать усилий. Как там у Цоя — «что будут стоить тысячи слов, когда важна будет крепость руки». Именно так.

Мне надо вывести ее из этого состояния в состояние принятия, анализа, действия. И я знаю как. Никакой психолог этого не одобрит, но у этих ребят есть время, они проводят с пациентом месяцы, прежде чем докопаться до сути. У меня же ничего этого нет. У меня есть только мой личный опыт и навыки прикладной психологии. Такое, психологическое кунг-фу. Что же, если что-то делаешь, делай это хорошо.

— Ладно — говорю я и встаю с кровати. Включаю свет. Томоко садиться на футон, прижимая одеяло к груди и смешно щурится на лампочку.

— Постольку ты у нас не спишь и спать не собираешься, проведем сегодня первый урок — говорю я: — понятно?

— Что? — недоуменно крутит головой Томоко: — ой, то есть — да, хозяин!

— Ну вот и хорошо. — я выхожу в коридор и спускаюсь вниз. Какое-то время назад к нам ходил массажист, делал «чудотворный тибетский массаж с травами», который стоил кучу денег и ни черта не помог маме с проблемами с шеей и воротниковой зоной. От него в кладовой оставалось немного… я открываю дверь в кладовку, так — вот они. Одноразовые, впитывающие влагу простыни и пеленки. И полиэтиленовая пленка, как раз чтобы постелить. Потом иду в ванную комнату, именно там у нас находится аптечка.

Поднимаюсь со всем добром наверх, в свою комнату. Томоко сидит на футоне и насторожено смотрит на меня снизу вверх.

— Вот — я расстилаю сперва полиэтилен, а потом впитывающую простынь и пеленку: — иди сюда.

— З-зачем?

— Давай мы еще раз вернемся к тому, что обсуждали — говорю я: — теперь ты не обсуждаешь, не думаешь. Ты просто исполняешь. Делаешь то, что я тебе сказал — без вопросов и уточнений. Ну… или ты можешь сказать, что с тебя достаточно и мы прекратим все это. Это ведь для тебя не просто игра? Ты в самом деле хочешь наказать себя и искупить свою вину?

— Да, хозяин — говорит Томоко и встает. На ней старая пижама Хинаты, она ей явно мала, наверное, поэтому она стесняется и ее руки слегка дергаются вверх в попытке прикрыться, но она берет вверх над своими рефлексами. Она ступает вперед и становится босыми ногами на одноразовую впитывающую пеленку, под которой простыня, под которой — полиэтилен. Надеюсь, этого хватит.

— Хорошо — я выключаю свет, открываю окно, так, чтобы мягкий полумрак срывал половину комнаты. Через некоторое время глаза привыкают к полутьме.

— Теперь — раздевайся — командую я. Тишина в ответ.

— Да, хозяин — шелестит тихий голос и она начинает расстегивать пижаму. Скидывает вверх, аккуратно складывает его рядом на пол, присев, встает, снимает с себя штаны. Распрямляется. В полутьме толком не разглядеть, но я знаю, что она сейчас стоит в одних только трусиках.

— Я сказал — раздевайся — говорю я: — полностью…

— Да, хозяин… — она снимает и трусики. Прикрывается руками, хотя все равно сейчас ничего не разглядеть.

— Руки за спину — говорю я, подходя к ней сзади. Томоко — худощавая и ее изгибы, «холмы и долины» не так уж и сильно выражены, фигура скорее андрогинная, чем женственная.

— Д-да, хозяин … — шелестит Томоко, заведя руки за спину. Я перехватываю ее тонкие запястья, она вздрагивает. Двумя быстрыми движениями я связываю ее руки мягким полотенцем — веревок в доме нет, нет и пластиковых обвязок, да и мне не надо чтобы по-настоящему ее зафиксировать, тут важно первые несколько порывов сдержать.

— А теперь я тебя убью — говорю я и правой рукой обхватываю ее шею — так, чтобы держать горло локтевым сгибом, кисть правой руки упираю в локтевой сгиб левой, а кисть левой — кладу на затылок. Удушающий прием.

Томоко вздрагивает, но стоит смирно. Я усиливаю давление, пережимая ей дыхание, перекрывая свободны ток крови к голове. Она начинает сопротивляться, пытается вырваться, но ее руки связаны за спиной, я давлю на нее сзади, я сильнее и больше, у нее нет шансов. Сперва она сопротивляется едва, но когда ей перестает хватать кислорода и она начинает задыхаться — она начинает вырываться, отчаянно борясь за свою жизнь.

— Ты же этого хотела, не так ли? — говорю я, удерживая ее в захвате и потихоньку опускаясь вместе с ней на пол: — ты же хотела умереть? Вот тебе смерть… взгляни ей в глаза… — она все еще сопротивляется, но ее движения становятся слабыми, нескоординированными, ее нога конвульсивно дергается, и я чувствую, как она наконец расслабляется у меня в руках. Отпускаю захват. По моей ноге течет что-то теплое.

Проверяю пульс, проверяю дыхание. Все в норме. Секрет усыпляющего захвата в том, что на самом деле вы не сколько перекрываете дыхание, сколько передавливаете сонную артерию. Но тут надо быть внимательным, не переборщить, потому локтевой сгиб должен быть напротив щитовидки, чтобы не перекрыть поступление кислорода в легкие.

Протираю пол, себя, Томоко — в таких случаях бывает, что непроизвольно расслабляются мышцы, контролирующие сфинктор и мочевой пузырь… слава богу что у нас тут только моча и ее немного. Переношу ее на футон, приподнимаю голову, раздавливаю у нее под носом ампулу с нашатырным спиртом.

— Ааах! — она приходит в себя с резким вздохом и подскакивает на месте. Пытается вырваться, бьет меня ладонями, я перехватываю ее руки и обнимаю, прижимая к себе.

— Тихо, тихо, тихо — говорю я: — все уже позади, все уже прошло… — Томоко тихонько скулит и начинает плакать. Я прижимаю ее к себе и смотрю в потолок. Думаю о том, что Марк Аврелий прав — все мы можем умереть в любую секунду, но на самом деле мы не понимаем этого. Говорят, что самураи в момент полной готовности к смерти — перед схваткой или сэппуку — ловили это состояние. Сатори. Просветление. Осознание. Смирение. Или как говорят здесь — кэнсё, состояние осознание своей собственной природы. Что-то говорить можно тысячу раз и миллионами слов. Но если это показать — то человек все поймет сам и сразу. Что такое слова «у меня болел зуб» — это просто слова. Ни разу не испытавший зубной боли не поймет что это такое. Точно так же и слова «смерть» — это всего лишь слова. Для таких как Томоко все это лишь игра — они связывают руки вместе и прыгают с моста, влюбленные парочки, которым не нашлось места в жизни. Но когда их находят, раздувшимися от кишечных газов — то взгляду предстает неприглядная картина. Влюбленные выдирают друг другу волосы, бьют по голове, выбивают глаза — в тщетной попытке освободиться и глотнуть воздуха. Это сильнее нас — наш инстинкт самосохранения. Просто когда человек уже прыгнул с моста, или отодвинул табуретку и повис в петле — он начинает страстно хотеть жить, но уже не может. Потому такое вот контролируемое погружение в смерть — самое то. Веселит, бодрит, пробуждает, вызывает стойкое желание жить.

Вот прямо сейчас Томоко очень хочет жить. Пусть так и будет дальше. Я отодвигаюсь от нее и смотрю на ее лицо, едва различимое в полутьме.

— Вот и все. — говорю я: — прежняя ты умерла. Сегодня родилась новая ты.

— Мне было страшно — тихо говорит Томоко, успокаиваясь: — так страшно!

— Охота жить, а? — улыбаюсь я, знаю, что она не увидит этой улыбки.

— Очень — отвечает она: — очень-очень охота. Когда ты меня… я же и вправду решила, что ты меня убьешь… мне вдруг стало так печально, что я никогда больше не увижу алых листьев осенью. Что никогда не попробую сезонные сладости зимой, а я так люблю пирожные моти… что не увижу маму… — она всхлипывает и вытирает слезы предплечьем.

— Видишь, как здорово, что ты еще жива — говорю я: — ты сможешь и листьями полюбоваться и с мамой встретится.

— Ага. — говорит Томоко и вдруг прижимается ко мне: — и пирожные поесть.

— Точно. Пирожные. — говорю я и мы продолжаем сидеть на полу, обнявшись. Вроде все прошло хорошо, думаю я, кризис миновал. Теперь еще надо будет ей вольную выписать, дескать теперь ты новая Томоко, а новая Томоко — больше не рабыня и все. Мавр сделал свое дело. Теперь на некоторое время у нее в голове глупостей не будет, а будет — так поправим, но уже не спеша, без аврала и крайностей. Так, касаниями. Тонкая настройка души.

— Знаешь что? — спрашивает меня Томоко.

— Мм? — говорить мне лень. Как-то совсем неожиданно на меня вдруг навалилась такая усталость, что языком еле шевелить могу. Надо бы встать и в свою постель лечь, простынь и пеленку, что в полиэтилен замотал — в мусор выбросить, но сил нет. Так и сижу на полу в обнимку с одноклассницей.

— А мне теперь совсем не стыдно — говорит она: — ни за фотографию, ни за то, что я тут голая на полу сижу.

— Так и должно быть — отвечаю я: — чего тут переживать.

Глава 12

Я аккуратно наматываю бинт на костяшки. Такое, знаете, успокаивающее занятие, где-то даже медитативное. Слой за слоем, неторопливо, проверяя как улегся предыдущий слой — в этом есть свое прелесть. Такое же странное чувство успокоения и принятия, как когда ты точишь нож, например, или чистишь свое оружие после стрельб… как говорил один сержант — «если ты позаботишься о своем оружии — однажды и оно позаботиться о тебе». Здесь даже не важен результат, важен сам процесс. Как там у Лермонтова — задумчивый грузин на месть тебя ковал, на грозный бой точил черкес свободный… есть в таких вот действиях что-то ультимативно мужское, настоящее. Когда ты точишь свой кинжал, когда ты заглядываешь в ствол своего оружия, разглядывая нарезы на свету, когда ты наматываешь бинт на кулаки. Ритуал.

— Ты там долго еще? — бросает мне Дзинтаро. Он сбросил пиджак и крутит своей толстой шеей, разминаясь.

— Сейчас — отвечаю я, продолжая свое занятие и не ускорившись ни на йоту. Мы с Дзинтаро вдвоем стоим на пустой спортивной площадке, огороженной забором. Кстати, я дал парочку бинтов и Дзинтаро — чтобы не было подозрений в нечестной игре. Дзинтаро их выбросил, вон, в углу площадки лежат. Невежливо с его стороны, они денег стоят. Не то, чтобы больших, но у меня сейчас каждая иена на счету, мне в выходные опять сестренку выгуливать по торговому центру. Хотя сегодня с утра она какая-то непривычно тихая сидела и даже взгляда на меня не поднимала. Растет, наверное.

— Грр… — выдыхает мой соперник и несколько раз попрыгивает на месте, крутит плечами: — все-таки ты тормоз, Кента. И девка у тебя шлюха.

— Вот охота тебе сейчас на личности переходить. — отвечаю я, заканчивая с бинтами: — все, я готов. Начали?

— Я давно готов. Начали — Дзинтаро поднимает руки и делает шаг вперед.

Флэшбэк

На перемене я снова подошел к Дзинтаро и попросил его поговорить наедине. Мы с ним вышли в коридор, а потом — на лестницу, которая вела на крышу. На двери, которая вела на крышу — висел здоровенный тяжелый замок, мы встали внизу, у основания лестницы.

— Ну, чего тебе? — спросил Дзинтаро. Он был недоволен тем, что я его вызвал куда-то, он был недоволен тем, что я все еще хожу с перебинтованной рукой, он был недоволен самим фактом моего существования. Надо сказать, что было взаимно, я тоже не фанат его наличия в этой вселенной, но вынужден принимать это как факт.

— У меня рука пришла в норму. — оповещаю его я.

— Ну и хорошо — говорит он: — пришла значит тебе пора получить звездюлей.

— Есть предложение — говорю я: — давай сделаем это вдвоем. Один на один и никаких зрителей. Сегодня после школы.

— Чего это? — настороженно спрашивает он.

— Мы же не гладиаторы — шоу из этого устраивать — говорю я: — а может всякое произойти. Случайность какая… опять. — говоря так, я играю ему на руку. В прошлый раз он так и не понял, что произошло и убедил себя, что это была случайность. Но все же, Дзинтаро не новичок в драке и где-то внутри он понимал, что таких случайностей не бывает. И, несмотря на то, что он уже выстроил внутри себя свою позицию «Кента -слабак, ему просто повезло, а сейчас я ему наваляю» — на глубинном уровне он чувствовал опасность. Тем более после нокаута — такие вещи бесследно для психики не проходят. Конечно, он просто вынужден был поднять себя и бросить мне вызов снова — потому что иначе он был упал на социальное дно нашего класса. Если бы на самом деле у него был выбор — я думаю, что он бы предпочел со мной не связываться. Если бы мог отойти в сторону и сделать вид, что ничего не произошло и все забыли про досадный инцидент с Томоко и с Кентой — он бы так и сделал.

К сожалению, социальная динамика в школе так не работает. Тут уж нужна определенность — лидеру дали люлей, значит лидер — лох. Минус пункты социального рейтинга и дело времени, когда другие шавки начнут на него ногу задирать. Тут и до социальной смерти в глазах других недолго — то, что получила Томоко в результате всего этого непотребства. Она вроде как и есть, но в то же самое время — ее нет ни для кого. Ее не замечают, с ней не здороваются, не обсуждают последние новости и сплетни и особенно грустно, что с ней не общается даже ее бывшие подружки. Хотя… какие они после этого подружки. Все боятся, что эта аура парии, остракизма и падения — заразна. Что ты вот обратишь на нее внимание, а потом раз — и ты тоже отверженный. Причем эти вот движения происходят не потому, что девочки и мальчики у нас в классе подлые твари и коварные интриганы, которые любят видеть страдания окружающих и с удовольствием травят кого могут. Нет, хотя привкус удовольствия со стороны некоторых девочек я точно вижу. Но в основном ими управляет страх. Они боятся. Боятся, что с ними поступят так же. Боятся коллектива, стада, — при том, что являются его частью. Как там — коллективное бессознательное. Толпа.

И Дзинтаро, несмотря на все его мускулы, спортивные достижения и друзей — тоже боится. Боится мнения толпы, боится, что она его раздавит. Вся эта безобразная сцена в кладовке спортивного инвентаря произошла по стечению факторов, которые не оставили ему выбора — из-за его страха. Он был раздосадован тем, что у Томоко есть такие вот фото (хотя их сделал ее бывший — ему то дело?) и тем более, что их выложили в общий чат класса — а это уже вызов. То есть, если бы просто он знал об этом — думаю ничего страшного бы не было. А его ткнули в эти фото, то есть вынудили его реагировать. «Эй, ты же крутой чел, а твоя девушка — шлюха, оказывается. Неужели ты это ей спустишь?» И если бы он не боялся мнения своих же друзей — он бы сказал: — «Да. И вообще это не ваше собачье дело». Но сказать так он не может — он не может позволить себе показаться слабым. Ему нужно было играть на повышение. Отсюда демонстративный вызов Томоко в кладовку, чтобы вы присутствовали. Если бы Томоко не пришла — он бы руками развел, дескать, видели — боится она меня. Ну, пару раз сказал бы ей что в школе и все. Изобразил бы бурную деятельность. Но тут у Томоко включается лампочка «я плохая, пусть они все меня накажут, убьют, изнасилуют, сделают что угодно, потому что я недостойна жить» — и она приходит в эту злополучную кладовку. И тут уже у него не остается иных вариантов, как повышать ставки, унижая ее перед всеми. А коллективное бессознательное накручивает атмосферу и если бы не мое выступление — могло бы закончиться плохо. Для всех. Для Томоко — понятно почему. В такой ситуации можно легко и до смерти человека замучить, были прецеденты. Подростки жестоки как раз именно, потому что они боятся.

А для Дзинтаро — потому что в наше время у всех есть мобильники и камеры на них, и кто-то это точно снимал. И такая вот толпа подростков долго молчать не будет. Со всеми вытекающими. Когда я говорил Томоко, что она может убить — и ей ничего не будет за это — я преувеличил. Конечно будет. Существуют и тюрьмы для несовершеннолетних преступников и ответственность за тяжкие преступления. Просто одно дело если она ткнет насильника отверткой и другое дело — когда вот так замучают девушку толпой. Так что Дзинтаро должен мне спасибо сказать, а он вместо это на меня зуб имеет… хотя, опять-таки — он, может быть, и сказал бы спасибо, но его реноме требует взять реванш. Дзинтаро действует не сам. Он все еще не в состоянии действовать и мыслить самостоятельно, вне коллектива. Им управляет страх. А значит мое предложение устроить разборку вне школы, без свидетелей — ему понравится. В том случае, если он проиграет — меньше будет свидетелей позора и можно будет это как-то обыграть. Конечно, раньше он бы на такое не пошел, но один нокаут в активе — заставляет его задуматься. Тем более, что глубоко внутри он не так уверен, было ли это случайностью.

— Хорошо — бурчит Дзинаро: — один на один после школы. Без свидетелей.

Конец флешбэка.

Дзинтаро двигается вперед его руки сжаты в кулаки, но они у него слишком низко, он все-таки борец в своей основе, и наконец может реализовать свое преимущество в весовой категории. Что же. Я тоже поднимаю руки, но намного выше, развернув их ладонями вперед, чуть выставляю вперед левое колено. Я не знаю слов молитвы уай кру, не умею танцевать рам муай, но эта стойка является наследием мастеров май си сок, древнего боевого искусства Сиама, которое сейчас называется Муай Тай, или просто, по европейски — тайский бокс. Простое и эффективное, беспощадное и жесткое, квинтэссенция ярости и адреналина, мощи и воли бойца — вот это и есть Муай Тай. Если у вас недостаточно силы, недостаточно массы, но вам нужно победить — то этот вид боевых искусств один из самых эффективных. Разница в весе и силе не будет играть значения, если вы сможете нанести сок саб или сок ти, рассекая кожу на лбу, чтобы кровь залила сопернику глаза, а еще лучше — если вы попадете по месту, скажем в висок. Удары коленями — никакая сила воли не спасет, от хорошего удара в пах, да неспортивно, но действенно. Удар коленом в голову в прыжке — один из самых зрелищных и не смотря на экзотичность — довольно часто проходящий, особенно против таких вот борцов, готовых утащить тебя вниз и скрутить.

Моя задача сегодня — не просто победить по очкам, но уничтожить любую надежду Дзинтаро на реванш, показать наглядно разницу в наших уровнях, выбить из него все глупости, а уж только потом — поговорить. Нарутотерапия в действии. Как там говаривал Карлеоне — «добрым словом и кулаком можно добиться намного больше чем просто добрым словом». Или он про пистолет говорил?

— Эй, чего это вы тут делаете? — раздается голос откуда-то сбоку. Бросаю взгляд на выход с площадки. Там стоят пятеро. В незнакомой форме, темно-синего цвета с гербом на груди. Вообще любой нормальный подросток школьного возраста должен знать форму и герб ближайших школ в округе, но Кента у нас социально не очень развит, вот и не следит за внешней политикой. Как там — «если вы не занимаетесь политикой, рано или поздно политика займется вами».

— Кого я вижу… — тянет высокий парень в незнакомой форме, стоящий впереди. У него волосы, крашенные в блонд, и тонкая металлическая оправа очков, которые он поправляет изящным жестом, будто и не парень вовсе: — сам Дзинта-кун изволил посетить нашу территорию. Дзинта-кун, наверное, забыл, что я лично обещал избить его в случае такого… несчастливого инцидента.

— Акихиро… — говорит Дзинтаро. Я кидаю на него быстрый взгляд. Он растерян, но не показывает этого. Не может показать. Что-то тут происходит и на первый взгляд — разборки между школами. Но Дзинтаро у нас все же не является «защитником школы», пусть он и считается самым крутым у нас в классе, но не в школе же.

— Что же, придется дать Дзинте-куну урок… еще раз. — Акихиро снимает очки и передает их стоящему рядом. Тот — почтительно принимает очки и укладывает их в футляр. Почему-то это вот выводит меня из себя. Этот простой жест означает многое. Первое — очкарик является лидером этой кучки парней. Второе — в их коллективе нет равных, есть строгая иерархия. Это не дружба, это что-то другое. Это скорее отношения «Император-подчиненные». Судя по привычности жеста и уверенности Акихиро — иерархия строгая и жесткая и установлена довольно давно. Вывод отсюда тоже простой — этот Акихиро умеет за себя постоять. В таком возрасте просто быть папенькиным сыночком с кучей денег на счету — недостаточно. Тебя все равно не будут воспринимать всерьез, ты можешь заплатить кому-то, чтобы они ходили рядом и охраняли тебя, но уважать тебя никто не будет. А спокойные движения очкарика, который снял с себя пиджак и сейчас закатывал рукава — говорили о том, что он достаточно уверен в своих силах.

— Акихиро! — поднимает руку Дзинтаро: — мы не на твоей территории. Ты же сам говорил — от стадиона до универмага. Послушай…

— Я сказал — от стадиона до универмага включительно — поясняет Акихиро, заканчивая закатывать рукава своей белоснежной рубашки. Под пиджаком, который он таким же небрежным жестом передал назад, даже не заботясь — примут его или нет, — у него была еще и жилетка. Вот форма нашей школы никакой жилетки не предусматривала, штаны, рубашка и пиджак. Именно так, даже не брюки, а штаны.

— Эта площадка является частью парковки универмага — поясняет парень, который держит пиджак Акирхиро. У парня длинные черные волосы, собранные сзади в конский хвост: — так что прими свою судьбу как мужчина, Дзинта-кун.

— С другой стороны — я же могу и не доводить дело до такого неблагоприятного исхода — говорит Акихиро, достав откуда то перчатки из тонкой кожи и натягивая их на руки: — тебе достаточно будет встать на колени, Дзинта-кун и попросить прощения. Убедительно.

— Вот еще! — бросает Дзинтаро, набычась: — никогда этого не будет!

— Думаю, я смогу тебя переубедить… — говорит Акирхиро и встряхивает головой: — в конце концов ты все равно встанешь на колени… только тебе будет очень больно.

— Минуточку! — поднимаю руку я, чувствуя себя Д’Артаньяном в момент, когда к месту дуэли подоспели гвардейцы кардинала (а скажут, скажут, что нас было четверо!).

— А ты еще кто такой? — лениво поворачивает голову Акихиро, на секунду его взгляд останавливается на моих забинтованных кистях, и он сужает глаза: — что тебе надо?

— Не хочу встревать в ваши дела, но у меня уже был назначен бой с Дзинтаро. — как там у Дюма — «У меня тоже с ним дуэль! — но в два часа!».

— Что же, тебе повезло — кивает Акихиро: — я изобью его за тебя. Можешь потом подойти и пнуть его разок-другой. Или плюнуть. Смотри сам. — и он делает шаг вперед. Я колеблюсь. У меня дилемма. В общем-то мне не так уж и критично — избить Дзинтаро сегодня или потом. Но вот отношение класса к Томоко — оно очень сильно зависит от позиции Дзинтаро в этой внутриклассной табели о рангах. Я как раз хотел договориться с ним — что он публично принесет извинения, — после того как поколочу его как следует. А взамен я никому не скажу, что он проиграл бой. Как результат — некий статус кво восстановится и можно будет не боятся остракизма со стороны всего класса. Пусть некоторые и продолжат ее не замечать — это уже не будет иметь такого значения. Признание своей вины Дзинтаро — будет означать довольно много. То, что я с ней общаюсь — ничего не меняет, я такой же изгой, на ступеньку выше. Но вот он… и это был бы самый легкий и быстрый путь. Восстановление собственного имиджа — это дело долгое и постепенное и вообще на это и плюнуть можно, учитывая, что всего два года школы осталось, а мне нужен результат сейчас. Избив Дзинтаро без огласки я бы смог договориться об этих двух вещах — я не рассказываю об этом никому, а он — приносит публичные извинения Томоко и наконец отстанет от меня и дружкам своим запретит — если сможет. Не сможет — сам разберусь, пусть сделает то, что от него зависит.

А с другой стороны — ну хватит уже по течению плыть. У меня в крови уже достаточно тестостерона и адреналина и уступать сейчас, какому-то незнакомому парню, который отмахивается от меня как от мухи… как там говорила Хината?

— Ты приходишь, чтобы избить моего соперника — говорю я, сжимая и разжимая пальцы рук, проверяя удобно ли сидят бинты на костяшках: — но ты делаешь это без уважения. Ты даже не называешь меня доном.

— Что?! — впервые за нашу встречу я вижу, как лицо Акихиро принимает какое иное выражение кроме холодной надменности.

— Никогда не думал, что скажу такое … — продолжаю я: — но ты сможешь его избить, только если изобьешь меня сперва. Это мой бой, это мой Дзинтаро сегодня. Хочешь кого-то измудохать — иди, найди себе своего.

— Что?!

— А то. Ишь чего, нашелся какой быстрый. Я его значит драконил, из школы выманивал, подготавливал все, а он пришел на все готовенькое — меня понесло. Когда в крови много адреналина — он требует выхода. И так называемый «треш-ток» перед поединком — самое то: — вот поколочу его — сможешь подойти и пнуть его разок-другой. Все, как ты любишь.

— Мальчик — строго обращается ко мне парень, который держит пиджак очкарика и его очки в футляре: — ты в своем уме?

— Масаси, ради бога, скажи ему — поворачивается к нему Акихиро: — меня же потом будут обвинять что я младенцев избиваю.

— Конечно — кивает парень и снова обращается ко мне: — Мальчик, забирай свои вещи и уебывай отсюда так далеко, как ты только можешь. Ты не понимаешь, мальчик, это перед тобой — Икэда Акихиро, тот самый Акихиро. Коричневый пояс по каратэ, чемпион региональных соревнований и лидер «Тигров Акихира». Мальчик, он тебя пока прощает, это все твое невежество, но ради бога, мальчик — уебывай, пока мы тебя в отбивную не превратили.

— Боже мой, это же сам Акихиро! — я прижимаю ладони к щекам и делаю преувеличенно экзальтированный и испуганный вид: — как мне повезло! Меня сегодня изобьет знаменитость!

— Ну, все, я пытался — говорит Акихиро: — Масаси — сделай что-нибудь с ним уже. Хватит время терять.

— Конечно. — Масаси в свою очередь кивает другим парням и двое из них синхронно движутся ко мне навстречу. Двое сразу? Ах, да, они по прежнему не воспринимают меня как соперника и просто даже как человека, он дал команду выкинуть меня с площадки под ручки. Может еще пинка под жопу дать. Ну уж нет. Адреналина в крови достаточно, а тело уже дрожит мелкой дрожью нетерпения, я с трудом себя сдерживаю… и, наверное, уже зря. Времени на рассусоливания у меня тоже нет, я не знаю сколько я еще смогу продержать себя в таком состоянии, организм не привык к такому стрессу, у меня есть какое-то время, и за это время мне нужно либо уладить ситуацию, либо повысить ставки до конца. Чертовски неразумно вступать в конфронтацию с несколькими сразу, потому надо вывести все в ритуальный поединок, впятером они меня тут точно запинают. Я ухожу от захвата в сторону, хватаю одного за рукав, скольжу ближе к нему, это движение в айкидо называется «таи-сабаки», оно словно вихрь — не оставляет атакующему шансов сохранить равновесие. Второй рукой упираюсь в плечо, разворачиваю его и втыкаю в другого парня. Они падают, нелепо размахивая руками.

— Стоп! — поднимает руку Акихиро, останавливая остальных, которые подобрались, готовые атаковать.

— Кто ты такой? — спрашивает он меня, держа руку поднятой, словно командир батареи перед командой «Огонь»!

— Это мой одноклассник — вздыхает сзади Дзинтаро: — его зовут Кента. Он … странный малый.

— И самоубийца. — добавляет Акихиро, разглядывая меня: — точно самоубийца.

— Это есть — кивает Дзинтаро: — но послушай, Аки-кун. Этот мелкий тут не при чем. Это у нас с тобой терки. Ты уж отпусти его, у него с головой не все в порядке просто.

— Я вообще предлагаю всем сегодня разойтись мирно — вставляю я свои пять иен: — а потом поколотить Дзинтаро по очереди. У меня в принципе никаких возражений насчет его избить нету, у меня вопросы насчет очередности.

— Вот как ты живешь, Дзинта-кун, везде себе врагов наживаешь — говорит Акихиро: — но что тут поделать, с твоим-то характером. Кента-кун, мне очень жаль, но твои разборки с Дзинтой подождут того момента, когда вы оба сможете снова ходить и перестанете мочиться под себя… — он вскидывает руки и одним движением оказывается рядом.

Глава 13

Такое вот движение — слитное, единое, на первый взгляд неторопливое, говорит только о том, что тот, кто может вот так внезапно сократить дистанцию — опытный боец. Я едва успеваю отпрыгнуть назад, даже не в сторону, у меня нет времени уходить в сторону, все я успеваю — это просто отскочить назад, подав импульс в мышцы ног, в икры, в кончики пальцев ног. Этому движению в свое время нас учил мастер ножевого боя «Хара Моритон» — «представьте, что вам к животу приставили нож и сейчас пырнут! Не делайте никаких движений руками, не подавайте никаких знаков что собираетесь прыгнуть, иначе вам кишки выпустят! Расслабьтесь, а потом — прыгайте!» — первой ступенью было когда вместо резинового ножа он приставлял к животу электрошокер… ноги прыгали сами, словно крылья за спиной вырастали. Следующая ступень — нож… пока не острый. Это прыжок с места спиной назад минимум на полтора-два метра, даже если в момент твоего прыжка, человек, который приставил к твоему животу нож — действительно пырнет тебя — он уже не достанет.

Сейчас это был не нож. Оказавшись рядом Акихиро поднял колено и локти, если бы я не отпрыгнул, он бы попросту снес меня, словно несущийся поезд, ведь несмотря на незаметность его движения, он набрал значительную скорость, и вся инерция, вся кинетическая энергия его тела должна была обрушиться на меня. И неважно куда он бы попал — этого было бы достаточно. Грубая сила, энергия, скорость — вот что было показано этой атакой. Итого — техничен, силен, быстр. Неудивительно, что он в свое время надавал Дзинтаро люлей.

Отпрыгнув назад я разорвал дистанцию и Акихиро остановился. Опустил ногу вниз и посмотрел на меня.

— А ты интересный — говорит он: — возможно даже интересней чем Дзинта. Хорошо, а что если … — я не даю ему договорить. Бой на то и бой, чтобы не давать противнику строить свои планы и уж тем более — воплощать их в жизнь. Каждый кто когда-либо занимался единоборствами достаточно долго — понимает, что на самом деле в конце пути нет ярко выраженного стиля, каждый словно бы создает свой собственный. Что-то ты берешь из одного стиля, что-то из другого. Удар локтем — муай тай, работа в жесткой обуви — сават, захваты и болевые приемы в стойке — айкидо, работа в партере — джиу-джитсу, работа ногами по верхнему уровню — каратэ и кикбоксинг… везде можно взять какие-то фишки, где-то доработать, где-то подогнать под себя. Учесть особенности своего собственного тела, психологии, моторики… а не слепо следовать особенностям какого-то спортивного единоборства или традиционного боевого искусства.

Потому мой первый удар это не джеб, который я обожаю. И не удар так называемым «бэкфистом», внешней стороной кулака. Это скорее удар рука-плеть, в полной его итерации рука идет так — сперва плечо, потом локоть, потом кисть и только потом доворачивается кулак. Но сокращенный удар — это то, что показывал Брюс Ли, например в «Острове Дракона», когда наносил стремительный удар Охаре, бойцу со шрамом. Это был именно удар рука-плеть, когда за счет расслабленности кисти и предплечья наносится хлесткий удар наотмашь, а движение «плечо-локоть-кисть» происходит как бы волной по телу, накапливая и отдавая энергию в сжатом кулаке. Я не умею так бить левой рукой, моя левая научена джебу. Но правой рукой я могу нанести такой удар, потому что перед тем как пойти в бокс — я отрабатывал именно такой удар. Правой рукой, чуть наклонясь вперед, чтобы незаметно сократить дистанцию, мгновенный, хлесткий удар!

— Ох! — Акихиро отшатывается назад, мой кулак вспыхивает болью, но я едва замечаю ее. Попал? Нет, Акихиро опускает руку, удар пришелся в жесткий блок, в предплечье. Недостаток этого удара в том, что джеб бы здесь прошел, джеб это как выпад в фехтовании — прямой удар, его не заблокировать просто подставив руку, у нас нет перчаток для этого. Джеб бы прошел, а рука-плеть — в конечной траектории она движется словно серп — наотмашь и это движение может быть легко прервано простой подставкой предплечья. Если держать его достаточно высоко.

Мы стоим, изучая друг друга. Теперь мы знаем достаточно. Я знаю, что он силен и быстр, что он достаточно техничен и готов применять нестандартные для каратэ атаки. Несмотря на то, что он — коричневый пояс и участник соревнований, видно, что он практикует что-то еще. Что-то для уличных боев, без перчаток и лишних правил. Он в свою очередь уже понял, что я тоже техничен и нестандартен. Моя скорость и сила явно хуже чем у него. Если рефлексы частично восстановлены, то сила и скорость нарабатываются годами, для исполнения техник нужны сильные мышцы и крепкие связки, нужны нейронные связи, нужна нервная система привычная к таким импульсам. Этого у меня нет. Будет… когда-нибудь. Сейчас я подобен тренированному бойцу, которого завернули в одеяло — тяжело, медленно и быстро устаешь.

Акихиро поднимает руки и снова скользит вперед, на этот раз он сосредоточен. Я сжимаю зубы. У меня нет козырей. Если бы у меня было прежнее тело, прежние рефлексы полностью могли бы реализоваться, если бы… но у меня этого нет. Есть только один, последний довод, к которому я и готовился все это время. Адреналин бурлит в моей крови, дыхание учащается, тело дрожит от нетерпения. Такие как я не могут сидеть в засаде, хладнокровно подстерегать за углом, такие как я грызут щит перед атакой, мажут лицо кровью и орут боевые кличи сорванным хриплым голосом.

— Ааарргх! — кричу я и бросаюсь в атаку, срывая схему боя в голове у Акихиро, удар, удар, удар. Джеб, хук, маваши гери, рукой, ногой, локтем, что-то прилетает мне в ответ, но я не чувствую боли, я не вижу ясно, у меня отключается критическое мышление и все когнитивные способности, на эти несколько секунд я становлюсь зверем. Берсерк — так называют эту способность. В первый раз она включилась у меня в армии, когда я, интеллигентный ботаник — выкинул в окно учебного корпуса одного и забил обломками табуретки другого, остальные успели убежать. Сослуживец оттащил меня от оставшегося, которому я пытался проткнуть грудную клетку ножкой от табуретки. Немного знают что такое быть берсеркером, входить в это состояние… это как будто у тебя снимают все тормоза, открывают все клапаны, включают все лампы и ты вдруг становишься непобедимым. Тебя в этот момент можно убить, но нельзя остановить. Можно вырубить. Выключить. Но остановить — нет. Ты не чувствуешь боли, не чувствуешь усталости, не чувствуешь слабости. И еще — тебе весело. Мне — весело. Я превращаюсь в веселого зверя, с которого сорвали намордник и сказали «фас». В этот момент все становится ярким и каким-то нереальным, смазанным и прекрасным одновременно. Веселому мне охота оторвать у кого-то руку и забить его ею же до смерти, вывернуть его кишками наружу и обмотать себе ими голову, сожрать его печень, прыгать на его голове, пока она не превратиться в крошево из костей и мозгов, вонзить большие пальцы рук в глазницы и потянуть их в разные стороны, разрывая череп… оторвать голову и трахнуть в дырку от шеи… в общем — весело провести время.

Впрочем, все на свете кончается. И веселье тоже. Я открываю глаза и смотрю в серое небо. Должен был бы пойти дождь, но уже поздняя осень. Наверное должен пойти снег, но его нет. Я опускаю взгляд вниз. Я сижу на груди у Акихиро. Он без сознания и его голова больше похожа на пиньяту, которая была набита не шоколадными конфетами и леденцами, а кровью. Пиньяту кто-то изувечил битой до неузнаваемости. Смотрю по сторонам. На спортивной площадке лежат еще тела. Кто-то в довольно неестественной позе. Я слишком устал, чтобы этому удивляться. Даже мое старое тело после таких вот приступов страдало слабостью, а уж тело Кенты и подавно. Я сейчас и пальцем пошевелить не могу. Слишком устал даже чтобы наклониться набок и свалиться с груди Акихиро, а его надо повернуть набок, у него вся моська в кровь разбита, он без сознания, еще кровью захлебнется. В поле моего зрения попадает угрюмая физиономия Дзинтаро. Он стоит на ногах. Прямо надо мной. Что же, думаю я, на всех меня все же не хватило. Мир вокруг темнеет и исчезает.

— Смотри, он очнулся! — слышу я сквозь сон. Мои веки ужасно тяжелые и не вовсе не хочется их открывать, но я прикладываю усилия, чтобы раздвинуть темноту вокруг. Я вижу какие-то неясные пятна света, что-то прохладное касается моего лба. Постепенно зрение возвращается, фокусируется, наводится резкость на окружающее, и я вижу обеспокоенное лицо мамы надо мной.

— Ты в порядке? — спрашивает она меня, трогая мой лоб: — как ты себя чувствуешь?

На такой вопрос, заданный твоей мамой есть только один ответ «конечно в порядке», даже если твои оторванные руки и ноги валяются рядом. Врать нехорошо, но и сказать маме что прямо сейчас у меня такая слабость, что едва глаза открыть могу, а внутри такой тремор, что охота лечь и сдохнуть — тем более что полдела уже сделано, я лежу, осталось только закрыть глаза и помереть.

— Все в порядке — говорю я и чувствую, как у меня пересохло горло. Мама тут же протягивает руку, достает откуда-то стакан морса с трубочкой и заботливо поит меня, словно маленького птенца. Протестовать сил нет, тем более что я узнаю кое-какие симптомы — у меня гипогликемия, в моей крови почти нет глюкозы. И сладкий морс в такой ситуации — то, что доктор прописал. Кажется, что каждая клетка моего тела рванула даже не в желудок, а прямо в гортань и там — расхватала драгоценную глюкозу, каждую ее частичку. Морс не такой сладкий как бы мне хотелось, но даже так — я буквально чувствую как в меня вливается сила и энергия — нет, не так, чтобы хотелось вскочить и побежать стометровку, но хотя бы существовать без желания смежить веки и забыться. Мне становится лучше. Все еще слабость, тело ломит, но становится лучше.

— Как ты? — повторяет вопрос мама. За ее спиной вижу беспокойную моську Хинаты — я ее такой серьезной никогда не видел. Улыбаюсь, пытаясь развеять тяжелую атмосферу.

— Намного лучше, спасибо, ма… — говорю я и сажусь в кровати. Да, я лежу на своей кровати, в своей комнате, значит как-то я добрался до дома. Надо полагать на автопилоте. Сложная штука это подсознание все-таки.

— Ты нас напугал! — говорит Хината: — как ты так мог!

— Погоди — прерывает ее мама: — дай-ка я тебя осмотрю еще раз — она прикладывает руку ко лбу и заглядывает мне в глаза: — скажи мне, этот мальчик, что тебя притащил к нам домой, как его — Дзинта-кун — это он тебя побил?

— Нет. — отвечаю я чистую правду: — никто меня не бил. Я просто жутко устал. — что тоже правда. Жутко устал я колотить других парней, но это уже несущественные детали, знать о которых маме не обязательно. Я не раз замечал, что после приступа ярости (или как говорят на серверах Орды — bloodlust’а) — на теле практически не остается синяков или травм. Так, побаливает что-то внутри, словно нутро надорвал, а травм нет. Хотя в такие моменты меньше всего думаешь о собственной сохранности и даже наоборот — готов сам себе руку отгрызть, лишь бы противника достать… но поди ж ты. Вот сколько у меня было таких случаев — потом разве что шишка на лбу, да такая тоскливая нутрянная боль. Тянучая, но не острая.

— Хм. А может он заставлял тебя так устать? Издевался над тобой в школе? — спрашивает Хината: — хоть что-то плохое он тебе сделал?

— Да нет. — качаю я головой. Наши с Дзинтаро разборки — это наши разборки. Тем более, что он оказался вполне нормальным парнем — мог бы и бросить там на площадке, но нет — дотащил до дома, а это не так уж и близко. Вспотел поди, бедолага, умаялся. Никогда не подумал бы что он меня будет на руках домой таскать. Надеюсь хоть не в стиле «принц несет невесту», а то потом от Хинаты проходу не будет…

— Хм — задумывается Хината: — неудобно как-то вышло тогда.

— В самом деле — говорит мама: — я пойду мальчика развяжу и вызов полиции отменю. — она передает стакан с морсом Хинате и выходит за дверь.

— Что? — я сажусь окончательно, выпрямив спину и забыв про слабость в конечностях: — это она о чем?!

— А что нам было делать? — разводит руками Хината: — звонок в дверь, а там ты… ну как ты — этот здоровяк с тобой через плечо. А у тебя глаза — во! Стеклянные. А он — вот, говорит — ваш мальчик. Мы с мамой и подумали, что он сперва тебя поколотил, а потом притащил. Вот мама его и связала и полицию вызвала. Я помогала! Простыню разорвали на полоски! — гордо говорит она: — а то у нас в доме веревки не найти!

— Поверь мне я знаю — вздыхаю я. Как так, в налаженном хозяйстве ни веревки нормальной, ни пластиковых стяжек, ни наручников. Как жить? А если в гости кто придет?

— Ну вот, мы его связали, полицию вызвали, мама морс принесла. Я его кстати пнула два раза — хвастается Хината.

— Кого? Морс? — недостаток глюкозы сказывается на когнитивных способностях, я все еще туго соображаю. Забираю стакан у Хинаты из рук, отодвигаю трубочку в сторону и делаю нормальный глоток, разом опустошив его.

— Какой еще морс! Этого, здорового. А чего он тебя как мешок с … чем-то тащит. Мог бы и на руках нести, как положено…

— Мда. — говорю я и пробую встать. Получается не с первого раза, но получается. Хината суетиться, пытаясь поддержать меня то за руку, то за спину.

— Может ты полежишь, маму подождешь? — спрашивает она: — все-таки вид у тебя…

— Не, со мной все в порядке. Надо ситуацию разрулить, а то вы сейчас моего одноклассника в подвал утащите и к батарее пристегнете…

— А… так вот как надо было… — прижимает пальчик к подбородку Хината: — а ты научишь?

— Еще чего не хватало — отвечаю я и неторопливо иду к выходу. Сзади вздыхает Хината. Тяжело так вздыхает, обиженная в лучших чувствах.

— Ладно — бросаю я через плечо: — научу…

— Ура! — Хината подпрыгивает: — братик — лучший! А то я испереживалась что ты помрешь тут.

— Да, да. — я спускаюсь по лестнице в гостиную и вижу картину маслом — Дзинтаро сидит за столом и ему уже наливают чай, пододвигают блюдце с печеньками.

— Вы уж нас извините — говорит мама, кланяясь: — и спасибо что принесли его домой. Просто мы немного испугались сперва… надеюсь с вашими руками все в порядке? — на запястьях у Дзинтаро заметны следы, словно его связывали и подвешивали к потолку. Но у нас же нет крюка в потолке? Нет же?

— А, вот и Кента в себя пришел! — говорит мама, заметив меня: — чего ты поднялся, полежал бы еще немного, в себя пришел… Хината, могла бы и удержать его в кровати…

— Удержишь его — ворчит сзади Хината: — вон какой бычара… что один, что другой.. всю ногу отбила…

— Точно! — вскидывается мама: — а ну-ка иди сюда и извинись перед Дзинтой-куном, за то, что пнула его!

— Не буду! — говорит Хината: — заслужил! Тащил Кенту как мешок с удобрениями!

— Не надо извинений, я все понимаю — поднимает руки Дзинтаро: — все нормально.

— Ну, два раза его пнуть — ему только для здоровья полезно — замечаю я, спускаясь по лестнице: — я бы и сам добавил, да сил нет.

— Да ты… только говорить и можешь! — вскипает Дзинтаро. Мама прижимает ладони к щекам.

— Боже мой! — говорит она: — наконец-то у нашего Кенты есть настоящая мужская дружба! Как это мило!

— Не друг он мне — я сажусь за стол, придерживаясь за спинку стула: — в первый раз его вижу.

— И… это взаимно! — отвечает Дзинтаро. Мама тут же хватает Хинату за шкирку и исчезает сама, и заставляет исчезнуть младшую сестренку, потому что «мужчинам надо поговорить, не мешайся». Появляется снова, убеждается что у всех есть чай и печеньки, вытаскивает еще коробку шоколадных конфет и снова исчезает. За столом остаёмся только мы вдвоем. Мы молчим. Потом Дзинтаро кашляет. Как-то неестественно кашляет, словно словами подавился. Мы молчим дальше. Я пододвигаю к себе чашку с чаем и пригубляю его. Дзинтаро вздыхает.

— Ну… я пошел тогда — говорит он: — ты … уже дома, так что…

— Погоди — говорю я: — я хотел с тобой поговорить, помнишь?

— Говори — пожимает плечами он. Снова молчание.

— Во-первых — спасибо что притащил меня домой — говорю я: — довольно далеко тут.

— Еще и территория их — ворчит Дзинтаро: — они бы в себя пришли да подмогу свистнули и хана.

— Ну да — отвечаю я. На самом деле никакой подмоги там и не нужно было — достаточно было бы если «они бы в себя пришли». У меня никаких ресурсов не осталось, как и положено после приступа ярости. Вышел весь. Так что в любом случае Дзинтаро спас меня от неприятностей.

— А, во-вторых, я хотел бы с тобой обсудить Томоко… — говорю я, поворачивая чашку с чаем против часовой стрелки. Просто занять чем-нибудь руки. Разговор будет нелегкий.

— Что там обсуждать — хмурится Дзинтаро: — твоя она вся, не претендую я.

— Нет, не в этом дело. Посмотри, как ей сейчас плохо — весь класс ее игнорирует с твоей подачи… думаю, что надо с этим что-то сделать.

— Да?! А то, что она какому-то ушлепку свои фотки откровенные высылала — это как? И Асаши говорит, что сам видел как она в лав-отель с каким-то мужиком зашла! — вскипает Дзинтаро.

— Ну и что? — пожимаю я плечами: — ну выслала фотки, ну пошла куда-то с мужиком — ну и что? — на самом деле я жутко сомневаюсь, что этот Асаши правду говорит, сплетники придумывать горазды.

— Как ну и что? — не понимает Дзинтаро: — но ведь она…

— Что она? Она теперь шлюха? Хорошо, даже если так — ну и что? Тебя то это каким боком колышет?

— Но… она же моя девушка была! Моя девушка — шлюха!

— Хорошо. Даже допустим. Зачем цирк устраивать? Подошел, выразил несогласие, расстались по-человечески. Хотя на мой взгляд бред это все, но вот ты конкретно хочешь, чтобы твоя девушка была девственница и все такое. Что тоже бред, но предположим. Вот узнал ты, что девушка твоя не соответствует твоим высоким моральным стандартам — ну так скажи ей об этом.

— Так…

— А так получается, что ты — трус, Дзинта-кун.

— Что?! — Дзинтаро сжимает кулаки и хмурится: — выбирай слова, а не то я тебе прямо тут наваляю, не погляжу что ты больной.

— А ты давай — киваю я: — попробуй. Ты же только с больными, слабыми и женщинами воевать умеешь. Вот только я тебе и больной наваляю. Ссыкло ты, Дзинта-кун.

— …. — Дзинтаро резко встает с места, раздувая ноздри. Я поднимаю руку, останавливая его.

— Сядь, Дзинта-кун. Я не закончил. Или ты настолько ссыкло, что даже не дослушаешь и убежишь? Или накинешься? Уж выслушать то ты не боишься?

Некоторое время он стоит, сжимая кулаки и упрямо согнув шею и я гадаю, броситься или все же уйдет?

— Хорошо — выдыхает он наконец и садится: — хорошо, я выслушаю тебя. Но потом… — угроза виснет в воздухе, не находит опоры и падает куда-то под ноги.

— Так вот, о чем это я? Ах, да. Дзинтаро — ты ссыкло, или говоря куртуазно — трус. Погоди, не перебивай, ты обещал выслушать. Дай мне объяснить, почему я так считаю. Вот смотри — когда появился Акихиро и его люди — ты повел себя храбро. Ты не заискивал, не встал на колени, ты был готов драться, даже несмотря на то, что скорей всего тебе бы наваляли. Верно?

— Ну — коротко кивает он.

— В конце концов ты не убежал, а дотащил меня до дома и взял на себя ответственность за происходящее, не просто привалили меня к калитке и нажал на звонок, чтобы убежать — а сделал все как надо. Эти твои поступки — поступки храброго человека.

— Что-то я тебя не понимаю — говорит он: — ты меня хвалишь или ругаешь?

— Ни то, ни другое. Так вот — вот тут ты был смел, отважен, дерзок и все такое прочее. А в ситуации, когда «боже мой, что обо мне подумают» — ты оказался трусом. Потому что тебе важно мнение твоих друзей, класса, школы. Потому что ты — испугавшись их мнения — повел себя крайне некрасиво и даже подло по отношению к человеку, которого ты, на секундочку, называл своей девушкой. Я уже не говорю, что все эти слухи скорее всего ложь и навет. То есть ты в любое время готов предать всех близких людей, друзей, родных, — ради общественного мнения, ради того, чтобы тебя считали «хорошим мальчиком».

— Я — не хороший мальчик!

— Дурак ты. — ласково говорю ему я: — в твоем случае «хороший мальчик» означает — настоящий мужик, крутой, сильный, мачо, не прощающий, жесткий и резкий. Вот таким ты хочешь казаться. Но ты подумай на секундочку, что же такое «настоящий мужчина». В первую очередь — это человек, который имеет свое мнение и не будет идти на поводу у толпы. Между прочим, ты мне благодарен должен быть за тот раз, а то пошло бы все не так, как бы ты потом Томоко в глаза смотрел? А ведь она на полном серьезе недавно хотела с моста сигануть.

— Что?! Но как…

— А вот так. Так что ты, Дзинтаро-кун — ссыкло. И скотина. Думай, брат, думай. Как бы ты себя чувствовал, если бы ее сейчас не было, а всю эту кашу ты заварил.

— Ксо… — шипит Дзинтаро. Он выглядит потрясенным. Конечно, думаю я, вы все еще думаете, что в игрушки играете, мальчики и девочки. Осознаете, что это не так только когда доиграетесь.

— Мне надо идти — говорит он, вставая, его лицо мрачно как грозовая туча: — извини.

— Думаю, что тебе нужно перед ней извиниться — добавляю я, заставляя его застыть: — и желательно при всех. Публично. Чтобы все видели, что она не изгой и это всего лишь недоразумение.

— Я напишу сейчас же — говорит он: — и в классе тоже.

— Вот и хорошо — киваю я. Он поворачивает голову ко мне.

— Но, между нами, это ничего не меняет — говорит он: — как поправишься — я тебе так наваляю, что ходить не сможешь.

— Ага. Мечтай. — отвечаю я: — ты бы сперва руки научился держать.

— Посмотрим. — он направляется в прихожую, на полпути останавливается.

— Это… спасибо тебе тоже — говорит он: — за все. И… ну ты так-то нормальный парень… а за Томоко — я разберусь. А ты… ну нормальный… и мама у тебя хорошая. И сестра.

— Вот не дай бог тебе туда щупальца свои протянуть — голову откручу — обещаю на полном серьезе я: — смотри у меня.

— Да я! Да никогда! Ты чего?! — краснеет Дзинтаро и буквально убегает в прихожую. Хлопает входная дверь. А я смотрю наверх, туда, где над ступеньками лестницы на второй этаж торчат два любопытных хвостика, в которые последнее время собирает волосы моя младшая сестра.

Глава 14

Как говаривал Марк Аврелий, хорошее начало — половина дела. Все эти греческие и римские мыслители как правило вставали очень рано, делали зарядку, принимали холодные водные процедуры, чистили зубы, завтракали очень полезными средиземноморскими продуктами (всеми этими маслинами, оливками, морепродуктами и конечно же вином) а потом начинали решать важные вопросы. Кто о чем, Марк Аврелий например — был императором, а Диоген — жильцом бочки. Так что спектр вопросов у каждого был разный. Но утро у всех греческих мыслителей начиналось одинаково продуктивно.

Пытаясь подражать стоикам я все же заставил себя выползти из-под теплого одеяла в шесть утра и начать день продуктивно. Как там говаривал Сверхкосмонавт Баранкин — «каждый день может приближать нас к нашей цели и значит стоять на месте и ничего не делать это равносильно бегу от нее в противоположном направлении». Сверхкосмонавт Юрий Баранкин наверняка был бы согласен со стоиками и тоже успел бы к пяти утра встать, почистить зубы, сделать сверхзарядку, помедитировать, потренировать задержку дыхания и порядок действия космонавта в случае разгерметизации отсека в рехультате метеоритной атаки, если в наличии только зубная щетка и презерватив.

Увы, но все что я сделал к шести — продрал глаза и пошел в ванную. В ванной, когда я стоял перед зеркалом и задумчиво изучал свою (не свою?) физиономию — влетела Хината, увидела меня, ойкнула и скрылась. К тому моменту, как я вышел в гостиную — там уже был готов завтрак. Мама не ушла в свою спальню, досыпать утренний сон, как она обычно делала сразу после приготовления завтрака, а осталась с нами, сев за стол и строго глядя на меня.

— Кента-кун — сказала она, едва я только сел и пододвинул к себе тарелку с омлетом: — нам нужно поговорить.

— Конечно — согласился я: — только времени не так много. У меня с утра урок важный — на самом деле не урок даже. С утра этот дуболом Дзинтаро должен перед Томоко извиниться и лучше бы мне при этом присутствовать. Нет, тому, что он обязательно это сделает — я верил. Просто мне было важно это увидеть своими глазами. Потому что вряд ли кто мне об этом расскажет, кроме разве что этого интригана Хироши, а интриган Хироши расскажет так, как ему, интригану Хироши, будет выгодно, весело и вообще будет трактовать все как бог на душу положит. А для меня это важно по двум причинам — во-первых проследить чтобы все было сделано убедительно, а не на «отвали». Так как если Дзинтаро сделает на «отвали», то он легко может и усугубить проблему. В этом случае опять его бить придется… ну или иные методы применять. Так что мне надо сразу знать к чему готовиться. Во-вторых почему-то для меня это было важно и на каком-то внутреннем уровне, словно бы без этого я не поставил бы точку. Не закрыл бы гештальт. А гештальты закрывать надо, мне в этом мире еще долго жить, не хватало только нездоровых психических фиксаций.

— Кента-кун — строго говорит мама: — ты мне голову не морочь. Что с тобой случилось? То ты начинаешь цитатами разговаривать, то вчера мне лекцию о вреде связывания одноклассников прочитал. Довольно грамотную лекцию, кстати. Я позвонила своей подруге, которая в юридической фирме работает, она подтвердила что все, что ты говорил — верно. И насчет омертвения тканей, если неправильно связать — тоже верно… я узнавала — тут мама слегка краснеет, но справляется с собой: — а тут вон подрался!

— Не дрался я! — отрицаю все, потому что единственный верный способ разговаривать с женщиной, которая тебя любит — отрицать все с самого начала. Не дрался, не привлекался, а этих двух девушек мне подкинули. Как-то так. Впрочем с мамой это бесполезно.

— Как не дрался! Мне этот твой одноклассник все рассказал! Что ты за него вступился и парней поколотил. Нашел, кстати, за кого вступаться, он же здоровенный как бык, а ты у нас как тростинка, он что, сам не мог за себя постоять? — говорит мама и ее возмущенный голос звенит по комнате.

— Почему ты за мальчиков вступаешься? И неужели нельзя было решить конфликт без драки? Вот твой отец в жизни ни с кем не дрался, за что я его и люблю. А ты… — мама только руками разводит: — вот в кого ты такой…

— А у него любовь! — пищит со своего места довольная Хината: — вот он и изменился!

— Что? — мама меняется в лице. Некоторое время молчит. Я думаю о том, что подростковая любовь — это прекрасная ширма для всех изменений Кенты, вот почему «Гермиона сильно изменилась за лето», моральное потрясение и все такое прочее, а как красиво и романтично! В такую версию все поверят тут же — дескать Кента влюбился и решил изменить себя, сделать себя из обломков и восстать словно феникс! Как говорит наша школьная медсестра — много крови, много песен за прекрасных льется дам. Вот вам и обоснования того, что я изменился, и это только начало.

— Любовь? — как-то беспомощно оседает мама на стуле: — но… как же? Ты же еще маленький… и …

— Он уже дылда! Он уже в старшей школе учится! — добавляет Хината: — вы на него посмотрите!

— Мы, конечно, тебя не осуждаем… — говорит мама, справившись с собой: — и поддерживаем во всех твоих начинаниях… но, сын, ты уверен, что он тебе подходит?

— …? — я выражаю крайнюю степень недоумения.

— Ну то есть, вы такие разные — он и ты… ты у нас такой … хрупкий, а он — такой громила, я, конечно, понимаю, что противоположности притягиваются… но … может ты хотя бы еще раз попробуешь с девочкой? В прошлый раз тебе так не понравилось?

— Что?! — недоумение начинает приобретать космические масштабы.

— Мама думает, что у тебя с этим качком роман — в полном восторге пищит Хината: — он же тебя на руках принес, а ты его защищал там от кого-то. Мама думает, что ты — гей!

— Помолчи, Хина-тян! В этой семье мы не осуждаем и не вешаем ярлыки на людей! — мама мгновенно прописывает Хинате легкий подзатыльник, приводя мелкую в чувство: — в первую очередь он мой сын и твой брат! Даже если ему нравятся такие вот…

— Да он не гей, ма! — пищит Хината, вжав голову в плечи: — вот совсем!

— Правда? — облегченно вздыхает мама: — это точно?

— Правда-правда! Он не гей, он всесексуал! Он всех может — и мальчиков и девочек. Может даже собачек и кошек… наверняка может! — Хината резко ныряет под стол и мамина рука проносится над ней: — так все в школе говорят!

— Ну все — говорю я: — хватит. Никакой я не гей.

— Слава Аматэрасу — вздыхает мама: — а то я уже попрощалась с мыслью нянчить внуков.

— А как же я?! — возмущается Хината из-под стола: — у меня тоже дети будут!

— Ой, помолчи. — говорит мама: — не встречай в разговор взрослых, а то … — она недоговаривает, но Хината срочно замолкает. С мамой можно весело разговаривать, шутить «на грани», однако до определенного предела. И когда мама начинает добавлять металл в свой голос — тут самое время начинать принимать ее всерьез. Вон, Дзинтаро даже не пикнул, просто сел и дал себя связать, потому что с ней связываться себе дороже. Я думаю, что отряд вооруженных до зубов ассасинов, ворвавшись в наш дом и встретив такой взгляд мамы — в полном составе молча снял бы обувь и отправился мыть руки перед едой. Сила маминого взгляда!

— Тогда значит эта миленькая девочка, которую ты подобрал на улице? — говорит мама: — которая даже не позавтракала и убежала? С которой ты всякие непотребства у себя в комнате творил? Все-таки понравилось?

— Что? — нет, я понимаю, что речь идет о Томоко, она действительно убежала, не позавтракав и в школу в тот день не пришла, но «непотребства»?

— Ты не подумай, я не подслушивала… — мамин взгляд скользит в сторону Хинаты, а последняя начинает густо краснеть и смотреть в сторону. Ага, вот и источник информации. «Ты не подумай, я не подслушивала» — говорит мама, но ей и нужды не было. У нас дома есть кому подслушивать.

— Да не было у нас ничего! — автоматически отрицаю я. Как умело врать начальству, жене и маме? Очень просто — надо самому верить в то, что говоришь. Вот не было у нас с Томоко ничего и точка. А почему не было ничего? Да потому что, для того чтобы сказать, что «что-то было» — необходим сексуальный контакт, верно? Они же это тут мне инкриминируют? А этого не было. Что могла услышать Хината? Мы были достаточно тихими… так что это только догадки. Правда, если Хината в своей паранойе последовательна и логична — то могла бы и мусорные мешки с утра проверить… найти там одноразовые простыни и пеленку, произвести инвентаризацию оставшихся, сделать анализ выделений на простыне и … да, я не постирал тряпку сразу. Но это уже я сам в паранойю впадаю. И вообще — все отрицать! Не был, не был, не привлекался, не служил, в порочащих связях не замечен. Конечно, если мама посмотрит мне прямо в глаза и спросит, правда ли, что я душил совершенно голую одноклассницу у себя в комнате — вот тут уж не отвертишься. Да, мама, был такое, но это все — ради высших целей! Ради мира во всем мире и любви к ближнему! За такое я кого хочешь придушу.

— И ладно — говорит мама и машет рукой: — не буду я лезть в ваши отношения. Хотя она показалась мне весьма милой девочкой. И скромной. Вот с кого надо кое-кому брать пример! — шпилька летит в сторону Хинаты, но последняя даже не морщится. Мама развивает тактический успех на поле боя, выдвигая конницу по флангу.

— Потому что вся надежда что я увижу внуков — только на тебе, Кента-кун — говорит она и тяжело вздыхает, показывая, как ей нелегко принять такую истину: — ведь ее у нас никто не возьмет с таким-то характером…

— Мама!

— Перебивает старших, дерзит, спорит — опять вздыхает мама: — и в кого она такая?

— Мама!

— Наверное ее в роддоме перепутали — говорит мама: — ведь я такая умная и неотразимая, а твой отец — такой скромный и трудолюбивый.

— Пффф! — Хината скрещивает руки на груди и становится похожей на маленького, но очень рассерженного котенка. Или ежика. Мам встает и обнимает ее сзади.

— Я тебя люблю, Хи-тян — говорит она: — но я беспокоюсь о твоем будущем. Как ты будешь со своим парнем общаться?

— Она себе мазохиста найдет — говорю я. Теперь моя очередь ткнуть Хинату за все мои страдания и разочарования: — у нее очень хорошо получится по дому ходить и плеткой размахивать. Вылитая Госпожа Боли. Мне вот уже больно — как я на нее не посмотрю.

— Все я опаздываю! — вскидывается Хината, встает, целует маму в щеку, показывает мне язык и бежит в прихожую. На ходу прищуривается в мою сторону, показывая что ничего не закончено и расплата будет ждать меня вечером.

— Пожалуй и мне тоже пора — говорю я, вставая из-за стола. Утро началось. Как там — хорошее начало — полдела сделано.

В школу я пришел рано, раньше основной массы учащихся, никогда не любил толкотню и очереди. Если ты приходишь в школу тогда, когда и все — за десять-пятнадцать минут до звонка, то ты обречен толкаться локтями с такими же как ты — возле школьных шкафчиков со сменной обувью. Хотя сама процедура смены обуви у такого шкафчика занимает не так много времени, но все равно в этом месте возникали заторы и пробки. Пока откроешь свой шкафчик, вынешь сменную обувь, поставишь на пол. Снимешь свои уличные туфли. Переобуешься. Поставишь обувь в шкафчик. Да еще кто-то здоровается, у кого-то завязывается беседа, кто-то стоит и ждет… в общем одно из самых нелюбимых мест в школе — эти вот шкафчики. Сегодня в моем шкафчике еще и записка. Читать не стал, сразу закинул в портфель, читать записки возле шкафчиков — значит нарываться на повышенное внимание со стороны окружающих. Такие вот записки по школьной традиции как правило означают либо любовь, либо ненависть. Смешно, но в наш век развитых технологий коммуникации, когда можно отправить анонимное СМС или сообщение в социальной сети — школьники продолжают обмениваться записками. Ну и ладно, в классе почитаю. Но до класса я даже дойти не успел — в коридоре был перехвачен старостой. Наоми-тян строго сверкала на меня своими глазами и утащила куда-то в сторону, под лестницу и сказала, что наша встреча для «повышения уровня знаний члена школьного совета, старосты класса, отличницы боевой и политической подготовки, et cetera, et cetera…» состоится в субботу у нее дома. Вечером. Потому что родителей у нее не будет, уехали они на выходные. В субботу у меня были планы, в субботу парень из школы бокса проводил бой с конкурирующей школой, но это было днем. Была у меня мысль задержаться с парнями, так сказать, наладить социальные связи, но видимо придется отложить. В конце концов я Наоми-тян еще за тот раз должен… в моральном смысле. Потому послушно кивнул. Еще Наоми очень строго спросила, что у меня с Томоко-тян и сказала, что если там что-то есть, то это что-то очень дурно повлияет на отношение всего класса и вообще, лучше бы мне держаться от «этой девочки» подальше. Слово «шлюха» не было использовано, что уже радует. В ответ я заметил, что благодарен за беспокойство, но выбирать с кем мне общаться, а с кем нет — все же скорее моя собственная прерогатива, а не предмет озабоченности старосты класса. Мне сказали что я дурак и что она обо мне беспокоится. Чтобы у меня мой «облико морале» был так сказать «ноблесс оближ». Ибо положение обязывает, а ты, Кента-кун, ведешь себя … странно. Народ недоумевает. Народ все еще пытается уложить меня в табели о рангах и очень переживает что не может. В свою старую нишу уже не влезаю, а новой еще не создано. Чего я, кстати, и добивался. Не то, чтобы сознательно, но скорее из ленности и нежелания потакать капризам социума. Не влезаю в ваши представления о социальной структуре класса? Ваши проблемы.

Конечно, я их понимаю. Наш класс ничем не отличался от таких же небольших филиалов ада для подростков, как и во всей стране. Как и во всем мире. Дарвинизм во всей его незамутненной красоте. Первым прообразом класса была обезьянья стая. Так же как и везде — есть альфа-самэц (иногда самка), есть его верные прихлебалы, которые искренне считают себя элитой и верхушкой, эдакие дворяне. Есть отверженные или парии. Это если просто. Если усложнять, то есть и группы по интересам, всякие там «любители хентайной манги» или «девочки с косметикой», но в конечном итоге существует лестница рангов. И в этой лестнице «хентайщики» стоят в самом низу пищевой цепочки, являя собой презренный планктон, а «девочки, которые обожают косметику и постоянно о ней трещать на переменах» — плавают неизмеримо выше, являясь успешными хищниками этого мира. Это только кажется, что этот кружок — безобидные милые девочки, которые мило дружат между собой. На самом деле даже не Дзинтаро-кун с его бульдозерной мордой является тут сияющей вершиной эволюции и высшим хищником нашего бульона жизни. Нет. Дзинта, конечно же акула, с ее маленькими, подслеповатыми глазками, но с потрясающим чутьем на кровь и трепыхание жертвы. И большая белая акула, самая крупная, самая хищная из них, та, из фильма «Челюсти».

Но на самом верху нашей пищевой цепочки — не акула-Дзинта, а эти мило хихикающие в своем кругу девушки. Они — высшие хищники, так называемые ultimate predator, сверххищники, те, кто питаются даже хищниками. Они — косатки, киты-убийцы. Легко разрывающие акул на части. В 1983 году возле мыса Доброй Надежды заметили двух таких косаток. И через некоторое время заметили, что акул в том месте больше нет. Акулы предпочли убраться оттуда, потому что милые черно-белые «малышки» практиковали развлечения с акулами в духе «спорим, я съем твою печень, пока ты еще жива». Они и не ели ничего кроме печени, гурманы. А происходит это потому, что кроме массы, силы и зубов — самым важным инструментом хищника является мозг. А у косатки есть и то и другое. А любой, у кого есть мозг — рано или поздно начинает скучать. Акулы не играют со своими жертвами, их мозг устроен просто и там нет места абстракции. Если они хотят есть — они нападают. Не хотят — не нападают. Все, на что способно акулье мышление — это попробовать что-то на вкус. Все.

Но косатки… они именно развлекаются. Потому что они — умные и в океане нет никого, кто бы мог составить им конкуренцию. Потому они выедают печенку у еще живой акулы и «отпускают» ее. Потому они играют в волейбол тюленями, выбрасывая их из воды со страшной скоростью. Потому они съедают язык у китов… и тоже «отпускают» их. И в нашем классе, в нашем море-океане, ультимативными хищниками являются именно они — «девочки с косметикой». Они — самые красивые (по крайней мере так себя позиционируют), у них достаточно денег на хорошую косметику и смартфоны последней модели. Они формируют так называемую «повестку дня». И я более чем уверен, что фоточка Томоко утекла в чат класса с телефона какой-то из них. Потому что ультимативным хищникам бывает скучно.

И когда Наоми-тян за рукав потянула меня под лестницу — это потому, что она хочет уберечь меня от зубов китов-убийц нашего класса. Она и сама не так уж высоко стоит в этой табели о рангах, она знает свое место и понимает, что так же беспомощна перед ними, как и Томоко. В этой социал-дарвинисткой борьбе каждый сам за себя. И то, что она просит меня не высовываться на самом деле означает что она за меня беспокоится. Она просит меня отойти в сторону и не мешать им доедать Томоко.

Да, прямой конфликт с этой группой сверххищников будет весьма проблематичен и нежелателен. Я бы хотел избежать конфронтации. Это с акулами, вроде Дзинты легко — ему навалял два раза и порядок. Такие как он даже зла потом держать не будут — все же по правилам было. С такими даже подружиться можно будет.

Совершенно другой коленкор «девочки с косметикой». Такие никогда не простят, никогда не забудут и приложат все усилия, чтобы уничтожить угрозу. А любой вызов они воспринимают как угрозу своему положению. С мужиками намного проще. Я знаю как вести себя в мужском коллективе. Сразу находишь самого крутого в местном муравейники и вступаешь с ним в конфликт. Потом — откатываешь. И вы уже друзья. Если не действует — бьешь ему морду. Все, ты свой в коллективе. Дальше уже сам можешь выбрать себе позицию.

Но это может пройти только с мужиками, мальчиками, пацанами. И никогда не пройдет в женском коллективе. Девушки не будут соблюдать правил и договоренностей, они как чертовы ниндзя — готовы нанести удар в спину, отравить еду, построить заговор и так далее. Потому что самый важный инструмент ультимативного хищника — это его мозг. А таких как Дзинтаро — они едят на завтрак.

Так что беспокойство старосты я понимаю и даже где-то разделяю его. На самом деле совету сверххищников класса ничего не стоит уничтожить репутацию и саму жизнь у любого подростка в классе. Если они возьмутся за дело всерьез, да с огоньком и выдумкой… в общем это не то, чем бы я хотел заниматься в своей новой жизни. Потому что такая война это как с стаей медоедов биться. И потом, мужчинам всегда не с руки в такие разборки лезть, у нас изначально минус в карму идет. Лучше держаться подальше, это точно.

Потому я уверяю Наоми, что не буду никуда лезть и что в субботу к ней приду обязательно. После этого — идем в класс. Но не вместе, чтобы не вызывать кривотолков, а по отдельности — сперва она, а уже за ней, держась на почтительном отделении — я.

Пока мы разговаривали с Наоми — класс уже успел заполнится. Я протолкался к своей парте и сел, поискав взглядом Томоко. Она уже пришла и сидела на своем месте. Поставив портфель и выложив учебник с тетрадью — я встал и подошел к ней. Она вздрогнула и подняла глаза.

— Привет. — сказал ей я: — с тобой все в порядке?

— П-привет… — сказала она и моргнула. Потом залилась румянцем: — да, спасибо. Мне уже лучше.

— Ну и хорошо — говорю я: — если что — не стесняйся, обращайся.

— Обязательно — кивает она, уже уверенней: — обращусь.

— Ладно. — я улыбаюсь ей и иду к своему месту. На полпути меня перехватывает Хироши.

— Кента-кун — качает головой он: — вот любишь ты гусей дразнить. Нашел с кем разговаривать. Это бросает тень не только на тебя, но и на нас.

— Наверное стоит начать с того, что никаких «нас» нет — отвечаю я, садясь за парту: — к сожалению или к счастью, но ты меня, Хироши не привлекаешь ни в каком смысле.

— Как это нет? — удивляется он: — а, так ты записку не читал. Читай давай.

— Так это от тебя записка? — говорю я, открывая портфель и доставая оттуда записку: — в любом случае ответ — нет, Хироши-кун. Я только сегодня утром сказал своей маме что я по девочкам, не хотелось бы ее огорчать.

— Ой, да хватит на мне свое остроумие упражнять! — Хироши подмигивает мне: — читай и мотай на ус. В четыре часа! — и он исчезает. Я разворачиваю записку. В записке сложена купюра в пять тысяч иен и написаны несколько слов. «Четыре часа. Кабинет химии в старом корпусе. Крайняя кабинка слева. Первый клиент. Свои 50% уже взял, спасибо». Внизу приписка «Кента знает все! Консультации за десять тысяч иен!»

— Хироши — вздыхаю я: — вот попадешься мне после уроков…

— Томоко-чан! — в класс врывается Дзинтаро и сразу же бросается к первой парте: — извини меня пожалуйста!

Томоко вздрагивает от неожиданности, а я прикладываю руку к лицу. Кто ж так извиняется?

— Был неправ! — говорит он и склоняется буквой «Г», практически под девяносто градусов: — я не знал, что это все неправда! — некоторое время он так стоит, видимо ожидая реакции. Томоко ничего не говорит, молчит и даже не смотрит на него. Он выпрямляется и стискивает челюсти, играя желваками.

— … в общем… если сможешь простить. Если нет — я пойму. — он склонился еще раз и пошел на свое место. Класс проводил его взглядами в полном молчании.

— И почему мне кажется, что все это только начало? — говорит Хироши прямо над моим ухом: — не мир я вам принес, а меч. Евангелие от Матфея, глава 10.

— Откуда ты библию так хорошо знаешь? — удивляюсь я, глядя на застывшую спину Томоко.

— У меня отец верующий — отвечает Хироши: — но это неудивительно. Удивительно, как ты за такое короткое время столько всего наворотил в нашем классе.

— Динь-донн-динь! — звучит сигнал к началу урока, но учителя еще нет, и староста нервно оглядывается на дверь, чтобы вовремя отдать команду.

— В четыре часа! — говорит Хироши: — без опозданий!

Глава 15

Учебный день прошел как обычно. Так, как и все дни за последнюю неделю. Однако что-то неуловимо изменилось. Так на одной из перемен к Томоко подошла одна девочка — что-то спросить. На другой перемене — еще одна. Ничего такого, то ли задание уточнить, то ли стирательную резинку, но все же, все же. Раньше она была такой социальной невидимкой, все делали вид, что ее не существует. А тут — какое-никакое а общение, ее снова признают членом коллектива, социальной единицей. Пройдет некоторое время, новая информация разойдется кругами, все забудется. Для коллектива, конечно, не для самой Томоко. Для нее это урок на всю жизнь, урок, который наверняка изменит ее отношение к обществу и общественному мнению. И к так называемым «подружкам». Хотя, в таком вот возрасте «друзья» и «подружки» — это скорее приятели. У самого Кенты вот друзей тоже нет, даже таких, в кавычках. Есть только приятель Хироши, который сразу же начал на мне деньги делать. Надо будет его за ухо поймать и сделать больно — так, «шобы знав». А то завел себе моду на меня дополнительные обязательства скидывать, еще и консультации давать после уроков. С другой стороны — деньги. Деньги мне сейчас нужны, у меня в выходные день «уважения к парфэ» и совершенно случайной встречи с Айкой-тян. И соревнования у парней из школы бокса. И встреча с Наоми-тян. Какой я занятый человек, оказывается.

На предпоследней перемене я все-таки поймал господина Хироши за шкирку и притащил в пустой класс на втором этаже. Впрочем, тот не сильно-то и сопротивлялся и с готовностью повис головой, словно повешенная кошка, спешно перебирая ногами. Умеет, мерзавец делать жалкий вид, рука на такого не поднимается. Вот почему Хироши мог ходить по грани в нашем классе, откалывать шуточки, которые никому другому бы с рук не спустили — он всегда с готовностью изображал позы покорности, как у собак. Тут и хвост поджатый и заискивающий взгляд не в глаза, но рядом, застенчивая улыбка Альхена Яковлевича из 2-го дома Старсобеса, сгорбленный силуэт… мастер да и только. На самом деле Хироши не боялся ни меня, ни Дзинтаро, ни кого-либо в нашем классе. Это было видно — иногда его лицо искажала легкая ухмылка превосходства. Думаю, он сам и не подозревал о ней — иначе бы принял меры стереть ее с лица. Но он изучал сам себя перед зеркалом, отрабатывая позы и выражения лица, он не видел себя со стороны в живом общении, а потому не знал об этой своей особенности. Ему был нужен друг, который рассказал бы ему об этом… но друзей у него не было.

О том же, что он не боялся никого в классе я мог судить по тому, что он не боялся выглядеть смешным. Не боялся показаться трусом. Не боялся выставить себя дураком. Более того, он активно работал именно на этот имидж. Шут. Джокер. Какая удобная позиция для того, чтобы просто делать что хочется — никакой ответственности, что с него взять, он же … Хироши. Чтобы он не сделал — все отнесутся к этому с некоей долей снисходительности. Что с него взять. Впрочем, у такой игры тоже есть своя опасность. Всегда есть вероятность что эта маска прирастет к твоему лицу насовсем.

— Кента-кун! — лепечет Хироши, явно переигрывая. Совсем меня не уважает, даже играть как следует ему лень. Фарс, гротеск, перебор.

— Хироши-кун — вздыхаю я, отпуская его: — у меня нет желания выслушивать весь твой обычный цирк. Я понимаю, что ты забавляешься надо мной, и в общем даже не буду препятствовать. Согласен, в последнее время я довольно забавен. Но ты должен понимать, что вот такие вот консультации — это ответственная штука. Я даже не говорю о том, что ты деньги с людей берешь. Но ты и меня не спросил, и я даже боюсь узнавать, что за человек ко мне придет в четыре. А знать мне желательно — чем больше у меня информации, тем лучше я могу дать совет.

— Кента-кун, только не по лицу! — некоторое время продолжает юродствовать Хироши, закрываясь руками. Потом до него доходит то, что я сказал.

— Хм. — говорит он и отпускает руки: — что ты только что сказал?

— Я сказал, что ты только прикидываешься клоуном, а у меня сейчас времени в эти игры играть нет. В обычное время я бы с удовольствием бы продирался сквозь все эти твои репризы, домашние заготовочки и весь театр одного актера, но эта перемена всего на десять минут, а у нас уже три прошли. Так что колись давай, что за тему ты тут устроил. — говорю я, засунув руки в карманы и отойдя к окну.

— Хм. — Хироши выпрямляется и пристально смотрит на меня: — вот теперь я верю, что ты в одного Акихиро накидал. Хотя говорят, что там еще его парни были, Кейна, Рыжий, Риота и Тэкэо. Удивительно. Все-таки тебя подменили… или сильное душевное потрясение… что это было?

— Меня подменили во время сильного душевного потрясения — объясняю я: — теперь доволен? Давай, говори что за ерунду ты придумал и зачем.

— Я так понимаю, что если я скажу «мне нужны деньги и я просто тебя эксплуатирую, а ты просто лох» — ты мне не поверишь? — осторожно спрашивает Хироши.

— Нет. — качаю головой я: — денег у тебя валом, я вообще не понимаю зачем ты у народа их клянчишь. Как к лоху ко мне ты не относишься… ты вообще довольно хитрожопая сволочь, а?

— Хм. Ладно. — Хироши вздыхает и садится на парту, как-то сразу сгорбившись и став серьезным. Его лицо совершенно изменилось.

— Кента-кун — говорит он: — подумать только, меня раскусил Кента-кун. Наверное, я слишком расслабился рядом с тобой, привык тебя недооценивать. Вот и урок, нельзя недооценивать людей. Во многих мудростях многие печали…

— Да, да, Евангелие от Матфея, стих тридцать пятый — закатываю глаза я.

— На самом деле это Экклезиаст, стих восемнадцать, но близко. — отвечает мне Хироши, не улыбаясь. Видеть его без улыбки, с серьезным лицом — немного страшновато. Ему сейчас немного огня в глазах и готовый маньяк из голливудских ужастиков восьмидесятых. Религиозный такой маньяк с бензопилой наперевес.

— Знаешь, а ведь я, наверное, даже смогу объяснить тебе — почему — говорит он через некоторое время: — и может быть ты даже поймешь меня. Вот только, если ты не поймешь — то забудь об этом разговоре. А если поймешь — то и просить не надо будет.

— Ты меня начинаешь пугать, Хироши — говорю я: — мне кажется, что тебе надо к специалистам за помощью обратиться. То, что ты с собой делаешь — явно нездоровая история.

— А… — машет он рукой: — где ты видел психически здоровых людей? Впрочем мы не об этом. Что я затеял и для чего… давай я попытаюсь объяснить тебе, Кента-кун, потому что ты — можешь понять… только новый ты можешь меня понять. Вот смотри, Кента, ты же знаком с шахматами? Вижу, знаком. Когда ты делаешь ход в этой замечательной, но ограниченной игре — то крайне желательно чтобы твой ход приносил тебе не одну выгоду вроде «а сейчас я съем коня» или «я ставлю шах». Желательно чтобы твой ход давил сразу на все педали и «угроза коню» и «угроза ферзю» и «следующим ходом я шах поставлю» и «если ничего из этого не выйдет, то разовью наступление и займу лучшие позиции». Каждый ход твоей партии должен приносить сразу несколько выгод. Вот и тут — этим ходом я оказываю тебе услугу, потому что тебе нужны деньги, и я это знаю, но при этом я не даю тебе денег в долг и не отдаю тебе твои деньги, которые занимал. Я даю возможность тебе заработать, то есть поверить в себя и вырасти еще больше. Ты мне любопытен, а лучший способ удовлетворить любопытство — это держаться рядом, предоставив возможность для развития. Кроме того, совместная деятельность сближает, а взяв с тебя пятьдесят процентов я на самом деле подготовил почву для того, чтобы ты затащил меня в этот класс и пригрозил, а я бы тебе отдал еще тридцать процентов, оставив себе двадцать. Тем самым я бы еще больше укрепил наше сотрудничество и позволил бы тебе стать в нем старшим партнером. Начальником, ведущим, альфой. А я был бы просто рядом, как и всегда. Это раз. Второе — девушка, которая придет к тебе сегодня. Она девушка того самого парня, которого ты так знатно вчера отделал, и она пока об этом не знает. Об этом не знает и ее парень. У них проблемы и ты можешь их решить. А можешь не решать. Если ты не решишь их проблему и, главное, — если он узнает об этом — то будет скандал и я выиграю, потому что этот мудак мне давно не нравился, и он этого заслуживает. И я верю в тебя — если он припрется права качать, почему ты к его девушке шары подкатываешь — ты снова сможешь его уделать. Это повысит твой рейтинг, а я с тобой рядом. Если же ты сможешь решить их проблемы и все у них сложится прекрасно — у девушки будет передо мной должок, что тоже прекрасно. Это только первый шаг, ты следишь за мыслью, Кента-кун?

— Эээ… да? — говорю я, чувствуя себя немного неловко.

— На втором этапе — если ты не справился, они расстались, ты надавал ему по роже — то об этом станет известно и встречи с тобой начнут добиваться другие бойцы, ты фактически станешь одним из защитников школы. Твое влияние вырастет и если ты продолжишь побеждать — то однажды и возглавишь школу. Будешь негласный лидер. А я буду рядом. Если же ты справишься, и они останутся вместе, то и ладно. У девушки будет передо мной крупный должок… который она не сможет не выплатить… ведь у меня все записано и сохранено. Кроме того, в этом случае твоя способность консультировать станет рано или поздно всем известна и народ потянется к тебе за консультациями, а это не только деньги, но и власть. И я не собираюсь никого шантажировать, не хмурься, я знаю о чем ты подумал. Просто твое влияние вырастет в разы. И я снова буду рядом. Так что в остатке — как бы ни повернулось дело, а я в выигрыше… где-то больше, а где-то меньше… но в выигрыше. И это я про третий и четвертый шаги не говорю, о тех узлах, что завязались ранее и которые я развязываю этой игрой… — говорит Хироши и вздыхает: — это так сказать наброски. Всей схемы я тебе не расскажу, у нас пять минут осталось…

— У тебя определенно должна быть прическа как у ананаса — говорю ему я: — мозги не закипают в голове? Не давят на черепную коробку?

— Человеческий мозг используется всего на пятнадцать процентов — замечает он: — ну и потом я просто умнее вас всех.

— Ты ненормальный — замечаю я: — но как ты ранее уже заметил — а кто тут здоровый? Ладно, я забуду все, что ты только что мне сказал, я и знать ничего не хочу. Только один вопрос — ты сказал, что девушка будет тебе должна, но почему? Она же платит за консультацию десять тысяч иен…

— Консультация для нее бесплатно — прищуривает свой глаз он: — ты же темная лошадка, Кента. Никто про тебя не знает, репутации еще нет, кто тебе десять тысяч иен заплатит, ты что, с ума сошел? Только что же как умный разговаривал…

— Хм. — хмыкаю уже я. Все ясно. Пятитысячная купюра в записке — это деньги самого Хироши. Засранец. Манипулятор. Стратег. Что же, уважаю конечно, но по-моему он уж слишком пытается просчитать то, что просчитать невозможно. Схематоз называется, так люди, которые сидят в тюрьме составляют тысячи схем о том, как именно они будут вести дела, оказавшись на свободе, где-то эти мысли не дают им сойти с ума и позволяют сохранить хоть какую-то мозговую деятельность, а с другой стороны, так с ума и сходят. Что же до текущей ситуации … получается Акихиро знаком с девушкой… и у них проблемы. Окей, посмотрим.

После уроков я поднялся на лестницу, туда где был выход на крышу. Если бы Кента состоял в клубе, то у меня была бы клубная комната, где я мог бы подождать до четырех часов, но из клуба «Искусство Манги» его выгнали, а в «Клуб Ценителей Манги» он сам перестал ходить. По школьным правилам обязательно нужно было вступить как минимум в один клуб, и такие как Кента пользовались лазейкой в этих правилах — они вступали в клуб, а потом не участвовали в клубной деятельности. Через какое-то время их выгоняли из клуба, но зазор между тем, как в клубе их перестали считать своими членами и тем, как староста класса заставляла вступить в другой клуб — мог составить пару месяцев.

Так как у меня не было клуба, я поднялся наверх. Дверь на крышу была закрыта, однако все знали, что этот замок просто фикция и легко открывался, если потянуть его вниз. Тем не менее, выходить на крышу я не собирался, снаружи было прохладно, все-таки поздняя осень. Я просто планировал посидеть на ступеньках десять минут, пока основная толпа старшеклассников не уйдет либо домой, либо не рассосется по клубам и коридоры станут достаточно пустыми.

На ступеньках сидела Томоко, уперев кулачок в подбородок и задумчиво глядя вдаль.

— Привет — сказала она, едва я только поднялся по лестнице: — так и знала, что ты тут будешь.

— Порой диву даюсь, насколько я предсказуем — говорю я, поднимаясь и присаживаясь рядом с ней на ступеньку: — а ты чего домой не идешь?

— У меня клуб. — говорит Томоко: — кройки и шитья. «Золотая игла» называется. Но пока там еще закрыто.

— Ты в клуб ходишь? — немного удивляюсь я. Думал, что она после школы стремглав домой должна бежать после всего-то.

— В клубе никто сильно не разговаривает, мы же просто шьем… как бы и не изменилось ничего — поясняет она: — и там из нашего класса нет никого. И в коридорах толкаться… — она пожимает плечами.

— Понятно — на самом деле понятно, нам, париям и изгоям в толпе людей неуютно, для нас люди означают опасность и чем меньше вокруг людей, тем комфортнее мы себя чувствуем. Так что сперва после уроков она поднимается сюда, ждет когда коридоры опустеют, а потом — спускается в клуб или идет домой.

— Ой! — говорит вдруг она и краснеет: — совсем забыла, что сейчас вокруг никого нет, хозяин.

— Так мы же с тобой вроде поговорили — я ставлю портфель рядом с собой на ступеньку: — что ты теперь у нас — Новая Томоко, а значит долги, обязанности и обязательства остались в прошлом. Ты теперь у нас свободная девушка Востока.

— Нет, хозяин — качает головой она: — я чувствую, что не до конца освободилась, что мне нужно получить наказание чтобы жить дальше. У меня нет ничего, кроме этого, пожалуйста оставь мне хотя бы это.

— Хм? — я изучаю ее лицо. Она не смотрит мне в глаза, отводит взгляд. Краснеет. Мнется. Ну ладно. Что нам, старым псам — пять верст не крюк. Мне не затруднительно, а девушке нужно, что мне стоит немного в Мастера поиграть? Тут главное, чтобы у человека нездоровой фиксации не появилось… но это мы будем сглаживать. Конечно, я не психолог и не психиатр, мой уровень работы — это именно прикладные знания. То есть то, что делает жизнь с самим собой возможной, а желательно — еще и комфортной и удобной. Если для этого надо верить в вуду и Уицлипочтли, Колибри Левой Стороны — будем верить. Хочется сейчас человеку рядом со мной держаться, просто потому что привязанность возникла из экстремальной ситуации — ну пусть держится. Не собираюсь отталкивать. В статус любовников и парочки переходить не хочу и не потому, что она мне не нравится. Нравится. Даже очень. Но школьная любовь и все эти «отношения» очень быстро проходят, зачастую оставляя не очень хорошее послевкусие. А я бы хотел, чтобы мы остались друзьями — и не надо мне тут про «френд зону», я имею в виду — настоящими друзьями, а не то, что девушки придумали для обозначения термина «он за мной на самом деле ухаживает но я ему никогда не дам». Настоящие друзья как-нибудь обязательно переспят, но не будут делать из этого фетиша. Если между мужчиной и женщиной секса не было, то им сложно просто дружить… возникают недоговоренности. И это тоже субъективное суждение, у других все по-другому, лично у меня так. Так что я вижу свою задачу в том, чтобы провести Томоко через все эти Сциллы и Харибды подростковых переживаний и трагедий, быть с ней рядом надежным товарищем и стать настоящим другом. Вырастить сильную, уверенную и успешную женщину, которая будет мне благодарна за все что было. Вот что бывает, если с Хироши пообщаешься — начинаешь строить планы. И планы в планах. Которые, разумеется, внутри большого плана. И еще одного. Задумываюсь, сравниваю себя с садовником — я буду сеять разумное, доброе, вечное, что-то прорастет, а что-то — нет. Но через пять или десять лет у меня все равно будет сад и уж голодным садовод не останется. Вот так и хочу прожить свою жизнь — помогая людям, пользуясь плодами своих трудов и восхищаясь тем, как «мои девочки выросли». Надо будет конечно ресурсов накопить… посмотреть, как именно старшеклассник может денег заработать, а то сейчас даже сестру не на что в кафе сводить, позорище. И нет, у мамы просить не буду.

— Вы не прогоните меня, хозяин? — спрашивает Томоко, продолжая косплеить рабыню.

— Не прогоню — говорю я: — только тогда давай так. Все эти «хозяин» «господин» и все такое — сохраним для наших сессий. В обычной жизни общаемся как обычно. — потому что это и в голове обесценивает такие обращения и мало ли — кто подслушает, а у нее социальный статус только выравниваться стал.

— Хорошо, хозяин — кивает она: — а когда у нас следующая сессия?

— Пока не знаю — честно отвечаю я: — выходные у меня довольно тесно заняты… хотя можно в субботу… я поговорю насчет этого. И все, хватит меня так в школе называть. — возникает мысль совместить тренинги старосты и Томоко, с одной стороны было бы хорошо, за раз все сделать, а с другой стороны не наврежу ли я? Надо поговорить с Наоми. Томоко у меня уже в необходимой степени кондиции, доверяет мне достаточно, чтобы не задавать вопросов, а вот Наоми…

— А это правда, что ты опять с Дзинтаро подрался? — спрашивает она через некоторое время, когда молчание затягивается: — я видела, что он хромает немного.

— Да не. Не дрался я с ним — говорю я сущую правду.

— Но это же ты с ним поговорил, что он с утра сразу извинился? — уточняет она.

— Да, поговорил — не стал отрицать очевидное: — но он, в принципе, не такой уж и балбес, сам все понял.

— Он идиот — говорит Томоко и сжимает кулаки: — урод! Ненавижу! Как он мог?!

— Тихо, тихо, тихо… — я притягиваю ее к себе и обнимаю. Она затихает у меня в объятиях: — об этом мы еще поговорим. Это у нас отдельная сессия будет — как прекратить возлагать на людей повышенные надежды и разочаровываться в них. Люди, они вообще — алчные, трусливые, ненадежные, ленивые и коварные. Как говаривал Марк Аврелий — как ты не бейся, а люди будут вести себя как всегда. Он, кстати, вообще людей не любил. Говорил, что единственно от кого ты можешь что-то требовать — это от самого себя. На людей надеяться бесполезно, люди всегда подведут. — мы сидим на ступеньках, и я чувствую тепло, которое идет от девушки в моих объятиях. Я слышу, как часто стучит ее сердце. Я чувствую ее запах. Не туалетной воды, дезодоранта или косметики, а именно ее запах. Такой… цветочный аромат. Молодые девушки пахнут цветами. Молодые юноши пахнут козлом. Такова несправедливость жизни. По крайней мере я точно знаю, что сейчас обнимаю девушку. В тот раз разглядеть ничего толком не удалось, был занят, да и полутьма… но воспоминание об этом моменте меня греет.

Внизу раздается гогот, шум, кто-то поднимается по лестнице и Томоко тотчас отпрыгивает от меня и поправляет одежду. В самом деле, думаю я, вставая и тоже поправляя рубашку, мы же в школе. Опять-таки ее статус. Облико морале, правила приличия и все такое. Не дай бог нас сейчас вот тут застукают, ей и так хватило.

— Я… я побежала в клуб. До встречи! — и Томоко стремительно сбегает вниз по лестнице. Я остаюсь один. До четырех часов еще сорок минут. Будем ждать.

Глава 16

Днем в коридорах школы не горит свет, особенно в старом корпусе, электричество экономят, а в четыре часа все еще светло, и никто не будет включать свет в коридоре, и особенно в кабинете химии. Надо сказать, что кабинет химии в старом корпусе давно переделали в кабинет для лабораторных работ — с кабинками для каждого стола, так, что с учительского места видно, что твориться в каждой, а вот из соседней кабинки не видно и подглядеть как выполняет лабораторную работу твой сосед — не получится. Окна кабинета выходят на заднюю стену, туда, где густые ветви деревьев заслоняю солнечный свет даже в солнечные дни в кабинете не так уж и светло, а уж в обычный пасмурный день поздней осенью в четыре часа…

Поэтому я только слегка удивился царящему в кабинете полумраку. Пройдя в крайнюю кабинку я сел за парту. На парте, двумя полосками скотча была прилеплена записка. Записка гласила «сиди тут. Не пытайся заглянуть в соседнюю кабинку. Я обещал конфиденциальность».

Что же. Ставлю портфель на парту и задумываюсь о том, что моя жизнь продолжает подкидывать мне неожиданные повороты. Понятно, что кем-кем, а консультантом по «всем вопросам» я себя уж точно не видел. В этот момент едва слышно открывается дверь в класс — едва-едва слышно, но в кабинете химии царит такая тишина, вкупе с полутьмой, что я поневоле слышу каждый шорох. Чем хуже человек видит, тем больше напрягаются иные чувства — слух, обоняние. Вот и сейчас я слышу, как стучат каблучки туфель, как шуршит ткань, слышу даже дыхание, и — волной — чувствую цветочный запах, легкий аромат духов. Я слышу, как кто-то садится в соседней кабинке. Потом раздается стук в перегородку, которая нас разделяет — тук-тук. Стук тихий, но настойчивый.

— Да? — говорю я и понимаю, что потерял голос. Откашливаюсь и говорю, уже тверже: — да?

— Это я — говорит девушка тихим голосом, голос чуть ниже, чем я ожидал. Очевидно, что она искажает свой голос, она не хочет, чтобы я ее узнал. Значит она — из знакомых мне девушек, знакомых, но не слишком. Потому что уж одноклассницу бы я узнал, даже если бы она голос исказила. Наверное.

— Хорошо — киваю я, забыв, что она не может меня видеть. Достаю телефон и кладу его на стол — на случай, если придется посветить, а то полутьма начинает меня напрягать. Наступает тишина, в которой я отчетливо слышу ее дыхание.

— Ладно — решаю помочь человеку я: — так какие у тебя проблемы?

— Проблемы? У нас нет никаких проблем — раздается быстрый ответ. Пожалуй, что слишком быстрый. Люди, у которых действительно нет проблем при таком вопросе — задумываются, осмысливают его. И потом — с легким недоумением сообщают что таковых не найдено. Люди, которые отрицают свои проблемы — говорят слишком быстро. Нет проблем, чего ты ко мне пристал. Отстань.

Я хмыкаю. Понятно. Сейчас у меня есть несколько линий поведения и одна из них — это начать выуживать все у клиента «где лопатой, где гранатой», в час по чайной ложке, буквально выдавливая из нее правду как из тюбика с зубной пастой. Или можно поступить проще. Я встаю и беру свой портфель. Включаю фонарик на телефоне.

— Ч-что ты делаешь? — раздается голос из соседней кабинки. На этот раз голос уже не такой низкий, он скорее обеспокоенный, она не может говорить «голосом Дарта Вейдера» когда волнуется. Голос знакомый, но и только.

— Что я делаю? — повторяю вопрос я, положив руку на портфель, стоящий на парте: — я собираюсь домой. Время уже позднее, а я обещал сестре по дому помочь. Раз уж тебя помощь не нужна, значит я свободен.

— Н-но…

— Нет проблем — нет консультации — объясняю я: — передай Хироши, что деньги я не возвращаю.

— Стой! Погоди… — голос звучит сбивчиво. Я стою, положив руки на портфель и снова выключив фонарик на сотовом. Я помню, что еще Фрейзер в своей «Золотой Ветви» указывал на разницу между так называемой «ночной моралью» и «дневной моралью». Полумрак делает человека более … свободным в выражении своих чувств. Именно в темноте мы способны на поступки, которых будем стыдится при свете дня — так формулирует Фрейзер. Потому я выключаю фонарик и жду. Тишина и только частое дыхание рядом, в соседней кабинке. Еще минута нерешительной тишины и я пойду домой, думаю я, в самом деле.

— Хорошо! — говорит знакомый голос: — у нас есть проблемы!

— Хм. — я сажусь на место, готовый слушать.

— Мы… обычно у нас все хорошо. Он такой внимательный, умный, проницательный, тонко чувствующий меня. Рядом с ним я чувствую себя такой защищенной, он знает, что мне нужно, знает о чем я думаю, обожает проводить время со мной. Мы … часто ходим на свидания. Он дарит мне подарки… и даже стихи мне посвящает! Ведь любовь — это святое!

— Замечательно — говорю я: — продолжай.

— Продолжать? — голос звучит нерешительно.

— Конечно. Как я могу тебе помочь, если я не знаю в чем проблема. Пока все что ты сказала — что у вас все хорошо. Или тебе все это надоело и ты хочешь все прекратить?

— Что?

— Что у вас все хорошо, все эти свидания, цветы, стихи и серенады под окном. Это же тебе нравится?

— Д-да. Мне это нравится — голос обретает силу: — мне все нравится! Я люблю его!

— Ну… вот и продолжай.

— Мне… мне хорошо — говорит голос из соседней кабинки: — хорошо, правда. Дома меня никто не понимает, мама говорит, что это все глупости и я должна учиться хорошо, а я учусь. Я учусь хорошо, разве это моя вина, что школьная программа все сложнее и сложнее, но она все равно не понимает. Репетиторы меня не понимают, старшая сестра просто дура, хотя все называют ее юным дарованием, но она просто дура. Отец просто дал мне пачку денег, чтобы я купила себе все, что я хочу, но я хочу только тихого спокойного счастья рядом с моим любимым человеком. Рядом с ним мне спокойно и легко. Позавчера мы с ним вместе гуляли по парку развлечений и ели мороженное, нам было так хорошо вместе… если бы не эта приставучка — его младшая сестра. Ненавижу ее! Говорят, что у нее какое-то заболевание, поэтому она бледная и хромает, но я-то знаю, что она просто прикидывается, чтобы он обращал на нее больше внимания! Она просто мелкая сучка, которая пожирает все время моего Аки! — голос повышается, срывается на крик и все затихает.

Я слышу тяжелое дыхание. И я понимаю, что человеку в соседней кабинке совершенно точно нужна помощь. Профессиональная помощь. Может быть даже не психолога, а психиатра. С моими познаниями тут только навредить можно, а при всей своей черствости я так поступить не могу. Не мое дело и все такое, но и усугублять страдания человека не в моих правилах. Потому надо честно сказать, что помочь ей тут только профессионал сможет и направить ее туда. Сомневаюсь, что она обратится за помощью к психологу, но по крайней мере я свое дело сделаю. Я-то думал, что ко мне тут обратятся за помощью из разряда «у меня нет клитора, помогите мне его найти» или «не могу получить оргазм с парнем, а только когда трусь этим местом об парту», а тут вот такое.

— Но у нас с ним все хорошо! — продолжает голос и на этот раз я слышу в нем легкие истерические нотки: — мы гуляем по ночам и я слышу как он разговаривает по телефону со своей мамой. Я часто вижу, как он ложится спать… у него желтый ночник с синими звездами… и … у меня действительно есть проблема!

— Слава богу — вздыхаю я: — так ты осознаешь, что у тебя проблема? — осознание проблемы это полпути до ее решения, верно?

— Да — раздается голос: — моя проблема в том, что все, буквально все — хотят отнять его у меня! Даже его сестра, его мама, его одноклассницы, его друзья, все вокруг! Они сговорились, словно бы все они заодно! Это единый заговор. Наверное, весь мир не хочет, чтобы я была с ним. А ведь любовь — это святое! Что мне с этим делать?

— Э… — к такому я не был готов: — погоди, что еще за теория заговора? Ты еще скажи, что масоны основали свои ложи чтобы не дать тебе сблизиться с твоим парнем? И что это за дела с «я смотрела как он ложится спать»? Ты что, следишь за ним?

— Вовсе нет! — отрицает голос: — просто мы живем рядом и если взять мощный морской бинокль, то все видно! Он сам хочет, чтобы я на него смотрела, иначе почему он переодевается перед окном, не задернув шторы? У нас просто такие отношения — он не хочет подавать вид что знаком со мною, хранит этот секрет, чтобы его окружение не разлучило нас с ним.

— Ага. Вот значит как. — медленно говорю я. Диагноз ясен. Она сталкерша. Бедный паренек и не подозревает, что его разглядывают по вечерам в мощный морской бинокль. И в парк они ходили «вместе» — он с сестренкой, а она — позади, в плаще, черных очках и прочих атрибутах шпиона из дешевого фильма. У парня проблемы, у нее — еще большие проблемы, а я тут сижу и потею за пять тысяч иен. Это того не стоит совершенно точно. Вот сейчас я встану, извинюсь, что ничего не могу сделать ни с такой большой и чистой любовью, ни с всемирным заговором против этих Ромео и Джульетты, или скорее — Ромео и мисс Хайд, слэш доктор Джекил, попрощаюсь и вперед. Как там — мы дадим тебе бадью, кинем в воду и адью. И пятиметровой палкой к этому дерьму не притронусь.

— Ты веришь мне? — раздается голос. Она уже сделала вывод и противоречить ей сейчас — бесполезно. Надо соглашаться. Единственный способ хоть как-то достучаться до таких людей — сперва согласиться с ними. Только тогда они начинают слышать тебя. Иначе — все впустую.

— Конечно — отвечаю я, прилагая все свои усилия к тому, чтобы звучать как можно более убедительно: — конечно. Верю.

— В то, что нас хотят разлучить — веришь? — снова спрашивает голос. Мне это не нравится, но мне нужно продержаться лишь некоторое время, соглашаясь с ней и кивая, а когда она устанет — деликатно и ненавязчиво «сделать ноги». А потом найти Хироши, вернуть пять тысяч иен… да, именно вернуть, хотя тут морального вреда мне на тридцать тысяч нанесено уже, но — не желаю с этим связываться. Это ж как «жароптицево перо» — из разряда «много, много непокою принесет оно с собою». Нахрен, соглашаемся и машем. С сумасшедшими только так. Земля плоская? Еще какая! Луна сделана из сыра? Конечно, только из пармезана! Все хотят разлучить одну пару? Да, мировое правительство ночами не спит, думает какие бы еще козни подстроить!

— Верю — опять прикладываю усилия к лицедейству. Получается уже легче. Ну чего стоит — самому поверить, что вся человеческая цивилизация прикладывает усилия к тому, чтобы эти двое не дай бог не потрахались и не стали жить долго и счастливо. Хотя, судя по всему, паренька то ждет немаленький такой сюрприз… девушка с характером. Не дай бог ему потом еще и на измене попасться… убьет же. Или хозяйство во сне отрежет. Как там — Васька проснется, а голова в тумбочке. Или яйца.

— Интересно … — бормочет голос из соседней кабинки. Раздается какой-то невнятный шорох, словно что-то разворачивают. Что-то, завернутое в упаковочную бумагу.

— Что именно интересно? — делаю вид, что вовлечен в беседу. Надо поддерживать интерес, в конце концов она устанет, и мы пойдем домой. Я и сумасшедшая из соседней кабинки.

— Интересно, что ты сам сознался во всем! — голос из соседней кабинки срывается на крик и раздается глухой удар в перегородку, разделяющую нас. Я включаю фонарик на телефоне и направляю его на перегородку. Из картонной перегородки, пробив ее наполовину — торчит лезвие кухонного ножа. Здоровенного такого кухонного ножа. Мысли проносятся в голове галопом — девушка со странностями, темный кабинет, нож! Нож! Хватаю его за лезвие, не давая ей вырвать нож из перегородки, тяну его вниз, разрезая перегородку. Картон очень плотный и лезвие идет с трудом, но это по крайней мере не дает ей вырвать его и попытаться пырнуть меня. Понимая, что это тупиковый путь — мы стоим по разные стороны, держим нож посередине, застрявшим в перегородке — я начинаю разговор.

— В чем это я сознался?! — спрашиваю я, повышая голос.

— В том, что это ты напал на моего Аки, желая разлучить нас! — кричит она из-за перегородки: — я видела, как у него все лицо разбито! Ты хочешь, чтобы я его разлюбила!

— Что?! — так, действительно эта ненормальная зациклилась на тот самом Акихиро, сейчас мне его даже немного жалко, мало того, что по роже получил, так еще и такой вот у него «подарочек» напротив дома живет. С мощным морским биноклем.

— Ты пытался изуродовать его! — кричит она: — умри! — нож начинает ерзать и, понимая, что я не удержу его рукой — я сгибаю лезвие вбок и ломаю его. Она вытаскивает обрубок. Что же, думаю я с обрубком она не так опасна, как с целым ножом. Краем глаза отмечаю, что у меня течет кровь но не чувствую боли, адреналин бушует внутри. Я выскакиваю из кабинки и бросаюсь к выходу, дергаю дверь и … заперто. Ну конечно, она подготовилась, она заперла дверь, когда вошла сюда. Я оборачиваюсь и вижу ее. Мой телефон с включенным фонариком остался в кабинке и сейчас я вижу в полутьме ее размытую фигуру с ножом. С целым ножом. Ну конечно, у нее есть второй нож. Я могу многое рассказать о человеке с ножом. Как именно он будет двигаться, если он умеет владеть ножом. Как он будет двигаться, если он не умеет это делать. Но самое главное знание, которое вдолблено в голову — никогда нельзя недооценивать человека с ножом. Какой бы он ни был. В данной ситуации я бы предпочел, чтобы напротив меня стоял взрослый мужчина с ножом — он по крайней мере был бы предсказуем. И мог бы прислушаться к голосу разума.

— Стой!! — говорю я, когда она приближается. Хотя нет, не говорю — рявкаю. Это командный голос на низких частотах, голос, от которого неподготовленные люди замирают на месте — на долю секунды, но все же. Она замирает и я — бросаюсь на нее. Нелогично? Да нет, наоборот. Если ты держишь дистанцию в такой ситуации, то ты просто даешь человеку время пырнуть тебя туда, куда он хочет, да хоть имя на ягодице вырезать. Но человек с ножом не ожидает что на него бросятся, и когда это происходит, он автоматически сделает простое действие, чтобы удержать вас на расстоянии — ткнет ножом. В средней плоскости, в район груди или живота, обычный тычок. Если давать волю, то человек с ножом будет наносить разные удары и порезы, предсказать которые трудно и невозможно, но в этой ситуации — он ткнет вас ножом по абсолютно предсказуемой траектории. Конечно, это не гарантирует успех, знать траекторию и суметь реализовать это знание — две большие разницы и делать это можно только в отчаянной ситуации. Мысленно я готов получить лезвие в бок — я разворачиваюсь, пропуская тычок кухонным ножом, перехватываю руку и коротко бью головой в лицо. Тумц!

Девушка оседает на пол, а я остаюсь стоять с кухонным ножом в руке, свистящим дыханием и бешено колотящимся сердцем. Первым делом — осматриваю ее. В полутьме толком не видать лица, но пульс прослушивается, нос вроде не сломал, хоть и разбил в кровь, жить будет. Других ножей, лезвий, иного оружия на теле нет, связал руки за спиной своим ремнем, оставил на полу. Осмотрел себя, удерживая дрожь в руках. Порез ладони не такой глубокий как я думал, но все же кровоточит, я, наверное, все тут вокруг заляпал, и свою форму и ее и кабинет. Кроме пореза, который я затянул носовым платком — иных повреждений нет. Так, теперь — обдумать ситуацию. Варианты действий. Самый простой — вызвать школьное начальство, которого и нету уже в школе. В смысле — поставить в курс дела начальство. Вариант так себе, в результате все огребут по шапке, а от возможных посягательств на мою жизнь это ее не отвадит. Никто не станет ее изолировать, инцидент замнут, да еще и меня крайним сделают. Дескать заманил девушку в старый корпус да надругаться хотел, едва она отбилась. И самое главное — проблему это не решит, а меня в действиях ограничит. Второй вариант — сделать что-то с этой проблемой самостоятельно. У девушки крыша потекла на почве воображаемой любви, а потом аниме по яндере сделали свое черное дело, вот и пошла, прикупила пару ножей в хозмаге. Поступок импульсивный, если бы она и вправду меня зарезала — ее бы вычислили влет. То есть она не сколько продуманная психопатка, сколько эмоционально нестабильная. Откуда вымышленная любовь? Ясно откуда — от недостатка собственной значимости, любви в семье, настоящих отношений и неверия что она такого достойна. Блин, могу и ошибаться. Но время, время, время. Девушка на полу начинает ворочаться, приходя в себя. Господа знатоки, время истекло, внимание — правильный ответ.

Я сажусь рядом с лежащей на полу девушкой и смотрю на нее в упор. Мне надо чтобы она мне поверила. А поверить она мне может только если я сперва соглашусь с ней.

— Знаешь, ты права — говорю я и ее глаза расширяются: — ты права. Это заговор. И меня специально послали, чтобы заставить тебя разлюбить твоего Аки. Я — наемник. Но ты не знаешь самого главное. Почему меня послали и кто меня нанял.

— И кто же? — хрипит она с пола, пытаясь перевернуться на спину.

— Человек, который любит тебя всем сердцем — отвечаю я и она замирает: — он просто жутко тебя ревнует к Аки, вот и решился на крайние меры. Любовь… — пожимаю плечами я: — ведь любовь — это святое.

Глава 17

Мы с Шизукой сидим в кафе. В том самом, в которое мы с сестрой ходим по воскресеньям. Кафе называется «Кроличий Хвост», что бы это не значило. Шизука оказывается наша с Хироши одноклассница, вполне себе симпатичная девушка с длинными черными волосами и обилием всяких брелочков на своем телефоне. Телефон у нее дорогой, новенький, и вообще она производит впечатление не бедной девочки, хотя я лично не отличу брендовую одежду от не брендовой, но первое впечатление от нее — дочка богатых родителей. Как ни странно, но ее одежда в относительном порядке, даже кровью я ее не замарал… или не вижу где.

А сидим мы в кафе потому, что лично мне намного комфортнее находится с ней рядом именно в публичном месте, под кучей камер в торговом центре и при свидетелях, по крайней мере, если она снова захочет меня резать начать, то тут хоть есть куда бежать, а также существует призрачная надежда что кто-нибудь поможет. Или хотя бы полицию вызовет. Хотя в целом островитяне у нас не любят совать свой нос в чужие дела и скорей всего никто и не почешется, пока я тут кровью не истеку. В любом случае это скорее психологический трюк — если она впрямь захочет тут ножом начать размахивать, то надеяться мне придется только на себя. Однако в такой вот атмосфере вряд ли она решится, это скорее повышает порог принятия такого решения.

А еще я ем мороженое. С карамелью, шоколадом и какими-то вкусными посыпушками сверху. Мороженым, кстати, меня угощают. Такой вот обмен — сперва в тебя ножом тыкают, а если выжил — то мороженным угостят. Все-таки ей надо подумать над тем, как заводить себе друзей, потому что этот метод можно признать сомнительным. Правая рука у меня почти не болит, особенно если ей не шевелить, порез на ладони не такой уж и глубокий, а все благодаря откровенно плохому качеству дешевых хозяйственных ножей. Тупые они и из очень плохого металла, такой и не заточишь путем, само лезвие тонкое, только острие ничего. Очень дешевый нож. Три ножа. Еще один у нее в портфеле был — завернутый в коричневую оберточную бумагу. Ножи я отобрал. Проверил портфель на наличие кастетов, огнестрельного, холодного, ударного, а также биологического, химического и оружия массового поражения. Не нашел ничего, кроме учебников, тетрадей, канцелярских принадлежностей (циркуль и ножницы я тоже конфисковал) и дневника. О, ее дневник — это нечто. Я не стал вдаваться в подробности и анализировать, лишь пролистнул — на случай, если между страниц будет спрятана бритва. Но и того, что я увидел — было достаточно. Как вам десять страниц подряд убористым подчерком — имя? Одно имя на все десять страниц. Акихиро. Акихиро. Акихиро.

И так — десять страниц. Может больше. Но уж десять точно. Этой девушке срочно нужна профессиональная помощь, думаю я, глядя на сидящую напротив Шизуку. Кстати, а вы знали, что Шизука — значит «тихоня»?

— Что такое? — спрашивает она меня, чуть гундося. Я разбил ей нос и сейчас он у нее начинает опухать, а говорить она теперь может только так — словно ей нос прищепкой прищемили да так и оставили. Лицо она помыла, следов крови нет, на переносице красуется пластырь. Так смотреть, я был очень аккуратен, ничего даже не сломал и не потому, что не пытался… надо силу наращивать, едва-едва девочку-одноклассницу нокаутировал, позор. Не то, чтобы я собирался продолжать в том же духе, но все же.

— Позор — говорю я. Я уже понял, что Шизука ничего не слышит, если противоречить ее жизненной позиции. Моя задача сегодня — заставить ее слышать. А для этого надо пройти весь этот путь вместе с ней.

— Где позор? — не понимает она. Шизука-тихоня и Шизука-с-ножом — как будто два совершенно разных человека. Она скрывает настоящую себя под маской «хорошей девочки», играть которую ее заставляет общество. Хотя, тут как с доктором Джекилом и мистером Хайдом — они оба просто грани одной и той же личности. Это все не мое дело и тут нужен профессионал, но раз уж я тут и у меня есть возможность повлиять — значит будем применять парадоксальную психологию Кенты!

— Ты — отвечаю я: — вот что за позор. Если ты по-настоящему любишь Аки-куна, то все, что ты показала — позор и ужас.

— Но… я готова была на все ради любви! — быстро заявляет она.

— Вот в этом то и заключается ужас ситуации — отвечаю я: — а что ты можешь? Если ты хотела меня убить — то ты не преуспела. Работа ног — ужасна, нож держать не умеешь, двигаешься как сонная муха, ты так никого не убьешь.

— Что? — удивляется она.

— Ты еще и ножи дешевые купила. Я сломал лезвие голой рукой! Давай-ка признаем факт — ты никчемная убийца. У тебя было время подготовить время и место операции, и ты не справилась даже с этим. Если бы передо мной стояла задача тебя убить — ты бы из этого класса не вышла. И знаешь, что самое главное?

— Что? — ее голос звучит подавленно.

— Что если бы я это делал — то никто меня бы потом и не заподозрил. Я бы продолжал ходить в школу и качать головой, когда все говорили бы «Ой, а куда наша Шизука подевалась?» и сочувствовать твоим родителям. Ты — чертова дилетантка, а еще о любви говоришь. Да Аки-кун должен был бросить тебя, потому что ты недостойна его любви!

— Но… но… — она готова заплакать. Вот интересные повороты женской психики — как на человека с ножом броситься (при том, что не умеет) — так глазом не повела, а как «боже мой, Аки-кун меня не любит» — так сразу в слезы.

— И как вообще можно было превратить тихое убийство в поединок? Преимущество любого убийцы в том, что никто не знает, когда и где он нанесет удар. У убийцы преимущество в неожиданности, в выборе места и времени, орудия и способа, возможность запланировать все и наметить пути отхода. Вот какой у тебя был план? Начать ножом махать? А если бы у меня нож был? Хотя, как мы видим, мне даже нож не понадобился… а все потому, что ты из тихого устранения все это превратила в поединок девушки с парнем. У тебя изначально проигрышная позиция была — я больше, я сильнее, я лучше подготовлен. Кстати, а ты хоть раз кого-нибудь убивала? Я не говорю о людях даже. Живое существо? Нет? Я так и думал. Это не так уж и легко, я тебе скажу. Простым тыканием ножом — тем более таким ножом — очень трудно человека убить. Люди довольно живучие твари.

— Но… — в глазах девушки-тихони, которая только полчаса назад пыталась меня зарезать дешевым хозяйственным ножом — стояли слезы.

— А давай-ка мы попробуем обсудить это с верной стороны. Я молчу о твоей мотивации, на мой взгляд таким вот убийством ты только навредишь Акихиро, но не будем об этом. Как там говаривал Будда — что бы вы ни делали — делайте это хорошо. Вот у тебя задача — устранить меня. Почему ножи? Почему открытая конфронтация? Нападение должно быть со спины, в момент, когда жертва не ожидает, быстро и внезапно. Удар наносится вот сюда, у тебя ножи тупые и плохие, но острие свою работу сделает. Поэтому — заходишь со спины, предварительно отвлекая внимание жертвы на что-нибудь… одной рукой держишь за челюсть, другой — втыкаешь нож в ямочку между челюстью и позвоночником… там есть такой угол. Не заточенной стороной лезвие пройдет по позвоночнику, а заточенной — разрежет вены и артерии, горло и пищевод. С момента как лезвие войдет в плоть хотя бы на пять сантиметров — жертва обречена. Она начнет стремительно терять кровь, даже если прорезать шею насквозь не получится. Геморрагический шок. Тебе нужно только подождать. А ты тыкала своим ножиком в грудную клетку. Начать с того, что таким вот ножом ты грудную клетку проткнешь только в том случае, если лезвие пройдет между ребрами… но для этого тебе пришлось бы развернуть кисть — вот так. А ты держала нож вот так — перпендикулярно к полу. В результате этот хозяйственный нож с широким лезвием — застрял бы между ребер. А тебе в этот момент жертва по голове надает. Кто ж так делает?

— … — слезы на глазах у Шизуки-тихони высохли, она внимательно прислушивается к моим словам.

— И вообще — почему нож? Яд не рассматривала? Мышьяк, стрихнин, рицин. Угарный газ — не унюхать, не ощутить, жертва засыпает. Инсулин — передозировка ведет к гипогликемической коме, а шприц-ручку в любой аптеке купить можно. Падение с высоты — пригласить на крышу да подтолкнуть сзади. — я вздыхаю. Половину из того что несу — ересь, но я не собираюсь на самом деле подсказывать ей способы устранения себе подобных. Мне нужно только завоевать ее доверие. Потому я вздыхаю и продолжаю лекцию о том «почему ты выбрала не тот способ зарезать Кенту и как это сделать правильно».

— И раз уж собралась кого-то резать — ну купи нож нормальный. Заточи его. Научись пользоваться. Что за импровизация? Неужели твоя настоящая любовь не заслуживает времени и усилий? На что ты готова ради своей любви? — здесь поддавливаю, играю интонацией, небрежно, но на самом деле это важный момент.

— Я… я готова на все! — заявляет Шизука решительно. Отлично, подсекаем.

— А раз так — то почему ты не готовилась? Почему не тренировалась? Почему такой дешевый инвентарь? Где план операции? Ты понимаешь, что ты подводишь Аки-куна, действуя как второклашка?! Если ты любишь по-настоящему, то любое убийство от тебя во имя любви — должно быть произведением искусства! Чтобы как в детективных романах — закрытая комната и в ней труп! Чтобы твоими клинками можно было шелковый платок на лету разрезать! Как профессионал! А ты тут… развела бардак!

— Но… как я… — Шизука опускает взгляд, некоторое время изучает свои ногти, потом вдруг вскидывает голову и смотрит мне в глаза. Решительно так.

— Пожалуйста научи меня! — выпаливает она и склоняет голову так резко, что я опасаюсь, что разобьет лоб об стеклянную вазочку с мороженным: — научи меня как все это делать!

— С леди все в порядке? — раздается вкрадчивый голос сзади, и я вздрагиваю. Вот кто у нас подготовленный ниндзя-убийца, так это местный официант. И как он все время оказывается позади меня?

— С леди все в порядке — уверяю его я: — и я знаю, что вы умеет оказывать первую медицинскую помощь, но у нас тут случай посложнее. Нам тут психотерапевт нужен. Опытный.

— Ну… — официант окидывает меня взглядом и по его губам скользит легкая улыбка: — пока как я вижу, вы неплохо справляетесь. Если будет нужна помощь — нажмите кнопку вызова. — и он опять исчезает. На этот раз я слежу за ним взглядом, не давая исчезнуть неожиданно. После того, как я убеждаюсь, что на этот раз официант не телепортировался, а быстро отступил на кухню — я перевожу взгляд на все еще склонившуюся в поклоне тихоню-Шизуку.

— У меня не так много времени — говорю я, начиная оттормаживать ситуацию

— Я оплачу ваше время и неудобства! — выпаливает Шизука: — Пожалуйста, сенсей!

— Обучение будет предполагать полное подчинение моим приказам — продолжаю давить я.

— Я готова на все, сенсей!

— Хорошо — говорю я: — мы это проверим. Пока я не могу сказать тебе «да», но и не говорю «нет». У тебя будет тест, если справишься, то я соглашусь тебя обучать.

— Спасибо, сенсей! — наконец разгибается она. В глазах — стоят слезы. Отлично, на некоторое время проблема решена, некоторое время она не будет никого резать, за это время вполне реально связаться с ее родителями и объяснить ситуацию. Направить ее к специалисту. И начать в конце концов заниматься своей жизнью, а не решением проблем окружающих. Смотрю на Шизуку. Тихоня смотрит вниз, о чем-то думает. Надо бы ей задачку на пару дней подкинуть, чтобы не думала много. А то она надумает что-нибудь…

— Шизука! — говорю я и она поднимает голову: — в течение времени до назначенного мною теста твоих истинных намерений … — не слишком ли круто завернул? С другой стороны, Шизука обожает пафос, вся эта «истинная любовь» и «готова на все», значит поймет правильно. И точно — она сидит на месте и с восторгом ест меня глазами.

— В течении этого времени тебе необходимо медитировать каждый день по пятнадцать минут перед сном и с утра. Умеешь медитировать?

— Нет — качает головой она. Грустно так качает. Конечно, откуда ей уметь, она занята, в мощный бинокль Акихиро разглядывает. Бедный парняга.

— Это выглядит так — сосредотачиваешься на своем дыхании. На вдохе, на выдохе и что важно — на промежутке между вдохом и выдохом. Поставь будильник — потому что в таком состоянии тебе важно ни о чем не думать. Не отслеживать время. Не переживать. Не волноваться. Только дышать. Каждая мысль, которая придет тебе в голову — не борись с ней, а сосредоточься на дыхании. Понятно?

— Хай, сенсей!

— Твоя задача — эти пятнадцать минут не думать ни о чем. Сосредоточиться на дыхании. Пятнадцать минут утром — как только встала, и пятнадцать минут вечером перед сном.

— Хай, сенсей!

— Потому что настоящему убийце нужен спокойный, хладнокровный разум. Если ты освоишь медитацию, то ты сделаешь первый шаг на этом пути. — говорю я. Шизука в очередной раз озвучивает свое «Хай, сенсей!» Приятно, черт возьми. Уже сенсей.

Правая рука начинает болеть — порез на ладони будто кто-то дергает за края. Типает так. Это плохо. Такие вот ощущения бывают, если в рану попал мясной сок или грязь и ее начинает нарывать. Следующий симптом — место пореза начинает нагреваться, опухать и краснеть. А там и до лихорадки недалеко. Мало ли что она этим ножом резала, может она все-таки как Фанни Каплан, которая пули отравила… может она как скифы — медную иглу в труп воткнула, пока тот не сгнил, а потом — этой иглой… не, это я бред несу. Но промыть рану необходимо. И более того — надо прямо забить в рану мыла, тогда не будет нарывать.

— Ладно — говорю я: — с этим все ясно. В школе встретимся. Ножи я не отдам, это позорище какое-то. Научишься с ними работать — приобретем что-нибудь нормальное. Все?

— У меня еще вопрос, Кента-сенсей — скромно отводит глаза в сторону Шизука: — а кто этот ваш наниматель? Ну… который меня любит?

Глава 18

Глава 19

Хироши очень повезло, что сегодня суббота. Потому что если бы не суббота, то в школе я бы надавал ему тумаков за все хорошее. Вот в жизни не поверю, что такой упоротый аналитик как он — не заметил, что с тихоней что-то не так. Скорее всего это был пас из разряда «с самого начала сделаем что-нибудь невозможное — не получится, так не получится, а получится — какая реклама будет!». Плюс сама Шизука из небедной семьи… да и Акихиро тоже. Думаю, что мой предприимчивый друг просчитал если все получится, то он «одним камнем четырех зайцев», ну а не получится и друга Кенту зарежут в классе — жаль, конечно, но сам виноват. А получится — так услуга и Шизуке и Акихиро и сам он на коне и дело расцветает пышным цветом. Интересно, а то, что сейчас суббота — он тоже продумал? Дескать Кента остынет за выходные и сильно бить не будет? Впрочем, подозреваю, что такой как Хироши парочку тумаков спокойно перенесет — он риски хорошо просчитывает. Будет, конечно, плакать и рыдать, на колени вставать и всеми богами клясться, но веры этому ни на иену. Ломаную старую иену.

Я стою перед зеркалом в ванной и внимательно разглядываю свою поцарапанную физиономию. Оттягиваю губу и с сожалением смотрю на зияющую дыру на месте зуба. Думаю, что с ней делать. Стоматологи тут дорогие, хотя страховка покрывает восемьдесят процентов стоимости медицинских услуг, но даже двадцать процентов — приличные деньги. По крайней мере для подростка, весь доход которого на сегодняшний день заключается в пяти тысячах иен, зарабатывая которые я реально рисковал жизнью. Со стороны покажется — хи-хи и ха-ха, подумаешь слабая девчонка-одноклассница с тупым кухонным ножом. Однако если чему и научила меня жизнь и Сергей Юрьевич, мастер «Хара Моритон» — так это тому, что человека с ножом никогда нельзя недооценивать. Проблема ножа в том, что это — нож. У человека в голове нет прошивки от ножа защищаться. Изначально человек — слабое существо без клыков, рогов и копыт. Не вооружён человек по природе своей. Поэтому у нас нет предохранителей в внутривидовой борьбе. Вот волки например — пусть и конкурируют за место в стае, за вкусный кусок, за самку — никогда не рвут друг друга своими смертоносными клыками. Потому что если внутривидовая борьба будет оставлять после себя трупы — то скоро и виду конец. Ритуальные поединки самцов в природе — как правило только ритуальные. И чем лучше вооружены представители вида — тем более мягкие правила ритуальных поединков — иногда достаточно только демонстрации угрожающего вида. Человек же — слаб и у него нет всех этих шипов, клыков, когтей, ядовитого жала или рогов. Потому ритуальный поединок у людей не предусматривает сдерживающие факторы на уровне инстинкта. Но отсюда следует еще один вывод — человек не приспособлен защищаться от ножа. Глаз человека отмечает в качестве угрозы только быстро движущиеся объекты, обладающие достаточно кинетической энергией — быстро летящий кулак или ногу. А вот лезвие ножа может двигаться медленно, так, чтобы глаз не воспринял его как опасный объект, но в то же время — представлять собой смертельную угрозу. В «Дюне» Герберта был описан баллистический щит, который останавливает быстро движущиеся объекты вроде пуль, но если двигаться достаточно медленно — то можно проникнуть внутрь щита острием клинка. Зубом Шай-Хулуда, Делателя Пустыни. Этот щит на мой взгляд — отсылка к тому, что нам очень трудно начать воспринимать медленно движущиеся объекты как угрозу. Научить человека правильно реагировать на нож — сложно, долго и очень трудно. В свою очередь, человек, который понимает как люди реагируют на быстрые и медленные объекты — даже не будет себя утруждать, прыгая как козел и размахивая ножом. Он приблизится и не спеша проткнет вас лезвием, отвлекая ваше внимание другой рукой, например. Так что проблема ножа заключается в том, что непредсказуемый человек с ножом — всегда будет угрозой.

Я отпускаю губу и пожимаю плечами. Что поделать. Пока новая жизнь в новом теле принесла мне следующие дивиденды — поцарапанную физиономию (и когда я умудрился?), выбитый зуб, порезанную ладонь и шишку на лбу. Хорошо хоть шишку не видно.

— Ты там долго?! — раздается стук в дверь ванной: — я сейчас описаюсь!

— Вверху есть же туалет! — ворчу я, но дверь открываю. Да, на втором этаже есть санузел, но Хината туда не ходит принципиально. Она влетает в ванную комнату и смотрит на меня, стоящего перед зеркалом.

— Что, собой любуешься? — спрашивает она: — ты с каждым днем все больше и больше на орка похож становишься. Скоро места живого не будет. Она того стоит?

— Во-первых грязь странствий и шрамы побед украшают мужчину. — отвечаю я рассеяно, потирая щеку: — а во-вторых…

— А, во-вторых, я сейчас описаюсь! Уходи уже! — Хината задирает пижаму и делает вид что сейчас стянет с себя и штаны, и я ретируюсь.

Я иду в гостиную. Как всегда, в субботу у нас нет завтрака. В субботу каждый сам по себе, у нас царит анархия и законы выживания в дикой природе. Потому что мама спит. Потому что нам не надо идти в школу, а значит нам не нужно готовить завтрак и бенто. У меня сегодня довольно занятый день, мне сегодня в школу бокса идти, есть парочка идей, у меня вечерняя сессия-тренировка-лекция… чтобы то ни было — у Наоми дома. И тут у меня тоже есть мысль, что мне с ними всеми делать, если получится, то будет хорошо. Но сперва — завтрак. Как говорил Джулс Виннифелд — Hamburgers! The cornerstone

of any nutritious breakfast.

Открываю морозильник и достаю эти самые гамбургеры, которые на самом деле — плоские такие котлетки. Окей, я понимаю, что говяжьи котлеты на завтрак это достаточно тяжелая пища, но мне нужны протеины. Кроме того, Джулс Виннифелд не может быть неправ. Раз уж он говорит, что гамбургеры — это краеугольный камень любого питательного завтрака, то кто я такой спорить с ним? Правда, насколько я помню, ребята, которые завтракали гамбургерами — закончили очень плохо. Но тут уж сами виноваты — каждый знает, что Марсел Уоллес — черный и лысый, но связываться с ним не стоит. Во избежание визита Джулса Виннифелда и Винцента Веги. Так что сегодня на завтрак у меня будут эти плоские котлетки, называемые гамбургерами.

— Говядина на завтрак? — смешно морщит нос Хината, заглядывая мне через плечо: — а давай. Все равно мама спит.

— Угу — киваю я: — сейчас будет. Ты чайник пока поставь. И рис. Мне сегодня еще в зал идти.

— Сегодня ж выходной. И не лень тебе? — Хината зевает, рискуя вывернуть себе челюсть.

— Лень конечно — удивляюсь я: — как не лень. Вся суть в преодолении себя и прочем превознемогании. — на самом деле мне не лень, но объяснять Хинате с утра про эндорфины и дофамин — выше моих сил и возможностей. Мне бы завтрак приготовить.

В школе бокса Иназавы-сенсея было тихо. В зале почти никого не было, только в дальнем углу разминался Тэтсуя — молчаливый крепыш невысокого роста. У окна на лавочке сидел Отоши, перебинтовывая пальцы рук.

— Привет! — поднял он руку, приветствуя меня: — опять пришел грушу обижать?

— Привет! — помахал рукой я в ответ: — есть такое, угу. А что, она уже тебе жаловалась?

— Еще как… — прищуривается он: — жалуется, что ты не бьешь, а гладишь.

— Ну-ну… — я прохожу в раздевалку. Раздевалка представляет из себя небольшую комнатушку с рядами металлических шкафчиков, я бы переоделся и в зале, но одну стену школы занимает огромное витринное окно, которое наводит на мысль, что раньше тут была парикмахерская или салон красоты. С одной стороны для зала единоборств иметь стеклянную стену неудобно, а с другой — реклама. Наверное. Если бы у нас тут торчали толпы восхищенных поклонниц. Школа бокса Иназавы не пользуется популярностью ни в нашем районе, ни в городе в целом. Почему — это отдельный разговор. Отоши говорит, что раньше сюда много парней ходили, а потом у них лучшие ученики все в другую школу перешли, к конкурентам. Что случилось и как — рассказывать не стал, хотя обычно он очень разговорчив.

Я переодеваюсь, беру бинты и полотенце, бутылку с водой и выхожу в зал. К присутствующим добавился Нобу-сенсей, он надел лапы и гоняет Тэтсую, мне он кивает, не отрываясь от дела. За это время я успел примелькаться, создав нужную мне славу «чудака в углу с грушей», меня уже перестали замечать и задавать вопросы «а это еще кто?». Я прихожу сюда почти каждый день по вечерам, благо школа рядом с моим домом, помогаю вечером убрать помещение и собрать инвентарь, подмести пол и закрыть зал. Потому Нобу-сенпай просто кивает мне головой, как старому знакомому и продолжает натаскивать Тэтсую на правый хук и левый апперкот.

Прохожу к лавочке, сажусь рядом с Отоши и в свою очередь начинаю наматывать бинт на кисть.

— Что с тобой? — спрашивает Отоши, кивая на мою правую руку, уже перебинтованную белым, медицинским бинтом: — повредил-таки? Говорил я тебе, что ты слишком сильно грушу лупишь, у тебя связки еще не готовы к такому…

— Не, порезался — отвечаю я: — ножом, на кухне. Готовил ужин и порезался.

— Ну ты даешь — говорит Отоши, встает и натягивает перчатки на забинтованные руки: — что, может в паре постоим? Ты как?

— А давай. — я заканчиваю бинтовать кисти и выбираю себе перчатки поменьше, чтобы хоть что-то из-за них видеть. Разминаюсь, прыгая челночком и повертев плечами. Конечно, маловато, но мы ж не собираемся с места в карьер, начнем понемногу, там и согреемся. Каждую минуту, каждую секунду, когда с тобой в зале готов работать живой спарринг-партнер — надо ценить и беречь. Ты можешь владеть техникой безукоризненно, твои удары могут быть идеальны, а стойка — вызывать скупые слезы радости на небритых щеках отставных тренеров, но все это не имеет значения, если ты не умеешь работать с живым противником. Как там говаривал Брюс Ли — доска не может дать сдачи. Сила и скорость удара — не так важны. Важнее чтобы удар все-таки попал туда, куда ты и хотел. Пусть он будет не такой быстрый и не такой сильный — но чтобы попал. Потому любая работа в паре — это просто благословение господне. Желательно стоять в паре с тем, от кого ты можешь чему-то научиться, с теми, кто лучше тебя, чтобы расти, чтобы понимать свои недостатки. Но даже с теми, кто хуже тебя — все равно надо стоять в паре. Отрабатывать чувство дистанции, отрабатывать умение «видеть» соперника, предсказывать его движения. Именно поэтому Отоши и зовет меня в пару — я новичок и вообще темная лошадка, но все равно это лучше, чем грушу лупить и ждать пока Нобу-сенпай освободится.

— Ну? Готов? — спрашивает он меня, покрутив головой. Мы заступаем на ринг — пока никого нет, можно использовать. Обычно такие вот наработки стоя можно делать и просто на свободном пространстве, но сегодня один ринг свободен. Я топаю ногой, ощущая как привычно пружинит под ногами покрытие ринга. Пару раз попрыгиваю на месте. Киваю головой — мол готов и поднимаю руки в стойку.

Отоши протягивает руку перчаткой вперед — для приветствия и я молча протягиваю свою, ткнув в его перчатку своей. Отоши оттягивается назад и начинает легко раскачиваться на месте, словно мангуст, следящий за коброй. Его ноги не отрываются от покрытия, он просто перемещает верхнюю часть корпуса. Неплохо.

— Как работаем? — уточняю я: — что-то хотел отработать или как?

— Пока свободно — откликается он: — делай что хочешь, я на тебя погляжу. Вполсилы конечно.

— Конечно. — киваю я и подшагиваю вперед. Выпад-выпад, обманные движения, предтеча джеба, раздергивая и … джеб!

— Ого. — говорит Отоши: — а ну-ка, еще раз?

— Угу. — снова выпад, раскачка — джеб!

— Ты смотри… — Отоши вытирает лоб: — как у тебя это получается? Давай еще! — мы снова кружим и на этот при первом обозначении атаки — он отпрыгивает назад. Но я и не атакую, я знаю, что на этот раз он будет осторожней. Еще раз обозначаю это неуловимое движение корпусом и бедрами, словно собираясь выстрелить джеб, но не делаю его. Отоши оттягивается назад, переместив вес на заднюю ногу, но он мне может стоять так вечно, не так ли? Выпад — джеб!

— Да что ты будешь делать! — восклицает Отоши: — я не вижу его и все! Как ты так бьешь? То есть я вроде вижу, но его нет. А потом — сразу есть. Это какой-то подлый удар!

— Да нет тут никакого секрета — отвечаю я: — потом покажу. Продолжаем?

— Конечно! — Отоши срывается в атаку, он дергает меня джебом, у него явно приготовлена комбинация, но я не даю ему ее сделать, сбивая его руку в сторону и выбрасывая свою вдоль ее.

— О! Неплохо, неплохо… — Отоши оттягивается назад и снова атакует, я блокирую ухожу, разрываю дистанцию, поставив себе задачу продержаться как можно дольше без встречной атаки. Сейчас мы тратим энергию одинаково — я уходя и сбивая атаки, а он — атакуя. Мы кружим по рингу и я горжусь теми моментами, когда мне удается хорошо поднырнуть под размашистый хук, погасить энергию прямого удара — шагнув вперед и приняв его на перчатки, или вовсе — зайти ему за спину.

Впрочем, надолго нас не хватает и вот мы оба уже тяжело дышим, опустив перчатки.

— Молодец — выдыхает Отоши, едва успокоив дыхание: — надо тебя Иназаве-сенсею показать. Может ты талант и вундеркинд. Где раньше занимался?

— Э… нигде? Сам по фильмам и интернету — заявляю я заранее заготовленную версию. В принципе технически верно — Кента ничем таким и не занимался.

— О! Значит точно талант. Ну, погнали! — он снова поднимает перчатки, и я погружаюсь в привычный мир расчета траекторий и движений, тактики и стратегии. В эти минуты мозг словно бы освобождается от груза привычных проблем и становится свободным, время пролетает незаметно, и только когда ноги начинают подкашиваться от усталости — мы прекращаем работу в паре.

— Покажешь? — спрашивает меня Отоши, когда мы сидим на лавочке вместе, восстанавливая дыхание. Я отпиваю воды из бутылки и киваю головой.

— Что показать? — спрашиваю я.

— Как ты так джеб бьешь, что я пропускаю — говорит Отоши: — у тебя есть секрет!

— Пфф… нету там никакого секрета. Просто быстро бьешь и все.

— Нет, нет, нет. Я же вижу его, а ничего поделать не могу, не успеваю.

— Начать с того, что ты его не видишь. Не можешь ты его видеть. Ты видишь движение плеча и только тогда, когда уже поздно. Ладно, вставай — мы встаем и снова одеваем перчатки.

— Вот смотри — я веду рукой, обозначая джеб, он подставляет перчатку.

— Это я вижу, когда ты так показываешь — говорит он.

— Давай я с места ударю — я ударяю, и он снова подставляет перчатку.

— Я его вижу — говорит он: — но почему на ринге я не мог ничего сделать?

— Контекст. — отвечаю я: — я же не наношу удар так как сейчас — стоя на месте. Вот смотри, защищайся… — я делаю подшаг в сторону, обозначаю выпад, он поднимает перчатку, но удара нет, а тем временем расстояние между нами уже скрадывается — на пять сантиментов, но все же… следующее движение — еще пять сантиментов и вот уже моя перчатка совсем рядом с его лицом и … джеб! Вернее — знаменитый однодюймовый удар. Сейчас — скорее толчок в четверть силы. Отоши откидывает голову и потирает перчаткой скулу.

— Ага — говорит он: — кажись понял. Давай-ка я тебе покажу… — он приседает и обозначает выпад, скрадывая дистанцию, уходит в сторону и выбрасывает руку. Я сбиваю руку в сторону.

— Правильно. — говорю я: — верно понял. Только тут знания мало. Тут надо навык тренировать.

— Угу. Спасибо за науку. Буду отрабатывать — кивает он: — а ты, кстати, очень много отбиваешь, руками работаешь, когда подставкой можно защититься. Неэкономно. Энергии много тратишь.

— Так подставки можно только в перчатках делать — отвечаю я: — на улице так не закроешься, лучше сразу привыкать к нормальным блокам.

— Ага… — говорит Отоши и его глаза сужаются: — так я и знал. Ты — уличный боксер! Стрит файтер! А я-то думаю, чего ты локтями постоянно защищаешься и руки так держишь. На боях у Кумы выступал? Медвежий круг? Ставки на победителя? Правда, что там дерутся до смерти? Нет?

— Не знаю никаких медведей. — отвечаю я: — и на ринг не выходил пока.

— Жаль — грустит Отоши: — а ты я бы потом хвастался что с тобой знаком. Не знаешь о чем я? Да говорят в городе подпольные бои у Кумы происходят! Микс-файты в стиле гладиаторских боев! Не то, что скучные поединки в ринге… кстати, Купер сегодня выступать не будет, отменили бой. Перенесли. Его соперник, Болдуин — заболел какой-то гадостью.

— А почему вы его Купером зовете? — спрашиваю я. Вопрос обоснованный, потому что видел я пару раз этого Купера — обычный молодой японец и зовут его Такаши. Подающий надежды боксер, звезда и надежда этой школы, никаким боком не американец.

— Он же левша! — радуется Отоши: — ну как Генри Купер! Генри Купер самого Мохаммеда Али в нокаут послал однажды, вот мы его «на вырост» и прозвали так.

— Класс — удивляюсь я путям, которыми работает голова у Отоши: — если левша, так чего не Гай Юлий Цезарь или Македонский?

— Они все левшами были? — спрашивает Отоши и дождавшись моего утвердительного кивка, говорит: — ну тогда я просто об этом не знал. Хотя… какой из Купера Македонский… он же просто здоровяк и амбал. Шмяк, шмяк и все. У него стамина нечеловеческая и сила как у динозавра… его Халком звать надо… он, чего — у меня за спиной стоит?

— Нет. — я осматриваюсь в поисках Купера-Такаши, не нахожу его. Отоши вздыхает с облегчением.

— Иногда у него получается — делится он: — появляется у меня за спиной и слушает. Неудобно, а потом сразу — больно. А все мой длинный язык.

— Тут достаточно только не болтать лишнего за спиной у человека, которого ты не хочешь обидеть — говорю я, поучительно поднимая палец: — говорить только то, что ты можешь сказать человеку в лицо.

— Ага, ага. — кивает Отоши: — зануда ты Кен. Пойду я с Нобу-сенпаем поработаю, а ты мозги Тетсуе поклюй, может наешься. — и он уходит к Нобу, который понимает «лапы».

Я стягиваю с рук перчатки и сажусь на лавочку. Молчаливый крепыш Тетсуя уходит переодеваться — сегодня у него мало времени. Я достаю телефон. У меня несколько сообщений. Одно — от старосты, напоминание о вечерней встрече. Одно — от Томоко, спрашивает, когда можем встретиться. И наконец от тихони Шизуки — просто вопросительный знак. И когда моя жизнь превратилась вот в это?

Старосте пишу, что все в силе. Набираю номер тихони. У нее довольно бодрый голос для утра выходного дня. Объясняю, что вопросы здесь задаю я а не она и чтобы вечером подошла по адресу… диктую адрес старосты. Туда же направлю и Томоко. Что я делаю? Объясняю — нельзя в этом вот возрасте и на этом этапе позволить думать каждой из них что она — уникальна и что у нас тут отношения, или что-то даже издалека на это похожее. А еще — никакого секса. Как только здесь будет секс, то здравствуйте завышенные социальные обязательства. При том, что в молодом теле бушуют гормоны, Кента-кун всю свою жизнь подавлял в себе все, относящееся к половому влечению, наверное, потому и мне не так уж тяжело. Разве что на школьную медсестру заглядываюсь, но там грех не засмотреться.

Так что текущая задача с этими беспокойными девушками — по мере возможности помочь им в преодолении психологических проблем, подружиться с ними. Создать условия, чтобы они подружились между собой и… не пасть жертвой женских чар и прочих песен сирен. Фактически в Японии царит такой мягкий матриархат, тут как говорится — «коготок увяз, всей птичке пропасть».

Набираю номер. Разговариваю с Томоко. Диктую адрес старосты и прошу подойти пораньше. Теперь пути назад нет, меня ждет «веселый» вечер с тремя одноклассницами. На первый взгляд — обзавидоваться можно. Так бы обычный школьник и поступил — стал бы завидовать. Но если бы этот обычный школьник знал всю глубину этой бездны — он бы заплакал и полез под лавку, где бы свернулся в комочек и лежал, думая какие женщины страшные.

— Ты чего такой задумчивый? — на лавку рядом опускается Отоши, получивший от Нобу-сенпая задание и по морде «лапой»: — девушек своих считаешь?

— Что? Откуда ты ….

— А… вижу, попал! — приводит дыхание в норму Отоши: — а то на тебя в тот раз прямо из-за витрины пялились! На вид ты не такой уж красавчик, а поди ж ты…

— Это не считается — тут же оправдываюсь я: — это моя сестра, мелкая надоеда и приставала! Еще и подружку привела такую же!

— А помнишь, как ты советовал мне не говорить за спиной у людей ничего, что ты не можешь сказать им в лицо? — говорит Отоши, глядя куда-то мне за спину.

— …. было такое… — не стал отрицать я, чувствуя подвох.

— Ну вот, раз ты такой умный, то, наверное, знаешь что говоришь, Кента-кун. — говорит Отоши и его глаза смеются.

— Она, что, прямо у меня за спиной, да? — спрашиваю я, опустив плечи.

Глава 19

Глава 20

Моя сестренка приперлась в школу бокса вместе со своей подружкой. «Совершенно случайно» они по дороге встретились. Смотрю на Айку и понимаю, что скоро придется с ней серьезный разговор проводить. Потому что она у нас упертая. Как там у Высоцкого «ну ежели я чего решил, так выпью обязательно». По пунктам объясняю, почему этого счастья мне не нужно — эволюция устроила все так, что девушка, которая ищет себе приключений на попу и девушка, которая их нашла — две разные девушки. То есть пока у вас еще «ничего не было» — это один тип поведения. Девушка в таком случае показывает себя с лучшей стороны. Однако, как только у вас «что-то было» — в ее голове щелкает маленький розовый переключатель, на котором написано «ХАРД МОД» — и все, товарищи. Она начинает считать себя вашей девушкой, а себя, соответственно — своим парнем. И пиши пропало. Начиная от того, что «ее парень» должен выглядеть соответствующе и вести себя прилично (тут вы словно возвращаетесь во времени в детский сад, все эти — мой руки, зачесывай волосы, носи только вот такие вещи, а желательно вообще парные с ней) и заканчивая контролем вашего телефона, круга общения и вообще всего, до чего она сможет дотянуться. И если уровень «у нас ничего не было, мы хорошие знакомые» с Айкой — вполне терпим и может даже приятен, то на уровне «он мой парень а я его девушка, поняли да?!» — я не вывезу. Мы обязательно поссоримся с ней, хотя бы потому, что я не собираюсь прекращать общаться с теми, с кем уже общаюсь, а тут как-то само та выходит, что в моей нынешней орбите вращаются в основном девушки.

С девушками, которые попали в эту самую орбиту (Томоко, Наоми и Шизука) — я также не собираюсь переходить черту до «у нас что-то было». Именно поэтому сегодня мне предстоит не веселое кувыркание на диване с тремя симпатичными одноклассницами (на которое, кстати, они бы сегодня и не решились сами) а вдумчивый сеанс охмурения и направления чувств и желаний в нужное мне русло. Я тут как садовник — вношу удобрения, рыхлю почву, поливаю, но прорастет оно или нет — это уже от самого растения зависит.

— Никакая я не мелкая надоеда! — пыхтит Хината, уперев руки в бока: — а ты просто свой кошелек дома забыл! Опять! Твоя несчастная школа по дороге, вот мы с Айкой и зашли. На, не забывай больше!

— Извините нас — кланяется Айка, вся из себя Ямато Надешико, особенно на контрасте с Хинатой: — мы пойдем, пожалуй.

— С тебя поход в кафе! — продолжает Хината: — завтра! Завтра же?

— Хорошо — поход в кафе я уже обещал, а сегодня у меня день занятый. Сегодня я займусь челночной дипломатией. Хината, гордо вздернув подбородок удаляется, Айка семенит за ней как фрейлина за императрицей, а до меня только сейчас доходит, что же такого эта Айка во мне нашла. Не во мне дело. Дело в Хинате. Хината у них там в классе лидер и в дружбе между девочками тоже. А я ее старший брат. Уу… как все запущено. За счет якобы любви ко мне, Айка упрочняет свои дружеские связи с Хинатой, раньше сестренка в компании трех девочек ходила, а как Айка начала клинья ко мне подбивать — только с ней. Потому как с кем еще обсудить такое можно? Интересно, сама Айка это делает сознательно, или уже убедила себя что влюбилась?

— Интересная у тебя сестренка — говорит Отоши: — и подружка у нее тоже. Познакомишь?

— … — молча сую ему кулак под нос: — мне только сердечных драм тут не хватало. Поверь мне, тебе этого не надо.

— Как не надо? Все парням надо — не смущаясь отводит мой кулак в сторону Отоши: — а я бы с подружкой затусил.

— Она ж мелкая и … — в голове у меня щелкает. Точно! Конечно, Отоши от такого вот поворота скоро завоет волком, но ведь сам напрашивается. Он еще и спасибо мне скажет. Парня жалко, конечно, но сам дурак. С другой стороны, надо как-то опыта в амурных делах набираться? Надо. Как тут без разбитого сердца?

— А ты приходи в торговый центр, что тут неподалеку — говорю я: — завтра я с ними в кафе иду, как раз не хватает одного человека для комплекта.

— Ты ж только что мне кулак под нос совал — замечает Отоши: — бинты у тебя, кстати, неправильно намотаны.

— Так я это вообще. В перспективе. Чтобы ты к сестренке не лез. — объясняю я: — а бинты перемотаю сейчас.

— Хм — Отоши подозрительно смотрит на меня, но желание познакомиться с симпатичной девушкой перевешивает, и он хлопает меня по плечу: — Хорошо! Буду в торговом центре! Познакомишь меня с этой милашкой!

— Милашку зовут Айка-чан — бурчу я, потирая плечо: — зачем со всей дури по плечу бить?

— А как иначе я восторг выражу? — удивляется Отоши: — у меня ж восторг. Ладно, Нобу-сенпай меня зовет. — и он уходит к рингу. Смотрю ему вслед. Потом опускаю взгляд на свои кулаки. Бинты и вправду намотаны неправильно, но я так привык. У меня еще пальцы тонкие и пропускать бинт между ними сегодня не стал. Сделал «варежки» — для работы на снарядах удобнее. А Отоши у нас внимательный.

Смотрю за тем, как Нобу-сенпай гоняет его по рингу и думаю о том, что желательно найти еще зал где разрешена удары ногами по снарядам. В «Школе Бокса Иназавы» ударить грушу ногой, да еще и в обуви — равносильно святотатству. Это как прийти в храм и на икону пописать — тут же тебе по башке надают. Это одно из первых правил. Думаю, они сознательно отделяют себя от всех этих ногомашеств. Заниматься единоборствами — это важно не только и даже не сколько для тела, сколько для духа, для выработки здоровой агрессии, потому как прежний Кента и его тело — не в состоянии выработать нужное количество тестостерона. Кента выделяет пролактин, у него больше сотрудничество с окружающими взамен чувства ложной безопасности. В свою очередь у меня амбиции, а реализовать амбиции можно только если быть достаточно агрессивным внутри.

Геродот писал, что арии учат своих детей всего трем вещам — они учат их скакать на лошади, стрелять из лука и ненавидеть любую ложь. Если раскрыть эти умения шире, то это навык самообороны — который обязателен каждому, не только мужчине, но и женщине. В какой момент вербальная агрессия перейдет в невербальную — сложно сказать, трудно предвидеть, но если ты не готов к отражению физической атаки — ты всегда будешь подсознательно съеживаться и боятся, этот страх помешает тебе реализоваться. Потому в числе первых идет навык самообороны. При этом — навык ритуальных поединков идет отдельно, эти два навыка очень разные. Мужчине желательно обладать и тем и другим. Далее идет навык обеспечить себя. Как минимум. А в идеале — не только себя, но и своих близких. Стрельба из лука в древнем мире это не только защита и нападение, но и охота. Это о том, что мужчина не только защитник, но и добытчик. Перешагивая порог пещеры с куском мамонта на плече, древний мужчина исполнял свое предназначение — быть добытчиком. В этой сфере мне также предстоит реализоваться, мне нужны ресурсы, нужны деньги, связи, власть — все, до чего смогу дотянуться. В воскресенье можно будет об этом подумать, устроить мозговой штурм, так сказать.

Что же касается ненависти ко лжи, то этот пункт воспитания ариев от Геродота — про социальную адаптацию. Про умение общаться, про то, что раз уж сказал — то должен выполнить. Одно проистекает из другого, так что за все это время навыки, которым надо учить будущих мужчин — не сильно изменились. Просто вместо лошадей у нас автомобили, да и стрельба из лука не сильно поможет ни в самообороне, ни в добыче ресурсов, а так все по-прежнему. Мужчина — это защитник и добытчик. Значит именно в этом направлении и нужно двигаться. Быть в состоянии защитить себя и близких. И обеспечить. Тоже себя и близких. Такова жизнь.

Снова кидаю взгляд туда, где Отоши прижимает подбородок к груди, уходя под демонстративно медленный правый хук Нобу-сенпая. Будем расти. Ну а пока — время челночной дипломатии. Существует такой вот анекдот про Генри Киссенджера, которого часто называют изобретателем челночной дипломатии - Как-то раз у Киссинджера спросили что такое челночная дипломатия?

Киссинджер отвечает:

— Хорошо, слушайте. Методом челночной дипломатии можно добиться чего угодно. Например, выдать дочь президента Франции за сибирского лесоруба.

— Да как же это возможно?

— Очень просто. Если мне надо выдать дочь президента Франции за сибирского лесоруба, я сначала иду к президенту Франции и говорю: «Слушай, хочешь выдать свою дочь замуж за сибирского лесоруба?» Он говорит: «И зачем мне это надо?» Я говорю: «А он будет владеть всеми банками Швейцарии». — «Хм, это меняет дело».

Затем я иду в швейцарскую ассоциацию банкиров и говорю: «А давайте вами будет управлять сибирский лесоруб!» Они спрашивают: «И зачем нам это надо?» А я им говорю: «А он будет зятем президента Франции». Они говорит: «М-м, это меняет дело».

Потом я иду к сибирскому лесорубу — мощный такой, красивый, настоящий лесоруб. Я говорю: «Слушай, хочешь жениться на дочери президента Франции?» Он говорит: «И зачем мне это надо?» А я ему: «Ты будешь управлять всеми банками Швейцарии». Он: «Ха, это меняет дело!».

И, наконец, самое интересное. Я прихожу к дочери президента Франции и говорю: «Хочешь выйти замуж за владельца всех швейцарских банков?» Она говорит: «Фи… Все эти финансисты — дохляки!» А я говорю: «Да! Но этот — здоровенный сибирский мужик!». И тогда она говорит: «О-о-о! Это меняет дело!»

Вот у вас на руках три девушки, которые друг друга и знать не знают и интересы у них разные, и все требуют уделить время именно им, а этого времени у меня не так уж и много. Самый простой способ — организовать всех их в некую группу, это сэкономит усилия и ресурсы, но как запрячь в одну упряжку коня и трепетную лань? Или в моем случае, скорее — рака, лебедь и щуку. Да, челночная дипломатия создана именно для таких случаев.

Я вздыхаю. В школе бокса мне нравится, но пора уходить. Время Генри Киссинджера, время челночной дипломатии.

— Как так? М-мы не договаривались, что на наших встречах будут посторонние! — хмурится Томоко: — это … страшно!

— Для девушки, которая недавно хотела прыгнуть в реку ты слишком многого боишься. — замечаю я.

— Н-но теперь то я хочу жить! А жизнь … это и репутация и вообще… — отводит глаза в сторону Томоко. Правильно в общем-то говорит, что меня радует. Семена разумного, доброго, вечного проклюнулись и в этой голове. Замечательно.

— Правильно — соглашаюсь я с ней: — совершенно верно говоришь. Поэтому встреча будет анонимной. Вот держи. — я протягиваю ей маску. Обычная маска — домино, черного цвета с прорезями под глаза.

— Там будет темно… полутьма. Говорить буду только я, так что твоего голоса не будет слышно. Твоя репутация будет в порядке — думаю, что все присутствующие будут заинтересованы в анонимности.

— Но если я захочу что-то сказать?

— Поднимаешь руку, напишешь СМС… ну или скажешь мне на ухо шепотом. — пожимаю плечами я: — у меня нет времени возиться с каждой из вас в отдельности, а так и быстрее будет. Обучаться всегда лучше в коллективе.

— К-как я напишу СМС, если ты… меня свяжешь? — краснеет Томоко. Я внимательно смотрю на нее. Так, эти глупости из головы надо выбивать немедленно.

— Сегодня никто никого вязать не будет. У нас установочная сессия, мы все обговорим правила и условия, поговорим о целях и познакомимся — в масках, конечно, но все же. А если вдруг тебя что-то смущает, то помни, что все это — все еще твое наказание. Понятно?

— Понятно — вздыхает Томоко с … облегчением? Разочарованием? Сложно сказать.

— Так что бери маску, одевай что-нибудь такое, в чем ты не каждый день ходишь и приходи по этому адресу. — конечно анонимность тут условная, они могут узнать друг друга, да и адрес старосты уточнить, но эти маски и полутьма не для полной анонимности, а скорее для возможности уйти от своей личности, от той маски, которую они носят при людях.

— С с-собой еще что-нибудь брать? — спрашивает Томоко немного нерешительно.

— Ах, да. Надень хлопчатобумажное нижнее белье. И вместо бюстгальтера — такой спортивный топ, без всех этих косточек. Чтобы удобно было. — говорю я. Томоко краснеет еще сильней и кивает. Наденет. Неважно что у нее там в голове, ей нужно отвлечься, а теперь она только про нижнее белье и будет думать. Как там — не думайте о кривляющейся краснозадой обезьяне… и тут так же. Остаток времени она проведет, выбирая себе трусики. И это будет нелегкий выбор.

— И без опозданий! — она уходит, а я набираю другой номер.

— Хай, сенсей! — говорит Шизука и ест меня глазами. Немного неожиданно, но у нее все через край. Нет у нее в лексиконе слов «понемногу, постепенно, помаленьку». Если любить, так в омут чувств с головой, если кто слово против сказал — так убить сразу же, если учится — то с полной отдачей сил! Вот только что я ей сказал, чтобы не просто пришла на встречу с незнакомыми людьми в незнакомое место, но еще и белье одела соответствующее — удобное, хлопчатобумажное, чтобы не жалко было порвать или выбросить. Любая девушка в такой ситуации бы сказала — «ЧЕГО?!», ну или как Томоко — уточнила бы детали. Потребовала гарантий безопасности. Обвинила бы меня что я извращенец и собираюсь ее продать в публичный дом, или заснять секс-видео и шантажировать потом, заставляя бегать в школьный буфет за булочками с якисобой. А Шизука такая — «Хай, сенсей!» и дальнейших указаний ждет. Так и подмывает ее попросить прийти не одетой и не голой, не верхом и не в повозке, не путем, а всё же дорогою, но я прекрасно помню, чем все для короля закончилось. Дозагадывал загадки, старый придурок.

— Вот. — протягиваю маску-домино: — как только зайдешь в дом — ни слова. Общаться со мной можешь либо на ухо шепотом, либо СМС пошлешь. Привлечь мое внимание можно подняв руку. Все ясно?

— Хай, сенсей! — опять эта восторженная покорность. Сильно у нее в голове что-то переклинило. При этом «любовь» к Акихиро — это лишь предлог. Настоящая любовь — это когда ты хочешь, чтобы любимому человеку было хорошо, даже если ему будет хорошо с кем-то другим. А в таких вот случаях любят не человека, а свою любовь к нему. Лишь едва переключив фокус с Акихиро, который конечно же и не подозревает о «любви» Шизуки, на некоего таинственного «воздыхателя» — я добился огромного прогресса. Она уже не вспоминает Аки-куна через слово и я более чем уверен что ее ежедневник теперь заполнен не именем Акихиро а вопросительными знаками. Эту энергию я и собираюсь использовать в мирных и созидательных целях. Как говаривали плакаты семидесятых в станах социалистического лагеря — «Мирный атом в каждый дом!». Каюсь, закрадывалась мыслишка натравить весь этот не затраченный заряд любви, энергии и безумия прямиком в лоб Хироши-куна и злорадно хихикать, глядя как тот крадется по школе, озираясь и вздрагивая от каждого шороха, но…

Но это было бы неконструктивно. Конечно, не лишено изящества, дескать сам попал в эту яму, однако переключив объект внимания, ничему хорошему я бы Шизуку не научил. Более того, пока у нее есть эта интрига внутри, пока она ищет своего таинственного воздыхателя — она все еще у меня на крючке. Потому что на вопрос — что ты готова сделать ради своей любви — Шизука не колеблясь отвечает — все. Вообще все.

Это немного пугает. Ну как тут не поддаться соблазну и не направить человека в нужную сторону. В сторону, нужную ей — потому что с таким деструктивным нарушением психики она скоро развалится на части. В сторону, нужную мне — потому что мне выгодно, чтобы меня окружали психологически устойчивые и счастливые люди. Как там советуют коучи — окружайте себя успешными людьми, а если вас окружают неудачники — помогите им стать успешными. Не время ждать милостей от природы, тем более, если это природа психологического устройства девочки-подростка. Время направлять в нужное русло. В конечном итоге я вижу это как — у всех троих все наладится внутри, они будут спокойны, гармоничны, самодостаточны и … будут благодарны. Кому? Мне, конечно же, Кента — тоже хитрец… наверное.

Секс между мной и девушками я пока не рассматриваю как вариант. Потому что много обязательств. Настанет день, когда этот секс для них в наших отношениях уже не будет играть такой роли — и тогда может быть. Это как с кунг-фу — сперва ты хочешь овладеть им, чтобы надирать всем задницы на улице, а когда ты действительно научишься этому, через десятки лет тренировок и поединков — тебе оно сильно и не надо уже. Уже и в лицо тебе плюнули, а ты только утерся и посмеялся. Потому что знаешь, что можешь всем бошки поотрывать… но зачем. Так и с сексом — когда он прямо нужен — у тебя его нет. А когда предложений валом — так вроде и не хочется.

Сейчас в моей жизни секс может быть только с Мидори-сан, вот уж кто валькирия. Она взрослая и у нее точно не будет всяких матримониальных поползновений типа «давай поженимся» или ревности. Вот кто, если и будет что-то — и ревновать потом не будет. Для нее это только интрижка. Думаю о том, как сказать Мидори-сан, что очень заинтересован в сексуальных с ней отношениях, но параллельно убедить в том, что я болтать лишнего об этом не буду и сохраню все в тайне. Это, кстати, большая проблема, парни в этом возрасте обязательно расскажут своим друзьям, похвастаются. Для них важнее даже рассказать, чем сам факт события. А потом привлекают таких вот красавиц как Мидори-сан к уголовной ответственности. Бред, конечно. Этот акт можно приравнять к благотворительности и награждать медалями и …

— … сенсей? — Шизука наклоняет голову, внимательно глядя на меня. Надеюсь, у меня не текли слюни.

— Все понятно? — строгим голосом спрашиваю я у нее, и она снова кивает: — тогда не опаздывай! — она уходит, а я набираю еще один номер. Староста.

Глава 20

В полутьме горят свечи и на ковровом покрытии в гостиной сидят три девушки в черных полумасках. Они молчат и смотрят на меня. Ситуация немного похожа на какую-нибудь «Черную Мессу», где приносят в жертву мелких домашних животных и совершают ритуалы разной степени безобразности. Мне, тем не менее, нужна эта атмосфера. Маски на лицах — не для анонимности, каждый из сидящих тут может при минимальных усилиях вычислить остальных участников тайной вечери. Маски — для отрешения от своего привычного облика, для отрицания своей личности, для того, чтобы потом можно было сказать что «это была не я». И сказать это необходимо будет не городу и миру, не обществу и семье, а себе самому. Символизмом жестов и масок нельзя пренебрегать, это очень сильно воздействует на подсознание. Так что маски на лицах нужны нам всем для того, чтобы здесь не было больше Томоко, Шизуки и Наоми. Были только Первая, Вторая и Третья. Цифры прикреплены на масках, перепутать их невозможно. Я тоже в полумаске, но на ней нет цифры. Все знают кто я такой, но эта маска также не для сокрытия личности. Она для того, чтобы присутствующие девушки четко разделяли своего одноклассника Кенту-куна и таинственного Мастера. Чтобы не путать, так сказать, личную шерсть с государственной. Чтобы привычки и триггеры, которые происходят тут — не переносились на обычную школьную жизнь, а то может неудобно получится. Бывали прецеденты, да.

Я обвожу девушек в масках взглядом. Сидят спокойно, спины выпрямлены, только Наоми кусает губы от волнения. Челночная дипломатия убедила ее что познать что-то можно только путем принятия участия в этом чем-то. Ей любопытно, и она на самом деле интересуется именно БДСМ, я так полагаю, что наша староста хочет опуститься на самое дно колодца. К сожалению, я могу дать только то, что смогу. В отношения «мастер-личная рабыня» мне входить крайне неохота. Тот, кто думает, что в таких вот отношениях мастеру легко и приятно, знай только приказывай и удовлетворяй свои желания — жестоко ошибаются. Быть мастером — это ответственность за свою рабыню. Самый простой пример — вот связал мастер ее неловко, да нечувствительно пережал сонную артерию веревкой. Десять минут и все — уплыла твоя рабыня в страну Вечной Охоты. Даже если полиция вникнет, что она сама захотела, чтобы ее связали — ответственность все равно останется. В любом случае это убийство. Так что мастер, с одной стороны, постоянно беспокоится, как бы веревки не пережали что, как бы не затекли конечности, как бы не обжечь воском свечи слишком сильно, как бы не перешагнуть порог боли… и в то же время он никак не должен показать это свое беспокойство своей рабыне. Для нее он должен оставаться безжалостным и жестоким, но в то же время — думающем о ней. Лучше всего подходит аналогия с собакой — именно таким должен быть хозяин. Строгим, но все же иногда — чуть-чуть — думающем о ней. То есть эти отношения затягивают почище обычных романтических — тут тебе не в кино сводить и в кафе пироженку покушать, тут все серьезнее… и такого мне точно не нужно. Значит цель в отношении старосты сегодня — провести ее по краю и показать, что такое вот точно не для нее. Пусть себе в другом месте ищет, свои эксперименты продолжает. Она девушка умная, настойчивая, если хочет приключений на свою попу — то обязательно найдет.

Перевожу свой взгляд на полумаску с цифрой «1». Томоко. На самом деле она боится, что недостойна, что она — предает высокие моральные идеалы, установленные обществом и родителями. В то же время — ее тело испытывает естественную потребность в сексуальной разрядке, что выливается в такие вот формы… а потом идет раскаяние, закрепление убеждения что она недостойна и грязна и все по новой. Раскаяние-грех-раскаяние… хорошо, что от идеи спрыгнуть с моста мы ее отвлекли. Надо дать ей пищу для ума и указать нужное направление, выправить погнутую психику и дать цель в жизни. Если получится, то эта цель будет — обретение гармонии и счастья. Если не получится… тоже есть вариант. Придется подержать ее рядом, пока не выправится…

И наконец маска номер два. Шизука-тихоня. Девушка, которая пыталась выпустить мне кишки. Как приятно снова ее видеть, аж где-то в солнечном сплетении подсасывает от воображаемого хозяйственного ножа в животе. Шизука здесь за своим. Она хочет получить откровение, как и Наоми, у нее нет цели в жизни как у Томоко, она не получает достаточно любви и внимания от своих родителей и слишком социально неловка, слишком боится быть открытой, чтобы заводить нормальные отношения.

Моя же задача сегодня — показать им чудо. Теофанию, если хотите. Убедить неверующих. Заставить их поверить в себя. Только тогда я смогу влиять на них. Завоевать их доверие, а уже потом — злоупотребить им, вылепив из пластичной психики юных дев что, что я хочу. А я хочу, чтобы они стали людьми, которые в состоянии отслеживать свое собственное отношение и умели перестраивать его, управляя своим собственным счастьем. Ведь если человек умеет управлять своим отношением — то это уже его выбор — быть счастливым или нет. Да, с моей стороны чертовски лицемерно желать людям счастья, указывая тот путь, который я считаю верным. И да, это опасно. И профессиональный психолог никогда так бы не сделал. Но я — не врач. Я — шарлатан. У меня нет широкого стола, белого халата, книжки с рецептами и шкафа с лекарствами. В моем рукаве — лишь фокусы, трюки, иллюзии. Ловкость рук и никакого мошенничества. Кроме того я — эгоист и мне нравится, когда люди вокруг счастливы и достаточно сильны морально, чтобы не ныть мне на ухо и не рыдать мне в жилетку… а еще когда они осознают, что этим — обязаны мне. Так что плевать мне на клятву Гиппократа и заповеди Японской ассоциации психологов, я поступаю так, как считаю нужным.

— Наверное вы гадаете, зачем я вас всех сегодня собрал — не смог удержаться я от шутки в начале, но шуточку не понимают. Серьезные девушки собрались для серьезных дел. Ладно.

— Я начну с того, что объясню — зачем. — продолжаю я: — но сперва вам всем — необходимо раздеться до нижнего белья. — с самого начала это довольно скользкий момент, но у меня здесь Томоко, она уже прошла этот этап и я надеюсь на нее. Трое девушек — уже коллектив, пусть даже лица их скрыты масками, но все же мы образуем минимальный социум со своими правилами, а мне нужно сразу же сделать так, чтобы правила «внешнего» социума — общества, государства, школы, класса — отличались от «нашего» социума. Кроме того, если бы они просто сидели и слушали меня, то это мгновенно превратилось бы в скучную лекцию, а когда от них требуют каких-то действий — это заставляет их чувствовать себя вовлеченными в процесс — это раз. А во-вторых, сидя передо мной в одном нижнем белье — они будут чувствовать себя совершенно иначе, чем сидя в одежде. Если же они откажутся снимать одежду — то на этом и прекратим уроки. С Томоко я разберусь отдельно… Шизука тоже от меня не отстанет, а уже если Наоми убежит — то и хорошо.

В наступившей тишине отчетливо слышно шуршание одежды — маска номер один встала и неторопливо снимает с себя платье, расстегивая пуговицы. У меня вибрирует телефон. СМС от Наоми. «Это обязательно?!». Нахожу взглядом цифру «три» на черной полумаске и киваю головой. Одежда продолжает шуршать и вот уже маска номер один — Первая, — садится в позу сейдза на ковровом покрытии, одетая только в трусики и спортивный топик. Следом за ней — поднимается и маска номер два, Шизука. Она расстегивает блузку немного суетливыми движениями, ее руки трясутся. Я перевожу взгляд на маску номер три и быстро набираю текст. «Ты можешь уйти» — пишу я. Конечно, это ее дом, но в этом случае ей достаточно обозначить свое отношение — и мы все уйдем сами. Одна из задач этой встречи уже будет выполнена — Наоми от меня отстанет.

Маска номер три встает вслед за маской номер два и тоже начинает раздеваться — неловкими движениями, постоянно пытаясь прикрыться. Я жду.

Наконец на ковровом покрытии в неровном свете горящих свечей сидят три девушки только в трусиках и топиках. Зрелище само по себе волнующее. Сознание подкидывает мне картинку, в которой родители Наоми вдруг забыли что-то и с полдороги вернулись домой, а тут их дочь полуголая с двумя другими девочками и мной. Хотя, она заверила, что никто нам не помешает — но все-таки…

— Теперь я продолжу — говорю я, и моя речь сегодня будет бессовестной цитатой из буддизма и "Князя Света" Желязны : — вы понимаете, насколько обострились ваши чувства? Теперь вы внимаете моим словам и чувствуете легчайшие дуновения воздуха своей кожей. Вы — уязвимы. Я мог бы сказать вам об этом, но вы бы не поверили мне, не поняли, какого это на самом деле. Потому что слова — это всего лишь слова. У меня много имен, и ни одно из них не имеет значения. Говорить — это называть имена, но говорить — не существенно. Вдруг случается то, что никогда не случалось раньше. Видя это, человек смотрит на реальность. Он не умеет рассказать другим, что он видел. Однако, другие желают знать и спрашивают его: «На что похоже то, что ты видел?» Тогда он пытается объяснить им. Допустим, он видел самый первый в мире огонь. И он говорит: «Он красный, как мак, но сквозь него танцуют другие цвета. У него нет формы, он как вода, текущая отовсюду. Он горячий, вроде летнего солнца, только горячее. Он живет некоторое время на куске дерева, а затем дерево исчезает, будто он его съел, и остается нечто черное, которое может сыпаться как песок. Когда дерево исчезает, он тоже исчезает». Следовательно, слушатели должны думать, что реальность похожа на мак, на воду, на солнце, на то, что едят, и на то, что выделяют. Они думают, что огонь похож на все, как сказал им человек, знавший его. Но они не видели огня. Они не могут реально знать его. Они могут только знать о нем. Но вот огонь снова приходит в мир, и не один раз. Многие смотрят на огонь. И через какое-то время огонь становится таким же обычным, как трава, облака или воздух, которым они дышат. Они видят, что он похож на мак, но не мак, похож на воду, но не вода, похож на солнце, но не солнце, похож на то, что едят и на то, что выбрасывают, но он не то, он отличается от всего этого, или он — все это вместе. Они смотрят на эту новую вещь и придумывают новое слово, чтобы назвать ее. И называют ее «огонь». — я делаю паузу, восстанавливая дыхание и смотрю на девушек, все еще сидящих в сейдза и внимающих мне. Их дыхание учащается, они слушают. Мой голос должен звучать монотонно. Глухо. Низко. Такой голос вползает тебе в голову, даже если ты не слушаешь. Даже если ты просто остаешься в прострации и созерцаешь нижнее белье своей одноклассницы, сидя на ковровом покрытии в гостиной другой одноклассницы. Все идет своим чередом и здесь главное — не торопиться, не делать резких движений, все должно быть сделано по доброй воле, сознательно, самостоятельно. Никто и никого здесь не принуждает. Но сама атмосфера позволяет чувствовать и ощущать себя совершенно иначе, чем обычно. Джеймс Фрэзер говорил о пропасти между так называемой «ночной моралью» и «дневной моралью». Ночью человек может сделать многое из того, что днем он считает неприемлемым и постыдным. У нас сегодня — ночная мораль, мораль, едва освещаемая зыбким светом нескольких свечей, мораль, которую едва видно. Которая едва существует. Моя задача — сделать так, чтобы зыбкий облик морали постепенно растворился в этой полутьме.

— А теперь — снимите с себя топики — командую я и слежу за ними. Томоко молча снимает с себя топик, оставшись в трусиках, она откладывает его в сторону и складывает руки на колени, не пытаясь прикрыться. Ее небольшие и упругие груди вызывающе торчат вперед маленькими бутонами сосков. Ей больше не стыдно, и я рад за нее. Отсутствие социального страха — это большой шаг и все остальное у нас пройдет легче. Намного легче. Номер два, Шизука — вздрагивает, смотрит на Первую, решается и стаскивает с себя топик тоже, прикрывается руками, скрестив их на груди. Третья — пока остается в топике. Я позволяю себе легкую усмешку.

— Подумайте — говорю я: — Если они встретят человека, который еще не видел огня, и заговорят с ним об огне, он не поймет, что они имеют в виду. Тогда они станут объяснять ему, на что похож огонь, зная по собственному опыту, что говорят не правду, а лишь часть ее. Они знают, что этот человек так и не поймет реально, даже если бы они использовали все слова, существующие в мире. Он должен сам увидеть огонь, обонять его запах, греть возле руки, глядеть в его сердцевину, или остаться навеки невеждой. Следовательно, слово «огонь» не имеет значения, слова «земля», «воздух», «вода» «смерть» и «жизнь» не имеют значения. Никакие слова не важны. Но человек забывает реальность и помнит слова. Чем больше слов он помнит, тем умнее его считают товарищи. Он смотрит на великие трансформации мира, но не видит их, как видит тот, кто смотрит на реальность впервые. Их имена слетают с его губ, и он улыбается и пробует их на вкус, думая, что он знает о вещах по их названиям. Так и вы — не знаете, что это, пока не увидите своими глазами, не почувствуете своим дыханием, не примете своим телом. Я говорю «боль», но вы не понимаете меня. Я говорю «смерть», но вы не понимаете меня. Я могу сказать «счастье» но если вы никогда его не испытывали — откуда вы знаете, что испытываете именно его? — я снова делаю паузу и смотрю на девушек. Маска номер три наконец снимает с себя топик и прикрывается руками, у нее довольно большая грудь и ее ладошек не хватает. Всегда подозревал что староста у нас свою грудь прячет. Наверное перебинтовывает ее — слышал о таком. Стесняется своей большой груди. Вторая, Шизука — уже опустила свои руки на колени, и все могут созерцать ее грудь второго размера. Довольно симпатично.

— Теперь о слове «стыд» — продолжаю я: — что такое стыд, как не страх? Чего же боитесь вы, которые обречены умирать — рано или поздно? Самым большим страхом должна бы являться смерть, но она даже желанна нам. Страшно не умереть, страшно — жить. Здесь и сейчас я предлагаю вам избавиться от стыда и разоблачиться окончательно… — я замолкаю и сажусь поудобнее, по-турецки. Снова встает Первая маска. Томоко уже успела зарекомендовать себя как человек, у которого сняты эти дурацкие предрассудки. Молча она снимает трусики и складывает их в общую кучу своей одежды рядом с ней. Садится снова.

— Как ты себя чувствуешь? — обращаюсь я к ней: — разрешаю говорить, если ты хочешь.

— Я … чувствую себя свободной — отвечает Томоко: — мне больше не страшно. Ничего не страшно.

— Хорошо. — киваю я. Перевожу взгляд на остальных. Внезапно встает третья. Наоми. Она отнимает руки от своей груди, и мы наконец видим, что у нее большие и тяжелые полусферы грудей, коричневые соски правильной формы, которые покачиваются в такт ее движениям. Она наклоняется и снимает с себя трусики и бросает их на пол. Продолжает стоять так — абсолютно обнаженной, напоказ. Ее щеки под полумаской — пылают огнем.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я: — можешь написать смс, а можешь…

— Прекрасно! — отвечает Наоми и заводит руки за спину, так, чтобы ничто не мешало нам созерцать ее тело: — мне тоже не страшно! Уже не страшно.

— И я тоже не боюсь! — встает Шизука. Еще одни трусики отправляются на пол, она стоит, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

— Отлично. — говорю я: — а теперь вы можете одеваться.

— …? — выражает всеобщее недоумение Наоми.

— Задача этого упражнения не в том, чтобы любоваться вашими формами, а в том, чтобы вы преодолели свой собственный социальный страх — поясняю я: — здесь вопрос не в вашей внешней форме, а в том, что творится у вас в голове. Когда вы сумели это сделать — вы получили выброс гормонов и первый сигнал об обучении, который позволяет вам работать с вашим страхом. Страх обнажения — это социальный страх. Преодолев его раз — в следующий раз вам будет уже легче. Так что задание выполнено, вы можете одеться. — я смотрю на них.

— Но… — говорит Наоми.

— Если вам комфортно — оставайтесь так — пожимаю я плечами: — кто хочет — может одеться. — я жду некоторое время. Никто из них не потянулся к своей одежде. Хорошо.

— Хорошо — говорю я: — а теперь время для настоящей работы. Начнем с Первой. Ты же хотела, чтобы тебя наказали?

Глава 21

Когда ты просыпаешься, то сперва еще помнишь свой сон — особенно если ты просыпаешься внезапно, от внешних факторов. Хорошее пробуждение — это самостоятельное пробуждение в быстрой фазе сна, особенно в воскресенье утром. Плохое пробуждение — это когда на тебе прыгает слон. Или кит. Некоторое время я соображаю, откуда в нашем доме взялся слон или кит и почему он избрал именно меня в качестве батута. Потом я соображаю, что это не слон. Это моя маленькая сестренка. Хотя, если она на вас прыгает — вы не назовете ее маленькой.

— Хината! — кричу я из-под одеяла: — ты что творишь?! Слезь с меня немедленно!

— Вставай! — кричит в ответ Хината, не собираясь прекращать свое занятие: — вставай! Папа сегодня дома! Прикинь!

— Это не повод на мне прыгать! — если бы у меня в руках и ногах сейчас были бы силы — я бы ее оттолкнул и защекотал, но у пробужденных в глубокой фазе «дельта» сна — вялость, бессилие и отсутствие энергии. До первой чашки кофе, конечно.

Хината прыгает еще раз и … тяжесть исчезает. Я откидываю одеяло и вижу, как она висит в воздухе, болтая ногами. Нет, никакой магии, ловкость рук и никакого мошенничества — ее держит в объятиях наш отец.

— Хината, нельзя прыгать на старшем брате, даже если он это тебе позволяет — мягко выговаривает он, ставя ее на пол. Хината тут же затихает.

— А ты ее слишком балуешь — обращается он ко мне: — не позволяй ей на себе прыгать, она уже выросла, вполне может и отдавить тебе что-нибудь.

— Она бы еще меня слушалась — ворчу я, вставая и откидывая одеяло в сторону. Отец и Хината застывают на месте.

— Он вчера домой поздно пришел? — спрашивает папа у Хинаты. Та кивает головой и быстро убегает, покраснев и хлопнув дверью. Я смотрю вниз. Нет, все в порядке, трусы на мне, я в приличном виде. И чего они так реагируют?

— Жениться тебе надо скоро… — говорит отец, потерев подбородок: — взрослеешь… ну да ладно. Спускайся вниз, мама завтрак приготовила… и трусы переодень! — он уходит, а я снова смотрю на свои трусы. Что с ними не так? В какой-то момент понимаю, что одеты они шиворот-навыворот. Вывернуты. Это ж я вчера в какой-то момент лекции о социальных страхах был поддет Первой на предмет — а есть ли у меня такие страхи? Вот и пришлось самому тоже трусы снять. Потом в полутьме одевались все — не заметил, как одел, наоборот. Наблюдательный у меня отец. Мда, вот сейчас подумают черт-те что, а у меня вчера ничего и не было. Потому что секс с падаванами означает лишение контроля. Тут я как Миклухо-Маклай у туземцев — как только они увидят кровь на бритве и поймут что белый человек тоже может быть ранен — так сразу же зададутся вопросом каков он на вкус и какой соус лучше подойдет к его ляжкам, запеченных в пальмовых листьях… Так что пока — никакого секса. Даже если будет хотеться. Надо пример с Хироши брать, вот кто у нас настоящий сигма-мен. Кстати, встав сегодня я даже уже и не злюсь на него за подставу с Шизукой. Время лечит, говорят. Ну, Хироши, ну хитрый жук. Все равно его как-нибудь заставлю компенсировать мой моральный вред и физический ущерб. Пусть булочки с якисобой покупает. И газировку, тут прикольная есть с ломтиками персика.

Я переодеваю трусы, одеваю домашние штаны и футболку и спускаюсь в ванную комнату. По дороге слышу звонкий мамин смех из гостиной. Ну да, папа дома, это хорошо. Интересно, у Кенты и мама отличная и папа вроде ничего, в кого он такой отмороженный в социальном смысле? В соседа? Да ну, не может быть. Хотя, говорят рецессивные гены через поколение проявляются, наверное, дед у него такой.

В ванной я внимательно изучил свою не выспавшуюся физиономию в зеркало. Так себе физиономия, честно говоря. Не сказать, что «чик магнет», ну и ладно. Тут главное чтобы не совсем урод, без так, сказать особых примет. Вымывшись и почувствовав себя лучше — я вытер лицо и руки и пошел в гостиную.

— О! Вот и мой сын наконец встал — говорит отец, разводя руками: — садись! Мама у нас сегодня оладьи приготовила. С кленовым сиропом!

— Угу — киваю я и сажусь за стол, рядом с Хинатой.

— Ну, рассказывай, как у тебя дела в школе — спрашивает меня отец: — все ли там у тебя хорошо? Я так понимаю, что девочку себе завел? Мама рассказывала, что ты приводил одну домой. Одноклассница? Симпатичная?

— Ну папа! — неожиданно вырывается у меня и я чувствую, что краснею. Блин, реакции тела. Отец смеется, не обидно, а словно поддерживая, дескать мужик у меня растет, уже девчонок домой водит! Вместе с папой смеется и мама, которая вся зарумянилась и ожила рядом с ним.

— Ну ничего, ничего — говорит он: — я ж говорю — жениться скоро будешь.

— Хорошая такая девочка, воспитанная — говорит мама: — уходила, все вещи по местам расставила и завтрак приготовила. Ты с такой не пропадешь, Кента-кун.

Я изо всех сил борюсь сам с собой, чтобы не сказать: — «Ну, мама!». Ладно в первый раз это неожиданно было, взяли меня врасплох. Но сейчас уже не дождетесь. Надо брать ситуацию в свои руки, а то так и буду здесь звездой завтрака.

— Это моя одноклассница — говорю я: — но и в самом деле хорошая девочка. Насчет жениться мы пока не думаем, рановато. Но в целом она мне нравится. Действительно воспитанная и довольно симпатичная.

Наступает молчание. Папа покашливает и улыбается, мама только головой качает.

— А мы сегодня в «Аэон» пойдем! — говорит Хината: — Кента меня и Айку угощает!

— А Кента вывезет тебя и Айку? — хмурится папа: — там дорогие кафешки-то. Да и покушать вы любите.

— Что?! Я вовсе даже стройная! И кушаю я мало! — возмущается Хината: — А он — вон какой здоровый! Ничего с ним не сделается, если сестру в кафе сводит. А я, кстати, снова «с отличием» получила за тесты!

— Какая ты у меня молодец! — восхищается папа, а я молча ем. Отец у Кенты — редкий гость дома, но когда уж он дома — то все идет кувырком. Мама сразу же обалдевает и мгновенно превращается из слегка подшофе шальной императрицы — в восхищённую девчонку, к которой на дом пришел ее любимый рок-музыкант. Все из рук у нее валится и вообще ни на кого другого она внимания не обращает. Пока папа дома — никто ничего не готовит и не убирает. Еду мы начинаем заказывать в ресторанах, вечером они или пойдут в кино или устроят романтику дома, а нам с сестрицей надо будет уши заткнуть, потому что мама у нас в эти моменты не стесняется.

Хината в свою очередь — тоже от отца не отлипает, пользуясь случаем ему на уши приседает и рассказывает все — и что у нее в школе произошло и какие аниме она смотрела и что ее подруги сказали и какой Кента — бака. Она у него — любимица, младшенькая дочка, потому если папа дома — то он обязательно что-нибудь купит или денег даст. И будет она вокруг папы крутиться до тех пор, пока мама на нее не прикрикнет, что мол, пора и взрослым дать самим пообщаться.

На этом празднике жизни я чужой. Вернее, Кента чужой. Вернее — был чужим. Он искренне считал, что ему тут не рады и вообще будет лучше в своей комнате посидеть. Я же видел нормальную семью, с хорошими, крепкими взаимоотношениями, а что со мной не носятся как с Хинатой, так это оправдано — я же мужик. Так что все правильно отец делает, нечего пацанов расповаживать. Вообще парней воспитывать — это как по канату пройтись, нельзя их загнобить совсем авторитетом своим, но нельзя и дать охренеть сверх меры. Сложное это дело. А в моем случае — еще и неблагодарное.

Так что я заканчиваю завтрак, благодарю всех и поднимаюсь к себе — одеваться. Сегодня у меня день испытаний, надо мелкую вести в торговый центр. С другой стороны, отец сегодня дома, может и минет меня чаша сия. Мелкая обычно с ним весь день как он тут.

— Тук-тук — звучит от дверей и я оборачиваюсь. Отец. Не могу я его «папа» называть, даже мысленно. Как-то по-детски совсем.

— Можно зайти? — спрашивает он и не дожидаясь разрешения — входит. Я хмыкаю, мол, чего спрашиваешь, раз уже зашел. Он пожимает плечами.

— Мало ли что можно найти у парня-подростка в комнате — поясняет он: — это раньше к тебе без стука можно было войти. А сейчас … где ты ее прячешь? Под кроватью? — он снова улыбается.

— Очень смешно — отвечаю я начиная сам себе напоминать мужскую пародию на Вэнсдэй Адамс — такой же мрачный и саркастичный. Как если бы Венсдэй была парнем.

— Да ладно. — он садится на мою кровать и смотрит на меня. Серьезно так смотрит. Кивает на стул, что стоит за моим рабочим столом. Понятно. Сейчас будет разговор по душам. Значит потом будем проветривать комнату. Я сажусь напротив него, на стул, разворачиваюсь к нему. Он вздыхает и лезет в карман за мятой пачкой сигарет. Хлопает по карманам в поиске зажигалки. Точно разговор по душам. Все разговоры отца с сыном в этой семье начинались именно так — с мятой пачки «Мальборо». Он закуривает и выдыхает дым вверх. Прячет сперва зажигалку, потом сигареты.

— План не выполняем вот уже второй квартал — говорит он мне: — эти дураки из маркетингового отдела опять косяков напороли, а мы тащим. Чихэру-сан уволился, с сердцем нехорошо, врачи сказали, что ему работать ну никак нельзя, а у меня в отделе только четверо остались, остальные — либо стажеры, либо идиоты. Вот как с такими работать?

— Кошмар и катастрофа — говорю я: — понимаю.

— Хм. Понимаешь? — внезапно развеселился отец: — это хорошо что понимаешь. Что ты понимаешь-то, Кента-кун?

— Что у тебя на работе сложности — говорю я. Лишний раз лучше не умничать, вчера вон уже поумничал, сегодня трусы шиворот-навыворот одеты. А могло быть и хуже… лучше тоже могло быть, конечно… но обычно всегда бывает хуже.

— Вот-вот. — кивает отец и затягивается. Выдыхает облако дыма, протирает слезящиеся глаза. Глаза у него красные и окружены усталыми морщинками. Видно, что ему сейчас больше всего спать охота, а не хохотать с мамой внизу или с Хинатой в магазин идти. Но тут уж как — сам себе семью завел, всех приручил — будь добр отвечай. Я ж говорю, что в стране матриархат. Надо мне скорее начать деньги зарабатывать, хоть сам с его шеи слезу.

— Но это мои неприятности. С тобой-то что случилось? — прищуривается он. Недоуменно моргаю глазами. А что со мной? Опять что-то шиворот-навыворот надел? Да нет, вроде, все нормально.

— Зуб у тебя выбит — перечисляет отец: — и синяк на скуле. Давний, прошел уже, но все равно виден. Говори, что случилось, кто тебя так? Тебя в школе травят что ли?

— Ээ… ну это я подрался — честно признаюсь я. Избиения вроде не было, сам первый полез и выхватил — значит драка была. А где и когда синяк на скулу посадил… наверное в зале, когда с Отоши в паре стоял, тот пробил разок через руку, когда расстроился, что попасть не может — в силу ударил. Переживал потом, извинялся.

— С кем это ты подрался? И почему тебя домой какой-то парень принес? — спрашивает отец и я понимаю, откуда ноги растут у этого внезапного «разговора по душам с отцом». Это ему с утра уже все донести успели — и про зуб, и про Томоко и про то, что меня сюда Дзинтаро принес. Все донесли, уверен, что в оба уха доносили — в одно ухо мама (сделай что-нибудь, дорогой, что-то случилось с нашим Кентой, он сам не свой), а в другое — Хината (и зуб ему выбили и подрался он и голый по кухне ходил, а у меня подружка в гостях! А что он с этой бедной девчонкой вытворял!). Вот как можно сохранить тайну частной жизни и приватность переписки в этом доме?

— Да все в порядке! — отрицаю я необходимость вмешательства в мою жизнь тяжелой артиллерии и высокого начальства: — подрался я как раз с этим вот парнем, но потом мы помирились. Подрались из-за девушки, ее я потом домой приводил. Сейчас уже все в порядке, никаких эксцессов. С Дзинтаро у нас мир, с Томоко — дружба. — сам думаю, что мои папа и мама, а также папа и мама Томоко наверняка посчитали бы иначе, знай они все детали, но, к счастью, они этого не знают. Особенно к счастью — не знают деталей о нашей с Томоко дружбе. Счастье в неведении, не так ли, Сайфер?

— Точно все именно так было? — отец проверяет сетчатку моего глаза на ложь и умышленное сокрытие фактов, а равно одностороннюю интерпретацию последних. Ничего не находит и, удовлетворенный — садится на кровати ровно.

— Ну так я и сказал Сайке, мол зря она на пустом месте панику разводит. Взрослеет, пацан! — он хлопает меня по плечу и переходит на заговорщицкий шепот: — но ты все же презервативы используй, а? На всякий случай, а то я дедушкой пока еще не готов стать, да и ты папой пока наверное тоже…

— Да все у меня в порядке — хмурюсь. Понимаю, что сейчас в теле подростка, но все же неимоверно раздражает такой вот покровительственный тон. Хотя, чего у меня опять гормоны начинают бушевать? Верно говорит Хироши — низведу гордых и возведу смиренных. Так что не ерепенься, а старшего послушай, глядишь чего нужного скажет.

— Ну-ну. — говорит отец: — ты молодец у меня. Уже и подрался и девчонку домой притащил, весь в меня. Наслаждайся силой и красотой юности пока можешь. — он встает, засовывает сигарету в угол рта и начинает шарить по карманам.

— На вот — он вкладывает мне в руку смятые купюры: — на свидания девчонок водить нынче дорого. А за зуб не беспокойся, я с мамой переговорил, она на следующей неделе тебя к стоматологу сводит. Есть у нас дисконт от компании и страховка медицинская, но пятнадцать процентов оплатить придется… сделают как новенький.

— Спасибо — говорю я, глядя на купюры в своей ладони и у меня на глаза почему-то начинают наворачиваться слезы. Почему? Сам не знаю. Наверное у меня так давно не было отца, понимающего и способного поддержать тебя без лишних слов. Решено, думаю я, как можно скорей надо подработку найти или там иной способ деньги зарабатывать… жаль, что я в криповалюте ни в зуб ногой. Но должно быть что-то…

— Ладно, пойду я … — неловко кашляет отец: — ты долго не засиживайся, а то Хината тебя ждет. — и он выходит, закрывая за собой дверь. Я смотрю на купюры в руке и понимаю, что же такого нашла наша мама — красотка и умница в таком на первый взгляд невзрачном человеке. И почему Кента-кун у нас такой. А все, потому что отец и муж в этой семье надежный. Вот и расслабились тут все вокруг него. Не дай бог что с ним случится… впрочем, уверен, что мама по ночам о его здоровье и благополучии молится.

Пересчитываю купюры. Замечательно. И Хинату с Айкой сводить «парфэ покушать» хватит и долг этой мелкой ростовщице отдать… и может быть еще на перчатки хватит. Свои перчатки — это шик, свои перчатки — это уже уровень. Типа я тут не просто так, а почти профи.

— Кента! — в мою комнату залетает Хината: — вот ты где!

— Где же мне еще быть? — ворчу я, пряча деньги подальше от ее любопытных глаз: — ты чего не стучишься? Не комната, а проходной двор! Вдруг у меня тут девушка? Вон, отец одну под кроватью искал…

— Не, нету у тебя тут девушки — прищуривается Хината: — потому что она внизу в гостиной сидит. Говорит, у вас с ней свидание. И главное дело — новая. И чего они все в тебе находят?

— Что?

— Девушка к тебе пришла, говорю. — Хината упирает руки в бока и смотрит на меня укоризненным взглядом: — а ты выглядишь как… одевайся и спускайся вниз, пока мама ее всю не допросила, а то там уже начали — кто такая будешь, да серьезно ли у вас с Кентой все…

— А? Уже бегу! — вскакиваю я и напяливаю рубашку. Вслед мне раздается торжествующий хохот сестренки. Ей весело.

Глава 22

Глава 23

Неожиданным визитером оказалась Шизука, она бросила на меня настороженный взгляд, сидя на диване вместе с мамой. Мама, конечно же, вытащила старый фотоальбом, чтобы показать, «какой лапочка» я был в пять лет. Когда я спустился с лестницы, Шизука немного съежилась. Глядя на нее, я вздохнул. У нашей «тихони» очень много чего в голове, но больше всего тараканов у нее собираются под большим плакатом с надписью «я не верю, что меня могут любить по-настоящему». Потому и придумывает себе всякие любови и отношения. И ко мне с утра приперлась потому же — ей страшно, что все что было — это не по-настоящему, что в жизни никто ее не любит и вообще. Потому и пришла, да еще придумала что у нас с ней свидание. Самый дурной ход в этой ситуации — сказать, что никакого свидания нет и вообще время заранее назначать надо и никаких у нас с ней отношений тоже нет и не предвидится. Вот тут-то потом Шизукина шиза развернется на полную и все, кто рядом пострадают. Значит надо реагировать парадоксальным способом.

— Доброе утро! — говорю я и улыбаюсь, самой искренней улыбкой, на которую способен. Искренней и поддерживающей, улыбкой человека, который и в самом деле рад увидеть с утра свою одноклассницу и доброго друга. Шизука немного расслабляется, кивает в ответ и бормочет «доброе утро».

— Извини, совсем забыл про наше с тобой свидание — говорю я и вижу удивление в ее глазах: — сейчас переоденусь и буду готов. Ой… прошу прощения. Мама, это моя одноклассница и подруга — Шизука-тян.

— Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, Сайка-сан! — встает и складывается в поклоне Шизука. Мама прижимает ладонь ко рту, то ли скрывая улыбку, то ли сдерживая смех.

— Боже, да не надо таких церемоний. — говорит она: — мы здесь уже познакомились. Правда, Шизу-тян? — Шизука кивает и садится на место, изрядно покраснев.

— Арара, Кента-кун — продолжает свой гамбит мама: — как приятно, что твои одноклассницы приходят к нам в гости. У вас какие-то особые взаимоотношения? — она подмигивает мне и украдкой показывает оттопыренный мизинец. Вообще в наше время так уже не делают, ма, вот что я хочу сказать ей. Никто не показывает оттопыренный мизинец, что в ваше время означало «сердечный друг». Сейчас уже никто не верит в эти красные нити, связывающие сердца через мизинцы. Ровесники и ровесницы Кенты для обозначения слова «краш» показывают щепоть из указательного и большого пальцев, сложенных так, что кончики пальцев напоминают сердечко. Так что твои знаки с оттопыренным мизинцем — могут и не понять. А еще мне немного непонятно постоянное стремление позабавится над чувствами бедных подростков — для них это серьезно, а ваши эти «ха-ха» и «хи-хи» — потом и приводят к тому, что все эти парни и девчонки дома ни в жизнь о своих привязанностях не расскажут. Нет, я и сам не прочь посмеяться и шутку юмора задвинуть — но только сперва убедившись, что воспримут адекватно. А чтобы подросток да адекватно воспринял смешки над своей ВЕЛИКОЙ ЛЮБОВЬЮ, РАВНОЙ КОТОРОЙ НЕ БЫЛО ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА — это вряд ли. Очень даже вряд ли. Значит продолжаем реагировать парадоксальным образом, тем более что и Шизука вон, съежилась опять.

— Да — киваю я: — я ее люблю. Шизука — замечательная девушка.

В гостиную словно бросили гранату. Такую, знаете, светошумовую, после которой свист в ушах, и никто ничего не видит. Наступившая тишина была оглушающей, казалось, что я отчетливо слышал, как у подслушивающей нас Хинаты отвисла челюсть.

— Н-но… я … извините! Мне нужно идти! — и Шизука срывается с места с такой скоростью, что я сперва думаю что она так и выбежит на улицу без обуви, но парочка глухих ударов из прихожей свидетельствуют о том, что она все же надела туфли. Хлопает дверь.

— Ну и что ты натворил? — ласково спрашивает меня мама: — беги за ней сейчас же!

И я бегу. Далеко Шизука убежать не успевает, я перехватываю ее на углу.

— Куда это ты? — спрашиваю ее я, восстанавливая дыхание: — А?

— Я-я не знаю — говорит Шизука. Я обнимаю ее, и мы вместе идем в ближайший парк. На улице прохладно, но я успел накинуть куртку, потому не замерзну. Меня сейчас гораздо больше занимает процесс, который творится внутри у тихони. Чтобы не происходило, результат должен быть отличным от привычного образа действий, ведь ее обычный modus operandi обязательно подразумевал что любой объект ее интереса — сразу же старался держаться от нее подальше. Как правило — убегал в закат с криками ужаса, и я их понимаю. Несмотря на то, что ее имя означала «тихоня», любой, кто узнавал ее поближе понимал, что это — только внешне. Внутри у «тихони» бушевали страсти, которые она сдерживала изо всех сил. Только поэтому снаружи она казалось тихой и даже слегка ослабленной девочкой — а вы попробуйте постоянно сами с собой бороться, откуда у вас силы будут?

Мы с Шизукой сидим на лавочке в парке, на нас глазеют любопытные прохожие. Знаете, что самое безумное в этой ситуации? То, что парень, которому искренне нравится Шизука и, который в состоянии воспылать тем самым «безумным чувством любви» — не сможет до нее достучаться. Потому что девушки такого типа выбирают себе цель и зацикливаются на ней и мнение посторонних как правило значит для них не так много. Все вокруг говорят «перестань заморачиваться на этом парне», буквально все, кто знает об этой одержимости, но она все равно заворачивается. Вывод — она как раз в состоянии противостоять общественному мнению. В какой-то степени Шизука — антипод Томоко. Если для Томоко общественное мнение важно до степени превышения над своим собственным, а разрушение своего имиджа в глазах общества — подобно физической смерти, то Шизука наоборот в состоянии игнорировать социальные нормы и правила, во главу угла ставя именно свои внутренние принципы и мании. Тоже нездоровая история.

Как говаривала одна девушка из секретной службы по поиску объяснений загадочных явлений по всему свету — «истина где-то между».

Шизука в состоянии наплевать на мнение социума и припереться без представления и согласования в чужой дом, чтобы посмотреть на меня, так сказать в «естественной среде обитания». Этот визит заодно являлся вызовом и проверкой — как вчера Томоко брала меня на «слабо» с трусами (дескать, а сам-то ты сможешь?), так сегодня Шизука бросает вызов мне в социальном плане — проверяет, не буду ли я стесняться ее, стыдиться наличия какой-то связи между нами и не буду ли вести себя как и положено в таком случае — глупо краснеть и все отрицать. Кстати, я не понимаю, кем именно положено. И почему в паре обязательно кто-то должен краснеть и отрицать. Я вот не отрицаю, что Шизука мне нравится. Глупо отрицать, она довольно привлекательна. Впрочем, молодые девушки в таком возрасте практически все привлекательны. В юности я был влюблен «во всех девчонок нашего двора». Кто бы обратил внимание — тому бы и достался этот сомнительный приз.

— Ты и вправду меня любишь? — вдруг спрашивает Шизука. Ах, да. Табуирование слова «любовь». Хотя и я говорю — нравишься (好き(suki)) и она тоже говорит «я тебе нравлюсь?». Хонто ни?

— Дай ски!(大好き) — киваю я.

— Но… а как же твои … другие девушки? — хмурится она.

— И они мне тоже очень нравятся — поясняю я: — здесь нет никаких противоречий. Если тебе нравится человек, это не значит, что все остальные должны тебе не нравится. Даже если мы подразумеваем не просто «ски», а «кой» и «ай» — все эти чувства ты можешь испытывать по отношению к многим людям. И не только людям. Любить можно погоду, вкусную лапшу, мороженное, красоту сезона … и так далее.

— Это неправильно! — говорит Шизука: — любовь — это когда два человека друг с другом навсегда!

— Такую трактовку любви я тоже допускаю — пожимаю плечами: — как и например что любовь — это один человек и одна бутылка виски. Или любовь — это девушка и футбольная команда «Манчестер Юнайтед». Как отвечала моя бабушка, на вопрос — была ли у нее одна любовь на всю жизнь — она кивала и говорила — «моряки!». Просто с точки зрения филологической это все любовь. А то, что ты имеешь в виду — это моногамные, общественно одобряемые отношения. Правила, которые кто-то вдолбил в твою голову. И это при том, что ты в состоянии не соблюдать общественные рамки и правила.

— Я в состоянии?

— О, еще как. Твое поведение вообще порой вызов обществу и уголовному кодексу этой страны. Ты, на секундочку, кишки мне выпустить пыталась.

— Извини — сжалась Шизука. Я глянул на нее и мне почему-то стало весело. Парадоксальная штуковина — это человеческое общение — вот так вот сидеть на лавочке с человеком, который еще недавно на тебя с ножом кидался и мирно беседовать. Да еще и извинения выслушивать. Извини, что пыталась тебе нож в живот воткнуть, неловко получилось. Да ничего страшного, всегда пожалуйста. Чем-то это все напоминало мне визит Азазелло в квартирку Мастера и Маргариты, когда Маргарита приглашала его пройти и извинялась что голая. Азазелло в свою очередь просил не беспокоится, указывал что он видел не только голых женщин, но и женщин с абсолютно снятой кожей…

— Это я не к тому, чтобы тебя упрекнуть — говорю я: — хотя кто ж так руку держит… ладно, не будем. Это я к тому, что ты у нас фактически готовая убийца, человек, который в состоянии перешагнуть один из самых фундаментальных запретов общества — на убийство себя подобных.

— Но люди довольно часто убивают — говорит Шизука: — фильмы и новости…

— На самом деле это не так — качаю головой я: — потому новости об убийстве и становятся сенсацией. Потому что убивают — единицы. Более того, даже профессиональные солдаты, люди, специально обученные убивать — зачастую не могут этого сделать. Во время Второй Мировой войны было установлено, что лишь четырнадцать процентов от всех солдат — стреляют, чтобы убить. Большинство стреляют «куда-то туда». И это имея в руке огнестрельное оружие. Иметь же в руке нож и убить человека, глядя ему в глаза — это очень редкое умение. Таких как ты в современном обществе не больше пяти процентов, так что ты принадлежишь к элитной группе. В кавычках, конечно. И да, возможно этому научить. Но у тебя-то не было практики, а ты сразу же атаковала на поражение. И то, что ты никого еще не убила — это не потому, что ты не старалась. Это потому, что я старался выжить. Так что ты обладаешь редким даром и это надо ценить. Надеюсь, что он тебе не пригодится…

— Извини. — снова потупила взгляд Шизука: — в следующий раз я буду стараться лучше.

— …? — наклонил голову я. Так и есть — улыбается уголком рта. Она надо мной издевается! Ну, хорошо, есть подвижки.

— Надеюсь, что следующего раза не потребуется, но всему что я умею сам — я тебя научу — обещаю я. Серьезно так обещаю. Потому что тут опять как с кунг-фу — надо научить человека всему и уже обученный — он сам поймет, что ему этого не надо. Не говоря о том, что в первую очередь человеку, который берет на себя такую ответственность — необходимо самому быть психологически и эмоционально устойчивым. Вот так я и заманиваю юных и невинных молодых убийц в свои сети, чтобы на выходе сделать из них гармоничных и успешных членов общества, которым не надо никого убивать. Ну, или на худой конец, если им все-таки понадобится кого-то убить, они сделают это хорошо.

— Мне все-таки немного непонятно — говорит Шизука: — что значит в твоем понимании «любовь». Ты говоришь про гарем? Я в гарем не собираюсь!

— Начать с того, что тебя пока никто никуда и не звал… — начинаю было я, но краем взгляда вижу вспыхивающую ярко-красным надпись «ВНИМАНИЕ! ТРЕВОГА!» на внутреннем интерфейсе обычного японского школьника. Тревога вызвана изменениями в лице и взгляде Шизуки и надо срочно исправлять ситуацию.

— Ээ… я неправильно выразился — осторожно говорю я, начиная отслеживать, где у Шизуки находятся руки и есть ли в этих руках что-нибудь режущее или колющее, а заодно прижимая ее к себе с тем, чтобы контролировать эти самые руки. Хорошие объятия на самом деле могут быть очень похожи на захват с целью контроля.

— Я хотел сказать, что я лично очень хотел бы видеть тебя рядом с собой, но в силу своих недостатков — увы не могу — поясняю я: — как раз зная о том, что ты не согласишься на гарем, и тебе нужно все внимание твоего любимого человека. Увы, но я лично не создан для семейной жизни и моногамных отношений. Я — кобель и извращенец и потому всегда буду стремиться к тому, чтобы поддерживать отношения с другими девушками. А зачем тебе вот такой? Так что никакого гарема… по крайней мере никакого гарема с тобой.

— Это еще почему? — хмурится она, все еще настороженная после слов «никто тебя и не приглашает». Мне очень хочется ответить «да потому, что ты перережешь там всех, включая меня», но вслух нужна более мягкая версия. Кроме того, моя задача прямо сейчас — увести наши отношения от предположительно сексуальных в опутанную колючей проволокой с вышками, прожекторами и лающими немецкими овчарками — френд-зону. В ту самую безнадежную черную дыру, в которую и попадают парни «про запас» и «настоящие друзья». На самом деле для знающего, умелого, бывалого обитателя френд-зоны совершенно не проблема сделать подкоп или наладить сексуальный траффик прямо в камеру несмотря на все эти вышки и пулеметы. Как говаривал Гудини — не бывает замков, которые могут удержать целеустремленного человека. Однако пока моей задачей является плавно перейти в эту самую зону, а не выбираться оттуда. И так, в силу ненужной фиксации фокус внимания Шизуки слегка сместился от объекта ее вожделения и повис в воздухе, рыская в поисковом режиме. Я появился на карте «возможных объектов интереса» в силу того, что показал свое безусловное преимущество именно в физическом противостоянии, женщины такого типа подсознательно тянуться к физически сильным и ловким представителям противоположного пола, особенно тем, чью силу они почувствовали на себе. В наш век социальной дистанции и личного пространства люди редко взаимодействуют на физическом уровне — а уж девушки с парнями и вовсе только если они уже в «отношениях». Драка же резко опускает индивида на землю. Только что она искренне считала, что мы равны, или даже (по социальному статусу в классе) — она имеет преимущество надо мной. Но я без стеснения дал почувствовать свое преимущество в физической силе и технике, уверенность и спокойствие в критической ситуации, и это — было реально. Все ее чувства к Акихиро — всего лишь иллюзия, все это выдумано в горячечном девичьем бреду одинокими вечерами, об этом прекрасно мечтается, сидя на подоконнике, закутавшись в одеяло и попивая горячий кофе. Но столкновение с реальностью не выдержал еще ни один воздушный замок. Парадокс женщины в этом и состоит, что она сама должна быть сильной — иначе как отстоять себя и свое потомство. А с другой стороны, она нуждается в ком-то еще сильнее чем она, а значит в генетическом коде особым шрифтом прошито и удовлетворение от подчинения сильному — но только если он действительно сильный. Оттуда же обязательно будут и эпизодические проверки на эту самую силу, потому многие девушки любят «плохих парней», путая силу с хулиганством.

— Ты куда опять уплыл? — трясет меня Шизука: — завис?

— А, извини, задумался — отвечаю я, приходя в себя: — я имею в виду, что ты у нас не рождена для гарема. Ты — сильная, независимая, ты в состоянии игнорировать социальные маркеры и жить по своим правилам.

— С этой точки зрения — говорит Шизука, прищуриваясь: — я могу делать все, что захочу, верно?

— Вот! Совершенно верно! — торжествующе вздымаю я указательный палец: — именно!

— И если я захочу быть в гареме — то я буду в гареме — делает совершенно нелогичный вывод Шизука. Я вздыхаю.

— По крайней мере давай не будем называть это гаремом — предлагаю я: — если тебе так уж хочется — заведи себе собственный.

— Хм! — в глазах у нее что-то мелькает: -а ведь верно! Я могу не ограничивать себя только одним парнем!

— Алилуйя… — говорю я: — и раз уж мы все решили — может пойдем назад? А то у меня мама будет волноваться. Скажет, что я бедную девочку охмурил, заморочил и все такое прочее.

— В чем-то она права — задумчиво говорит Шизука: — у меня все в голове перевернулось с ног на голову.

— С головы на ноги — отвечаю я: — и это только первый раз. Впереди еще много чудесных открытий.

— А я всех узнала — говорит Шизука: — это ж наша староста с нами была. Вот на кого бы ни в жизнь не подумала.

— Не, не, не. — отвечаю я: — все что происходит в бойцовском клубе — остается в бойцовском клубе. Хочешь такие вещи обсудить — подожди следующего раза.

— Ну между собой-то можно — удивляется она: — а с кем я еще говорить о таком могу? Только с тобой.

— Хм… ладно, со мной можешь. — разрешаю я, понимая, что мне нужен постоянный контакт с ними. Во избежание.

— У нас шкафчики в раздевалке рядом — объясняет она: — я ее по родинке узнала. И по … другим достоинствам. А когда у нас в следующий раз сбор?

— Посмотрим… — говорю я: — ну, что, пошли домой?

— Как-то неловко получилось — я как девчонка какая-то убежала… сама не знаю, что на меня нашло — говорит Шизука. Я разворачиваю ее к себе и смотрю ей в глаза.

— Вот уже несколько лет мы ходим в одну школу и один класс — говорю я: — но по-настоящему узнавать тебя я стал только сейчас. В тебе столько внутренней силы, что ты можешь горы своротить. Твоя проблема в том, что ты сама с собой борешься. Прекрати это немедленно, и ты сможешь все. Тебе не нужно бороться с собой. Ты — достойна любви и уважения и именно это я к тебе и испытываю. Вот сейчас, например. Ты не сделала ничего предосудительного. Мои родные будут только рады тебя видеть. Так что пошли, хотя бы попрощаешься как должно, раз уж ты такую кашу заварила.

— Разрешить себе? — шепчет она, опуская взгляд.

— Разреши. — киваю я: — прекрати считать себя человеком второго сорта. Ты — достойна. Уже по факту своего существования. Если кто-то когда-то сказал тебе, что любовь нужно заслужить, то это неправда. Правда в том, что не все будут тебя любить. Не все будут тебя уважать. Не все будут помогать тебе или сочувствовать. Но тебе и не нужно, чтобы это делали все. Достаточно нескольких человек. А иногда — одного. Даже если это ты сама.

— Страшно — выдыхает она и трясет головой: — ладно! Я пойду с тобой обратно. Мама у тебя хорошая.

— А то! — с гордостью говорю я: — ты еще моего отца не видела. И сестренку мелкую. Хотя она-то тебя со всех сторон, наверное, уже разглядела.

— Мне бы такую семью — невольно вырывается у нее.

— У каждой семьи есть за что ее любить — отвечаю я: — это раз. Ну и самое главное — тебя из нашего дома никто не гонит. Оставайся сегодня. У нас тут поход в «Аэон» запланирован и вообще. Мама будет рада.

Глава 23

Интересен культурный код аборигенов — думаю я, обозревая натюрморт на моей парте. На моей парте лежит свежая булочка с якисобой, в запотевшей пластиковой обертке и небольшая баночка с газировкой. Персик. Интересно то, что общество японских школьников далеко от абстрактного идеала совершенного общества и тут вполне могут и травить всем классом и издеваться, заставлять какие-то вещи делать, испортить имущество, но в то же самое время — никто и никогда не тронет твой шкафчик для обуви, хотя никакого замка там нет. Вот ненавидят тебя так, что кушать не могут, но в твой шкафчик не полезут, хотя там и замка никакого нет. Никто не станет, допустим портить твою обувь какими-нибудь вонючими жидкостями и или резать ее. На каком-то глубинном уровне у всех здесь выработано уважение к частной собственности в отсутствие хозяина. При тебе тебя могут толкнуть, уронить, замарать одежду, что-то отобрать. Но без тебя — никогда. Точно так же относятся и к вещам на твоей парте. Если на парте лежит не явный мусор, а какое имущество, представляющее хоть какую-то ценность — никто трогать не будет. Если забыл, уходя из школы — то дежурные просто уберут в твой же шкафчик в классе. Опять-таки, что ты там у себя в шкафчике хранишь — твое дело, лишь бы не пахло на всю школу.

Потому кто-то, кто положил на мою парту булочку и баночку с газировкой — был уверен, что я получу и то и другое в полном объеме. Моя утренняя жизнь уже стала превращаться в рутину — встать, помыться, съесть завтрак, выслушать ма (будь умницей в школе, не задирай никого!), мелкую заразу, которая называет себя моей сестрой (братик от рук отбился!), одеться, пройти все необходимое расстояние до школы, переобуться, поздороваться с Томоко, кивнуть Наоми, которая делает вид, что ни капельки не смущается и вообще, обменяться «тайным» взглядом с Шизукой, дать понять Дзинтаро, что вижу его, получить такое же послание в ответ и пройти за свою парту. Разложить на ней учебники и ждать начала урока.

Сегодняшний день отличался от предыдущих наличием взятки на моей парте и отсутствием в классе Хироши. А, нет, появился. Своим поведением наш Макиавелли добился уникального статуса в классе — он вроде есть и его вроде нет. То есть когда он хочет обратить на себя внимание — то ведет себя нарочито вызывающе, словно клоун из затрапезного провинциального цирка, с его намеренно плоскими и затасканными шуточками. Но в остальное время его не замечают. Думаю, что подсознательно он воспринимается как человек, с которым рядом немного неуютно. Словно бы у него есть свой отвратительный запах — но не физическая вонь, а скорее что-то ментальное. Бывают такие вот люди, с которыми вроде все в порядке, а рядом стоять неохота.

— Доброе утро, Кента-кун — говорит Хироши, появляясь рядом с моей партой: — ты, как всегда, удивил меня. Продолжаешь удивлять. Удивительный Кента!

— И тебе доброго утра, Хироши-кун — выбираю я цивилизованный способ разрешения противоречий между людьми. Оторвать ему голову и насадить на пику у Белой Юрты никогда не поздно. А вот выяснить что именно подвигло его на такие сомнительные действия как запереть меня в темном кабинете химии с нашей тихоней — мне по меньшей степени любопытно.

— И снова удивляешь. — говорит он: — я ожидал от тебя более… хм… нецивилизованного подхода.

— Думаю, что нам надо поговорить — краем глаза я замечаю что в классное помещение заходит учительница и значит сейчас последует строгий окрик Наоми — «класс встать!». Хироши испаряется в направлении своей парты.

— Класс встать! — звучит строгий голос, и мы встаем. Начинается урок. Сегодня это была история Японии, революция Мейдзи и противоречия между традиционным укладом жизни и мышления и силовой постановкой всей страны на современные экономические рельсы. Запреты на ношение самурайских причесок и мечей, заперты на дуэли, низведение гордых воинов до лавочников и бандитов. Реставрация Мейдзи по-прежнему является таким… противоречивым событием в истории современной Японии и отношение к ней соответственное. Вот, например, с одной стороны, каждому японцу понятно, что без того, чтобы перенять европейскую науку, способы производства, тактику и стратегию военного искусства — было бы невозможно создать великую азиатскую державу. А с другой стороны, сердцу каждого японца так дороги традиции, самурайские прически, мечи, все это бушидо и «смерть легче пуха, а долг тяжелее свинца!», и прочие вещи, существование которых в одной плоскости с нарезными винтовками и пулеметами можно представить себе только в музее.

И, в то время как учитель рисует на доске диаграмму развития промышленности в период реставрации — по классу проходит едва заметная рябь. Словно по поверхности пруда. Все начинают заглядывать в свои телефоны, а потом — оборачиваться на мою соседку, Кайю-чан. Точно так было и в прошлый раз, едва в чат класса кто-то выложил злополучную фотографию. У меня прямо-таки зубы заныли от нехорошего предчувствия. Сигнал оповещения с классного чата я убрал давным-давно, все что надо — можно было прочесть раз в день, все эти изменения в графики учебы и общественные нагрузки — там полы помыть, тут дежурить остаться. Так что я в свою очередь достал свой телефон и заглянул в чат класса — что же вызвало такую сенсацию, неужели и моя соседка тоже свои титьки выложила для всеобщего рассмотрения. Про себя твердо решил, что вмешиваться во все эти дела не собираюсь, даже если там вся Кайя-чан голая. Дзинтаро больше всяких глупостей делать не будет, с утра даже кивнул мне, признавая мое существование и право на него, а остальные вряд ли на что осмелятся.

В чат класса кто-то выложил видеофайл. Интернет, надо сказать, тут фиговый. Или это у меня телефон тормозной? В любом случае, пришлось немного подождать, пока файл закачается. Ожидая полной закачки файла я подумал что мне надо бы что-то решать в отношении стратегии проживания жизни в новом теле и новой реальности. Реальность отличалась от той, в которой я жил до этого — начиная даже с наличия каких-то вещей, который в моем мире не было и наоборот. В свое время я в первую очередь проверил по социальным сетям наличие в этом мире старого меня. Не было такого. Всей семьи и родственников не было. Ну и потом — по мелочам. Наличие сепулек, например. Вот в моем мире не было сепулек как таковых в принципе, а тут — еще как есть. Есть даже фиолетовые. Разница? Разница. Кстати, Йиона Тихого в этом мире тоже не было. Какие-то бытовые вещи — например не было разделения на Северную и Южную Корею, там была объединенная страна, в которой процветали айдолы, дорамы и пластические операции. На чем обычно делает профит любой попаданец? Конечно же на этой разнице между мирами. Вот, например, в Америке до колонизации (особенно в Южной) — никто и слыхом не слыхивал о колесе. Представьте себе, цивилизации — были, города — были, пирамиды из камня еще как строили, равно как и дворцы и замки, даже письменность была (узелковая правда, но и то хлеб), религия своя была, государственное устройство — все как у людей. А колеса не знали. Этот пример говорит, что то, что мы принимаем как данность — ни черта таковой не является. Часто можно встретить, например такое упражнение для ума — а что, если бы пороха не было? Не изобрели бы? Или сами законы физики альтернативной вселенной запрещали бы взрывообразное окисление? Как воевали бы люди? Насколько утонченным стало бы пружинное, пневматическое и прочее оружие? Отсутствие двигателей внутреннего сгорания, но наличие интернета? Центробежные пулеметы? Брр… не буду себе голову забивать глупостями, задача передо мной стоит простая — найти разницу между мирами, найти простую технологию, которая доступна в моем мире и отсутствует в этом и явить ее миру, заработав на этом дивиденды.

Файл наконец закачался, и я запустил его, убрав звук и положив телефон на колено, так, чтобы с учительского места казалось, что я просто углублен в чтение учебника.

Видеозапись была мутная, с камеры наблюдения какой-то парковки или двора. Я с облегчением вздохнул, что обошлось без порнографии. Хотя… такие вот видео называют «файтпорно» — видео про драки на улице. Камера наблюдения засняла драку и сперва я не понял, почему все оглядываются на Кайю, мою соседку, а потом — понял. Конечно, мне было трудно узнать место с необычного ракурса, лица участников драки, как и всегда — были едва различимы, но Акихиро и Дзинтаро я узнал почти сразу. Сопоставив факты — опознал себя.

Закрыл файл и убрал телефон в карман. Все понятно. Никто не смотрел на мою соседку, Кайю-чан. Все смотрели на меня. Вот черт. Итак, каковы последствия этой славной битвы на детской площадке, будут ли меня ставить на учет в местной полиции, скажется ли это на моей учебе и станет ли мне мстить юный господин Акихиро? Как много вопросов и никаких ответов. Еще, кстати, интересно, как это видео в наш чат попало. Кто-то у нас продолжает напрашиваться… подумал бы на Хироши, но у того вид такой же обалделый, как и у остальных, а значит это не он. Все-таки приятно знать, что этот школьный Макивелли — не всеведущ.

— Класс! Встать! — звонким контрастом звучит голос старосты: — поклон!

— Аригато годзаримасу! — кланяемся мы, благодаря учителя за то, что он снизошел до нас, поделившись своими бесценными знаниями об пяти стадиях реставрации, а также о том, что сам император Мейдзи на самом деле предпочитал мальчиков. Но, взяв пример с общей ориентации на Запад и европейские ценности — все-таки взял себе нескольких жен. Так, сказать, принес себя в жертву конъектуре и общественному мнению.

— До свиданья — неловко кланяется учитель по истории и уходит. Как только за ним закрывается дверь и звучит «динь-донн-динь» (историк всегда уходит раньше звонка) — в классе начинается гомон.

— Кента! — к моей парте тут же подскакивает крашенная в блондинку сплетница Мико, неугомонная заводила и душа компании. На самом деле сам Кента от нее сторонился, справедливо полагая, что даже между близкими друзьями должно быть расстояние, а уже между ним и Мико — лучше держать дистанцию в парочку парсеков. Во избежание нечаянной социализации, и как следствие — насмешек со стороны девочек и тумаков со стороны парней. Однако теперь я как Слоненок из сказки Киплинга — обладаю достаточным фаллическим символом, чтобы надавать тумаков кому угодно… как говорил Питон, Двухцветный Змей, потому что они выражаются именно так.

— Мико! — передразниваю ее я, и она на мгновение останавливается. Но только на мгновение. Мико — одна из черно-белых хищниц социального океана, она — косатка, кит-убийца. Хотя в стае черно-белых она не самая матерая, не самая главная и не самая-самая, но все же и не самая последняя. Их трое — Мико, Кэзуки и Натсуми. Вокруг них, бывают, вьются и другие барышни, но костяк охотничьей стаи, львиного прайда — эти трое. Кто из них какую роль играет и каковы взаимоотношения между членами группы — я не знаю, сам Кента держался от черно-белых хищниц подальше. И правильно делал. Нет ничего хуже, чем привлечь внимание таких вот … коллективов. В любом случае — потому что если невзлюбят — так жизни не дадут, бороться с общественным мнением, сформированным этими хищницами — все равно что ссать против ветра. А если вдруг — взлюбят, так лучше бы невзлюбили. Как там — иногда так повезет, что лучше б пешком пройтись. Это как раз про таких вот.

— Кента! — набрасывается на меня с еще большим энтузиазмом Мико: — это же ты, да? — и она тычет мне в лицо своим телефоном. Телефон у нее «одет» в какой-то желтый пластиковый чехол с кроличьими ушками и кучей брелоков на нем. Из-за этого он выглядит не как высокотехнологичный девайс для коммуникации и обмена информацией через сеть интернет, а как предмет культа в отсталых африканских племенах, не хватает только чьей-нибудь маленькой, засушенной головы на веревочке. Очень модная штуковина в центральной Африке, кстати.

— Я буду все отрицать — говорю я, складывая руки на груди: — какие ваши доказательства?

— Значит ты — тут же делает вывод Мико: — ух ты, здорово! Ты Акихиро из старшей школы Кайдзи поколотил? Ну ты даешь! Кэа-тян, Нами-тян! Идите сюда! — и ко мне приближается вся стая. У любого травоядного при этом зрелище сердце должно отказывать. Если Мико — среднего роста, с крашенными в платиновый блонд волосами, уложенными в идеальное каре, то Натсуми — высокая, спортивного телосложения, насколько я слышал, она играет не то в волейбол, не то в мяч. Волосы у Натсуми — черные, длинные, распущены по плечам. Кэзуки — самая низенькая из всех, у нее холодный взгляд и довольно короткие волосы — на грани приличия. Здесь в школе девочкам с короткими волосами нельзя… как и в штанах, допустим. Половая дифференциация без права на самовыражение, так сказать. Никаких тут тебе «а я себя так чувствую» — если девочка, значит в юбке. С другой стороны, тут же и закопана такая мина под все эти правила приличия, что мама дорогая. Ведь если верна формула «девочка — значит в юбке», то верна и обратная формула «в юбке — значит девочка». Уверен, даже если Дзинтаро, с его широкими плечами и грубыми чертами лица, если напялить на него юбку — вызовет лишь сочувственные «какая страшная девочка!», вместо «смотри-ка, какой дурак в девчонку переоделся». Вот такие вот стереотипы.

— Что такое, Мико-чан? — спрашивает Натсуми: — зачем ты надоедаешь нашему однокласснику? Как его там зовут?

— Ну ты чего, это же Кента! — говорит Мико: — тот самый, у которого трусы на тренировке видно было! С дыркой и белые! — память Кенты услужливо подсвечивает мне этот эпизод из его богатой коллекции «вещей, за которые все еще стыдно». По молчаливому кодексу школы — нижнее белье у парней всегда темное, а у девочек — белое. И даже моя мама об этом знает. Потому она аккуратно кладет одежду для школы на стиральную машинку… но однажды я об этом забыл. А дома-то можно ходить в чем попало, верно? Вот и приперся Кента в школу, а на нем труселя — белые. Да еще и с дыркой. Вроде бы все нормально, потому что, хоть дело и в средней школе было, но раздевалки у парней и девочек были отдельные. Но как назло, умудрился Кента еще и штаны порвать где-то и даже не понял сперва. Да и никто сильно не заметил. Если бы не Мико. Мико-тян сделала очень загадочное лицо и объявила во всеуслышание что «знает один секрет». Ну, конечно, все тут же захотели узнать ее секрет. И тут Мико-тян говорит, что хоть это и секрет, но она готова всем рассказать… всем, кроме одного мальчика. У которого трусы белые и с дыркой на жопе.

В этом месте память Кенты давала сбой. Смеялись ли над ним, показывали ли на него пальцами, давали шутливые прозвища — он не знал. После этих слов его мир словно обрушился, и он ничего уже не помнил. Как прошел урок физкультуры, как он добрался домой, что он сказал своей маме и почему потом неделю не ходил в школу. Кента знал одно — после этого случая все его трусы всегда были черного цвета. Наверное, после того случая Кента и стал нелюдимым. Казалось бы мелочь, а поди ж ты. Становится ясно, почему Кента старался держаться подальше от Мико и ее подружек. Что же, пора реагировать, нельзя тут стоять с открытым ртом и давать нашим косаткам перехватывать инициативу.

— Было такое — киваю я в ответ на слова Мико: — именно в белых и с дыркой ходил.

— Честно говоря я и забыла — прищуривается Натсуми: — но сейчас вспомнила. Ты потом весь урок сидел на скамейке и плакал.

— Этого я не помню — честно признаюсь я: — но, наверное, тоже было.

— Кента-кун, а зачем ты трусы с дыркой надевал? — задает невинный вопрос Кэзука, невинный он только на первый взгляд. Вот был бы на моем месте оригинальный Кента — он бы уже новый нервный приступ получил. Ведь ежу понятно, что весь этот инцидент — просто случайность, но нет, она задает вопрос таким образом, будто Кента специально такие вот трусы напялил. Возвращает его назад, туда, где он уже был унижен. При этом я уверен, что эти вот косатки — делают это даже не умышленно. Им необходимо придавить кого-то морально — просто, чтобы чувствовать свое превосходство. Много тут слоев психологии, как и возможных причин такого вот перекоса психики, но один из основных — это как у Гаары Песчаного — «я убиваю, чтобы чувствовать что живу». А эти вот — унижают, чтобы чувствовать.

— Это чтобы причиндалы проветривать. — доверительно говорю я: — у меня они всегда большие были, а раз такие размеры, то и воздуха больше для проветривания требуется.

— Что?! — Кэзука хлопает глазами, что-то идет не по сценарию и она теряется.

— Причиндалы проветриваю — повторяю я: — гениталии, которые. Половые органы. Член с яйцами. Воздуха им нужно. Оттуда и дырки, опять-таки — трутся об ткань, протирают.

— Что?! — программа окончательно сломана и Кэзука начинает стремительно краснеть.

— Я понимаю — говорю я: — в это трудно поверить. Но ты можешь прийти ко мне на сеновал в три ночи, сегодня и я обязательно покажу тебе все мои прелести. Раз уж тебя это так сильно интересует. Обычно я не демонстрирую свои гениталии налево и направо, но для тебя сделаю исключение. Потому что если есть здоровый интерес — то его нужно поощрять. Так что, вечером встречаемся?

— Что ты говоришь! — наконец приходит в себя Мико: — какие глупости! С чего это ты взял, что ее интересуют твои… штуки?!

— Думаю, что всех вас интересуют мои штуки — рассудительно замечаю я: — на самом деле мои гениталии ничем особенным не отличаются, но раз уж они вас так интересуют, что вы и спустя годы не можете забыть дырку на моих трусах, то придется удовлетворить ваше любопытство. Что поделать.

— Да не надо нам ничего показывать! — идет на попятную Мико: — я вообще не про трусы пришла поговорить!

— А звучало так, будто про трусы — делаю вид, что задумался: — ведь я уже и забыл про этот эпизод. А ты помнишь… значит для тебя это важно. Ты в следующий раз не мучайся, Мико-тян, просто подойди и так и попроси — мол, покажи мне свои гениталии, Кента-кун, а я — покажу. Ну, может взамен чего попрошу, ну так все равно легче, чем годами ждать…

— Да ну тебя! — вспыхивает Мико и отступает, практически убегает. Вместе с ней отступает и Кэзука. Возле моей парты остается только Натсуми.

— А я бы посмотрела — говорит она задумчиво: — говоришь в три ночи на сеновал? А где у нас сеновал?

Глава 24

— Чего к парню пристали? — спрашивает Дзинтаро и с его стороны это не только благородный жест, но и мужественный одновременно. Наши сплетницы-хищницы не успокоились и после уроков вернулись — описывать круги вокруг жертвы. За это время я понял две вещи — первое, что в эпоху интернета и камер наблюдения везде — скрыть такую вещь как банальный мордобой довольно затруднительно. А второе — что надежда отогнать хищниц угрозой демонстрации собственных гениталий была несостоятельна. Начать с того, что Натсуми и не подумала смущаться и сказала, что обязательно придет на сеновал, потому что размеры всех этих моих штук ее, несомненно интересуют. Такое… антропологическое любопытство, сказала она, как в кунсткамеру сходить. И она продемонстрировала свой смартфон с очень хорошей камерой. Для истории — сказала она, сниму все ваши уродства для будущих потомков. В общем — сделала меня Натсуми, королева улья, альфа-прайм прайда, как в общем-то и ожидалось от кита-убийцы. Спас меня только звонок на урок, а также тот факт, что стая на следующих переменах была занята чем-то другим… но уроки кончились и вот они, все трое — ждут меня у выхода. Чем-то эта сцена напоминает извечное «эй, закурить найдется», только в роли гопников, здоровяков со сломанными носами, амбалов с кастетами — три вполне симпатичные девушки. Смешно, конечно. Но это мне смешно, а оригинальному Кенте не до смеха было бы. Это только кажется, что эти три девчонки угрозы не представляют. Еще как представляют — но не для физического состояния, а скорее для социального статуса в школе. Мне же на социальный статус плевать, потому все равно куда ситуация вырулит.

Интересно другое — мой «приятель» Дзинтаро решил вдруг меня поддержать и встрял между мной и черно-белыми. Вот как. Начинаю подозревать что он и вправду нес меня до дома в позе «спасенной принцессы», на руках, натужно краснея от близости моих губ. Эта мысль окончательно добивает меня, и я сажусь на ближайшую парту, едва сдерживая смех. Остальные школьники — выходят через другие двери, кое-кто кидает на меня сочувствующий взгляд. Томоко, например.

— Отстаньте от него — продолжает свою благородную миссию Дзинтаро: — чего прицепились… все он правильно сделал. Аки хотел на нейтральной территории на нас напасть, все знают, что парковка и детская площадка…

— Мне так неинтересно, что там хотел. Аки — небрежно поднимает бровь Натсуми: — ваши потные мальчиковые разборки — это так скучно. Мне другое интересно…

— Я думала, что нам интересно и что Акихиро хотел, но раз На-чан так говорит — значит не интересно — подхватывает Мико, задорно блестя глазами. Она оправилась от первого поражения и готова к бою на встречных курсах.

— А что же нам интересно? — прижимает палец к подбородку третья черно-белая хищница, Кэзука-тян: — На-чан?

Глядя на них, я понимаю, что каждое движение и каждое слово в этом действии — словно танец, согласованные совместные действия, при чем они не репетировали это, не отрабатывали, это — импровизация, но каждая из них знает свое место в строю, свою роль в бою, свой маневр и свою реплику. Как и полагается apex predator — абсолютному хищнику в школьном океане.

— А нам интересно — с каких это пор Дзинта-кун так защищает Кенту? — говорит Натсуми и принимает задумчивый вид, так, словно и вправду о чем-то думает. Но это всего лишь сценический прием, эти трое могли бы служить в разведке и сниматься в кино, тратят они свои таланты в старшей школе, ей-богу.

— И вправду… — Кэзука артистично хмурит свои брови и нарочито бросает оценивающие взгляды то на меня, то на Дзинтаро.

— Что?! — тут же краснеет Дзинтаро: — вы это о чем?!

— О… а он уже покраснел… — улыбается Мико с таким видом, будто съела что-то сладкое: — как вы думаете, его привлекают эти легендарные большие гениталии Кента-куна?

— Что?! — на Дзинтаро жалко смотреть. Он красный как помидор, злой и смущенный одновременно. Будь перед ним парни — он бы их измудохал прямо тут, или по крайней мере попытался бы. И конфликт был бы исчерпан, мы, мужчины — простые ребята. Дал в рожу и спокоен. Что удивительно — все успокоились и тот, кто дал и тот, кому дали. И если все прошло по правилам, то как правило и камня за пазухой не остается. Мы как бы признаем за каждым, кто готов поднять голову и принять бой один на один — право на существование. Потому что каждый мужчина, мальчик, парень — знает, что нельзя быть сильнее всех и что рано или поздно ты тоже можешь оказаться на земле, потерпеть поражение. Потому ритуальные поединки — это не про жизнь и смерть. Это про определение своего места в стае. В стае! То есть — бывшие враги потенциально будут сотрудничать.

С девушками все по-другому. И вот сейчас я был свидетелем, как три черно-белых хищницы несколькими фразами уничтожили белую акулу Дзинтаро, который на минутку забыл свое место в пищевой цепи.

— Наверняка — кивает Натсуми: — парням нравится все… большое. — с этими словами она многозначительно обводит руками свою грудную клетку.

— Зря стараешься, На-чан, ты же видишь, Дзинта-кун играет за другую команду — хихикает Кэзука: — он у нас по стройным мальчикам больше…

— Что?! Да ну вас! — Дзинтаро наконец взрывается и уходит, а вернее — убегает в другую дверь. Вот и все, что вышло из его попытки заслонить меня своим телом от растерзания. Вообще был момент, когда я опасался, что он выругается на них или даже ударит. Но в этом случае он был бы обречен — здоровенный парень, который поднял руку на милых девочек, которые с удовольствием сыграют роль невинных жертв… да он бы вылетел из школы раньше чем успел бы сказать «Извините!». А в словесной дуэли он бы никогда у них не выиграл. Мужчина в споре с женщиной вообще редко выигрывает и только тогда, когда женщина этого хочет. Так что я с удовольствием посмотрел на эту сценку из жизни школьных джунглей, жалея только о том, что не могу прокомментировать все голосом Дроздова. Знаете, вот так — «а теперь вы видите, как юный самец Дзинта пытается отстоять свою позицию перед стаей альфа-самочек. К сожалению, у самца нет шансов, и он терпит поражение, как и ожидалось. Дзинта уходит зализывать раны, а тем временем наша альфа-прайм…»

— Ну так что? — альфа-прайм, Натсуми наклоняет свою голову, глядя на меня. Вся эта ситуация образовалась потому, что у меня не было времени придумать что-то более нейтральное и я надавил на Мико, заставил ее и Кэзуку отступить, смутившись. А такие вот вещи ставят власть и силу прайда под вопрос, ей необходимо додавить меня. Надо отдать должное Натсуми — она не смутилась, не стала краснеть и теряться, а просто достала телефон и продолжила блеф, повысила ставку — ах, ты хочешь показать мне свой писюн? Да ради бога, показывай, я сфотаю. Звонок прервал нас, но сейчас она будет продавливать меня до конца. Если я в свою очередь застесняюсь и буду бурчать что-то невнятное — она зачтет свою победу.

— Ну так что? — переспрашиваю я: — о чем ты, Натсуми-тян?

— Где расположен твой сеновал и придешь ли ты туда в три ночи? — спрашивает она: — мы с девочками посовещались и решили подойти все вместе. Действительно вопрос твоих гениталий занимал нас все это время, верно, Мико-чан? — Мико кивает, но краснеет, она не может выдерживать образ до конца, все-таки смущается.

— Если вы придете — то и я приду — отступать никак нельзя. Однако, как и всегда в условиях договора всегда есть что-то написанное восьмым шрифтом где-то между второй и четвертной страницами: — надеюсь вы наденете красное белье.

— Что? — Натсуми прищуривается. Опасный такой прищур. Дескать — не играй с огнем, парниша, не переходи границы, ты сейчас ходишь по охрененно тонкому льду.

— Ну так я же говорил, что покажу что-либо только если Мико что-то сделает для меня взамен — отвечаю я: а если вы все втроем придете, то вам всем троим надо такое белье. Это как в детском садике — вы покажете мне, а я покажу вам.

— … — некоторое время Натсуми разглядывает меня, так, словно увидела удивительное насекомое, которое говорит человеческим языком. Явственно вижу в ее глазах понимание того, что она проиграла. Пусть никто и не поймет, кроме нас — ее и меня, но она — проиграла. Вижу легкое удивление и даже уважение. У нее даже поза изменилась — если раньше она стояла совсем расслаблено, то сейчас подобралась. За доли секунды в ее голове пронеслось десятки вариантов ответа, десятки вариантов развития ситуации. Я вижу, что она — готова отступить, не обострять конфликт и даже признать за мной право на существование, но в этот момент…

— Да ну! — говорит Мико, встряхнув своими волосами: — врешь ты все! Слабо тебе… скажи, На-чан?

— Я-то не вру. Я могу — отвечаю я спокойно. Я практически уже выбрался из этого недоразумения, сейчас все точки над «и» расставлю и домой пойду. Сегодня у нас мисо-суп будет. Опять. И рыбка жаренная.

— Но и просто так время на вас тратить мне резону нет — продолжаю я: — тут же все просто — баш на баш. Хотя мне не так уж и любопытно, что там у вас под трусиками, но принцип справедливости должен быть соблюден. Так сказать, принцип талиона — око за око, зуб за зуб, гениталии за гениталии. — задумываюсь, должен ли я был сказать по-другому. Например, по-библейски — «чресла за чресла».

— Вот как? — в глазах у Натсуми вспыхивает тот самый опасный свет, на который ни в коем случае нельзя переходить улицу. Она кидает взгляд на Мико, и я понимаю, что сейчас речь пойдет не обо мне. Я тут — всего лишь объект, не обладающей субъектностью, проще говоря, моей волей можно пренебречь. Почему? Да потому, что своей фразой Мико бросила вызов старшей группы, альфа-прайм, сознательно или нет, но вызов брошен.

— Я думаю, что Мико-чан готова пойти на такое — говорит Натсуми: — а мы с Кэзуки проследим, чтобы никто не жульничал. — Натсуми легко отделяет себя от Мико, дескать сама заявила, сама и расхлебывай.

— Но! — вскидывается было Мико, потом понимает, что наделала. Но и на попятную идти сейчас она не готова.

— Да запросто! — говорит она: — он просто блефует.

— Девушки, красавицы, вам не кажется, что мы сейчас здесь дурью занимаемся? — предпринимаю я попытку сгладить ситуацию: — вот что за глупости, ей-богу… предлагаю просто разойтись в стороны и забыть что такой разговор был в принципе…

— Вот! — торжествующе говорит Мико: — видите! Он струсил. Он блефует, а вы повелись…

— Никто не повелся — заявляет Кэзука: — никто не повелся. Мы с Натсуми тоже знали что он блефует.

— Ну ну… вы то решили, что я должна вперед пойти — упирает руки в боки Мико. Схватки между черно-белыми хищницами — дело обыденное, происходит на постоянной основе. Они всегда проверяют свое место в иерархии, силу вожака и собственную.

— Если бы Кента не испугался, я бы первая это сделала — говорит Натсуми: — не думай, что ты знаешь что-то о нем, чего не знаю я. Он бы никогда не решился на такое.

— Вот что — вздыхаю я: — если вы так ставите вопрос, то чего тянуть до трех часов дня? Давайте сейчас.

— Что?!

— А чего? Все ушли, двери можно и закрыть — пожимаю я плечами: — если вы хотите снимать на камеру, то и я вас сниму. Если без камер — значит без камер.

— Блефуешь — прямо-таки поет Мико: — ты испугаешься!

— Ни капли. — на самом деле я, конечно, блефую, потому что тут надо повышать ставки, иначе никак. Сразу здесь поставить вопрос ребром, сделать все неприемлемым и уже потом — предложить выход, который позволит всем сторонам сохранить лицо. А также сохранить в тайне все что произошло. У меня уже появился план.

— А давай! — сейчас первую скрипку ведет уже Мико, она перехватила инициативу и отдавать не собирается. Она реабилитируется в глазах подруг за то, что засмущалась и ретировалась на перемене, сейчас ей нужно набрать очки. Кроме того, она утверждает свою позицию относительно Натсуми, которая только что сама дала слабину. Потому она сейчас готова на отчаянные меры, как азартный игрок в казино.

— Конечно — киваю я: — тогда давайте установим правила.

— Правила?! Какие еще правила? Показывай свое… все!

— Как там — какие у меня будут гарантии, что ты выполнишь свои обязательства? — спрашиваю я.

— Я так сказала, значит сделаю!

— Ну нет. Так не пойдет. Ты так говоришь просто потому, что считаешь мое заявление блефом. А если я исполню свои обязательства, то ты скорее всего убежишь отсюда, да еще будешь всем говорить, что я тебя изнасиловать тут пытался. — говорю я.

— И что же ты предлагаешь? — хмурится Мико.

— Может вам еще договор составить? — улыбается Натсуми, но ее глаза — холодны. Хороший ход, Натсуми, предлагать такое. На такую реплику обычно инстинктивно отвечаешь отказом — «зачем нам договор!»

— Хорошая мысль, Натсуми-тян — говорю я: — вот только в классе остаются только те, кто готов пойти до конца. Те, кто собирается остаться и поглазеть — не должны присутствовать. Верно?

— Хм. — видно, что Натсуми охота возразить, но предложение логично — хочешь поглядеть, изволь продемонстрировать. Ситуация глупая, но здесь и сейчас уже давно речь не об демонстрации гениталий и прочем вуайеризме. Речь о власти, о том, кто первый сдаст назад. Черно-белые — адреналиновые маньячки, они не привыкли отступать в конфликтах, это беда и проблема современных девочек. Мальчики довольно быстро понимают, что если они будут переходить границы, то им просто по шее наваляют, а вот с девочками — сложнее. Они не участвуют в драках, а значит не понимают, насколько быстро вербальный конфликт может перейти в невербальное противостояние. Они живут в неприкосновенности, ограниченные только своим чувством меры. И сейчас им брошен вызов. Пройти мимо они просто не могут.

— Хорошо. — говорит Натсуми и я достаю лист бумаги. И пишу договор. О том, что все, что происходит здесь и сейчас (дата, время, место) — происходит по доброй воле, каждый из участников полностью сознает последствия и берет на себя ответственность за свои действия. Прописываю, что в рамках события, в котором участвуют все подписанты — вероятно полное или частичное обнажение перед друг другом. Ниже прописываю «и иные активности» — на всякий случай, мало ли что может произойти. Делаю по копии для каждого из нас. Протягиваю на подпись.

Девушки изучают документ. Мико довольно быстро заканчивает читать и решительно расписывается в своем экземпляре. Натсуми читает вдумчиво, явно взвешивая формулировки. Кэзука даже не читает. Мы обмениваемся экземплярами и подписываем каждый. Наконец у каждого из нас на руках по подписанной копии. У меня была легкая надежда, что прочитав документ кто-нибудь из них скажет «Что за глупость еще! Не буду я такую дичь подписывать!» и под предлогом того, что все это бред и идиотизм — уйдет. А за ней — и все остальные. И лицо сохранили и Кента-кун вроде как не поломался пополам как «тот-кто-много-говорит-но-не-выполняет». Балабол, одним словом. И не то, чтобы мне их мнение было хоть чуточку важно, но и я тоже удила закусил, решив немного «приземлить» стайку наших хищниц.

— Теперь по процедуре — говорю я: — будет справедливо, если все, кто участвует — снимает с себя по одной вещи и кладет на парту рядом. Тем самым не будет риска что кто-то обманет и останется одетым.

— Это нечестно! — говорит Мико: — у нас и верх есть и низ! Ты останешься в трусах, а мы без лифчиков!

— Пфф… — говорю я: — можете руками прикрыться. Мы же говорим о полной обнаженности в конце, верно? Вот как все разденутся, так руки и уберете.

— Нечестно! Я так не согласна! — мотает головой Мико.

— Точно! — кивает Кэзука: — мы не согласны!

— Ну и хорошо. — говорю я: — значит вы не согласны. Давайте сюда копии договоров и расходимся по домам.

— Это не мы не согласны, это у тебя условия нечестные — говорит Мико: — мы не согласны с условиями!

— Предлагай — говорю я: — что-то, что устроит всех и не будет злоупотреблением.

— Предлагаю кинуть жребий по очередности — говорит Натсуми: — чтобы кто-то из нас сперва снял верх, а потом — Кента-кун наконец продемонстрирует нам свои легендарные гениталии.

Девушки бросают жребий и выходит, что первой должна быть Кэзука. Она краснеет и мотает головой.

— Извините — говорит она: — но я не настолько хочу увидеть все это! — с этими словами она хватает свой портфель и убегает из класса. Мы смотрим ей вслед.

— Еще есть возможность отказаться от участия — говорю я. Но надежда уже слабая, особенно после того, как Кэзука убежала. Если бы она не убежала, явно демонстрируя свою слабость, а, допустим — стала бы уговаривать двух других — у нее могло бы получиться. Но убежав — она резко уронила свой статус, и двум оставшимся ни за что на свете неохота следовать ее примеру.

— Если ты хочешь отказаться — то так и скажи — говорит Натсуми: — потому что мне кажется что всю эту историю с подписями ты затеял для того, чтобы отказаться от своих слов. Как говорится в пословице — что сорвется с языка — на весь свет. А еще, говорят, что слово мужчины — не клочок бумаги. Хотя… откуда тебе знать об этом, Кента-кун, ведь ты не мужчина, верно? Потому Дзинта-кун в тебе и заинтересован, да?

— Хорошо — качаю головой я: — хорошо. Тогда запрем двери и продолжаем — я хотел дать им шанс, но Натсуми сама роет себе могилу. Даже если дойдет до крайности, то раздеться догола перед любым количеством людей, знакомых или нет — мне не представит трудности. У меня нет чувства стыда за свое тело… вернее — за тело Кенты. А вот у девушек на этом пути столько комплексов, что я предполагаю до этапа снятия лифчиков не дойдет.

Слегка побледневшая Мико подбивает в двери небольшие клинышки — двери тут скользят по направляющим, а не распахиваются.

— Предлагаю также сделать этот спор интереснее — говорит Натсуми и ее глаза блестят: — как насчет двадцати пяти тысяч иен на кон? Кто сдастся первым — тот и платит?

— Мне деньги не нужны — говорю я: — давайте лучше так, если я проиграю — то выплачиваю вам деньги, а если кто из вас — то слушается моих приказов неделю.

— Но ничего неприличного? — хмурится Мико.

— А давай и это в договоре пропишем — и мы прописываем. Снова подписываемся. Все. Мы — готовы. Я прячу документ в портфель.

— Первой должна была быть Кэзука, но она убежала — говорит Натсуми и легкая улыбка скользит по ее губам: — чтобы не бросать жребий снова — я займу ее место. — она легко скидывает с себя школьную матроску, под которой у нее остается белый, спортивный топик. Ах, да, она же спортсменка, думаю я, хотя как на мой взгляд для волейбола ее грудь тяжеловата. Но во всех других отношениях — очень даже ничего.

— Я-я… я тоже не могу больше! — выкрикивает наконец Мико и кланяется в пояс: — извините, Натсуми-сама!

— А… я вижу, что ты осознала свое место, Ми-тян — говорит Натсуми, наклоняя голову набок: — ты поняла что откусила больше чем можешь прожевать?

— Д-да! Простите меня! — Мико не разгибается. Натсуми подходит ближе и кладет руку ей на голову. Та вздрагивает.

— Глупышка — говорит Натсуми: — тебе давно пора понять, что я — не отверну. Никогда. Я всегда иду до самого конца. Пока ты понимаешь это — у тебя все будет в порядке. Займи свое место за моим плечом и не покидай его.

— Да, Натсуми-сама! — выкрикивает Мико, не разгибаясь и глядя в пол.

— Ну вот и хорошо — говорит Натсуми и поворачивается ко мне: — твоя очередь, Кента-кун. Снимай рубашку.

— А? — я на секунду подумал, что все закончено, порядок в прайде восстановлен, Натсуми снова утвердила свою власть и показала, что ее яйца больше чем у всех остальных, тут и сказке конец, нет?

— Твоя очередь, Кента-кун — повторяет Натсуми, стоя передо мной без матроски, в белом топике и я вижу ее обнаженные плечи, на которые льется водопад иссиня-черных, словно крыло ворона, волос.

— Конечно — я скидываю рубашку. В классе прохладно и кожа мгновенно покрывается пупырышками. Интересно, что она покрывается пупырышками только у меня. У Натсуми — абсолютно гладкая, мраморно-белая кожа, она словно из слоновой кости вырезана, как статуэтка богини в музее искусства.

— Мико-тян — поворачивает голову Натсуми: — как проигравшая ты должна покинуть класс. Кроме того, ты же помнишь, что теперь ты должна в течении недели исполнять желания того, кто выиграет?

— Н-но… — на Мико без слез не взглянешь. Черно-белая хищница с телом юной богини из музея искусств — методично втаптывает ее в грязь. Попыталась дернуться, бросить вызов альфа-прайм — получи и распишись. Натсуми использует это дурацкое пари в своих интересах. Если Хироши-кун у нас Макиавелли, то Натсуми — Медичи. Екатерина Медичи. Она умеет использовать все в своих интересах, возвышаясь за счет других и подавляя любую фронду в своем прайде. И она готова пойти далеко.

— Мы подписали соглашение — говорит Натсуми спокойным голосом, не глядя на Мико, которая тщетно ищет ее взгляд: — разве слово женщины хуже, чем слово мужчины?

— Н-но… вы и в самом деле пойдете до конца?! — вырывается из груди Мико крик. Натсуми оборачивается и наконец глядит ей в глаза.

— В этом разница между мной и тобой, Мико-тян — говорит она: — я никогда не говорю того, что я не в состоянии сделать. Как говорил Басе — говорить легко, делать — трудно. Я надеюсь, что ты все же исполнишь взятые на себя обязательства.

— Я… я поняла, Натсуми-сама! — Мико наконец разгибается и в ее глазах тоже горит огонь, хотя по щеке стекает слеза: — я была недостойна вас! Простите меня! Я не буду больше сомневаться в вас! Как и ожидалось от Натсуми-сама! — она кланяется еще раз и собирает свои вещи, у дверей класса поворачивается к нам и еще раз кланяется. Убирает клинышек внизу, отворяет дверь и выходит, притворив ее за собой.

— Ну так что, Кента-кун — поворачивает свою голову ко мне Натсуми, альфа-прайм прайда китов-убийц: — ты уже готов сдаться?

— Это было впечатляюще — честно признаюсь я: — и я выражаю уважение к тебе и твоей целеустремленности.

— Лучше быть врагом хорошего человека, чем другом — плохого — кивает Натсуми: — мне приятны твои слова, Кента-кун. Я тоже изменила свое мнение о тебе. Но… сейчас не об этом. Ты сдаешься?

— Ни в коем случае! — я скидываю школьные туфли и брюки, снимаю носки. Все, теперь я стою перед хищницей только в трусах, которые, слава богу — темные и без дырок.

— А ты смелый — отдает должное мне Натсуми, расстегивая молнию на своей юбке: — глупый, но смелый.

— Погоди, Натсуми-тян — говорю я, поднимая руку: — здесь и сейчас никого нет, кроме нас двоих. Мы можем сказать, что у нас была ничья, например. И никому не надо раздеваться.

— Самурай и в час поражения должен оставаться самураем, а не торговцем — декламирует Натсуми и юбка падает к ее ногам, она перешагивает через нее, скидывает туфли и стягивает белые гольфы. Решительно трясет головой и снимает с себя бюстгальтер. Прикрывается руками. Теперь мы стоим напротив друг друга в одних трусах, и я начинаю чувствовать, что в моих трусах — становится тесно. А что вы хотите, гормоны, молодость, а тело у Натсуми словно вырезано из слоновой кости талантливым скульптором. И то, как она прикрывается левой рукой, правой поправляя волосы…

— Готов сдаться? — спрашивает она: — ты уже добился своего, я стою перед тобой без лифчика, еще не поздно сдаться, Кента-кун…

— Вот еще! — скидываю с себя и трусы, выставляя на обозрение Натсуми всего себя. Надо сказать что в определенных местах я сейчас явно … больше чем обычно.

— Вот как… — Натсуми внимательно разглядывает меня: — ты меня удивил… значит ты не блефовал все это время.

— Что это вы тут делаете?! — раздается голос от дверей. Дверь! Мико-тян ушла, убрав колышек и просто притворила дверь за собой!

Глава 25

Общественные стереотипы современной Японии (той, в которую я попал) предполагают, что застав девушку и парня ню (без одежды, голыми, неглиже) — вы сразу же делаете вывод о том, что зачинщиком всего это безобразия является парень. Следующий вывод — что парень не только является зачинщиком, но и, например — гнусным шантажистом и насильником. Или не гнусным, но все же. Поэтому, едва обнаружив на вверенной ей для обхода и проверки санитарного состояния территории непорядок, выразившийся в наличии двух подростков разного пола — одного вообще без одежды, а другую — полуголой, Мидори-сан, наша школьная медсестра тут же приняла меры. А именно — встала между мной и моей «жертвой», раскинув руки в разные стороны, этаким живым щитом.

— Что это ты творишь, Кента-кун?! — сказала она, нахмурив брови: — как тебе не стыдно девушку до такого доводить! Я сейчас полицию вызову!

— Мидори-сан, успокойтесь — звучит голос Натсуми, которая, к ее чести — даже бровью не повела, хотя я ожидал естественной реакции молодой девушки в трусах, — всех этих криков, визгов, «кьяя!», попыток прикрыть все тело руками или отпрыгнуть за парту и там съежиться. Держит марку альфа-прайм, пожалуй, то, что она говорила Мико — правда. Такая не дрогнет.

— Что? У тебя стресс, дорогая, тебе нужно прийти в себя и одеться — говорит Мидори-сан, продолжая стоять между мной и Натсуми памятником Гендальфу в подземельях Мории. «Ты не пройдешь!» и все такое.

— Хорошо — говорит Натсуми и начинает одеваться: — но…

— Никаких но! Одевайся и ступай домой! — отрезает медсестра-Гендальф Серый, не поворачивая головы: — немедленно! А с этим… с этим я сама разберусь!

— Ох… — качает головой Натсуми, одевается, берет свой портфель и направляется к выходу. У двери она оборачивается и одаривает меня взглядом из разряда «еще ничего не закончилось, Кента-кун». Отвечаю ей тем же и она уходит, закрывая за собой дверь. Мидори-сан наконец опускает руки вниз, переставая косплеить триста спартанцев в Фермопилах.

— Как ты мог, Кента-кун! — говорит она с глубоким отчаянием в голосе: — как ты мог?!

— Я понимаю, что эта фраза прозвучит стереотипно — говорю я, стараясь быть как можно более куртуазным: — но во-первых все не так как кажется с первого взгляда, а во-вторых все было с обоюдного согласия и информированного уведомления о последствиях.

— Как ты можешь так говорить, нахал! Хулиган, беспринципная сволочь! — накидывается на меня Мидори: — чуть девочку не обесчестил тут! Продолжаешь нагло игнорировать устав школы и педагогический состав! Думаешь, если я медсестра, то не сенсей? Между прочим, медсестры — это младший педагогический состав и ты должен выполнять требования и соблюдать приличия, а ты голый тут передо мной стоишь! Хочешь и на меня наброситься?! Что бы ты знал, я изучаю джиу-джитсу! У меня красный пояс! Что молчишь?! Отвечай, почему ты стоишь передо мной голый и с … этой торчащей штукой!

— Я молчу, потому что вы говорите — отвечаю я: — вы ж мне слова не даете сказать.

— Говори! Ну! — требует Мидори и отставляет одну ножку назад, упирая руки в бока. Настоящая валькирия, да. На какие-то доли секунды у меня в голове вспыхивают различные картины с ее участием и мне приходится приложить неимоверные усилия, чтобы барометр моего настроения не дрогнул своей стрелкой еще выше. Несомненно это было бы неверно истолковано. Хотя, почему неверно? Как раз верно. Как там говорил Миронов, исполняя роль царедворца — «вы привлекательны, я — чертовски привлекателен, так чего время терять?»

— А голый я стою перед вами, потому что вы стоите между мной и моей одеждой — замечаю я: — у меня возможности нет одеться. Что же касается торчащей штуковины, то уж вы-то Мидори-сан как медсестра, совершенно точно знаете, почему она торчит. Но я готов рассказать почему.

— Что? — она оглядывается и находит взглядом кучку моей одежды. Отступает в сторону, кивая мне: — одевайся!

— Спасибо, Мидори-сан — я одеваюсь. В классе холодно, поэтому я весь пупырышками покрыт. И синий слегка. Вид наверняка не сильно привлекательный, а жаль. Успела Мидори-сан меня окинуть оценивающим взглядом, правда о выводах я пока ничего не знаю.

— Ты говорил, что готов рассказать почему? — наклоняет голову медсестра: — расскажешь, Кента-кун? — она не уверена в себе и я знаю почему. Потому что все идет не так, как она предполагала. Обычный школьник на моем месте уже краснел бы и зажимался, а то и плакал бы, умоляя никому ничего не говорить. Конечно, не дай боже такое выплывет — из школы погонят только так, да еще и клеймо извращенца прилепят. Но что страшно школьнику — не страшно мне. Выгонят из школы и хрен с ним. Клеймо извращенца — пригодится по жизни, штука удобная. Кого надо отпугнет, а кого надо — приманит. Даже стараться не надо. Что же касается школы, то в этой Японии вполне можно и не учиться в старшей школе… или пойти в другую. Хотя, если меня тут выгонят, я никуда поступать не буду. У меня есть идея, даже несколько. Первая — это открыть кошачье кафе. Или кафе с кошками — тут таких еще нет, я проверял. Идея классная, да и кошек я люблю… открою сеть таких кафе по всей Японии, буду зарабатывать деньги и утопать в котиках и кошках, а еще доброе дело сделаю — скольких животных спасу. Слышал я что тут добыть разрешение на котейку — целое дело, а потом часто они на улице оказываются, так как хозяева не в состоянии им время уделять. О, кстати! Еще и кошачий отель открою. Назову «У старого кота» и выпущу свою линейку кошачьего корма.

Второй вариант — создание амулетов для иссекая. А что? То, что можно перерождаться я уже понял, сам являюсь доказательством, а тут — фабричное производство амулетов, гарантирующих перерождение в выбранном тобой мире! Точно, это мысль…

— Кента-кун! — голос медсестры возвращает меня в реальность, и я трясу головой, изгоняя видения будущих предприятий и заводов с моим именем над проходной.

— Извините, Мидори-сан, задумался. — говорю я: — все это просто недоразумение. Разрешите покажу вам… — я открываю портфель и достаю наше соглашение. Мидори кидает на меня недоуменный взгляд, но берет в руки лист бумаги и начинает читать. По мере прочтения ее глаза округляются.

— Что это такое? — спрашивает она, потрясая листком бумаги: — Кента-кун?!

— Ну, Мидори-сан… там же сверху написано — соглашение. — говорю я, поражаясь способности некоторых людей задавать риторические вопросы. Нет, я, конечно, мог бы ответить «лист бумаги, покрытый иероглифами, которые в полной степени отражают суть заключенного нами соглашения, закрепляющего в письменной форме волеизъявление всех участников процесса раздевания в классной комнате», но побоялся, что такой ответ будет воспринят как издевательство в особо изощрённой манере.

— Нет, Кента-кун — говорит медсестра, продолжая потрясать листком бумаги: — это не соглашение. Это письменное доказательство нарушений как минимум пяти положений Устава школы, небрежения педагогическим составом работы с учениками в области полового просвещения, свидетельство провала всего сектора внеклассной деятельности и учителя по этике и моральным принципам общества, это гарантированная проверка из Министерства образования и как минимум — увольнения директора! Вы что, с ума сошли, такое на бумаге писать?!

— Это я как раз на тот случай, если кто-то предположит, что я тут заставляю кого… — говорю я. Медсестра смотрит на меня и у нее явственно дергается левое веко.

— Хорошо — говорит она: — я верю, что ты никого тут не заставлял. В том числе и потому, что этих троих никто бы не смог заставить. Признаюсь, что я среагировала импульсивно, но что ты хочешь, я вечером иду по классам обход сделать и отметку в санитарный журнал занести, открываю дверь, а вы тут голые!

— Натсуми была в трусах — указываю я.

— Не усугубляй — прищуривается Мидори: — не надо.

— Я просто факты привожу — пожимаю плечами я: — это я был голый, а она была в трусах, так что — технически — не являлась голой.

— Ой, не усугубляй, Кента-кун — качает головой Мидори: — признайся честно, самому себе, как долго эти самые трусы на ней бы продержались? А зайди я минут через пять? Десять?

— Ну… — отвожу глаза в сторону я. Действительно, судя по целеустремленности и решительности Натсуми-тян, трусы на ней долго бы не продержались. Правда тогда никто из нас бы не выиграл, потому что все дошли до конца. И чьи приказы исполняла бы бедная Мико-тян до конца недели? Наши с Натсуми? Или ничьи? В любом случае — Мидори-сан меня только что сделала. Что сказать, умная женщина. Обожаю умных женщин. Умных и зрелых, без всех этих комплексов молодости. Женщина в ее возрасте и статусе уже не нуждается в романтических соплях и прочих амурных переживаниях — или может и нуждается, но немного. Потому что знает им цену. Всем этим «любовь навсегда» «я сделаю для тебя все, что угодно». Ну и такие женщины вполне могут отделять сексуальное влечение от «отношений» и «любви». Идеальный вариант для одного озабоченного школьника, который не хотел бы себе лишних проблем на голову.

— Так что тебе еще мне спасибо сказать надо — говорит Мидори, видя, что я проникся ситуацией и осознал ее правоту: — потому что потом от Натсуми-тян ты по добру не отвяжешься. Ты хороший парень, Кента, а Натсуми — она всякая бывает. Она… на разное способна. Так что лучше бы тебе с ней не связываться.

— Вы это серьезно? — спрашиваю я, видя, что кризис проходит. Судя по направленности разговора, она не собирается жаловаться директору или кому-либо еще. Как и положено у японцев — главное не потерять лица, так что все что происходит в бойцовском клубе — остается в бойцовском клубе.

— Еще как — кивает головой Мидори: — ты не знаешь кто у нее родители? И не надо тебе знать. В прошлый раз я за тебя порадовалась, что ты девушку нашел, но мне казалось, что это другая девушка, а не Натсуми-тян. Мой тебе совет, Кента — держись от нее подальше. Может и запоздалый совет, судя по тому, как я вас сегодня застала… но все же совет.

— Спасибо — киваю я. В самом деле, почему бы не выслушать старшего и не согласится. Поступить по-своему я всегда смогу, а уважение старшему… старшей — выказать стоит. Особенно такой вот старшей.

— Большое спасибо, что беспокоитесь, Мидори-сан — кланяюсь я: — но между мной и этими девушками ничего нет, кроме дурацкого спора, в котором каждая из сторон отказалась пойти на компромисс. Эта ситуация меня не красит, конечно, мог бы и уступить.

— Ну… я рада, что ты все понимаешь… — говорит Мидори: — я не стану никому говорить о том, что здесь видела, при условии, что ты тоже не будешь трепаться. Имей в виду, это в твоих интересах. И вот еще — она поднимает листок соглашения и рвет его на мелкие клочки. Прячет клочки в карман. Глядя за ее действиями, я сомневаюсь, стоит ли ей рассказывать, что по копии такого же соглашения есть у каждой из троицы и потом решаю, что нет. Чего человека зазря расстраивать.

— Значит Натсуми-тян не твоя девушка, да, Кента? — спрашивает меня заметно повеселевшая Мидори: — а кто твоя девушка?

— Пока у меня нет девушки — отвечаю я: — надеюсь, что это скоро изменится.

— Да? И какие же девушки тебе нравятся? — спрашивает Мидори, расслабляясь и присаживаясь на ближайшую парту: — высокие, низкие, спортивные?

— Честно говоря не в росте или фигуре дело — отвечаю я: — главное — это характер. Или личность. Индивидуальность.

— Довольно неожиданно слышать такое от подростка — наклоняет голову Мидори: — что ты имеешь в виду под этими словами? Она должна быть доброй, заботливой и послушной?

— Да нет. — отвечаю я: — скорее — уже зрелой личностью, преодолевшей свои внутренние разлады и комплексы и живущей в мире сама с собой. Которая точно знает, что ей надо и берет это. Которая не будет требовать от человека того, чего он не в состоянии дать и не будет расстраиваться, потому что знает себе цену. Как-то так.

— Ух ты… — задумывается Мидори-сан: — но это не похоже на портрет школьницы, Кента-кун. Это скорее портрет моей ровесницы, ты уж извини.

— А вы мне очень нравитесь, Мидори-сан — говорю я: — вы очень привлекательны.

— Погоди-ка, мистер-без-трусов — улыбается она: — ты сейчас чего — пытаешься меня клеить?

— Именно — киваю я: — всенепременно пытаюсь. Знаю, что шансов у меня практически нет, но я с гордостью погибну в этом сражении. Я даже знаю, что вы мне ответите.

— И что же я тебе отвечу? — спрашивает Мидори, окидывая меня оценивающим взглядом уже второй раз за вечер.

— Хм… — теперь уже я окидываю ее оценивающим взглядом. Ей где-то от двадцати пяти до тридцати. Могу ошибаться. Она — одинока, но иногда у нее бывает мужчина. Скорей всего тот, которого она терпит — отчасти ради статуса «есть кто-то», отчасти ради секса, отчасти, потому что одной совсем тоскливо. Встречи у них нечастые — Хироши подсуетился, даже фотки показал этого перца. На первый взгляд совершенно не впечатляет, но кто его знает, может у него душа прекрасная или в постели он виртуоз. Не судим книгу по обложке. Просто знаем, что у этого прекрасной души постельного виртуоза — жена и двое детей. Потому с Мидори-сан встречаются они редко — раз в две или три недели. Но это не главное. Главное в том, что Мидори — на самом деле уже состоялась как человек и женщина и знает себе цену. Я для нее сейчас — как забавный щенок, которого можно и погладить и по голове потрепать, но всерьез которого не воспринимаешь. Она — порядочный человек, но у нее есть и «особые» желания, просто она не может предаваться им без риска подставиться. Она не боится тьмы внутри себя или своих «особых» наклонностей, она — уже давно разобралась с этим. Просто у нее нет единомышленников, а искать их самостоятельно — такая морока. Потому она давно загнала свои желания глубоко внутрь и сублимирует их каким-нибудь общественно приемлемым способом. Кошку там дома держит, например.

— Я думаю, что вы мне ответите как-то так — «Кента-кун ты очень хороший мальчик, но разница в возрасте слишком большая, подрасти чуток, а лет через пять мы об этом поговорим, хорошо?» — говорю я: — это стандартная фраза для того, чтобы отделаться от приставучего подростка, не повредив его эго слишком сильно. Хотя, если бы были до конца честны со мной и с собой, то вы бы сказали: «Кента, ты не вытянешь. Не справишься. Ты — мелкий засранец, который пытается откусить больше, чем влезет ему в глотку. Да ты помрешь в постели после первого раза, а еще растреплешь всей школе, потому что вы, мальчишки — не умеете хранить секреты, вас распирает от гордости и на завтра я вылечу из школы с волчьим билетом, а тебя тоже выгонят, так что придержи коней сопляк».

— Вот даже как? — задумчиво говорит Мидори, начиная накручивать локон на палец.

— Именно так — киваю я: — а на это я бы ответил, что я в состоянии хранить тайну и принять ответственность и всегда буду ценить наши отношения, какие бы они ни были. Даже если я просто буду для вас сексуальной отдушиной — я готов на это пойти. Вы великолепная, потрясающая, невероятно сексуальная женщина и просто находится в одном помещении с вами — уже честь для меня. Любые отношения начинаются и заканчиваются… но опыт и чувства — остаются с нами. Я могу гарантировать что о нашей связи никто не узнает… и что я приму всю ответственность…

— Ты понимаешь, что пытаешься склеить двадцати семилетнюю женщину к непристойностям в том самом кабинете, где только что раздевал свою одноклассницу? — поднимает бровь Мидори: — и у такой любви никогда не будет и шанса. Я такое видела — это ни к чему хорошему не приведет.

— Согласен — киваю я: — если это любовь. Я же предлагаю вам дружеские отношения. Дружба — не закончится ревностью и прочими эмоциональными потрясениями. Но вам даже не надо ничего говорить — я и сам справлюсь. Да, вы скажете — что дружба — это именно то, что вас сейчас надо, но вам на самом деле нужно больше чем просто дружба. И тут я скажу вам, что у нас не просто дружба, а дружба с бенефитами. Мы не рвем друг другу сердца и не плачем в постели всю ночь, мы просто помогаем друг другу при необходимости. Если у вас есть «особые» потребности в постели, то я готов помочь вам в этом.

— Все-таки ты потрясающий нахал, Кента-кун — говорит Мидори: — мало того, что пытаешься меня уговорить на секс со школьником, так еще и на секс без обязательств разводишь! Пожалуй я зря за тебя беспокоилась, ты вполне можешь стать парой Натсуми-тян.

— Все мы однажды умрем — говорю я: — каждый день может быть последним, глупо умереть так и не познав человеческого тепла…

— Не, это не действует — улыбается Мидори: — но было забавно.

— Не действует? А жаль… — вздыхаю я.

— Не печалься! — она треплет меня по голове: — тут главное — энтузиазм, а его у тебя предостаточно! Обещаю через пять лет внимательно рассмотреть твою кандидатуру.

— Врете вы все — говорю я: — врете со страшной силой. Но я запомню. Не думайте, что я забуду. И уж тем более — не прекращу добиваться.

— Это мне льстит, Кента-кун — снова улыбается Мидори: — я бы тебе сказала, почему я так тебе ответила — но ты же умный, ты и сам себе от моего имени ответишь. Так что ступай домой и забудь о том, что сегодня тут было.

— Забудешь тут — ворчу я, вставая и забирая свой портфель: — у меня теперь моральная травма на всю жизнь.

— Не верю — говорит Мидори: — и вообще, для человека, который только что раздевал свою одноклассницу ты на удивление быстро начинаешь подбивать клинья к другой.

— Я не раздевал ее — она сама раздевалась. И я сам. — еще раз поясняю я: — как там — невиноватый я, она сама! Кроме того, как я уже заявлял ранее, я бы желал узреть без одежды именно вас, а не …

— Ой, все, иди уже, Кента-кун, пока я не разозлилась! — говорит Мидори, но при этом продолжает улыбаться: — ступай.

У шкафчиков для сменной обуви стоит Натсуми. А я уж думал, домой ушла, но нет — стоит, меня ждет.

— Как все прошло? — спрашивает она меня: — Мидори ничего тебе не сделала?

— Да все нормально — говорю я: — она говорит, что никому не расскажет и просит нас тоже помолчать. Так что можешь быть спокойна.

— У нас спор не закончился — Натсуми откидывает волосы назад: — что будем делать?

— А давай ничью объявим? — предлагаю я: — ты бы все равно сняла, я же тебя знаю.

— И ты готов уступить победу? — спрашивает Натсуми: — и ничего не потребуешь взамен?

— Да тоже мне победу нашли — говорю я: — все люди устроены примерно одинаково, тут вопрос только в отсутствии внутреннего страха. Его у тебя почему-то нет.

— Ты знаешь, что такое леотард? — спрашивает меня Натсуми. Я пожимаю плечами. Что-то знакомое. Может быть леопард, скрещённый там с тапиром? Или с ягуаром. С кугуаром? В наше время все может быть, чего только гибриды льва и тигра стоят.

— Леотард — это костюм для художественной гимнастики — поясняет Натсуми: — я на соревнованиях выступала в средней школе, пока суставы не полетели к черту. Это такой… как купальник, застегивается вот здесь — она показывает, где именно застегивается леотард и я вспоминаю эти костюмы. Облегающие как вторая кожа, оставляющие ноги полностью открытыми, а ягодицы — наполовину.

— А когда ты выходишь на выступление — в комиссии сплошь седые старики с похотливыми глазами — продолжает она: — а нам ни украшений, ни рисунков на леотарды наносить не давали. Только номера. Так что — да, я давно уже не стесняюсь своего тела, потому что слишком много людей уже видело его… едва прикрытым.

— Вот оно как. — говорю я, просто, чтобы что-то сказать. Технически говоря, в леотарде — все-таки не голышом, но это свое мнение и нюансы я предпочитаю придержать при себе. Выступление на стадионе, едва одетой, под пристальными взглядами зрителей, болельщиков, и жюри — да, это точно может вытравить из человека страх демонстрировать свое тело. С ней это не пройдет.

— Значит у Натсуми есть другой страх — думаю я: — это хорошо, что она преодолела стыд, но социальные страхи штука коварная…

— Что? — удивляется Натсуми и я понимаю, что говорил вслух.

— Да ничего, забудь — говорю я: — так что, ничья?

— А кто будет Мико-тян приказы отдавать? — резонно спрашивает она: — она же будет ожидать.

— Может по дням? День — ты, день — я? — предлагаю я.

— Хорошо. Тогда — ничья — она протягивает свою ладонь, и я с нескрываемым удовольствием пожимаю ее. Еще один кризис позади, еще один день прожит, и я наконец могу пойти домой, планировать создание своего кото-кафе.

— Но ты мне должен — добавляет она, когда мы отпускаем руки.

— Да за что?!

— Моральная травма — говорит Натсуми: — у меня теперь непристойности в глазах.

Глава 26

— Везет тебе — говорит мне Отоши, прислонившись к стене и глядя как я работаю на длинном мешке: — всегда вокруг какие-то девушки крутятся. Вот скажи, чем ты их привлекаешь?

— Ничего подобного — отрицаю я, отшагивая назад и опуская руки: — ты делаешь какие-то странные выводы.

— Угу, угу. В прошлый раз тебя две девушки сюда провожали…

— Во-первых не девушки, а моя младшая сестра и ее подруга, а во-вторых, не провожали, а преследовали. Выслеживали. Развлекались так.

— А сегодня еще какая-то, высокая и красотка. У тебя с ней? — Отоши поднимает руку, сжатую в кулак, с оттопыренным мизинцем. Снова этот мизинец.

— Это одноклассница. По пути было из школы — поясняю я. Да, я теперь просто оставляю форму для занятий в школе бокса и могу по пути из школы сразу заходить на тренировку, слава богу на меня график тренировок не распространяется. Отоши, кстати, тоже постоянно тут ошивается, надо бы ему сказать, что если он хочет с девушками познакомится, то проводить все свое время возле мешков, груш и прочих снарядов — неконструктивно. Пусть в школу танцев идет, там от девушек отбоя нет, а мальчиков как раз не хватает.

Я снова поднимаю руки и отрабатываю серию, начиная от скользящего шага немного сбоку, короткий удар с подшагом, перенос центра тяжести на переднюю ногу, уход влево и хук, снова хук уровнем чуть ниже, удар локтем.

— А вот это не по правилам — замечает Отоши: — я, кстати давно заметил, что ты не по правилам работаешь. Готовишься в Медвежьем Кругу выступать? Ты имей в виду, что в прошлом году, как говорят — там парня одного не откачали. Ударили в висок так вот и все. Слушай, а если она просто одноклассница тебе — может ты ее со мной познакомишь? Скажешь, так и так, сенпай из школы бокса, умный и добрый парень… а?

Я отхожу от мешка, подрагивающего после ударов, поворачиваюсь к Отоши и некоторое время смотрю на его открытое, честное лицо. Хороший ты парень, Отоши, думаю я, и с моей стороны было бы неприкрытым свинством тебя с Натсуми-тян свести. Потому что Натсуми-тян — это гремучая смесь всего и сразу, и я даже не знаю, когда и где там рванет. И если прочие мои знакомые девушки на настоящий момент — тоже со своими тараканами и прочими ментальными закавыками, то у нее прямо-таки Северный Ледовитый Океан, где под толщей ледяной воды где-то на глубине — таятся огромные чудовища. Это тебе не Шизука-тихоня, которая просто напридумывала себе всякого и реализовать попыталась, а как не удалось — так и переключилась легко. Не Томоко, которая во всех грехах обвиняла сама себя. Уж тем более не Наоми, которой с одной стороны любопытно, а с другой — страшновато и на этой грани вещи приносят ей удовольствие. Нет, Натсуми-тян делает все серьезно. Я так и вижу, как она стоит с прямой спиной и с окровавленным лезвием катаны в руке, не дрогнув ни единым мускулом на лице. И если Шизука не жалеет других, зациклившись на своих чувствах, Томоко в свою очередь — не жалеет себя, подчиняясь мнению окружающих, то Натсуми не пожалеет ни себя, ни других на своем пути. Вот прямо-таки чувствуется эта непрошибаемая уверенность и готовность идти до конца. Одним словом — дочь самурая еще больше самурай, чем сам самурай. И, в отличие от Шизуки, если бы в том кабинете была Натсуми — я бы оттуда живым не вышел. Потому что Натсуми продумала бы все, потому что она бы взяла хороший клинок и отвлекла внимание. Например, разделась бы догола и нож за спиной спрятала. Только я рот раскрыл бы (а я бы раскрыл рот, уж больно у нее фигурка ладная) — как получил бы десяток сантиметров нержавеющей стали в живот. Или как говорят английские моряки — на Питерхэдском берегу, в засаде Макдугал, пять дюймов стали в грудь врагу отмерит мой кинжал. Опасная девушка эта Натсуми.

А тут — Отоши-сенпай. Отоши-кун. Весельчак и балагур Отоши. Человек, который в покер играть не умеет, потому что у него на лице все написано. Это как юную особу из богатой семьи, начинавшуюся романчиков и стихотворений — свести с прожжённым светским альфонсом. У него нет никаких шансов выйти из этого знакомства целым и невредимым. Она его прожует и выбросит на обочину жизни с разбитым сердцем и разрушенной верой в человечество. При этом она сделает это даже не потому, что ей это будет особо нужно. Просто так. потому что ей скучно. Искренне начинаю подозревать что Натсуми-тян у нас психопат, так как у нее частично атрофирована эмпатия.

— Не могу я тебя с ней знакомить — отвечаю я: — не в таких уж мы хороших отношениях. Просто совпали вместе по пути домой.

— Ой, не свисти — прищуривается Отоши: — будто я в школе не учусь. Да за все время, что я живу — никто и никогда со мной до дома не шел вместе, хотя со школы и по дороге домой — девушек пять только моих одноклассниц живет. Если она с тобой ходит, то значит у вас что-то есть. А если ты об этом не знаешь, то тебе это особо не надо, у тебя вон сестренка есть и ее подружка. А ты, раз тебе это не надо — меня с ней сведи.

— Чего?! Сестренка?!

— А чего? Инцест же! В современном мире это общепринято. — кивает головой Отоши: — была бы у меня сестренка…

— Ты долбанулся головой, Отоши — говорю ему я: — вставай лучше в пару, я тебе голову два раза встряхну, чтобы мысли дурные выбить. Инцест ему…

— Щас. — Отоши напяливает перчатки: — только чур, не сильно, в прошлый раз ты тяжело бил. Мы ж капы не надеваем и шлемы тоже. Ты обозначай, а не лупи со всей дури, ты так двенадцать раундов не простоишь. Даже три не вывезешь.

— Принято — киваю я: — вполсилы.

— Не, давай в четверть. — Отоши распрыгивается на носках и вращает головой, разминаю шею: — у меня голова — ценный предмет. Я ей думаю.

— Ты в нее ешь — говорю я: — иначе откуда у тебя такие мысли дикие?

— А чего? — удивляется Отоши: — это ж культура …

— Эх, Отоши… руки подними! — и я легонько обозначаю джэб в его сторону. Он тотчас отпрыгивает и поднимает руки. Ученый. Я иду по кругу, постепенно скрадывая дистанцию и думаю о том, что Отоши, как человек, у которого нет родной сестры — не понимает, насколько такая мысль не сексуальна. Родная сестра всегда воспринимается как что-то ну совершенно не сексуальное, как и мама, например. И да, я знаю про всю эту мангу с тэгом «инцест», но уверяю вас, что это снаружи привлекательно — когда на самом деле ты смотришь на это со страниц манги. Думаю, что чрезмерно сложная социальная жизни и атомизация бытия современных японцев и приводит к инцестам. Потому что — познакомиться где-то здесь — это очень сложно, нужно кучу энергии приложить. А у японцев — сперва школа, потом университет, потом работа и все время некогда. Не до того. И всегда эти сложные ритуальные танцы и все прочее. А тут у тебя дома есть девушка или женщина и вроде как и ей тоже деваться некуда и … и вообще, если детей иметь не будут — так и ради бога. Но я лично свою мелкую приставалу как сексуальный объект не воспринимаю, равно как и мою мать, которая, надо сказать — весьма привлекательна. Более того, я сейчас даже Томоко с Шизукой как таковые объекты тоже не воспринимаю. Какие-то сексуальные позывы могут быть в отношении Наоми… конечно же Натсуми и однозначно — Мидори-сан. В то же время я понимаю, что Наоми и Натсуми — это перья из хвоста Жар-Птицы, как там Ершов писал — «много-много непокою принесет оно с собою». Соответственно простая математическая логика подсказывает, что два пера — в два раза больше неприятностей. А уж житейская логика подсказывает что от двух девушек неприятностей не в два раза больше, а почему-то сразу в десять. Вспоминаем зебру Марти, который говаривал — «тебе нужны неприятности? Уверен, что нет!».

Мне в голову прилетает хук, перчатка скользит по темечку, едва задев, но все равно неприятно. Я делаю уклон, на автомате обозначаю двоечку. Отоши лыбится, мол попал, а ты не зевай. Ах так, думаю я… джэб, джэб… и я уже приучил Отоши к тому, что после двух джэбов я или отхожу, либо работаю с правой. Вот и сейчас — после двух моих ударов левой — он чуть приседает, готовясь к отражению удара правой, но вместо этого я проваливаюсь вперед с мощным джэбом Дэмпси — разворачивая кулак обратным джоултом, так, что большой палец смотрит вниз, а мизинец — вверх, максимально выворачивая локоть. При таком положении рука и тело превращаются в жесткую конструкцию, а вывернутый вертикально кулак легко проходит между поднятых перчаток.

— Уфф!!! — крякает Отоши, приняв джэб Дэмпси на грудь и отшатнувшись. Я не стал бить в голову, как не стал и дополнять этот удар всем весом — иначе он бы не устоял на ногах. Джэб Джека Дэмпси — это еще и выпад, как в фехтовании, практически падение на переднюю ногу, а вся энергия этого падения, усиленная вращением бедра и спины, разгибанием руки, как хлыстом — приходится на кулак. Так вот, этот выпад я делать не стал, смягчив удар. Такой вот удар левой ничуть не слабее хорошего правого, а главное — его от тебя не ожидают. Привыкли принимать джебы на перчатки, впрямую, разленились.

— Говорил же — в четверть силы! — укоризненно замечает он, отшагнув и потирая перчаткой грудь в том месте, куда пришелся удар: — ты меня так покалечишь скоро. А у меня еще свидание с твоей одноклассницей, как там ее зовут?

— Зовут ее Натсуми. А удар был в четверть силы. — отвечаю я, ожидая, когда он вернется в бой.

— Натсуми-чан… — мечтательно заводит глаза вверх Отоши: — мы бы с ней были прекрасной парой, раз уж тебя все равно инцест с сестрой и ее подругой.

— Вроде и бил тебя несильно, но у тебя все равно с головой что-то — сочувственно говорю я, поднимая перчатки: — надо бы, с другой стороны, ударить, чтобы на место мозги поставить. Готов?

— Ага. — Отоши поднимает перчатки и принимает серьезный вид. Девочки девочками, но только что он в грудь хороший удар пропустил и намерен взять реванш. Мы сближаемся и краем глаза, периферийным зрением я вижу, как он скрадывает расстояние между нами, выходя на дистанцию атаки, откуда он может достать меня, едва подшагнув с ударом. Зная Отоши, девяносто процентов его атак начинаются со стандартной двоечки, а уж потом он начинает варьировать свои технику. А если я это знаю — мне нет необходимости подстраиваться под его тактические схемы и маневры. Я просто сбиваю его джеб контратакой, разрушая рисунок его атаки. Хук!

— Это точно в четверть силы? — спрашивает Отоши, сидя на полу и не собираясь вставать. Я протягиваю ему руку, но он мотает головой, дескать лучше я посижу.

— Четверть силы — киваю я: — ты же сам в своих ногах запутался.

— Как это вышло?

— Ну… ты и так вперед шел, а контратака заставила тебя дернуться назад, ты был в неустойчивом положении … вот так — я показываю как: — и тут я тебя шлепнул в ухо легонько. Чтобы мозги на место вправить, а то у тебя в голове сплошные развраты.

— Легонько. — ворчит Отоши и наконец принимает мою руку, чтобы встать: — все-таки тяжелые у тебя удары, Кента-кун, надо тебе к Куме идти с такими вот приколами. Говорят, там за бой можно до десяти миллионов поднять. Если живой уйдешь, конечно. Только ты перед тем, как туда идти — меня с Натсуми-чан познакомь. Если помрешь в кругу, то мы с ней будем тебя в последний путь провожать. Совместное горе — оно сближает.

— Не думаю, что Натсуми сильно огорчится. — хмыкаю я, вспоминая ее прямую спину и сжатые в ниточку губы.

— Совместная радость — тоже сближает — пожимает плечами Отоши: — у меня будут довольно смешанные чувства по поводу твоей кончины. И я рад, что Натсуми-чан разделяет мои чувства в отношении тебя. Эта девушка мне уже нравится.

— Чтобы тебе понравится, достаточно иметь сиськи. — отвечаю я: — продолжаем?

— Давай — он поднимает руки и отшагивает в сторону, разрывая дистанцию: — а насчет сисек ты неправ. Вот у меня в классе есть паренек толстый, так у него сиськи — огого, однако ж я к нему равнодушен.

— Избавь меня от подробностей твоих половых драм — говорю я и легко скольжу к нему, сокращая дистанцию. Наконец-то я чувствую себя в форме, чувствую, что могу управлять своим телом, что могу держать под контролем то, что происходит на ринге. Это чувство сложно передать, ты словно паришь над полем боя, ты можешь все и главное здесь — не дать эйфории захватить тебя и начать творить глупости, вроде «красивых ударов» или ненужных маневров.

— Эй вы! — раздается голос сзади и мы с Отоши опускаем руки. Нобу-сенпай. Он стоит и смотрит на нас трудночитаемым взглядом. Обычно Нобу работает с новичками и не обращает на Отоши и меня внимания — кроме моментов, когда его просят на лапах постоять. Но сейчас он глядит прямо на нас. Мы что-то не так делаем? Но сейчас уже вечер и все, кто занимается в секции — ушли домой, мне и Отоши разрешено оставаться в зале… что не так?

— Ты — говорит Нобу, подходя к нам и тыча своим коротким и толстым пальцем мне в грудь: — как тебя?

— Его ж Кента зовут, Нобу-сенпай — встревает Отоши: — неужели не помните?

— Смотри. — Нобу достает свой телефон и запускает там видеофайл. Тот самый, с дракой. Смотрит на меня внимательно.

— Это ты. — говорит он. Не задает вопрос, не утверждает. Просто констатирует факт. Он останавливает воспроизведение и снова тычет пальцем.

— Это. — говорит он: — как?

— Что? — я всматриваюсь в телефон. На маленьком экране весьма смутно видно, что именно там происходит. Некоторое время у меня уходит на то, чтобы понять, о чем он.

— А… это. — понимаю, о чем он: — это не удар, это подсечка. Тут просто на записи ног не видно.

— Покажи — говорит он, убирает телефон и встает в стойку. Я осматриваю Нобу-сенпая. Он кряжистый и прочно стоит на ногах, так я ему не покажу.

— Сперва — бой. Так не смогу показать — говорю я, переходя на его отрывистый, телеграфный стиль речи.

— Хорошо. — Нобу отходит за перчатками.

— Хрена себе — говорит Отоши: — это был ты?! Я эту запись вчера видел, но и не подозревал… там же их человек десять было!

— Не десять, а четверо. — говорю я, глядя, как Нобу возвращается, натянув перчатки и разминая шею.

— Не, тебе точно дорога в Медвежий Круг — говорит Отоши, стягивая перчатки: — кому расскажу — не поверят! Хотя теперь я тебе верю, что ты в четверть силы работаешь, а то я думал — сдерживаться не умеешь.

— Готов? Показывай — говорит Нобу-сенпай, вернувшись и подняв перчатки. Я обозначаю джеб ему в голову, он сбивает его, еще один — он уклоняется. Ясно. Отступаю, выжидаю, пока он вернется на позицию и атакую снова — джеб, джеб. На втором джебе, когда он уклоняется назад, переместив центр тяжести на правую ногу, оставив левую, впереди — без веса — аккуратно убираю ее в сторону, контролируя его стопу своей стопой, замахиваюсь правой. Нобу сенпай шатается и я подхватываю его, чтобы не упал. Тут рефлексы боксера работают против тебя — при таком вот театральном замахе правой, ты стремишься сманеврировать, а для этого тебе сперва надо выровняться, распределить вес, а одна нога из-под тебя уже выбита в сторону. Вот так.

— Хорошо. — кивает головой Нобу-сенпай: — интересный прием. В спорте — бесполезный.

— Ну да — соглашаюсь я. Хотя иногда можно мухлевать с ногами — наступил якобы случайно, коленом толкнул в бедро, но как правило такие вещи влекут дисквалификацию. При том, что ударная техника рук в боксе — практически лучшая среди всех боевых искусств, ограничения, накладываемые спортом (ниже пояса не бить, никаких подсечек, подножек, нет захватов и выведения из равновесия и так далее) –делают свое дело, очень много техник остаются недоступными для боксеров. Хороших техник, «ложащихся» на рисунок боя боксера.

— Уличный боец? — испытующе смотрит на меня Нобу-сенпай: — Медвежий Круг? Подпольные клубы?

— Да нет — мотаю я головой: — не знаю я никакого медведя и его круга. Отоши тоже мне постоянно о нем говорит.

— Хорошо — кивает Нобу: — пошли на ринг. Проверим что умеешь. — и мы идем на ринг.

Глава 27

В чем именно заключается смысл жизни? Существует много мнений, однако самое простое гласит что никакого смысла в жизни нет. Надо создавать его самому. Как там у фейдакинов — ничто не истинно, все дозволено. Кто-то гонится за успехом, понимая это как славу, деньги, власть и женщин. Кто-то познает себя и Вселенную, понимая, что все сущее — всего лишь иллюзия, данная нам в ощущение. Кто-то в принципе отказывается от борьбы, созерцая водную гладь в ожидании, пока труп врага проплывет под мостом. У каждого свой путь, у каждого свой яд. Потому лично я не собираюсь критиковать людей, которые едва попав в новое тело тут же начинают карьеру, чтобы заработать деньги и получить больше власти, работают двадцать четыре на семь, получают власть и деньги и … продолжают работать двадцать четыре на семь, увеличивая сумму на банковском счету и пределы своей власти, количества женщин/мужчин в гареме, машин в гараже и яхт, стоящих у причала яхт-клуба. Именно стоящих — ведь у них нет времени этим пользоваться, они работают. Подозреваю, что таким людям важно именно быть вовлеченным в процесс, а не результат.

Лично меня весь этот процесс накопления денег и власти, постоянной гонки за увеличением своего влияния — утомил еще в прошлой жизни. В какой-то момент ты понимаешь, что всех денег не заработать, всех врагов не победить, всех женщин не перелюбить… а потому имеет смысл просто иметь достаточно денег для комфортного проживания, причем желательно зарабатывать их любимым видом деятельности. С врагами желательно стать союзниками, ну или на крайний случай — нейтральными как Швейцария в сорок втором. С женщинами … лучше дружить. Желательно вообще уйти с их радара в качестве объекта для отношений, не встревая во все эти социально-половые драмы с выяснением статуса и «куда все это идет».

А что же имеет смысл тогда? Имеет смысл — жить. Наслаждаться мгновением жизни и ощущениями от горячей чашки зеленого чая, который я пью, сидя рядом с Нобу-сенпаем и глядя на улицу через стеклянную витрину «Школы Бокса Иназавы». На улице уже стемнело и Нобу-сенпай выключил верхний свет в зале, так что горит только аварийное освещение — зеленые таблички с надписью «выход» и пиктограммой бегущего человечка. Мы сидим на лавочке и пьем чай, глядя на улицу. По улице идут люди. Иногда проезжают автомобили.

Чай у Нобу-сенпая — горький, он не умеет заваривать чай. Перекипятил, передержал. Но для меня в самый раз. Это первый чай в этом мире, который Кента-кун заслужил. Сам. Потому я пью его, наслаждаясь горьким вкусом, остающимся на языке и смотрю на отблески автомобильных фар, отражающихся на мокром асфальте и на стеклах витрин. Сегодня я — Кента, который пьет чай со своим наставником. Нобу-сенпай оказывается еще тот ветеран, где только не был, что только не делал, а вот осел тут, в маленькой школе бокса. Он знает про удары локтями и коленями, знает про бэкфист и удар в разножку, знает про нож и про людей, которые этот нож держит. Много у нас общего. Потому мы с ним сидим вместе и пьем горький чай, который Нобу-сенпай не умеет заваривать. В следующий раз я сам заварю.

— Связки слабые — говорит он, не отрывая взгляда от уличных огней: — коленка левая проваливается.

— Знаю. — отвечаю я и отпиваю глоток из старой, потрескавшейся кружки: — спасибо.

Мы снова молчим и смотрим на улицу. Я думаю, что жизнь — это не гонка за сокровищами, жизнь — это открыть глаза и увидеть, что сокровища — вот тут, прямо под носом. Разговор с другом, горький зеленый чай с наставником, красота уличных огней, мама, ждущая дома, мелкая надоеда сестра, которой до всего есть дело, прохладный вечер за окном и теплая кровать. Все это и есть то, ради чего стоит жить. А что до денег… будут вам деньги. Только и правда — не в них счастье. И даже не в их количестве.

Раньше я бы не понял этого. Раньше я бы сверкая пятками побежал в Медвежий Круг, соперников рубить на ринге и деньги зарабатывать, наладил бы связи, заработал денег, появившихся друзей приблизил, а появившихся врагов — тихо придушил в переулке, завел себе гарем с Мидори-сан во главе, через два года стал бы крупной шишкой… если бы не грохнули раньше. Но сейчас… сейчас, когда ты уже был, уже пробовал, уже видывал и уже один раз умер — ты начинаешь ценить то, что по-настоящему ценно. Знаете, о чем я жалел перед смертью? О чем жалеют все люди, умирая? Не о том, что мало заработали денег. Не о том, что мало работали, путешествовали, ели, трахались или гоняли на спорткарах, ходили на яхтах и летали на бизнес-джетах. Люди всегда жалеют о том, что мало проводили время со своими близкими людьми. А также о том, что у них мало этих самых близких людей. С годами мы растрачиваем своих друзей и родных и часто можем подойти к самому концу в одиночестве, разговаривая с призраками.

Но у меня есть еще одна жизнь и я намерен сделать выводы из прожитого в прошлом мире и в настоящем. Потому что как говорят в кругах политтехнологов — сперва президент делает команду, а потом команда — делает президента. То есть — сперва ты собираешь свою команду для жизни, а потом проживаешь жизнь с этой командой. И я уже начинаю обрастать командой. Или скорее — семьей.

— Просьба есть — говорит Нобу, отставляя чашку на лавочку. Мы сидим прямо перед витриной, стола тут нет, полевые условия.

— Да? — отвечаю я, уже поняв, кто такой Нобу-сенпай. Он — немногословен, предпочитает, чтобы за него говорили его дела. Ну или кулаки.

— Помнишь парня, который тут тренировался? Купер?

— Припоминаю… — точно был такой. Никакой он не Купер, а вовсе даже Такаши. Но его в школе Купером кличут, потому как левша. Генри Купер тоже левшой был.

— Спарринг. — поясняет Нобу-сенпай. Смотрит на меня, видит, что я не понимаю и поясняет: — забурел. Потерялся. Не понимает. Надо приземлить. Жестко, чтобы понял.

— Прямо вот так? — уточняю я. Нобу кивает. Мы пьем чай.

— Что он сделал-то? — уточняю через некоторое время: — чтобы так? — Нобу-сенпай вздыхает. Короткими рубленными фразами объясняет ситуацию. Купер у них в зале — один из лучших. Ну, хорошо, самый лучший. Звезда и все такое. Его в профессионалы приглашают, приезжал менеджер из клуба «Арматор», контракт предложил. Ему для перехода два боя в регионе еще бы выиграть. А он зазнался, начал голову задирать, тренировки пропускать… в общем типичная болезнь для молодых дарований, где бы то ни было — от спорта и шоу-бизнеса до науки и культуры. И лекарство там только одно… хотя может в культурных, научных и прочих кругах по-другому, а в боксе очень просто все. Надо парню показать, что он тут не пуп земли и что не такой уж гениальный. А меня Нобу-сенпай хочет в пару к нему поставить, потому что этот ход беспроигрышный… Если сам Нобу выйдет его ровнять — так уровни разные, Купер и не поймет ничего, только озлобится. Нобу сейчас уже килограмм сто двадцать весит, а Купер — в легком весе, шестьдесят два. Так его не воспитаешь. А вот если мало того, что в его весе, так еще и молодой сопляк ему навешает — тут педагогический эффект переоценить трудно.

С уважением смотрю на Нобу-сенпая. Вот кто у нас Чингачгук Великий Змей, только что в паре поработали, увидел, как я двигаюсь, сразу же пару замечаний сделал (колено проваливается, связки укреплять надо) и тут же общественно полезное применение оболтусу Кенте нашел. Да не просто так, а чтобы для всех с пользой — и самому Кенте и Куперу, да и зал от этого только выиграет.

— Ладно — пожимаю плечами: — не уверен, правда, что вывезу, все-таки Купер у вас крутой. А у меня связки слабые.

— Хм. — хмыкает Нобу-сенпай и встает с лавочки: — справишься. У вас просто уровни разные. Ты — знаешь как, но не можешь. Он — не знает и не может.

— … рассчитываю на вас, Нобу-сенпай — отвечаю я. А что тут скажешь? Нобу-сенпаю лучше знать, я в паре с Купером не стоял. Кроме того, случится у меня в голове мыслишка, что на самом деле даже если я и проиграю Куперу — все равно будет полезно и для него, и для меня. Тут любой результат его устроит… но проигрывать я не собираюсь. Сенпай попросил приземлить одного из своих, так за чем стало? Приземлим. Рассматриваю как вызов, надо будет с Отоши насчет этого Купера поговорить, наверняка еще и записи его боев есть, поглядеть, понять, сделать вывод — как и положено.

— Хорошо — Нобу забирает чашки и уходит в кабинет — уносит туда поднос. Пора идти домой.

Дом встречает меня теплом, запахом чего-то вкусного и полутьмой — свет в гостиной выключен, мама сидит на диване и смотрит свое любимое шоу.

— Я дома! — кричу я из прихожей, скидывая обувь. Есть хочется просто жутко, в школе задержался, потом в зале Нобу-сенпай меня мучал, хоть чаем с печеньками напоил.

— Иди кушать! — отзывается мама: — там тебе оставлено, разогрей только!

Снимаю куртку, иду мыть руки. В ванной встречаю Хинату, та делает большие глаза и убегает. Мою руки и прохожу на кухню. Действительно, мою порция оставлена. Ставлю тарелку с рисом и рыбкой в микроволновку, включаю чайник. Сегодня мы многое узнали, да. Во-первых — Мидори-сан. Был бы я юный герой-любовник, тут же и духом упал бы — как же, не дали сразу. Попросил же, сделал над собой подвиг, а тут — не дали. Да еще и по носу обидно щелкнули. Но только юные герои-любовники не понимают, что жизнь — это не спринт, это марафон. И на самом деле — в длительной перспективе, мне как раз-таки и не отказали. Это приглашение к первым па в танце, первых ходам в игре и просто к дальнейшему общению. Дальше — как пойдет, все зависит от меня, от нее, от многих факторов, но дверь открыта. Пройти в нее — это уже моя забота. Как это работает в перспективе марафона? Да очень просто — будь рядом, оставайся спокойным, надежным и умей посмеяться над собой и ситуацией. Обозначь что был бы не против, но без фанатизма. Так, был бы не против, но не то, чтобы прямо «немедленно, здесь и сейчас». Принцип садовника — ходишь и сеешь разумное, доброе, вечное… а оно потом всходит и дает плоды… или просто дает. Как там в анекдоте про английского лорда, когда он рассказывает, что он приютил дома юную леди, совсем замерзшую под дождем, согрел ей горячую ванную, дал сухой халат и полотенце, налил бренди, но ей все еще было холодно и она забралась к нему на колени… и клянусь, джентльмены, не пройдет и года, как эта леди станет моей!

Да, я знаю, что некоторые девушки любят когда внезапно прижимают к стенке и все такое, но лично от меня детали этой их азбуки Морзе когда они сигналят телом «а вот теперь можешь взять меня прямо здесь и сейчас» а когда «попробуй только, я на тебя в полицию заявление напишу и коленом в пах и баллончик перцовый у меня с собой» — скрыты за семью печатями. Они же никогда прямо не скажут «вот я готова», ты сам должен какие-то намеки находить, а у меня с этим туговато. Мне надо прямым текстом говорить… мда. Надеюсь, у этого моего тела что-то будет с женщинами до выпускного и нет, ни в коем случае не делать этого с членами моей маленькой секты. Потому что это будет означать что утеряю над ними контроль, а они — или она — приобретут. И, здрасьте, я ваша тетя — все пойдет в жопу. Только потому, что охота руку в трусики запустить. Нет, я лучше к Мидори-сан клинья подбивать буду… ну или еще кого на стороне найду… во избежание человеческих жертв среди населения. Потому что есть у меня смутные подозрения что первой человеческой жертвой рискую стать именно я.

— Кентаааааа- раздается не то шепот, не то шипение. Я оглядываюсь. Нет никого. Шепот продолжается. Заглядываю под стол. Так и есть — сидит под столом моя мелкая сестричка и палец к губам прижимает. Что задумала?

— Чего надо? — спрашиваю я, понижая голос.

— А у тебя с этой, которая Шизука — серьезно? Или ты ее как предыдущую бросишь? — спрашивает она из-под стола: — у тебя любовь или ты похотливый кобель?

— Что за вопросы дурацкие — отвечаю я: — вот откуда у тебя в голове такой бред?

— Ничего не бред — сестренка вылезает из-под стола и садится напротив, бросает быстрый взгляд на мамин затылок и делает круглые глаза: — сперва ты домой девушку привел, эту, которая Томоко… и непотребства с ней какие-то делал в своей комнате, я подслушивала!

— Подслушивать нехорошо — автоматически говорю я. Хината морщится.

— Хорошо подслушивать — это хорошо — поясняет она: — а я тот раз толком ничего не расслышала, вы там шуршали и бормотали чего-то. У меня ухо затекло. Ты еще выходил несколько раз куда-то…

— Вроде я тебя в коридоре не видел?

— Я через стенку в своей комнате подслушивала — говорит Хината: — стакан прикладываешь и все слышно. А тот раз — вы очень тихо себя вели. Но ритмических раскачиваний кровати вроде не было…

— Что?!

— У тебя кровать — когда ты ворочаешься — в стенку стучит — доверительно поясняет мне Хината: — так что, если бы вы на кровати этим занимались, я бы знала. Значит на полу. Хитро, уважаю.

— Ты продолжаешь меня удивлять — заявляю я: — но уже наступает момент, когда я начинаю за тебя беспокоится.

— А потом она ушла с утра и было то это на прошлой неделе! И в субботу у нас нарисовывается эта, которая Шизука. Я тебе честно скажу, мне Томоко больше нравится. Но и ладно, я когда Айке рассказала, что у нас за несколько дней уже вторая девочка дома — она чуть шляпу свою не съела. — говорит Хината: — это ж какой простор для сплетен. Ты теперь у нас в средней школе очень популярная фигура. Мне деньги предлагают за свидание с тобой. Или знакомство.

— Что?! — представляю себе столик, за которым сидит Хината с кассовым аппаратом из восьмидесятых. На столе табличка с надписью «касса» и «в порядке живой очереди» и «обед с 12 до 13 часов». К столу выстроена вереница школьниц. Нет, я, конечно, понимаю, что у моей сестрицы талант маркетолога, что она и снег зимой эскимосам впарит, но девочек жалко. Школьница, которая мне за свидание платит — это уже сюрреализм какой-то. Дивный новый мир, да.

— Но я пока не беру — утешает она меня: — маловато предлагают. Я только от тысячи иен за знакомство и десять тысяч за свидание. И оплата столика, конечно. В моем присутствии.

— Слава богу, что не берешь — говорю я: — тебя посадят за мошенничество в юном возрасте. И это нездоровое любопытство проистекает только от замкнутости и чрезмерно регулируемой социальной жизни. Вы сами начните с мальчиками общаться, у вас все и получится.

— А, у нас мальчики в классе — идиоты — машет рукой она: — только обзываться и умеют, а еще только кучками ходят.

— Это нормальное поведение — объясняю я: — вам просто надо уметь отбивать их от группы и окружать, не давая шанса освободится. Хочешь я тебе подскажу способ, как любого парня закадрить?

— Любого?! — в глазах сестренки загорается свет и она садится на стул, поджимая ноги под себя по-турецки: — а ну, говори!

— Смотри — объясняю я, достав свой ужин из микроволновки: — это очень древний способ. Он передается из поколения в поколение и его секрет был почти утрачен, но монахи с горы Тань-шань, из монастыря, исповедующего истинный путь любви — восстановили эту технику. Она называется «Открыть Врата Любви» и является секретной техникой S-класса. Сперва мне необходимо взять с тебя клятву, что ты никогда не используешь эту технику в корыстных целях и никогда не передашь ее в руки, недостойные этого.

— Клянусь! — тут же кивает мелкая вертихвостка: — нет проблем! Что за техника, говорит уже, не томи!

— Хм… — я скептически оглядываю Хинату, умильно хлопающую глазками: — смотри, если не сдержишь своей клятвы, то на тебя падет небесная кара!

— Да сдержу я, сдержу… — нетерпеливо ерзает Хината на стуле: — это же из-за этой техники ты стал так популярен у девочек, да? Рассказывай!

— Ну хорошо. — я кладу палочки рядом с блюдом и наклоняюсь вперед: — смотри. Для этой техники тебе нужно будет предварительно подготовится. Тебе нужна труба.

— А? Труба?

— Угу. Водопроводная труба вот такой вот длины — я обозначаю ладонями около сорока сантиметров: — можешь взять ножовку по металлу, а можешь сразу в магазине попросить тебе отрезать такой длины. И журнал. Или газета.

— Труба и газета? — хмурится Хината: — но для чего?

— Берешь трубу, завернутую в газету, и подходишь к мальчику, который тебе нравится. Собираешь энергию «ки» в точке «дантянь» и говоришь ему — «смотри, полиция!» и пальцем так тычешь. Он — оборачивается, а ты ему со всей дури по затылку — трубой — хрясть! Он падает, ты его в кусты затаскиваешь и все — он твой… — поясняю я: — всегда действует.

— Да что за чушь ты мне тут говоришь! — повышает голос Хината: — что за бред вообще!

— Не бред — раздается мамин голос. Она не поворачивает головы, но приглушает звук телевизора: — не кричи на старшего брата. Я так с вашим папой познакомилась.

Глава 28

Большая перемена, на которой все разбредаются перекусить — начинается только после четвертого урока. До этого идут маленькие перемены — по десять минут. Но даже если перемена маленькая — это не повод сидеть за своей партой, насижусь еще. Пользуясь случаем, надо размять ноги, надо походить, надо постоять, что угодно, только не сидеть за партой, впереди еще целый день — так думаю я … и едва не сталкиваюсь с Мико-тян, которая, потупившись — идет в мою сторону.

— А? Добрый день красотка — говорю я ей машинально: — какими судьбами?

— Мы же с тобой в одном классе учимся — хмурится Мико: — я с тобой с утра здоровалась, что, не помнишь?

— Круто — замечаю я: — это я о том, что мы едва не столкнулись.

— Мне поговорить с тобой надо — говорит Мико: — я вчера с На-чан разговаривала, и она сказала, что ты выиграл.

— Да? — пытаюсь вспомнить момент, когда я выиграл. Не припомню. Помню, как Мидори-сан оборвала нас «на самом интересном месте». Помню, как Натсуми в какой-то момент перестала прикрывать грудь руками и … много чего помню в общем. В подробностях, в деталях, так, что ночью меня разбуди — нарисую. Но свой выигрыш не помню.

— Ну так вот. Говори, что делать. — немного краснеет Мико: — только ничего непристойного, помнишь?

— Не все так просто, красотка — говорю я: — мне сперва надо двумя словами с Натсуми перекинутся, чего-то я тут не понимаю… не помню, чтобы я вчера всех выиграл, скорее — нас прервали. Не то, чтобы я требовал реванша, но и …

— Кента-кун! — возле моей парты вырастает староста и возмущенно глядит на Мико: — ты так и не выбрал себе клубную деятельность! У меня сроки! У меня отчет на этой неделе, а ты! Выбирай немедленно! — и на мою парту кладутся несколько буклетов. Наоми показательно не реагирует на вызывающий вид Мико, Мико в свою очередь — не обращает внимания на Наоми. У них паритет. В конце концов Мико — из черно-белых, а они вершина пищевой цепочки, но с другой стороны Наоми — староста и у нее есть некоторый иммунитет перед хищницами. Подождав некоторое время и убедившись, что Наоми не собирается оставлять меня в покое — Мико едва слышно фыркает и отходит от моей парты.

— На этот раз я тебя выручила — шепотом говорит староста, наклонившись ко мне: — но не всегда тебе будет так везти. Ты играешь с огнем, Кента-кун. Держись от Мико и всей их шайки подальше, а то сам знаешь…

— Спасибо, что беспокоишься обо мне, Наоми-чан — отвечаю я, перебирая буклеты: — я разберусь, не беспокойся.

— Был тут такой один — качает головой Наоми: — ты же помнишь рыжего Матэо? Которого из школы выгнали за поведение, несовместимое с высоким статусом учащегося нашей школы? А до этого — всем классом в него плевали? Потому что у него в шкафчике трусы половины девочек нашего класса нашли? Так вот, это их работа. Я только недавно узнала…

— Макиавелли и Медичи — киваю я: — поистине, в какой клубок интриг и заговоров я попал. А тут есть клуб политических интриг? Или например — юных карбонариев?

— Есть кулинарный клуб. «Бешеные Ножики» называется — говорит староста: — правда там они свинину не так часто готовят. Вот — она вынимает один из буклетов. Он как и остальные — просто напечатан на школьном цветном принтере. Картинка на обложке буклета изображает человечка в поварском колпаке и в фартуке с ножом. Если на западе символ повара — поварешка, то в азии — это нож. На этой конкретной картинке — такой вот тесак повара, которым и покрошить, и порубить и, если боком положить и рукой надавить — и головку чеснока раздавить. Такой здесь называется «Накири» и как правило служит для шинковки овощей, но можно и им одним обойтись при готовке. Хорошее название у кулинарного клуба, думаю я, «Бешеные Ножики».

— А вот еще философский кружок — тебе в самый раз — говорит Наоми: — они там такие нерды, что даже не моются неделями. Называется «Бочка Диогена». Есть еще эти, которые любят мангу и аниме, есть те, кто волшебство и магию практикуют.

— Серьезно? Волшебство и магию? Они умеют колдовать?

— Нет конечно. — пожимает плечами староста: — они просто собираются и треплются про это, да еще съедают по пять пачек чипсов зараз и по две бутылки газировки. И пахнут.

— Тебя послушать, так никто из нердов не моется. — говорю я: — а еще какие клубы есть?

— Да любые! Можно хоть свой создать, только ты уже выбери что-нибудь, а то меня сенсей съест без масла и соевого соуса. — Наоми пожимает плечами: — серьезно, Кента-кун, это же не сложно.

— Можно и свой клуб создать? А что для этого необходимо?

— Три подписи. Вернее — троих будущих членов клуба. Единомышленников. Иногда это бывает трудно. — поднимает голову вверх Наоми: — найти троих таких же идиотов. Но есть такие клубы, да.

— И все? — чешу голову я. У меня в голове возникает интересная идея. Все эти психологические посиделки с одноклассницами можно провести по статье «клубная деятельность», легализовав то, чем мы занимаемся. Будет проще в плане поиска помещения (а в Японии это головная боль), будет проще в плане объяснения «чего это вы все вместе тусите?». Создам свой клуб, назову… ну, допустим «Клуб Психологической Поддержки учащихся.» Обосную это «увеличивающейся психологической нагрузкой на организмы учеников школы» и необходимостью бороться с ней. У современных школьников действительно не жизнь, а постоянный стресс. Думается мне, что основную часть всего волнения за всю жизнь, всего напряжения и стресса — японцы проживают именно в школе. Потом жизнь более-менее устраивается, ложится в укатанную колею и длится до тех пор, пока в тесный ящик не положат и в крематорий не отправят. Потому что во взрослой жизни у большинства японцев все без особых потрясений — да, переработки, да ночевки на работе, да постоянные пьянки с коллективом в баре по пятницам, вечные карьерные интриги в коллективе и все это восточное «ты начальник, я дурак», но все же это — уже привычно. А вот школа — это филиал ада для неокрепших душ. Именно тут они учатся быть как все, не выделятся из толпы, нести последствия за свои действия, учатся быть агрессивными, чтобы отстоять свой кусок — как правило это относится к детям «привилегированных» родителей. Ну или молчать в тряпочку и глотать обиду, опуская голову — этому тоже в школе учат без всяких учителей. Тут они учатся сбиваться в кучки, подражать другим в этой кучке, даже если тебе это и не сильно нравится, но это лучше, чем остаться одному. Одному — небезопасно. Даже такой амбал как Дзинтаро — очень зависит от мнения коллектива и старается не дергаться на черно-белых или официальную школьную администрацию — например, старосту. Быть гордым и сильным одиночкой — такое возможно только если ты герой манги со сверхспособностями… и то, надумано как по мне. У супергероя тут же находятся все эти поклонники и поклонницы, союзники и наставники, девушки или парни… а что вы хотели — социальная динамика. Мы люди — социальные твари, а значит — постоянно агрессивные. В постоянных попытках поднять свой статус и опустить всех вокруг. Вырваться из этого круга сансары можно только путем Бодхисатвы — путем неучастия во всем этом и помощи окружающим в осознании тщетности бытия и, собственно, социального рейтинга тоже. Хм. А это мысль. Назвать «Клуб Нирваны» или «Клуб Пути Бодхисатвы». Не, не пойдет, придут буддийские монахи и обвинят в ереси. Хотя, буддийские монахи как раз самые ненасильственные ребята, но все же, зачем их расстраивать. Пусть будет Клуб Психологической Помощи. Или поддержки.

— Ты чего завис? — спрашивает у меня Наоми: — ты… вспоминаешь об этом, да? — и она краснеет. В Азии вообще и в Японии в частности — мода на белую кожу. Такую белую, чтобы аж прозрачную, чтобы все малюсенькие венки просвечивали. Это, если не брать феномен «гяру», которые наоборот — во всем Западу подражают и ходят такие загорелые, что на негритянок со странным разрезом глаз похожи. Но обычная девушка старается на солнце лишний раз без крема с предельным значением СПФ не показываться, не загорать и беречь свою белую кожу. Особенно на лице. Как результат — едва только японская школьница начинает смущаться, как только у нее едва-едва приливает кровь к щекам — как это тут же становится видно всем окружающим. При этом местные школьницы никак с этим явлением не борются, полагая его милым и все такое. Вот только полыхающие щеки и уши у старосты на весь класс видны, как огни маяка в ночной гавани. Демаскирует наш гамбит. С чего это наша отличница, комсомолка и общественная активистка начинает цветом лица на кумачовые стяги социалистической революции походить — могут и заинтересоваться в классе. Хорошо, хоть у наших альфа-прайм хищниц-сплетниц сегодня былого запалу уже нет, кучкуются в своем углу и жужжат что-то по-своему. Переваривают случившееся вчера, да. Завтра уже будут в норме и снова начнут круги описывать, но сегодня там внутренние разборки — Натсуми железной рукой установила порядок в прайде, приведя Мико к порядку и дисциплине. Мико в свою очередь — наводит порядок во втором круге, шипит чего-то на других девочек, рангом пониже. Там же, к моему немалому удивлению, периодически появляется и Хироши, он словно рыба-прилипала на больших хищниках — его никто не замечает.

— Ты об этом думаешь, да? — шипит старости, алея лицом, словно центральная улица провинциального города в СССР первого мая.

— Об этом? — сперва не понимаю я. Потом — догоняю. Она все переживает и переваривает сеанс одновременного раздевания. Для нее это стресс и ужас-ужас, который она еще и преодолела. В общем — воспоминание года и сенсация месяца. Объяснить человеку, что я не испытываю флэшбэки и посттравматический синдром из-за того, что видел ее без одежды — будет сложновато. И это та самая Япония, где в свое время общественные бани не делились на мужские и женские, испортила самураев христианская мораль и запрет на обнаженное тело.

— Нет, не думаю. — отвечаю я: — я думаю о том, что хочу своей клуб создать. Будет Клуб Поддержки или Клуб Помощи. Вот.

— А… чем заниматься будет такой клуб? — перестает краснеть староста. Вот как только о деле начали разговаривать — так кровь от щек отлила и видимо куда-то в мозг направилась.

— Клуб Психологической Поддержки например — говорю я: — чтобы народ у нас с мостов не бросался и не вешался. Или в хикикомори не превращался. Так сказать, психолого-социальная поддержка друг друга.

— Ооо… — староста зависает на несколько секунд: — интересная идея.

— Думаю, три подписи я найду — задумываюсь я: — надо бы поговорить…

— Тебе нужна будет одна подпись — заверяет староста: — всего одна. Потому что одну ты поставишь, одну — я, вот уже две.

— Хм — я смотрю на старосту пристально, и она снова краснеет.

— И не потому, что… а потому что я староста! — выпаливает она: — вовсе мне неинтересно, что ты там делать будешь! Кроме того, без меня у тебя ничего не получится, надо еще в учительской обосновать необходимость такого клуба и помещение выбить!

— Одна подпись значит. Считай, что у меня такая подпись уже есть — говорю я, глядя на то, как за первую парту возвращается Томоко. Перемена короткая, а я так и не успел даже ноги размять.

После четвертого урока возле моей парты появляется Хироши. С преувеличенно корректным видом кладет на парту булочку с якисобой и баночку с газированным персиком. «О хой!» — гласят развеселые иероглифы на баночке «Бодрящий персик дома и на работе!». Еще на баночке нарисован толстый кот в белой полумаске и синем цилиндре. Выбор рисунка всегда вызывал у меня недоумение, но вкус мне нравится. И булочка еще теплая. Теперь про булочки с якисобой. У нас в школьном буфете продаются такие вот и они неимоверно вкусные — но только когда совсем свежие, с пылу, с жару. Делают их в ближайшей пекарне, делают немного и привозят только после четвертого урока и всегда в буфете за ними давка. Потому Кента эти булочки и не любил. Вернее, как — любил есть, но толкаться в очереди за ними — не любил. А тут ведь как — любишь кататься, люби и саночки возить. Очередь сама по себе занятие малоприятное, а для социально неловкого Кенты всегда существовал риск напороться на лишние неприятности прямо там, в очереди за булочками. Так что школьные булочки, свежайшие булочки с якисобой Кента практически и не пробовал. А тут — второй день подряд они на парте появляются и главное — как Хироши умудряется их заполучить еще до того, как все в буфет за ними побегут? Черт с ним, с газировкой — ее-то можно и в портфеле держать, но булочку… свежую, в запотевшей пластиковой упаковке, еще теплую…

— Хорошая идея — говорит Хироши, садясь за соседнюю парту, под возмущенный «Хэй!» моей соседки, которая едва успевает встать.

— Извините его — обращаюсь я к ней: — он третий день как с пальмы слез, еще не в курсе что у людей все по другому чем у макак.

— Хмпф! — фыркает соседка, топает ножкой, выражая негодование и убегает с подружкой. Им еще в очереди в буфет стоять, длинная перемена же.

— И чего ты перед ними расстилаешься — прищуривает глаз Хироши: — это ж никто и звать никак. Планктон.

— Уж такой Макиавелли как ты должен знать, что ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого, как вежливость — отвечаю я: — ты же у нас мастер интриги и манипуляции.

— Я-то знаю — откидывается назад Хироши: — а вот ты когда это узнать успел? Раньше ты так себя не вел… тебя мастер пути дао покусал?

— Много вопросов задаете, господин Хироши — говорю я: — у меня подростковый кризис со всеми вытекающими. Плюс влюбился я в нашу Мидори-сан. Так что основания имеются. Ты лучше скажи, чего тебе надо, демон?

— Как чего — не смущается «демон»: — друга лучшего угостить булочкой. Побаловать тебя напитком газированным да беседой дружеской, Кента-кун. Кто как не я, твой лучший и давний друг, может заметить, что на душе у тебя и поддержать словом добрым да едой и питьем? Верно говорил поэт Басё, что тот, кто в морозный день нальет чашечку теплого сакэ — на момент ближе матери становится…

— Отравлено? — я разворачиваю булочку и нюхаю ее. Пахнет аппетитно, вкусно пахнет, прямо скажем. Запах свежей сдобы, приправы и едва уловимый аромат каменной печи… слюнки текут.

— Что ты сделал с булочкой, ирод? — спрашиваю я, подозрительно разглядывая ее со всех сторон: — иголок туда напихал? Мышьяк? Стрихнин? Кокаин?

— Все-таки подозрительный ты стал, Кента-кун — огорченно вздыхает Хироши: — тебе от чистого сердца дары приносят, а ты так реагируешь. Обидно и больно сердцу моему.

— Нет у тебя сердца — отвечаю я: — у тебя там центробежный насос стоит. Ржавый. Говори, чего надо, а то у меня сейчас артерия в голове лопнет от паранойи. Чтобы сам Хироши-кун, мастер интриги и заговора мне что-то да принес просто так… завтра снег выпадет.

— Раньше с тобой проще было — говорит Хироши: — проще, но скучнее. А теперь, зато с тобой не соскучишься. И… если бы тебе нужна была моя подпись — я бы поставил, имей в виду. Только… — он бросает взгляд на пустую первую парту, где сидела ушедшая обедать Томоко: — только я так понимаю, что проблем в том, чтобы найти себе участника в клуб у тебя нет.

— Что же… я это ценю — я осторожно кусаю булочку. Какая вкуснота. При всех своих недостатках Хироши знает, как найти ключ к человеку. Да, булочка после четвертого урока — это самый нечестный ход. Я и так на него сердится не могу, уж больно умело он умеет на тормозах все спускать… а уж после булочки. И газировки.

— Так что — хороший ход, Кента-кун — добавляет Хироши, пользуясь тем, что я пока занят — открываю баночку с газированным «Бодрящим персоком»: — очень хороший. Я тебе в клуб найду клиентов. Кстати, по Уставу школы, вы можете брать деньги за свои услуги — как, скажем швейный клуб. Только не с участников клуба.

— Вот как — удивляюсь я. Тут, оказывается, с младых ногтей учат денежку считать. И то верно — скажем костюм для косплея заказать в школьный клуб — самое оно и для заказчика (чтобы в ателье не идти, где дорого) и для швейного клуба (какие-никакие а деньги и повышение квалификации).

— Пятьдесят процентов … — начинает было Хироши и я закашливаюсь, подавившись газированным «Бодрящим персиком» и его наглостью.

— Десять не больше! — выдавливаю я из себя, откашлявшись.

— Тридцать и я оказываю твоему клубу услугу!

— Еще и клуба никакого нет! — возражаю я: — какой смысл торговаться? Пусть пятнадцать будет!

— Если Наоми-сан пошла в учительскую за клуб хлопотать — значит будет. — нимало сумняшеся отвечает Хироши: — ты где такого специалиста по маркетингу найдешь? Я тебе такие заказы подвезу, что закачаешься… тридцать процентов с каждого заказа — это сущие гроши!

— Да уж, ты специалист встречи организовывать — киваю я, стараясь вместить в каждом слове столько сарказма, что и слов-то за сарказмом не слышно: — это уже моя задача выжить после твоих достижений по маркетингу. Ты не стесняйся, сразу Сатану приглашай, чего уж там.

— Чем больше достижения, тем больше испытания — так Далай-лама говорит — отвечает мне Хироши: — а темнее всего перед рассветом. И вообще, испытания даны нам для усмирения себя и укрощения своего дурного нрава. Все же хорошо получилось, ты жив, пациент тоже, чего тебе еще? Тридцать.

— Вот сейчас как дам по голове — перехожу я к более веским аргументам: — ты у меня еще за прошлый раз в косяках, а нрав у меня и вправду лучше не становится. Особенно в твоем присутствии. Пусть будет двадцать… хотя на мой взгляд мы тут рассчитываем на шкуру непойманного барсука.

— Как говорит Будда — терпение есть лучшее средство от гнева. — отвечает мне Хироши: — двадцать пять и по рукам. Я и так себя через колено поломал, но только потому, что ты мне нравишься, Кента.

— Надеюсь только в платоническим смысле — ворчу я: — сперва надо клуб открыть.

— Откроешь — пожимает плечами Хироши: — обязательно откроешь. У меня уже список клиентов есть. Деньги заработаешь. Ты же перчатки себе хотел купить, верно?

— Изыди, змей-искуситель — машу я рукой: — за булочку спасибо, но по процентам потом разговаривать будем. Как предмет разговора будет.

— Хм. Хитрый — жмурится Хироши: — ладно тогда. Подумай. У меня очередь к тебе уже есть… будет обидно, если ты деньги упустишь… и знакомства. Ты же как вампир — кого укусил, та в твою свиту сразу входит… думаешь я не заметил? Тебе же выгодно, если укушенных больше, так ты свою вампирскую власть раньше распространишь.

— Хм — в свою очередь хмыкаю я и смотрю на Хироши с уважением. Вот тут-то бы и пригодилась фраза «как и ожидалось от Хироши-сана!» Наблюдательный, умный — вот только трепло и покрасоваться своим интеллектом любит, а так — настоящий разведчик. Двойной агент.

— Если ты считаешь меня страшным вампиром, то сам-то не боишься под влияние попасть? — спрашиваю я наполовину шутливо.

— Не — машет он рукой: — во-первых, как говорил Сиддхартха Гаутама Будда — весь секрет существования заключается в избавлении от страхов.

— И откуда ты столько про Будду знаешь…

— У меня семья религиозная — пожимает плечами он: — а во-вторых ты ж только девушек кусаешь. У тебя в свите только девчонки. Это вообще-то называется сексизм. Вампиризм-сексизм. То есть вот ты, например вампир и ты кусаешь только красивых молодых девушек. А как же некрасивые? Или немолодые? Толстые там? Мужчины? Старики? Дети? Что за избирательность по половому признаку? Думаю, что современных вампиров за это бы осуждали.

— Кента-кун. Хироши-кун — возле моей парты с надкусанной якисобой и открытой банкой газировки — появляется Натсуми. Она аккуратно кладет на мою парту лакированное черное бэнто. Вообще-то бэнто — это даже не коробочка, это скорее упакованная еда, такие вот коробочки продаются тут везде, есть из пластика, есть из бамбука или дерева, но есть и такие вот — настоящие произведения искусства, из дорогих пород дерева, лакированные, на некоторых — рисунки, животные, сценки из жизни, пейзажи. На коробочке Натсуми — нет ничего. Черная лакированная поверхность. Но эта кажущаяся простота кричит о вкусе и дороговизне. Как там говорила староста «ты знаешь, кто у нее родители?». Не знаю я. Что более удивительно — никто в классе не знает. Нет, кто мои родители тоже никто не знает, но это только потому, что я никому не интересен и родители мои тоже. А вот Натсуми…

— Мое почтение, Натсуми-сан — говорит Хироши и испаряется в воздухе, оставляя после себя отчетливый запах серы, словно только что мелкого беса прогнали.

— Я вижу, ты уже начал — говорит она, открывая свой бэнто: — мог бы и дождаться.

— Эээ… — я был бы меньше удивлен, если бы она на столе танцевать начала без бюстгальтера. Потому что это еще можно объяснить, а вот то, что альфа-прайм черно-белых хищниц на большой перемене подсела ко мне за парту бэнто покушать — это из разряда необъяснимого. Для всех остальных. Понятно, что, между нами, после вчерашнего осталось что-то недосказанное, понятно, что заинтересовалась наша Натсуми, что это такое — не проглатывается, еще и упирается. Но это для нас. Для широкой общественности — непонятно. А я привык, что тут на широкую общественность очень большое внимание обращают. Вон, мы с Томоко — на улице или дома у меня — близки, а в классе вид делаем что незнакомы вовсе. Шизука вовсе на меня глаз в классе не поднимает, Наоми наши разговоры под деловые маскирует… а эта…

С другой стороны, она-то может себе позволить, она — альфа-прайм и только что в своей стае порядок навела, у нее есть возможность вести себя как захочет, она наверняка даже легкий кайф испытывает от возможности утереть нос «широкой общественности».

— У нас осталось дело … неразрешенное — говорит Натсуми, доставая из коробочки длинные черные палочки: — и я собираюсь его разрешить. Сегодня вечером после школы?

— Извини — говорю я: — у меня сегодня тренировка. Нобу-сенпай просил помочь…

Глава 29

Каким образом мой «Клуб Психологический Помощи и Поддержки Учащихся» превратился в это? Я смотрю на бумажный лист заявления о основании клуба в рамках школьного устава. Нет, подписи на месте — моя, Наоми и Томоко, но название наверху! Прежнее зачеркнуто и вымарано белым корректором, а на его месте убористым почерком старосты выведены несколько иероглифов.

— Потому что иначе нам бы не дали комнату — оправдывается Наоми: — и вообще слишком серьезные клубы привлекают много внимания. С таким названием официальным — мы бы на карандаше у всего педагогического совета были бы. Психологическая помощь и поддержка учащихся — это что, «значит, что школа и педагогический коллектив не следят за психическим здоровьем и благополучием учеников?» — передразнила она кого-то.

— Да, но… — поперек листа стояла синяя печать «одобрено». И клубное помещение нам выделили — в старом корпусе, там все равно комнат пустых полно. Надеюсь, не кабинет химии старый — от него у меня до сих мурашки по коже. Вот чего стоило Шизуке нормальных ножик прикупить, продаются тут всякие, я видел.

— А с таким вот названием никто к нам не прицепится! — добавляет староста, разглаживая листок заявки от учеников: — подумают, что мы такие же лунатики как эти, с клубом «Высшей Магии» или «Вечного Сияния Манги».

— Да и хрен с ним — в конце концов я смиряюсь с неизбежным: — название не главное. Главное, что у нас будет помещение и возможность собираться вместе без дополнительных усилий и средств. Проще будет. А название… — я смотрю на листок заявки. Как вы яхту назовете — так она и поплывет, говаривал Христофор Бонифатьевич, а здесь, конечно, не Беда, но близко. Клуб Экзорцистов, как вам? Изгоняющие дьявола, борцы с темными силами, ведьмаки районной школы, заклинатели духов и прочие Константины… конечно, у Хироши будут сложности по поиску клиентов, но и хрен с ним и его клиентами. Не для него и не для них все это. Достаточно и того, что мы сами сможем наконец регулярно заниматься выпрямлением кармы окружающих меня девушек, во избежание Армагеддона и Апокалипсиса, четыре всадницы которого уже скачут вокруг. И круги сужают, да.

— Хрен с ним, с названием — прохожу я все пять стадий принятия за несколько секунд. Наоми облегченно вздыхает.

— Я думала, ты сердится будешь — говорит она: — но иного выхода не было.

— Да ладно — отвечаю я, но беру себе на заметку, что староста — в состоянии самостоятельно принимать решения в сложных ситуациях, опираясь исключительно на собственный опыт и готова нести за эти решения ответственность. Из нас всех, пожалуй она самая зрелая будет. Понятно, что она у нас староста — такой староста и должна быть. Значит у меня в клубе Экзорцистов будет нехилая такая помощь и поддержка. Вернее — это я у нее помощник буду, согласно бумагам — она председатель. Тоже ничего против этого не имею, она лучше взаимодействие с администрацией школы выстроит, но вот самостоятельно принятие ей такого решения в свою очередь говорит о том, что психологию школьников наша староста не очень понимает. Поскольку я на самом деле не соответствую психологическому возрасту своего тела — то мне не обидно. Наоборот — удобно. Но вот школьнику, который сам придумал идею про клуб — на выходе и название поменять и самой во главе стать — тут можно и чувствительные струнки задеть. Она все еще смотрит на меня настороженно, поэтому надо дать понять, что все в порядке.

— Хорошо, что ты председатель клуба. — говорю я: — у тебя лучше получится с бюрократией школы дело иметь. И помещение уже выбила, молодец.

— Я попросила пустой кабинет директора — бывший кабинет директора в старом корпусе — говорит Наоми, торопясь показать свою полезность: — там и потеплее и света больше. И сам по себе он небольшой, если обогреватель зимой ставить. Нам разрешили туда чайник принести и микроволновку, если есть. Плитку не разрешают, говорят, что спалим старый корпус, никому не разрешают. Но можно котацу поставить и уроки делать после школы всем вместе. Много чего можно. Жалко, холодильника нет. — она приставляет указательный палец к подбородку и задумывается. Хозяюшка.

— Главное, что есть где собраться, а остальное приложится — говорю я, понимая, что с такой как она мы без чая и печенек к нему — не останемся. Быт будет налажен.

— Надо будет с Томоко-чан поговорить — не унимается староста: — может она чего принести сможет. И с этой… третьей. Ты же ее тоже пригласишь?

— Посмотрим — говорю я: — у нас впереди много работы и чем больше у нас времени — тем лучше.

— Ладно, я пойду чайник выберу — говорит Наоми: — ключи возьму и проверю как там все. Надо будет сегодня вечером уже там полы помыть и вообще посмотреть.

— Ты уж извини, Наоми-чан, но сегодня у меня не получится — говорю я: — у меня сегодня встреча в спортзале, тренер попросил помочь.

— Ничего — машет она рукой: — я Томоко-чан попрошу помочь. Тогда завтра там в первый раз и соберемся, а сегодня мы с ней приберемся — и новоиспеченный председатель Клуба Экзорцистов отплывает от моей парты в сторону парты Томоко.

— Это… — раздается голос и я поворачиваюсь к его источнику. Мы с Дзинтаро пришли к негласному соглашению о том, что мы друг друга игнорируем. Не замечаем, даже если рядом стоим. И уж тем более не обращаемся друг к другу. Потому вид у него самый задумчивый. Он разглядывает школьный двор через окно, словно древний оракул, готовясь найти истину во внутренностях жертвы, обожжённой лопатке молодого барашка или кофейной гуще — на чем там обычно оракулы гадают?

— Не стоит тебе сегодня через главные ворота идти домой — говорит оракул-Дзинтаро, внимательно изучая остатки деревья в школьном дворе: — неприятности… возможны.

— Какого рода? — уточняю я, в свою очередь начав изучать изгибы деревьев. Если долго приглядываться, то можно найти в этом что-то эротическое. Наверное.

— Аки-кун… — отвечает оракул. Он, как и все оракулы — ничего хорошего не предвещает. У них профессиональная этика — говорить только в негативном ключе. Вы все умрете, говорят они обычно и уж это предсказание всегда правдиво. Нет, что хорошего предсказать. Например — в следующую субботу у тебя, Кента, будет страстный секс со школьной медсестрой, ты найдешь миллион йен под подушкой, сможешь основать первое в мире котокафе и купить мотоцикл. Нет, обязательно надо настроение испортить. Тебя у ворот ждет Акихиро, который хочет по голове надавать — вот это пожалуйста, за здрасьте.

— Он узнал, где ты учишься и привел своих ребят — говорит Дзинтаро, глядя во двор: — пройти на территорию они не могут, но подождать у ворот — вполне.

— Вот же… — морщусь я и мысленно раскладываю карты на зеленом сукне. С одной стороны ничего страшного пока не случилось и в своей способности договорится с кучкой школьников я более чем уверен. С другой стороны, у меня сегодня еще тренировка в зале, на которой Нобу-сенпай убедительно просил показать Куперу что у него впереди еще столько удивительных открытий и возможностей. Так что сегодня у меня день занят, хотя и Натсуми-тян хотела мне до конца свои прелести показать… или что она там хотела. И если уж у меня хватило сил отказать красивой девушке в обнажении, то уклонится от разговоров по душам с Акихиро и его компанией — тоже хватит. Значит, пойду через дырку в заборе.

— И через дырку в заборе не ходи — предостерегает меня Дзинтаро: — мало ли. Все через эту дырку ходят, значит все про нее знают. Аки — не глупый. Он позер и хвастун, но не дурак.

— Вот как? — задумываюсь, а может все-таки не прятаться, а выйти и поговорить?

— Ты как-то в тот раз от нас ушел — говорит Дзинтаро: — вот так и иди. — он поворачивается ко мне и я вижу у него здоровенный синяк под глазом. Хочется поднять руки и сказать «это не я». Мы же мужчины, у нас не принято всплескивать руками и охать «кто тебя так».

— А я смотрю, ты умеешь располагать людей к себе, Дзинта-кун. — говорю я, разглядывая его синяк.

— Пф — выдает тот, скрестив руки на груди. Насчет того, откуда получил синяк и при каких обстоятельствах — не говорит. Я догадываюсь. Но ничего не говорю, продолжая созерцать школьный двор и эротические изгибы ближайшего дерева. Наверное — сакура. Японцы их обожают, сажают везде где только можно.

— И сколько их там? — спрашиваю я через некоторое время.

— Восемь человек — неохотно отвечает Дзинтаро. Ага, ну вот все и сошлось, думаю я. Откуда он может знать, сколько их там, если не выходил за ворота? Значит наш уважаемый Дзинта-кун решил по-быстрому свалить после уроков в игровой клуб или в караоке, куда там он ходит — но на выходе его тормознули. Оттуда и синяк на лице. Ох, не умеют работать аккуратно, оставляют ненужные следы, столько возможностей сделать человеку больно, зачем по лицу-то бить? Сразу видно же.

Еще раз думаю. Взять Дзинтаро и перелезть забор по дереву, как тот раз с Томоко? Как-то стыдно даже. Колеблюсь. С одной стороны — никто и никогда не идет в ловушку, в засаду. Любое сражение следует принимать именно на своих условиях, а когда тебя ждут… когда имеют возможность подготовится…

С другой стороны — чего уж теперь, бегать от этого. Аки что ли? Крайний вариант, самый крайний — ну поколотят меня. Что, прямо никогда не били, что ли? Есть, конечно, варианты эскалации, когда я начну им по мордам давать, а кто-то ножичек вынет, но в это я не верю. И Аки и его друзья — школьники, поколотить это да, а вот ножом — вряд ли.

В общем и целом — лень мне от них бегать, вот. И мысль о том, как мы с Дзинтаро вдвоем по ветке карабкаемся, а потом помогаем друг другу слезть — заставляет меня закатить глаза и покачать головой. Уж нет.

— Пойду-ка я с этим. Аки поговорю — принимаю решение я: — чего он от меня хочет.

— Дурак — говорит Дзинтаро: — они тебя побьют.

— Ну и пусть — пожимаю плечами и собираю портфель: — ради бога. Как говорится — бог в помощь и все такое. Все эти ваши социальные танцы меня сильно не волнуют. По крайней мере они могут попробовать.

— Ты идиот — выносит вердикт Дзинтаро: — и я закончил с тобой разговаривать — он разворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед.

Как только я выхожу во двор — рядом со мной оказывается Мико. И Кэзуки. И Натсуми. Хищницы пристраиваются параллельным курсом, курсом сопровождения конвоя и пока неясно — союзного или враждебного. Никто из черно-белых ничего мне не говорит, даже не смотрят в мою сторону, но идут параллельным курсом, не отставая и не обгоняя. Трещотка Мико не затыкается не на секунду, они что-то обсуждают. Что-то отвлеченное, типа «какие каблуки нынче в моде» и «а ты видела какая у нее челка?! Ужас!».

Так как наши социальные киты-убийцы не реагируют на мое присутствие — я тоже решаю их не замечать. Так, кивнул, в знак того, что их вижу и пошел своей дорогой. Так что к школьным воротам я подошел с эскортом в виде троих школьниц.

По ту сторону ворот стояла кучка парней в форме другой школы. Я в этих гербах, цветах и полосочках не разбираюсь, но тут же целая иерархия и учащиеся Академии Мэй стоят на самой ее вершине, а какая-нибудь муниципальная тринадцатая школа из Гизы, соответственно находится в самом основании этой пирамиды. На мой взгляд крайне глупо на разборки в другую школу в своей униформе приходить. Вы же будете выделятся как богомол в муравейнике. И потом — каждая собака будет знать, что приходили чужие, будет знать из какой именной школы и … со всеми вытекающими. Так что, даже если и пырнут сегодня кого ножом — это будет незапланированная акция.

Я сразу же направляюсь к кучке парней из другой школы, не дожидаясь, когда меня позовут. Тут надо быть проактивным, идти впереди сценария.

— Эй! — говорю я, подходя к ним: — Акихиро с вами? — кучка расступается и выходит сам Акихиро. На вид вроде ничего страшного — ни синяков, ни выбитых зубов. Что было — зажило. Вот и прекрасно.

— Ты думал, что… — начинает было он заготовленную речь, но она уже звучит не очень, потому что нет эффекта неожиданности. Заготавливать такие речи вообще признак дурного тона, как на мой взгляд. Ты сперва все сделай, а потом языком трепись.

— У тебя ко мне дело? — перебиваю его я: — выкладывай.

— Ты думал, что… — все же пытается он озвучить свои апрельские тезисы, но у него это не получается.

— А? — снова перебиваю его я: — не слышу?

— Ты же…

— Так есть дело или нет? Чего надо-то?

— Но…

— Значит есть. Так чего ты мычишь? Говори, что надо! — своим напором, вербальной агрессией я уже подавил его, он думал, что в окружении своих ребят я буду скованней, а он — наоборот, получит преимущество. Вот только это палка о двух концах и обоюдоострый меч — я могу опасаться, что они на меня накинутся, а он — того, что упадет в глазах своих же. И так как я не боюсь, что на меня накинутся, то у меня преимущество. Почему я не боюсь? Да потому что ситуация именно такая, что никто на меня не накинется, если соблюдать условия и правила. Это ритуальные разборки и задача Акихиро тут — поднять свой статус. Задача этих шакалов рядом с ним — наблюдать за этим. Как только вызов будет брошен всем, всему коллективу — тогда возможны эксцессы, но до тех пор — это гладиаторские бои на потеху публике. То есть шакалы не вмешаются, если мы будем драться один на один, и я одержу убедительную победу. Шакалы вмешаются, если я буду нарушать правила поединка, топтать ногами поверженного или если бы у меня изначально не было бы статуса — тогда можно было бы пинать меня толпой. Но так как у меня и Акихиро уже была история и так как он сам поставил вопрос «давайте я его проучу» — тем самым он наделил меня субъектностью. Я уже не безымянный чмоня из другой школы, я — тот, кого надо проучить, кто заслуживает по меньшей мере выйти один на один. А это безусловное повышение статуса. В этой ситуации наброситься на меня толпой — значит признать слабость.

— Драться хочешь? Так не проблема — развожу руками я: — давай. Один на один, кулак на кулак, как и учил меня мой папочка. Только вот не сегодня. Сегодня у меня уже бой назначен. Подождешь до завтра.

— Что? — Акихиро наконец приходит в себя и поправляет свои очки: — я не собираюсь ждать!

— Какой нетерпеливый! — звучит голос, и все оборачиваются. Мико. Я уже и забыл о черно-белых, а вот они ничего не забыли и сейчас приблизились к нам.

— Мальчики, а что тут происходит? — прижимает палец к подбородку Кэзука: — вы такой толпой на Кенту-куна хотите напасть? Потому что он такой страшный или потому что вы такие трусливые?

— Они не могут быть трусливыми, посмотри, Кэзука — говорит Мико: — это же форма Академии, они там жуть какие смелые. Сама подумай на нашего Кенту-куна — всего ввосьмером! Не двадцать, не сорок человек, а всего восемь! Отчаянно дерзкие парни… у меня от таких просто голова кругом.

— Как?! Всего восемь?! — картинно прикладывает ладошки к щекам Кэзука: — да они просто сорвиголовы!

— Что? Кто вы такие вообще и что вам надо?! — говорит Акихиро, говорит с явной агрессией, и я расслабляюсь. Нельзя рычать на хищников, Аки-кун, если рядом с тобой огромный зверь — ты просто замираешь и делаешь вид что ты мертвый и иногда это действует. Хищник теряет к тебе интерес, потому что он — хищник. Его не интересует падаль. Ему нужно живое, сопротивляющееся мясо. Вот как ты сейчас, Аки-кун.

— Кто мы такие? — звучит новый голос. Альфа-прайм вступает в игру, в голосе Натсуми легкий холодок и высокомерие: — кто ты такой, мальчик? И что ты делаешь на улице без взрослых?

— Надо будет в полицию заявить — подхватывает Кэзука: — столько мальчиков и все без мамочек, еще потеряются.

— Кстати, я уже номер набрала — Мико показывает, что у нее на телефоне стоит быстрый набор на горячую линию полиции: — что им сказать? Что ученики Академии опять потерялись?

— Сато, Судзуки, Кудо, Накамура, Хиго, Танаки, Кимура — я вас вижу. — говорит Натсуми: — надеюсь вы не будет мне тут проблем учинять?

— Ээ… — выдавливает из себя Акихиро, только сейчас начиная понимать масштаб проблем. Да, не на тех ты гавкать начал, я уж лучше шляпу свою съем, чем на Натсуми-чан и ее подружек-хищниц рот открою. Они в социальной среде как рыбы в воде, нет, как киты-убийцы в океане. Потные разборки мальчиков за социальный статус им неинтересны, но если надо будет кого прикопать под коврик — глазом не моргнут. И в отличие от нас — им нет нужды соблюдать правила. Вызовут полицию, навешают на Акихиро всех собак и уйдут домой, довольные собой. А вот у Аки и его друзей — серьезные проблемы могут начаться. Восемь человек из другой школы пришли — зачем? Ясен пень — разборки учинять. Кто поверит, что это тройка школьниц на них напала? Я имею в виду — вербально. Единственный способ для Аки победить этих троих — если бы разборки происходили в каменном веке и никого вокруг не было бы. Грубой физической силой. Но в обществе, с его законами и стереотипами у него нет шансов. Тем более, что Натсуми легко перечислила фамилии всех присутствующих — а это значит, что они уже у нее в кармане и зависят только от ее милости. Вот попадет ей вожжа под хвост, кивнет она Мико, а та — в полицию позвонит… да сдаст их всех скопом. Конечно, никто никого не посадит, но посидеть в полиции до выяснения — уже неприятно, а то, что потом полиция обязана об этом в школу доложить и с родителями беседу провести… в общем понятно, что ничего хорошего.

— Что тут происходит? — еще один голос у меня за плечом. Шизука. Она уже сделала выводы и сейчас носит с собой в портфеле нормальный нож. Хороший такой клинок, я видел. Конечно, кухонный, иные здесь не продают, но все равно очень хороший.

— Кента-кун, Натсуми-сан, вам нужна помощь? — Наоми.

— Аки-кун — я смотрю прямо в глаза Акихиро и вижу, что тот готов сдаться. Ему уже хочется выйти из ситуации с минимумом потерь.

— Как я уже говорил у меня сегодня уже встреча назначена в школе бокса. Но если ты все еще хочешь со мной подраться — приглашаю тебя туда. Там ты сможешь реализовать свои мечты и набить мне морду совершенно легально. Если сумеешь, конечно.

— Интересно было бы посмотреть — говорит Мико: — а что, Академики так умеют? Когда не восемь на одного?

Глава 30

Карьера. Деньги. Успех. Слава. Как много из бойцов низовых дивизионов никогда не достигают ни одного ни другого, ни третьего? Как много из них живут с болью в голове, потерей памяти, растяжением связок и ломотой в суставах к непогоде? Наверное — слишком много. Мир боевых единоборств такой же безжалостный, как и мир видеоблогером, например, где все знают одного-другого, который зарабатывает миллионы, и никто не знает миллионы тех, кто старается, но у них не выходит. Нет, погодите, быть видеоблогером — не значит постоянно пропускать удары в голову. Или быть айдолом, например. Когда в последний раз вы видели айдола с Альцгеймером? С сотрясением мозга? На обезболивающих? В любом случае аналогия тут понятна — профессиональный спорт безжалостен, а шансы хотя бы заработать на хлеб таким образом — ничтожны. Большинство бойцов занимаются скорее «для себя», хотя каждый, конечно же, хочет однажды стоять на пьедестале почета. Возраст для профессионального спорта имеет огромное значение и начинать всегда немного поздно — как говорят тренеры.

Купер, он же Такаши — был одним из тех, кому повезло. Он молод, он силен, он еще не получил никакой травмы, мешающей в его карьере. Более того, случилось чудо — его заметили. И с ним подписали контракт. Пока испытательный срок, но все же. «Арматор» — фирма солидная, его уже начали раскручивать на региональном уровне. И вот тут, по словам Нобу, наш Купер и начал берега терять. На тренировки не приходит, вечеринки закатывает, пить стал… больше обычного. А надо тут сказать, что «Арматор» контракт не только с ним, но и со «Школой Бокса Иназавы» подписал и этого зазвездившегося бойца нужно было привести в порядок уже к следующему месяцу, когда у него бой в Киото. А он с какими-то девками в зал завалился, да еще и пьяный. В общем, хотел Нобу-сенпай сам с ним поговорить, а потом постоял со мной в паре и решил — пусть вон новенький с ним перетрет. Какой педагогический талант, сразу видно. Педагогический дар во мне Нобу-сенпай заметил сразу после легкого нокдауна, а ведь он сто двадцать кило весит, нелегко такому голову повернуть, у него шея с два моих бедра будет.

— Эй, Купер! — кричит Нобу-сенпай через зал: — твой спарринг-партнер пришел! Ты только не убей его! — и толкает меня в спину. Вздыхаю. Оборачиваюсь. На лавочках вдоль окна-витрины сегодня тесновато. Там сидят трое наших хищниц в своих школьных юбочках, Мико хихикает и что-то показывает Кэзуке, Натсуми тут же выписывает ей легкий подзатыльник. Дарвинизм во всей его красе. Чуть отодвинувшись от трех девушек (на приличное такое расстояние) — сидит Аки-кун и трое его друзей. Остальные откололись по дороге, соскучившись и на «дела» сославшись. Конечно, рассчитывали на короткое шоу у школы, а вышло не пойми что, да еще и долго все. По другую сторону от прайда китов-убийц социального океана школы — сидит Наоми, сидит Шизука. Томоко нет — она ушла пораньше. Староста хотела с ней вместе прибраться в нашем новом клубном помещении, но ей домой было нужно и договорились все завтра.

Но меня лично больше волнует Шизука и ее ножик. Потому что я помню, что Аки-кун — также ее кумир и возлюбленный, хоть и не подозревает об этом. При всей своей неколебимой вере в психологическую устойчивость Шизуки, я все же не могу сдержать мысли о том, что она может и пырнуть. И самый главный тут вопрос — кого? Меня ли за то, что замарал светлый облик Аки-куна, или его, потому что от любви до ненависти один шаг и этот шаг ей почти был сделан. Надеюсь, что она все же усвоила мои уроки насчет «не уверен — не режь» и «перед любым убийством подумай, что будешь делать с телом». Если усвоила, то я спокоен. Кого бы она не захотела зарезать — сейчас она это делать не будет. Это уже потом, когда я один домой пойду, темными переулками — имеет смысл оглядываться через плечо и прислушиваться к легким шагам за спиной.

— А чего так? — раздается голос Купера-Такаши. Он уже разогрелся у снарядов и вспотел, скинул с себя мастерку и остался в темно-синей майке с номером четыре на груди с надписью на английском — что-то про баскетбольную команду Университета Кентукки. Нобу что-то говорит ему про то, что надо бы и иногда и с молодежью встречаться и вообще, темные лошадки могут и удивить, нельзя нос задирать. Вот, этот например — он тычет в меня пальцем — очень способный. Да я даже поставлю парочку шотов в баре, что он два раунда с тобой простоит. Еще один интриган, а на вид такой простой, рубаха-парень, прямой как бульдозер и бесхитростный как якорь. Но нет. Нобу-сенпай аккуратно заводит Купера в ловушку и подсекает его на споре.

— Хорошо — пожимает плечами Купер и тычет в меня перчаткой: — если вот это простоит хотя бы раунд — угощаю тебя в баре.

— А если все три раунда? — прищуривается Нобу. Эти двое продолжают говорит так, словно меня тут нет. Словно я вещь. Шкаф для одежды, снаряд для тренировки. Это выводит из себя. Должно выводить. Но мне плевать. Сплоченные сообщества людей, вроде спортсменов высокого класса — всегда закрытые. Если ты хочешь, чтобы тебя увидели, как человека, как личность — ты должен сперва доказать это. Тут ничего не дается даром.

Наконец все условия обговорены, и мы с Купером выходим на ринг. Нобу любезно соглашается быть рефери на ринге, угловым у меня стоит Отоши, его глаза выпучены так, что вот-вот из орбит вылезут.

— Слышь, Кента! — говорит он: — познакомь меня с ней, а?

— Ты думаешь сейчас самое время? — спрашиваю я, давая понять, что я вообще-то на ринге стою, у меня на руках перчатки и на голове — шлем. Капу.

— Конечно! — удивляется он, подавая мне капу: — а то потом тебе Купер по башке даст и ты все забудешь. Он же дурной на ринге, а тем более они с Нобу поспорили… ой, что будет… ты уж постарайся голову поберечь.

— Мхм — отвечаю я содержательно. Трудно выражать сложные философские сентенции с капой во рту. То есть — можно, но приходится прикладывать дополнительные усилия.

— Ладно, удачи. — он хлопает рукой меня по шлему. Киваю. Оборачиваюсь.

— Готовы? — Нобу-сенпай, хитрый лис зала Иназавы стоит, окинув оценивающим взглядом сперва меня, потом — Купера: — начали!

Я протягиваю перчатку, чтобы ткнуться кулаками в знак приветствия и Купер сбивает ее в сторону пренебрежительным жестом. Действительно, зазвездился чуток, что тут скажешь. Уж приветствовать на ринге нужно любого, с кем бы ни вышел, даже если до мышей дотрахался. Спортивный этикет, мать его. Знак уважения к сопернику, кто бы тот ни был. Сегодня модно корчить драмы перед боем, оскорблять друг друга, показывать непримиримые разногласия, говорить что-то про маму и прочие мемы из восьмидесятых, это необходимо для создания саспенса вокруг поединка, для того, чтобы прогреметь в социальных сетях и медиа. Мир становится короче, мир реагирует на вспышки. Человек, который уважительно относится к своему оппоненту, который вежлив и сдержан, а на ринге — выкладывается на все сто, но не позволяет себе грязных трюков — неинтересен всему этому миру с камерами на мобильных телефонах. Миру социальных медиа и коротких видеоклипов нужна драма, миру надо видеть как люди ломаются, как они испытывают даже не эмоции, а утрированную пародию на эмоции, мир обожает истерики. И бойцы научились закатывать истерики, показывать пренебрежение к сопернику, делать вид что все по-настоящему. Раньше сказали бы что это продается. Но сейчас так не скажешь. Скорее — это привлекает внимание. Этому ставят лайки. Это не проматывают в ленте новостей коротких клипов, а смотрят. Все, ради того, чтобы кто-то просмотрел клип до конца и поставил лайк.

И с этим ничего не поделать, необходимое зло. Хочешь быть популярным — изволь жить по этим законам. Однако некоторые ребята, такие как Купер — восприняли это слишком уж всерьез. Маска приросла к лицу и он на самом деле ведет себя так — немного высокомерно, немного нагло, немного… хотя почему немного? Нормально так.

Вместо того, чтобы толкнуться в мою перчатку своей — он сбивает ее вниз. И сразу же наносит удар, той же рукой. Отступаю назад. Грязный трюк. Не такой, как коленом в пах, но все же. Смотрите, если вам с силой сбили руку в перчатке вниз — вы на некоторое время остаетесь без защиты, а во время приветствия человек всегда чуть расслаблен. Если бы я ворон считал — лежать бы мне сейчас на спине и пузыри пускать.

Ладно, работаем. Хлопаю перчатками друг о друга и чуть приседаю, начиная двигаться. Вперед-назад. Вправо-влево. Разведка. Купер — молодой, сильный и достаточно техничный, я видел его бои в записи. Агрессивный и достаточно выносливый. Потому он не будет рассусоливать, а просто попробует расстрелять меня своими длинными руками с дистанции, пробивая защиту силовым способом. Как только я потеряюсь в шквале ударов — закончит бой одним мощным хуком. Нет у него плана на поединок, какой еще план, когда перед тобой юниор.

Купер начинает атаку, выбрасывая мощный джеб. Именно мощный, это не обманка, не выпад с целью проверить защиту, это полноценная атака. Вот только при всей своей молодости и агрессивности, он все еще слишком напряжен в бою, а лишнее напряжение всегда сдерживает. Потому его джеб не такой быстрый, как мог бы быть. Мощный. Сильный. Если попасть под него — будет худо, особенно если по месту придется. Но — медленный. Относительно медленный, конечно. Ухожу правее, закручивая его. Еще джеб, сразу прямой правой и снова. Купер не стесняется, просто лупит меня с двух рук, оттесняя к канатам. Пришло время перевести его в серьезный режим. Я уже привык к скорости его джебов, уже увидел, как они начинаются. Он выдает свои движения корпусом, типичная ошибка новой школы бокса, где учат бить хлыстом, волной, отрабатывая движения. Это нужно для того, чтобы новичок начали чувствовать накопление энергии — сперва в ногах, в бедрах, в повороте таза, в развороте плеч, выпрямлении руки, выброса кулака, доворачивая его до полного закручивания, до выплеска кинетической энергии. По идее — потом нужно учиться делать все одновременно, чтобы это движение плеч не выдавало тебя. Но обычно про это забывают, нивелируя скоростью, силой удара. А это важно и для того, чтобы это исправить — нужно возвращаться назад, к основам. Снова стоять перед зеркалом и отрабатывать чертов джеб — подшаг, толчок, поворот бедра, таза, разворот плеча, разгибание руки, скручивание и доворот кулака — но только одновременно. Не давая противнику возможность увидеть твой удар за движением плеча. Никто так не делает, потому что лентяи. Потому что начинают учить комбинации. Красивые трюки. И уже считают себя боксерами.

Здесь и сейчас я стою не только против Купера-Такаши, немного поймавшего звезду, я стою, показывая олдскул, старую школу. Показываю, что Брюс Ли был прав, когда говорил, что «я не боюсь человека, который знает десять тысяч ударов, я боюсь того, кто тренирует один и тот же удар десять тысяч раз». Что нельзя пропускать базу. А что может быть более базовым, чем прямой левой в боксе? Это движение, с которого начинают. То самое, которое кажется таким простым. Просто шаг левой ногой вперед, удар левой же рукой.

Что же, думаю я, отступив почти до самых канатов, вот и пришло время показать старую школу. Теперь я вижу. Вижу, как Купер чуть поднимает плечо, предупреждая свой выпад. И в следующий раз… а вот и он!

Времени думать нет, есть заранее принятое решение, заранее просчитанная траектория, время выполнять! Я приседаю вниз, ухожу корпусом чуть вправо и одновременно выкидываю левую руку вперед. Джеб! Чувствую удар, отдающийся в перчатке. Голова Купера откидывается назад, у него на лице написано недоумение. Выражение сразу же меняется. Злость. Скорее на себя, что пропустил. Он отшагивает назад. Я иду сразу за ним и … джеб! Его голова снова откидывается назад. Да, вы такое не проходили в своей школе, сейчас он в полном недоумении. Как можно пропускать один и тот же удар второй раз?! Классическая школа бокса построена на том, что обратив внимание на повторяющуюся атаку ты уже разоружаешь противника. Чтобы один и тот же удар прошел два раза — тут нужна нехилая такая разница в уровне подготовки бойца… или грязный трюк. У меня это был именно трюк. Опять-таки потому, что никто не верит в повторяющиеся атаки, Купер не мог подумать, что я выкину еще джеб. Я скольжу ближе и джеб! Голова Купера снова встряхивается от удара. Он уже пытается собраться, сконцентрироваться, но это ему не помогает. Третий удар подряд! В одно и то же место! Один и тот же удар! Я чувствую, как начинаю улыбаться. Легкая улыбка скользит по моим губам. Вот с этой привычкой надо что-то делать, это наверняка выглядит со стороны высокомерно, но тут ничего с собой поделать не могу. С другой стороны, такая вот улыбка — выводит противника из равновесия, провоцирует делать глупости. Буду улыбаться, мне это доставляет удовольствие.

Купер отпрыгивает назад, мы уже снова на середине ринга. Он мотает головой, бил я не сильно, но все равно неприятно. Наконец он снова останавливает свой взгляд на мне. На этот раз он серьезен. Он прекрасно понимает, что подставился. Что обычно вслед за легким джебом — идет мощный удар. Джеб взбалтывает голову, на секунду, на долю секунды выключая критическое мышление и затормаживая процессы в мозге. Такое, короткое замыкание. Тунц! И пока противник пытается прийти в себя — ему в голову уже летит хук. Или в печень — в зависимости от ваших предпочтений. А он был не готов и наверняка бы пропустил удар. Потому его глаза теперь не отрываются от меня, он наконец начал воспринимать этот поединок всерьез. Это первый урок, который хотел преподать ему Нобу-сенпай — всегда будь серьезен. Никогда не недооценивай соперника.

Наконец он снова движется вперед. Удар, удар, и … он наступает мне на ногу! Я едва успеваю согнуть колени и упасть на спину, уходя от удара! Именно упасть, потому что отступить я бы не сумел. Вот это точно грязный трюк и нарушение правил, и если бы я просто замер на месте (как сделает любой, которому в первый раз на ногу наступили, прижав ее к покрытию ринга) — я бы выхватил прямой правой от Купера.

— Стоп! — поднимает руку Нобу-сенпай и наклоняется надо мной: — все в порядке?

— Да. — отвечаю я, вставая на ноги: — … поскользнулся.

— Угу — Нобу бросает быстрый взгляд на Купера. Он-то видел, что произошло. Когда вам на ногу наступают во время атаки — это лишает маневра. Самое главное, что тут присутствует элемент ментальной паузы, торможения. Боксер привык уходить от атаки определенным образом и самая базовая защита — шаг назад. Если в этот момент зафиксировать переднюю ногу, то человек, который в первый раз сталкивается с подобным трюком — попросту замрет на месте, пытаясь оттянуть ногу, вытащить ее. Для того, чтобы понять, что происходит и принять решение закрыться от удара, например, или там поднырнуть — нужно время. А этого времени у боксера как правило нет. И даже на высоком уровне соревнования такие трюки проходят. Всегда можно сказать, что наступил на ногу случайно, а голова у соперника уже встряхнута. Так что связочка, которую только что выдал Купер — наступил на ногу и тут же влепил в голову — возможна. Только на товарищеских матчах такое не делают.

Встаю, хлопаю перчатками друг об друга. Киваю Нобу, показывая, что готов. Он машет рукой, и мы с Купером начинаем наши танцы снова.

Ладно, думаю я и легкая улыбка снова растягивает мои губы. Ладно, посмотрим, Купер. Ты же левша, а значит… я шагаю вперед, но не наношу удар, а просто опускаю свою левую руку на перчатку его правой, опуская ее. Это движение эксплуатирует нашу внутреннюю рептилию, участок мозга, отвечающий за распознание опасности. Наша рептилия привыкла считать опасными только быстрые движения и выключает из сферы отслеживания такие вот, ленивые, медленные движения. Один из трудно усваиваемых навыков — именно такое вот переключение скорости.

И когда моя перчатка ложится поверх его, увлекая ее немного вниз — с этого момента все уже предрешено. Сейчас он не может защититься, подняв перчатку — ее блокирует моя рука. Ему затруднен отход — я подтягиваю его за руку вперед, я контролирую его через его правую руку. Сейчас, даже если я закрою глаза — я буду знать где он. Этому навыку учат в школе кунг фу «Юная Весна», учат чувствовать противника кожей предплечий, но это можно использовать и на ринге. Джеб! Моя левая рука, которая блокирует его правую — словно бы взрывается, проводя всю силу поворота корпуса, как по рельсам — вдоль его же руки, скользя по ней и …

— Стоп! — кричит Нобу-сенпай, шагая вперед и загораживая Купера от меня: — стоп! — я возвращаюсь в свой угол, где на меня смотрит выпученными глазами Отоши.

— Ни хрена себе! — говорит он: — ты Купера в нокаут послал! Левой! — я выплевываю капу в перчатку и смотрю, как Нобу наклоняется над лежащим Купером. Восстанавливаю дыхание. Все-таки выносливости в этом теле все еще маловато. С другой стороны, выносливости много не бывает в принципе, вам сколько не дай, все равно потратите. Это как в анекдоте про каптерщика и патроны — «тебе все еще маловато?! — так точно, маловато, но больше не унести!».

— Технически скорее нокдаун… наверное. — отвечаю я, глядя как Купер встает и крутит головой. Нобу разводит руками, показывая, что поединок закончен. А жаль, у меня было так много идей. Хотя…

— Отоши, ты мне друг? — спрашиваю я, глядя как Нобу уводит Купера в раздевалку, где наверняка ему мозги промывать будет на предмет «опустится на землю и перестать из себя греческого бога разыгрывать». Хитрый лис.

— Это зависит от того, познакомишь ты меня с ней или нет — прищуривается Отоши: — дружба это знаешь ли дорога с двусторонним движением.

— Допрыгаешься — познакомлю — угрожаю ему я: — ты ж потом сам не рад будешь.

— Как тут не радоваться, она ж просто богиня! — отвечает мне Отоши с придыханием: — ты посмотри, какая у нее фигура! И рост! И волосы! У тебя и так много девушек, отдай одну, а?

— Давай о девушках потом. — отвечаю я и лезу под канат, который Отоши мне любезно поднимает. Иду к лавочкам. В раздевалке сейчас занято, не хочу встревать посредине педагогического разговора Нобу и Купера.

На лавочке сидят крайне довольные собой черно-белые хищницы, разве что попкорн не едят и семечки не лузгают. Чего они такие довольные — не знаю, но на всякий случай надо держаться от них подальше. Так что я обхожу Натсуми с подругами и подхожу к Акихиро с друзьями.

— Так что? — спрашиваю я: — если есть желание, то можем и продолжить. Отоши тебе перчатки одолжит и с бинтами поможет. Три раунда по две минуты.

— … — Аки держит паузу. Глядя на него, я понимаю, что он сейчас очень не хочет на ринг вставать. Потому что только что на его глазах я Купера нокаутировал, а Купер мало того, что грозно выглядит, так еще и плакаты его по всему залу развешены. Он прекрасно понимает, что шансов у него маловато будет. С другой стороны и отказаться от такого поединка значит окончательно свою репутацию подорвать.

— Хотя, у меня рука заболела. Связку потянул наверное… — продолжаю я, глядя ему в глаза: — извини, наверное, сегодня не смогу… — я трясу перчаткой и морщусь, якобы от боли.

— Ну… раз у тебя травма, отложим это до тех пор, пока заживет — подхватывает Акихиро и в его глазах я вижу облегчение и благодарность. Едва-едва, но все же. Вот и хорошо.

— А что это господин чемпион к нам не подходит? — звучит ленивый голос. Я вздыхаю. Конечно, никто не имеет права игнорировать хищниц, это они игнорируют кого захотят.

— Наверное он зазнался — предполагает Кэзука: — вон какой важный стал. Лопнет сейчас.

— Извините меня — прикладываю руку все еще в перчатке к своему сердцу: — как я мог. Просто ваше великолепие затмило мне все и лишило рассудка. Как я мог так поступить и не подойти сперва к вам. Мне нет прощения.

— Ну… по крайней мере он вежлив — выносит вердикт Кэзука, оглядев меня с головы до ног. Хищницы — в первую очередь девушки и если вовремя встать в позу покорности и принести в жертву все необходимое — то и с ними можно сладить. Не всегда, по большей части лучше все-таки держаться подальше, но у меня такой опции уже нет.

— Так ты наконец освободился, Кента-кун? — спрашивает Натсуми и всем своим видом показывает, что происходящее ее интересует постольку поскольку. То есть вообще не интересует. Она воспринимает весь этот спортзал, все эти поединки и разговоры — просто как досадную помеху. Помеху в чем? В том, чтобы мы с ней продолжили начатое? На секунду мне становится страшно. Потому что это с Акихиро все просто — дал в морду раз и делов. Вот с Натсуми все сложно… а мне так неохота усложнять мою и без того непростую жизнь. Дернул же черт меня за язык в свое время…

— Да, сейчас только переоденусь. — отвечаю я. Тем временем Акихиро и его друзья встают. Акихиро кивает мне, мол до встречи и они уходят. Я облегченно вздыхаю. Один кризис миновал, и я тут опасался не самого Аки и его боевых шакалов, а реакции Шизуки. Кидаю взгляд в ее сторону. Шизука сидит, сжав портфель в руках и ее глаза блестят. Слезы? Или она так радуется? Вот кого надо на сессию срочно тащить и бесов из нее изгонять срочно. Если есть желание жить долго.

— Круто! — взвивается с места Мико: — а давайте в караоке рванем! Шизука-тян, Наоми-тян — давайте с нами! Деньги… — она кидает быстрый взгляд на Натсуми и та едва заметно кивает головой: — деньги есть, не беспокойтесь! Я всех приглашаю!

— Я, кстати, давно песни не пел — встревает тут же Отоши, ненавязчиво вставший рядом со мной: — а меня зовут Отоши, рад с вами познакомится. Я — сенпай Кенты-куна, его ближайший друг и соратник и научил его всему, что он умеет.

— Хм? — Мико кидает на Отоши оценивающий взгляд: — На-чан, как думаешь, возьмем отчаявшегося с собой?

— Это у нас Кента-кун обычно с такими дела ведет — замечает Натсуми: — но кто я такая, чтобы стоять на пути у настоящего мужчины. Отоши-кун, верно? Меня зовут Натсуми, это Мико и Кэзука.

— Приятно познакомиться! — склоняется в поклоне Отоши и на губах у Натсуми появляется легкая улыбка. Я узнаю эту улыбку. Такая же улыбка, как у меня на ринге.

— В караоке! — поднимает руку Мико: — староста, давай с нами! Отоши-кун — ты несешь портфели! Ты такой сильный мужчина, тебе не доставит сложности, верно?

эпилог

Эпилог

Когда я спускаюсь в кухню с утра — я одет в пижаму. Потому что в доме прохладно, а еще, потому что здесь так принято. В прошлый раз уже доставил моральную травму подружке своей сестры, нам такого не надо. Все-таки опять суббота, выходной день, а по выходным Айка-тян бывает, в гости приходит к Хинате. И вообще, будучи в Риме, поступай как римлянин.

В кухне, которая сразу и гостиная, только разделена на зоны — зона где готовят и посуду моют и гостиная с диваном, телевизором, журнальным столиком (который на зиму заменяет котацу) — не пахло ничем вкусным, не витал в воздухе аромат свежеприготовленного кофе. Потому что утро выходного дня. Каждое утро рабочего дня нас встречал завтрак внизу и теплый поцелуй мамы перед уходом. В пятницу вечером мама искренне считала свои обязанности исполненными и брала себе выходной. Потому, пройдя в гостиную, я вижу ее, лежащей на диване в шикарном вечернем красном платье. И в чулках в сеточку. Туфли на высоком каблуке — у дивана, одна стоит, другая лежит. Волосы у мамы разметались по диванной подушке, одна рука свисает вниз, внизу на полу — лежит пустой бокал. На журнальном столике стоят две бутылки красного вина. Франция, судя по этикетке. Я вздыхаю и иду в мамину спальню, беру там теплое одеяло и иду назад. В доме прохладно, так можно и простуду схватить. Понятно, что человек под алкоголем холода не чувствует, но переохладиться все равно может. Я осторожно накрываю маму одеялом. Она что-то бормочет во сне и съеживается в клубочек. Милота. Мам у Кенты красивая, да. Говорят, что азиатки вообще старится не умеют, в любом возрасте выглядят молодо-молодо, а потом — бац! И климакс! И сразу — старушка. Но маме Кенты это пока не грозит, она выглядит лет на двадцать, максимум на двадцать пять. Гладкая кожа, стройная фигура… и это при том, что она позволяет себе засыпать часа в три-четыре ночи. Хотя, она совершенно точно может позволить себе поспать днем.

Я поднимаю пустой бокал с пола и собираю пустые бутылки с журнального столика. Хотя… одна еще не пустая. Принюхиваюсь. Никогда не умел разбираться в вине, сомелье из меня никудышный, а Кента вообще в жизни алкоголя в рот не брал. Хм. Прикладываюсь к бутылке. Терпкое красное вино, и чего в нем находят? Мне больше пиво нравится… а из крепких — коньяк. С долькой лимона, да.

— Мой братик — алкоголик! И бабник! — раздается тихий голос. Хината. Она как всегда — вездесуща и всеведуща. По крайней мере на территории своего дома.

— И тебе доброго утра, сестренка. — отвечаю я: — рановато ты встала. — обычно в выходные наш дом представлял собой картину мира после апокалипсиса — тишина и пустота, лишь редкие зомби бредут в ванную комнату и потом снова ложатся спать. Хината, плоть от плоти Такахаси — не нарушала сей славной традиции и благополучно дрыхла до обеда как минимум. Это у меня дурацкая привычка вставать с утра, даже если и не нужно.

— Вино вкусное? — задает вопрос Хината: — дай попробовать?

— Невкусное — протягиваю ей бутылку я: — пробуй. — конечно, первым порывом было сказать «маленькая ты еще» и бутылку убрать, но толку от этого… у нас этого вина дома — отдельный холодильник стоит. Если захочет — всегда сможет бутылку-другую утащить. И если до сих пор не пробовала — значит просто любопытно стало. Любопытство такого рода надо удовлетворять. А не запрещать. Запрет только больше любопытства породит и ненужную нам фиксацию создаст. Так что я спокойно протягиваю полупустую бутыль своей сестре. Та смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Ты что! Я же несовершеннолетняя! — говорит она.

— Ну… не хочешь, как хочешь. — я одним глотком приканчиваю остатки и отправляю обе бутылки в мусор для «стеклотары», а пустой бокал — в посудомоечную машину. Надо бы завтра приготовить.

— Я только хотела попробовать! — расстраивается сестра. Я тихонько хмыкаю. Хината растет настоящей девочкой, способной и у гнилого пня в лесу вызвать сочувствие, симпатию и чувство вины перед ней. Причем это у нее бессознательно происходит.

— Ничего вкусного в вине нет. Правда — говорю я: — тут дело не во вкусе а в последствиях. А вообще, говорят с возрастом вкусовые сосочки на языке, отвечающие за распознание сладкого — умирают, а другие — которые отвечают за распознание соленого, горького и кислого — наоборот развиваются. Потому взрослые люди любят такие странные вещи как кислое и терпкое вино, сыр с плесенью, горчицу и оливки.

— Не хочу, чтобы мои сосочки умирали — не задумываясь отвечает Хината: — хочу всегда сладкое любить! Не может быть чтобы в старости я горчицу любила!

— О, еще как полюбишь — прищуриваюсь я: — ты ее ложками есть будешь и вином запивать. С оливками и маслинами. И сыром с плесенью.

— Он камамбер называется — говорит Хината: — и сыр, кстати ничего, есть можно. Но горчицу… брр…

— Что на завтрак будешь? — я надеваю фартук и завязываю его сзади: — какие предпочтения?

— Можно подумать ты учтешь мои предпочтения — фыркает Хината: — все равно яичницу приготовишь. И кофе. Ты — предсказуем, Кента-оничан. Утро субботы, значит ты встанешь и пойдешь готовить яичницу в один трусах. Распугивая мировую общественность. Элементарно! — она поднимает палец и делает вид что только что увидела мою пижаму.

— Боже мой! — прижимает она ладошки к щекам: — что случилось?! Неужели Кента одел-таки пижаму и перестал травмировать своим видом мою подругу?

— Да, да, очень смешно — закатываю глаза я. Ей-богу, Хината планирует свое будущее в качестве звезды разговорного жанра на стэнд-ап. А все плохие шуточки на мне проверяет.

— Но что же послужило причиной к столь кардинальному изменению моего братика? Может быть его все же изнасиловали эти три вульгарные девицы, которые и доставили его тело к нашему дому?

— Какое еще тело? — хмурюсь я, доставая сковородку и масло: — я сам дошел. Своими ногами. Девушки просто меня проводили — на самом деле я предлагал проводить их, но как-то так получилось, что они проводили меня. Живут они неподалеку, в нашей округе, район у нас спокойный, каждая улочка освещена фонарями, так что Натсуми настояла на том, чтобы проводить сперва меня до дома. И кто я такой, чтобы спорить с девушкой на вершине социальной пищевой пирамиды? И потом, это Отоши тоже настоял. Дескать, не беспокойся, Кента-кун, я всех провожу, защищу, портфели донесу, рыцарь в белых доспехах и с мечом наголо, или с чем он там.

В целом вечер провели приятно. В караоке сходили, песни погорланили, газировки попили, пиццу заказали, дурачились в кабинке часа два. Я себе глотку сорвал, песни горланить, до сих пор першит.

Самым важным итогом всего этого социального ивента было то, что Шизука на меня не сердилась. Наша тихоня осталась довольна тем, что никто никого не побил — ни я Акихиро, ни Акихиро меня. Если бы не она — я вполне мог бы и додавить его на выход в ринг с понятным результатом. Но Шизука… она сейчас как Чарли Чаплин в конце фильма «Пилигрим» на границе Мексики и США — одной ногой еще там, а другой — уже здесь. Ей для избавления от своей зависимости и приведения психики в надлежащее состояние еще некоторое время понадобится, ей сейчас такого рода стрессы совершенно не нужны. В ближайшее время, как освоим новое помещение клуба — надо будет с ней поработать. Как Клуб Экзорцистов в первую очередь мы обязаны выгнать демонов из наших участников. А потом завести себе Cadillac Miller-Meteor нарисовать на боку — «ECTO 1» и гонять по городу под бодрые ритмы «Ghostbusters» — If there's something strange in your neighborhood

Who you gonna call? — Ghostbusters!

Как бы то ни было, тихоня не собиралась выпускать из меня кишки и это уже радовало. Каждый день, что ты проживаешь, удерживая свои кишки внутри — уже праздник, не правда ли? Люди склонны это недооценивать, но поверьте мне– зрелище так себе. Да и ощущения тоже. В общем и целом, пока на Восточном фронте без перемен, цитируя Ремарка, который и мужчина и женщина и вообще, три совершенно разных человека.

Что же, отсутствие изменений — уже неплохо. Что же до черно-белых, то… хищницы-то они хищницы, но только в школе и только для тех, кто социальные нормы и рамки соблюдает. Любой физический конфликт сразу же делает из беспомощными и реванш у них будет именно социальный, а не физический. Это как разница между юристом и драчуном, между магом и воином. Да, пожалуй, как между магом-малефиком, который специализируется на проклятиях и варваром с топором. Маг может проклясть варвара, но варвар ему голову отрубит раньше, чем проклятие подействует. Знающие это варвары, которые заботятся о своем будущем — не нападут на малефика, но всегда есть шанс напороться на отморозка, у которого горизонт событий и планирования будущего — ближе, чем автомат по продаже газировки. Зная это и прекрасно понимая свою уязвимость, черно-белые и окружают себя варварами — но верными варварами. Например такими, как Отоши. Да и в классе у них достаточно поклонников, чтобы обеспечить именно физическую защиту. В любом случае, только тонкая пленка цивилизованности позволяет таким странным изгибам социального сознания существовать, в первобытном обществе у девушек не было бы шанса. Видимо, отрываясь за все миллионы лет патриархата девушки устанавливают свои правила.

Так вот, я привлек внимание наших амазонок и теперь у меня есть выбор. Или продолжить общение с троицей черно-белых социальных хищниц, или — отойти в сторону, прекратив любые контакты. Но это точно не мой выбор. Если же продолжать общение с ними, то нынешний формат отношений и внутригрупповой динамики меня не устраивает. Я более чем уверен, что фоточки полуголой Томоко утекли в чат класса с телефона кого-то из троицы, полагаю это была либо Мико, либо Кэзука, потому что Натсуми относится к обнаженному телу совершенно спокойно и эта суета ее не сильно-то и задевает. Так что кто-то из этих двоих несет полную ответственность за ту самую ночь, когда Томоко стояла на мосту и сверху падал пушистый снег, а она была голова шагнуть в темную и холодную воду под мостом.

Нет, я не ищу мести, в конечном итоге все обошлось благополучно, а возможно даже лучше, чем было бы, если бы кто-то не выложил это фото. Но в дальнейшем такое вот поведение может привести… к нехорошему может привести. Я не могу допустить такого в своем ближайшем окружении. Так что все тут просто — либо я смогу убедить их поменять свое отношение, изменить свое поведение, либо эти девушки не будут моим ближайшим окружением. Значит — надо будет разобраться с тем, кто именно это сделал и провести работу с ней. И с остальными тоже. Столько дел, столько дел.

Кстати, интересный факт — когда мы только завалились в караоке-кафе, в поисках свободной кабинки — на выходе мы столкнулись с какими-то парнями в кожаных куртках, знаете, такой вот типаж — крепкие, слегка агрессивные, громко говорят и оглушительно смеются, нет, скорее даже — ржут как кони. Занимают слишком много пространства, ведут себя вызывающе — вот такие вот. Я даже сперва подумал, что тут и конфликт может произойти, уж больно оценивающе взглянул там один паренек на ножки Мико, которая, конечно, юбку как пояс носит, все трусики видно. Однако едва эти парни увидели Натсуми-чан — так сразу как-то подобрались и уважительно поклонились. Доброго вечера пожелали. И пялится на ножки перестали и тут же уметелили куда-то из кафе. Мелочь, казалось бы, но… мелочей не бывает. Вопросы о том «кто же такая Натсуми» — начинают приобретать все более насущный и прикладной характер. И глядя, как Отоши, ни черта не понимая в происходящем — засовывает свою голову прямо в пасть зверю — я могу только головой покачать. И помолится о спасении его души, надо будет узнать, к какой конфессии он принадлежит, а потом с Хироши посоветоваться, тот по религии спец. То есть Натсуми-чан у нас не просто малефик в социальной сфере — она еще довольно состоятельна, или ее родители — ведь именно на нее метнула взгляд Мико, когда речь пошла об оплате караоке. Хотя в конечном счете за все заплатил бедняга Отоши, но Натсуми явно могла это сделать и не сильно переживала за сумму на чеке. Это Отоши слегка побледнел, как увидел счет, но к его чести — выгреб все деньги из карманов и даже у меня немного занял. Ей-богу, надо будет и с ним поговорить, хотя влюбленные они как глухари на току — никого не слушают, пока чей-то палец не нажмет на спусковой крючок и третий номер дроби кучно не ляжет прямо в цель.

Тут можно только пойти и заказать себе футболку с надписью «Я же говорил», а на спине — «Told ya so». И надеть — когда она ему сердце разобьет на тысячу кусочков, просто потому что не пара они. Хотя… а вдруг я ошибаюсь? Вдруг именно такой как Отоши и нужен нашей Натсуми — бесхитростный, наивный и открытый, но смелый и способный драться за свою мечту до конца? Может быть у них и будет та самая любовь на века? Не, ну я понимаю, что бред, но вероятность то есть?

Тьфу ты, думаю я, вот и я уже заразился этим оптимизмом Отоши, какая тут любовь, когда надо кричать «не лезь, дурак, она тебя сожрет!».

Ладно, думаю я, доставая лук и начиная его чистить: — ладно, взрослый, сам разберется. Получится — ну и прекрасно. Не получится — помогу склеить сердце, подставлю плечо и жилетку, сведу его … с Наоми например. Эти двое точно пара… хотя… учитывая необычные интересы старосты в сексуальном плане — тоже нет. Да, староста, с ней тоже надо поработать, но не срочно. Сперва — Шизука, потом — Томоко и только потом Наоми. Вздыхаю.

— А кто такие эти вульгарные девицы? — спрашивает меня Хината, продолжая крутится рядом и глядя как я чищу лук: — твои любовницы? Твой гарем? Ты их всех уже чпокнул? А расскажи…

— Вот смотрю я на тебя, Хината и думаю — еще раз вздыхаю я, начиная нарезать лук полукольцами: — и как такая милая девочка может такое говорить? Мама услышит — рот тебе с мылом помоет.

— Пфф! — фыркает Хината: — мы с мамой вместе вчера смотрели как тебя эти трое провожали. Ей тоже любопытно. А я ей потом расскажу, как ты и кого и в каких позициях. Это важно! А то наша бедная мама прямо и не знает, когда ей свадебный торт заказывать и с кем из твоих подружек знакомится. А если у тебя гарем — то ты хотя бы старшую приведи в дом.

— Это у тебя ложные логические посылы — отвечаю я: — лучше плитку включи и масла в сковородку добавь. Нет у меня пока любовницы… и не то, чтобы я не старался… — я вспоминаю, как пытался склеить школьную медсестру. Если мне и не дали, то не потому, что я не старался. Этому развитию событий нужно время… да, думаю через пять лет… нет даже через два года. Да, я планирую надолго, могу позволить, я еще молод организмом и достаточно терпелив характером. Всякое может быть… может и раньше я окажусь в теплых объятиях Мидори-сан, уткнусь лицом в ее… кхм…

— Ты покраснел! — тычет в меня пальцем Хината: — опять пошлости думаешь!

— Естественно. Я же парень. Согласно статистике мужчины, думают о сексе пять раз в минуту. Или больше. Я — так точно больше.

— И как так получается, что ты такой пошляк, а тебе до сих пор не дали? — задумывается Хината: — у тебя с … этим проблемы?!

— Все-таки иногда я за тебя беспокоюсь, Хината — говорю я, высыпая лук на раскаленную сковородку. Сковорода шипит и плюется маслом. Я накрываю ее крышкой.

— Да я не для себя интересуюсь! — защищается сестренка, поднимая руки: — это я для Айки-чан! Она вчера даже на ночь не осталась, как увидела твой эскорт, так домой и рванула. А так я ей скажу, что ты все еще девственник и … несмотря на то, что тебя домой трое вульгарных девиц проводили…

— Четверо — поправляю я ее машинально: — во-первых четверо, а во-вторых, ничего не вульгарных. Ты на себя посмотри, у тебя школьная юбка даже середины бедра не достает.

— Пятеро. — поднимает свою голову с диванной подушки мама: — девушек было пятеро. — она зевает и потягивается. Зрелище умилительное и донельзя эстетичное. Одеяло сползает с нее.

— Как пятеро? Доброе утро ма, завтра сейчас будет готов. — говорю я, доставая яйца из холодильника.

— Трое которые тебя провожали, одна поодаль стояла и еще одна пряталась за деревом у соседского дома — говорит мама: — ты становишься все популярнее. Надо бы тебе строительную каску купить.

— Что? — удивляется Хината: — какую еще каску? Для чего? — в отличие от нее я сразу понимаю, что к чему и закрываю лицо рукой. Теперь мы знаем, от кого именно Хината унаследовала любовь к плохим шуточкам.

— А чтобы его по голове трубой не огрели — улыбается мама: — как он тебе советовал!

— Очень смешно — бормочу я и разбиваю яйца на сковородку. Рядом смеется Хината, улыбается мама. Субботнее утро, семейный завтрак, что может быть лучше? Ради таких вот моментов мы и живем — проживаем их, наслаждаясь тем, что рядом — близкие люди, что в чашке — терпкий чай, что в доме уютно и тепло… потому что мы все здесь. А впереди у меня — еще много таких субботних семейных завтраков… наверное это и есть счастье.

— Все-таки много ты от отца взял — говорит мама и снова зевает: — в свое время я вашего папу из когтей таких хищниц вырвала! Он, конечно, будет отрицать, но вы ему не верьте… кофе готов?

— Сейчас будет — отвечаю я и включаю кофемашину. Хорошо дома!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Content

НОВАЯ ЖИЗНЬ или обычный японский школьник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

эпилог