Хитрая затея

К читателям

Дорогие читатели!

Сегодня исполнилось три года, как я на АТ, и в честь этого исторического события начинаю выкладку пятой книги об Алексее Левском. Как обычно — праздник у меня, а подарки вам.

Предыдущая книга серии, «Семейные тайны», даже на мой взгляд получилась удачной, а уж сколько добрых слов о ней сказали вы… Что ж, посмотрим, что получится с этой.

И пару слов о грустном. Ну никак, никак у меня не выходит пока что дописать справочник по миру Алексея Левского! И так стараюсь, и этак, даже книгу временно убрал из доступа, чтобы над ней поработать, но пока ничего. Нет, я, конечно же, её в конце концов сделаю, а пока…

Пока предложу вам компенсацию: во-первых, начну выкладку сразу с пролога и трёх первых глав, во-вторых, выкладывать буду часто — трижды в неделю по вторникам, четвергам и субботам в два часа ночи по московскому времени. Если будут какие-то изменения в этом графике (чего, однако, я всячески постараюсь не допустить), о них будет сообщаться заранее.

Итак, кому интересно, как течёт и меняется жизнь Алексея Филипповича Левского — приятного чтения!

С уважением,

ваш автор

Пролог

— Что-то, Алёша, ты тут выглядишь каким-то грустным. Хотя, пожалуй… — Варя отступила на шаг и вгляделась ещё, — …нет, это обманчиво. Ты тут задумчивый.

— Разглядела, стало быть, — я удовлетворённо улыбнулся. — Да, именно задумчивым.

— Хочешь остаться в памяти потомков этаким мудрецом? — поинтересовалась Варя, весело хихикнув.

— Да, — подтвердил я её догадку. — В жизни ведь как? Сам себя не похвалишь — ходишь потом как оплёванный, потому что больше похвалить-то и некому… Вот, считай, похвалился этим портретом.

— Знаешь, Алёша, а я бы хотела, чтобы тебя помнили и таким добрым, какой ты в моей жизни, — отсмеявшись, сказала Варенька.

— Таким меня пусть помнят наши будущие дети, — обняв Варю, я пощекотал усами её нежное ушко, — а остальным — сюда, — свободной рукой я показал на портрет.

Но портрет и правда вышел на славу. Не зря Вителли рекомендовал мне изографа Симонеева, честное слово, не зря. Я бы сейчас мог и к более модным и дорогим изографам обратиться, доходы позволяют, но те портреты, что мне приходилось видеть в разных богатых домах, по живости симонеевским заметно уступали, тут моё восприятие с мнением маститого ваятеля полностью совпадало.

Зачем мне вообще понадобилось увековечивать свой светлый образ на холсте? Ну как, у меня ж тут в жизни потянулась аж целая череда эпохальных, можно сказать, событий…

Начнём с того, что вот уже пятый месяц пошёл, как я женат. С Варей мы обвенчались как раз в середине мая, а сейчас у нас на дворе кончается сентябрь, хотя погода стоит почти что летняя. Впрочем, погоду я тут упомянул просто в дополнение к моему, то есть, конечно же, к нашему, семейному счастью. Не прогадал я с женитьбой на Варваре Бельской, вот же не прогадал! И красива, и умна, и чувственна… В общем, жизнь моя сейчас наполнена всяческими приятностями, хе-хе.

Ещё одной приятной добавкой к невыразимым душевным и телесным удовольствиям, пришедшим в мою жизнь вместе с Варенькой, стало изменение моего социального статуса, пусть и почти формальное, но… Став главой семьи, я получил право именоваться не бояричем, а боярином, а это, согласитесь, звучит уже совсем по-другому!

Вот и решил я подкрепить своё новое состояние в материальном, так сказать, и культурном измерениях. Первый месяц мы с Варей ютились в нашем доме, но с рождением у Василия и Аннушки дочки Катеньки там стало, прямо скажу, тесновато, и я приобрёл дом не слишком далеко от родительского. Дом, правда, не особо большой, в один этаж с мезонином, но для начала сойдёт. А едва приведя новое жилище в пригодное для проживания в нём состояние, заказал наши с Варенькой портреты, чтобы получить зримую точку отсчёта истории нашей семьи. Варя поначалу хотела парный портрет в полный рост, но мне удалось убедить её, что для нового дома он получился бы чрезмерно большим и не соответствовал общему впечатлению от довольно скромного жилища. Вот стану богаче, куплю или построю настоящий особняк в два-три этажа, тогда и парный парадный портрет закажу обязательно.

Деньги на покупку и обустройство дома я взял исключительно из доходов от колючей проволоки и кожгалантереи, всю не особо пока великую прибыль с оружейных дел мы с отцом, братом и дядей вложили в расширение завода в Александрове. К будущей весне генерал-воевода Романов собирается подвести итоги испытания наших винтовок, карабинов и револьверов в настоящей войне, после чего мы получим большой казённый заказ, к исполнению коего должны приготовиться заранее.

Да, из четырёх ступеней испытаний нового оружия перед принятием на вооружение наши стволы прошли уже две — прошлой осенью мы представили их генералам и лично главноначальствующему Военной Палатой генерал-воеводе князю Романову, затем наши винтовки, карабины и револьверы прошли испытание, устроенное Военной Палатой, после чего генерал-воевода Романов представил их государю. Мы с отцом, дядей и братом тоже, понятное дело, в представлении поучаствовали, как же тут без нас. Оружие царю понравилось, моя кратенькая лекция о том, что и как поменяется на войне после перевооружения армии новыми винтовками, ещё более усилила это благоприятное впечатление, и государь Фёдор Васильевич повелел проверить мои слова вместе с новым оружием в деле. Теперь уже вовсю идёт последнее испытание — в составе корпуса, отправившегося в Персию, чтобы не допустить невыгодного для Русского Царства исхода тамошней замятни вокруг наследования шахского трона, целых два полка, Таганрогский пехотный и Астраханский драгунский, а также Третий Кавказский охотничий батальон, два эскадрона Харьковского легкоконного полка и сотня Донского Атаманского полка вооружены винтовками, карабинами и револьверами системы Левского. Сведениями о ходе боевых испытаний Военная Палата с нами пока что не делилась, но дядя Андрей задействовал свои связи и выяснил, что в получивших наши стволы частях все довольны, а остальные войска охвачены самой чёрной завистью. Что ж, без ложной скромности скажу, что ничего для себя неожиданного я от дяди не услышал.

Увы, но я прекрасно понимал, что все эти успехи повлекут за собой не только много денег, благосклонность государя и очередной орден, но и мой выезд в Александров для набора на завод новых артефакторов и их обучения, причём выезд не на седмицу-другую, а не меньше, чем на пару месяцев. Тут, впрочем, мне будет, пожалуй, слегка полегче, чем в своё время Василию на месте управляющего, я же буду решать не целую кучу задач сразу, а всего две. Жаль, конечно, покидать новый дом, только начав к нему привыкать, но да ничего, это временно.

Что касается самих задач, каковые встанут передо мной в Александрове, некоторую тревогу вызывал у меня только набор будущих артефакторов, с их обучением я особых сложностей не ожидал. Ваньку Лапина я всё-таки не просто выучил, а и отработал на нём методику обучения, так что дальше с этим делом мне будет полегче.

Денег за обучение я с Ивана брать не стал, и вовсе не потому, что сам на нём тоже практиковался. Просто я решил, что услугу, оказанную мне бывшим моим хапником, можно с полным на то основанием зачесть как плату за науку. Призвав на помощь сестру, Ваня крепко выручил меня с подбором прислуги для нового дома, а это, знаете ли, дело далеко не последнее. Да, в доме остро не хватало дворецкого, который бы мог сам командовать прислугой, получая от нас с женой лишь общие указания, но такие специалисты ищут новую службу крайне редко, поэтому пока что руководство домашними работниками взяла на себя Варвара. Получалось у неё неплохо, однако же не хотелось превращать это в то самое временное решение, которое так и норовит стать постоянным. Но когда ещё я найду устраивающего меня человека, одному Богу известно.

Снять с любимой супруги обязанности домашней распорядительницы, а главное, переложить их на кого-то другого, я хотел не только из желания оставить Варе время и силы на то, чтобы блистать красотой в свете и радовать меня в домашней жизни, но и по куда более прозаической причине. Вот уедем мы в Александров, и что? Дом без Вареньки погрузится в анархию?! Придётся, боюсь, просить отца отрядить нам кого-то из опытных слуг, а не хотелось бы. Отец и так без особой радости принял мой уход в самостоятельную жизнь, пусть и понимая его неизбежность, а если я покажу, что не в полной мере с этой самостоятельностью справляюсь, получится как-то совсем уже некрасиво. По моим прикидкам, два-три месяца до предстоящего Александровского сидения у меня есть, надо бы за этот срок и управиться с поисками дворецкого. Эх, знать бы ещё, как…

— Алёша, обед готов, — поделилась новостью Варя. — Подавать?

— Да, — согласился я. — Пусть подают.

Глава 1. Самомнение

Чего здешней Москве, на мой взгляд, остро не хватает, так это величественного здания университета. Нет, я понимаю, конечно, что с местными строительными технологиями тот небоскрёб, что я помню из прошлой своей жизни, не построить, но нечто подобное университету в Мюнхене могли бы и отгрохать — чай, казна бы не обеднела, а поднятию престижа науки и образования очень бы даже поспособствовало. Но увы, чего нет, того нет… Университет у нас занимает несколько довольно небольших зданий, вдобавок ещё разбросанных по всей Москве, что и никакой красоты с солидностью не обеспечивает, и кучу неудобств создаёт. Нехорошо это, очень нехорошо, но делать нечего, придётся пока пользоваться тем, что есть.

Нужное мне университетское здание располагалось на Никольской. Прогулявшись по его коридорам, заглянув в несколько кабинетов и оставив дьякам в общей сложности рубль денег, я выяснил, что соискателю учёной степени доктора наук даётся не менее года и не более пяти лет на написание диссертации, что подать прошение на соискание можно лишь с дозволения одного из действительных профессоров университета, и что мне лучше всего обратиться для этого к господину профессору Маевскому Михаилу Адриановичу, но, вот же незадача, сегодня никак не выйдет, день у господина профессора уже расписан… Серебряного полтинника оказалось достаточно, чтобы дьяк со всем старанием записал меня на завтра, да ещё и запись в соответствующей книге тут же мне и продемонстрировал, всё, мол, без обмана. Было, правда, поначалу ощущение, что я несколько переплатил и мог бы ограничиться двугривенным, но по здравом размышлении я решил, что оно того стоит. Во-первых, дьяк изрядно польстил моему самолюбию, подтвердив моё же собственное решение пойти именно к Маевскому, каковое я принял, изучив сведения о профессуре Московского университета, собранные с помощью дяди Андрея, во-вторых, так оно выходило с гарантией. Даже время для приёма у профессора дьяк подобрал наиболее для меня удобное. Вот в это самое время и явился я к профессору Маевскому на следующий день.

С должным вниманием и почтением рассмотрев автографы великого Левенгаупта на моих дипломах, профессор Маевский осторожно поинтересовался, почему я не пожелал внести свой вклад в науку раньше.

— Откровенно говоря, не до того было, — я скосил глаза на свои ордена, показывая, что занимался несколько более важными делами. — Теперь же хочу одновременно провести серьёзную работу и увязать её с написанием диссертации. Объединить, знаете ли, теорию с практикой.

Господин профессор посмотрел на меня со смесью интереса и недоверия. Оно и понятно — является, понимаете, некий молодой человек, имя которого в науке никому, в том числе самому профессору, неизвестно, и с ходу высказывает желание написать диссертацию, да ещё и объединив теорию с практикой. Вот ведь замахнулся! Нет, человек, пусть и недопустимо молод, однако же не пустой, судя по орденам, да и дипломы сразу по двум разным дисциплинам подписаны самим Левенгауптом, но… Орден Святого Георгия дают за военные подвиги, не иначе, этот Левской отличился в войне со шведами, однако же какое отношение имеют эти его подвиги к науке? В общем, мысли профессора можно было читать, как раскрытую книгу, чем я беззастенчиво и занимался. Однако же человека, умудрённого опытом обучения таких балбесов, как господа студенты, выбить из колеи даже моим самомнением непросто, вот и профессор Маевский почти сразу принялся возвращать себе ведущую роль в нашей беседе.

— И какую же, прошу прощения, серьёзную работу вы собираетесь провести? — от ехидства в голосе господин профессор, надо отдать ему должное, смог воздержался.

— Создать и отработать методику обучения артефакторов, сочетающую в себе приобретение и закрепление уверенных навыков практической работы с осмысленным пониманием теоретических основ артефактуры, — скромно и деловито ответил я.

М-да, что уж там ожидал услышать от меня господин профессор, я, боюсь, так никогда и не узнаю, но уж точно не такое. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы просто снова сфокусировать на мне взгляд. Взгляд его, кстати сказать, приобрёл хорошо различимую заинтересованность. Впрочем, профессор Маевский незамедлительно проявил свойственный настоящим учёным скептицизм.

— Прошу простить… — профессор сверился с записью в настольном календаре, — …Алексей Филиппович, а приходилось ли вам когда-либо заниматься обучением артефакторов?

— Я обучаю артефакторов на заводе оружейного паевого товарищества боярина Левского и сыновей, — тут я позволил себе лёгкую улыбку. — Ранее по приказу его высокопревосходительства князя Романова обучал артефакторов, инкантировавших ружья в Усть-Невском.

— Обучали артефакторов в Усть-Невском? — оживился профессор. — Но там же есть Дикушкин!

— Да, как раз с Иваном Матвеевичем мы вместе и работали, — я постарался сказать это как можно проще. Ну работали, да, было, знаете ли, дело, и чего тут такого?

— То есть вы помогали Дикушкину? — кажется, в глазах профессора Маевского я заметно подрос.

— Нет, мы именно вместе работали, — я снова добавил в голос скромной деловитости. — Замысел, не стану скрывать, был мой, но Иван Матвеевич со своим огромным опытом оказал мне поистине неоценимую помощь в его осуществлении.

— Э… кхм… — профессор несколько нервозно откашлялся, — а как, позвольте поинтересоваться, вам такое удалось? Господин Дикушкин, как бы это точнее сказать, без особой охоты участвует в работах, которые сам он не возглавляет…

— Не скажу, что я сразу заинтересовал Ивана Матвеевича, — тут уже выданная мною улыбка претендовала на некую многозначительность, — но всё-таки сумел. Хотя, — для пущей доверительности я наклонился к профессору и понизил голос, — я не посмею в этих стенах и в вашем присутствии повторить слова, кои мы с Иваном Матвеевичем наговорили друг другу, прежде чем пришли к согласию…

Похоже, если и не согласие, то определённое взаимопонимание наладилось у меня и с профессором Маевским — уж больно выразительно он усмехнулся. Я, конечно, ни минуты не сомневался, что слова мои профессор проверит и справки обо мне у Дикушкина наведёт, но тут бояться мне было решительно нечего. Пусть наводит.

— А могу ли я, Алексей Филиппович, узнать, что представлял собой ваш замысел, раз Иван Матвеевич посчитал для себя возможным присоединиться к его воплощению даже после столь острой, хм, дискуссии? — вкрадчиво поинтересовался Маевский.

— Конечно, Михаил Адрианович, — я показал самое искреннее желание удовлетворить интерес собеседника. — Я предложил разделить работу между несколькими исполнителями с разными разрядами одарённости, чтобы каждый делал то, что ему по силам, но не сам по себе, а в составе артели, где все делают общее дело.

— Вот как? — удивился Маевский. — Необычное решение, прямо скажу, необычное… — тут он на некоторое время выпал из беседы. — И каким оказался результат?

— Всё сделали, военным понравилось, — лаконично ответил я.

— И обучать артефакторов вы собираетесь именно по такой методике? — проявил профессор присущую высокоучёным мужам проницательность.

— Не совсем, — я предварил ответ доброй улыбкой. — Там перед нами стояла определённая задача и все наши с Иваном Матвеевичем действия были направлены на её решение. Теперь же я собираюсь проводить обучение с таким расчётом, чтобы артефактор, добросовестно его прошедший, мог как самостоятельно работать на уровне своего разряда, так и успешно взаимодействовать с артефакторами иных разрядов, не важно, выше или ниже его собственного.

— Но разве артефакторов не обучают непосредственно на заводах и фабриках? — м-да, похоже я имею сомнительное удовольствие наблюдать классический пример отрыва академической науки от реалий практической работы…

— Их там учат выполнять строго определённые действия на своём рабочем месте, — пояснил я. — После обучения же по моей методике артефактор сможет работать где угодно, и работать лучше любого из тех, кого учат на местах.

— Однако же, артефакторике обучают в университете, — напомнил профессор Маевский.

— Обучают, — охотно согласился я. — Но уровень этого обучения чрезмерно высок для обычных работников-артефакторов. С университетским образованием артефактор может успешно налаживать работу с артефактами и возглавлять её, я же берусь учить именно работников. Работников, прошу заметить, намного более умелых и понимающих, чем это имеет место сейчас.

— Что же, Алексей Филиппович, — профессор потихоньку начал подводить нашу беседу к завершению, — рад знакомству. Я жду ваше прошение с пояснительной запиской, где вам надлежит в общих чертах изложить ваш замысел относительно диссертации, как и касательно предлагаемой вами методики обучения. Торопиться с этим не следует, но и сильно затягивать не рекомендую. Вы можете отправить прошение и записку почтой, либо подать мне собственнолично. Должен признаться, вы сумели меня заинтересовать, — он встал и протянул руку.

Из университета я уходил в самом прекрасном расположении духа. Наживку мою профессор Маевский заглотил, и теперь с крючка не сорвётся, так что диссертация моя, пусть я за неё ещё не садился, уже получила полезного сторонника. Опять же, проявив этакое самомнение, я наглядно показал Михаилу Адриановичу, что при всём моём к нему уважении он нужен мне именно как сторонник, без попыток взять надо мной не то что руководство, а хотя бы и просто шефство. И, если я хоть что-то понимаю, господин профессор эту мою заявку принял.

Зачем, спросите, вообще понадобилась мне эта самая диссертация? Ну как зачем… Став доктором артефакторики, я буду иметь право получить звание профессора, и пусть преподавать в университете я не собираюсь, лишним для моих планов оно в любом случае не станет. Кроме того, мне в скором времени кое-что от Московского университета потребуется, а получить что-то от университетского начальства учёному доктору намного легче, чем простому боярину. Ну да, такому вот простому-простому, проще аж некуда…

— У нас посетитель, — Варя дожидалась меня в маленькой приёмной. Дожидалась не одна, а в обществе господина, чью сословную принадлежность я сразу определить не смог. Но стоило визитёру представиться Иннокентием Антоновичем Смолиным, как я сообразил, что передо мной лицо свободных занятий. В самом деле, по одежде этого крупного и, как сказали бы в бывшем моём мире, представительного мужчину лет тридцати пяти можно было бы принять и за дворянина, и за успевшего освоить хорошие манеры купца, но скорость, с которой он поднялся с кресла, показывала, что человек явился ко мне просителем. Конечно, проситель может принадлежать к любому сословию, но благородные господа, как и купцы, выказывают почтение и желание нечто просить иначе, а будь он мещанином, назвался бы не Антоновичем, а Антоновым. Так что только лицо свободных занятий и никак иначе.

— Слушаю вас, Иннокентий Антонович, — сказал я, устроившись в кресле. И что, интересно, этому Смолину нужно? И с чего бы это Варенька не оставила его дожидаться меня в одиночестве?

— Я готов предложить вам свои услуги в качестве дворецкого, — с достоинством ответил он. — К сожалению, лишь временно. До конца июня будущего года.

— И почему же лишь временно? — удивился я. — Заодно, кстати, попробуйте убедить меня в том, что мне будет польза от такого временного работника.

— Извольте, ваше сиятельство, — Смолин поклонился с видом человека, знающего себе цену. — Это мой заработок — наладить в доме исправную службу, выучить себе помощника, который сможет заменить меня после моего ухода, и таким образом устроить прислугу в должном порядке, каковой так и будет поддерживаться далее. После службы в очередном доме я предпочитаю некоторое время отдыхать, не сильно ограничивая себя в удовольствиях и тратах. Жалованье я прошу немалое, но отрабатываю его сполна.

— Чем вы подтвердите ваши слова? — а самомнения Смолину не занимать. Впрочем, какой-то час назад я и сам поражал профессора Маевского чем-то подобным. Что ж, посмотрим, чем будет воздействовать на меня этот кандидат в дворецкие, даже интересно…

— Гимназический аттестат и похвальный лист, — на коленях Смолина появился солидного вида кожаный портфель моего же фасона, откуда и были извлечены бумаги. Так, гимназию Смолин закончил в Киеве, надо полагать, оттуда он и родом. Первые очки я ему уже записал — изъясняется правильно, безо всяких следов тамошнего простонародного говора. Оценки вполне неплохие, одарённости не выявлено, ладно, в данном случае это несущественно…

— Университетский диплом, — продолжил он извлекать бумаги. Университет, стало быть, тоже Киевский, факультет нравственных и политических наук. Ну надо же, кто бы ожидал… Хотя что я удивляюсь, экономика тут проходит по части наук как раз-таки политических.

— Патент гильдии экономов и управителей, — я вгляделся в очередную бумагу. Должен признаться, о существовании такой гильдии слышал, но никогда не представлял, кого она объединяет. Но чем бы она ни занималась, просто так и кому попало патенты в гильдиях не выдают.

— И, с позволения вашего сиятельства, рекомендации, — тут Смолин протянул мне целую укладку бумаг, весьма объёмистую и, как я подозревал, очень и очень интересную. Да уж, интересную — это не то слово! Четыре генерала, одного из коих я знал лично, адмирал, товарищ главноначальствующего Дорожной Палатой, приказной советник из Московской городской управы, не считая князей и бояр вне государевой службы — все они не только самым благоприятным образом отзывались о способностях моего посетителя, но и ручались за его честность. Что ж, понадеюсь, что среди будущих нанимателей Смолина кто-то проникнется и рекомендацией от боярина Алексея Филипповича Левского. Кстати, о рекомендациях…

— А кто вам, Иннокентий Антонович, посоветовал искать службы у меня? — спросил я.

— Его превосходительство генерал-бригадир Бервальд, Генрих Арнольдович, — с поклоном ответил Смолин.

С генералом Бервальдом я, спасибо генерал-воеводе князю Романову, был уже почти год как знаком, и знакомство это относил и к приятным, и к полезным. Надо же, пользы тут оказалось даже больше, чем я думал.

— И во сколько вы оцените вашу службу в моём доме? — задал я главный вопрос. Сумму Смолин назвал и правда немалую, но я, недолго подумав, решил, что ручательство генерала Бервальда этих денег стоит.

— Что же, Иннокентий Антонович, вы приняты, — сказал я. — Когда готовы приступить к службе?

— В любое удобное вам время, ваше сиятельство, — на этот раз поклон Смолин дополнил вставанием.

— Для вас Алексей Филиппович. Моя супруга — Варвара Дмитриевна, — обозначил я правила домашней субординации.

— Премного благодарю, — воспользоваться моим дозволением вернуться в кресло Смолин не поспешил, — но со всем моим почтением позвольте, Алексей Филиппович, совет…

— Что же, попробуйте, — усмехнулся я.

— Мне чрезвычайно лестно, что вы именуете меня по имени-отчеству, — поклоны у Смолина, кстати сказать, получались вполне аристократично, — однако же при прислуге прошу вас именовать меня просто по фамилии, дабы не вводить людей в неуместные размышления.

— Хорошо, Смолин, — согласился я. — В таком случае сегодня же после обеда перевозите ко мне ваши вещи. Я представлю вас слугам и можете начать исполнение службы дворецкого в моём доме.

— Будет исполнено, Алексей Филиппович, — в кресло Смолин так и не вернулся.

Глава 2. Дурацкая история

К частной жизни отношение тут у нас совсем иное, чем в бывшем моём мире. В чём-то получше, даже намного лучше, а что-то мне до сих пор остро не нравится. Например, здесь очень строгие, пусть и неписаные, требования к внешнему виду. Конечно, что-то подобное было и в прошлой моей жизни, но там эта строгость ограничивалась по месту и времени — даже если человек на работе обязан был появляться не иначе как в костюме и при галстуке, вне работы он мог нарядиться во что только его душа пожелает. А здесь иметь внешний вид, приличествующий твоему положению в обществе, ты обязан всегда и везде. Да, некоторое пространство свободы и в этом остаётся, но уж больно оно тесное. Я вот, например, ношу усы и брею бороду, что среди благородных господ встречается крайне редко, и не ношу бакенбарды, что у местных безбородых в моём сословии не принято вообще, вот, собственно и всё. Ах да, ещё я периодически позволяю себе вольности в одежде, но тоже в весьма ограниченных пределах. Завязать галстук совершенно не встречающимся тут образом я могу, а вот выйти в летнюю жару на улицу в рубашке с короткими рукавами — уже никак.

С другой же стороны, неприкосновенность частной жизни здесь просто невероятная. Никаких папарацци, к примеру, тут нет и быть не может, а если и появятся, то ненадолго — те, за тайнами чьей личной жизни эти шакалы охотятся, просто будут в них стрелять, на том всё и закончится. Про незыблемость права любого человека защищать себя, свой дом и своё имущество от воровских покушений вплоть до уничтожения преступника я даже не говорю, здесь никому и в голову не придёт не то что оспаривать это право, а и просто ставить его под самое невинное сомнение.

Размышления обо всём этом посетили мою умную голову после прочтения маленькой заметки в разделе происшествий «Московского вестника»:

«Храбрая женщина

Прошлой ночью в дом господина Т. на Большой Никитской проник вор. Хозяина дома не было, но его отсутствие не помогло вору совершить задуманное. Госпожа Т., супруга господина Т., схватила недавно приобретённый её супругом карабин системы боярина Левского и двумя выстрелами убила вора на месте. Губной сыск занят установлением личности вора, ранее губной страже не известного».

Что касается личности вора, как и личности репортёра, подписавшего заметку инициалами Г.В., никакой надобности в их выяснении я не видел, но вот выяснить личность храброй госпожи Т. желание у меня появилось очень сильное. Заметка, конечно, и сама по себе неплохая реклама для оружия системы боярина Левского, но если бы удалось убедить храбрую женщину лично сказать несколько добрых слов о выручившем её карабине издателям, а через них и читателям «Московского охотничьего ежегодника», для роста продаж моего оружия оно вышло бы куда как полезнее.

Собственно, установить личность госпожи Т. я мог двумя способами — обратившись в редакцию «Московского вестника» или заглянув к старшему губному приставу Шаболдину. Выбрал я, разумеется, Шаболдина — с хорошо знакомым человеком иметь дело приятнее, да и к дому моему Елоховская губная управа намного ближе.

Уже на следующий день я узнал, что дом нумер восьмой по Большой Никитской принадлежит приказному советнику Евгению Павловичу Ташлину, а храбрую пользовательницу карабина моей системы зовут Антониной Георгиевной Ташлиной, в девичестве же она была Фильцевой. Надо сказать, с одним Фильцевым, тоже, кстати, Георгиевичем, я уже знаком. Поручик Владимир Георгиевич Фильцев состоит порученцем того самого генерала Бервальда, что пристроил Смолина мне в дворецкие. Нет, что мир тесен, а Москва — большая деревня, я знал ещё в прошлой жизни, но тут это выражено даже намного сильнее. Предчувствия меня не обманули. Героиня заметки в «Московском вестнике» и впрямь оказалась старшей сестрой поручика Фильцева, и вскорости поручик передал мне согласие зятя и сестры на мой к ним визит.

Увы и ах, но визит этот мою мечту об участии госпожи Ташлиной в рекламе карабинов Левского просто похоронил заживо. Во-первых, наотрез отказалась сама Антонина Георгиевна, во-вторых, никакого желания пойти мне навстречу не выразил глава семьи, а, в-третьих…

В-третьих, впечатление от четы Ташлиных у меня осталось какое-то невразумительное. Приняли меня вполне любезно, но любезность эта смотрелась не сильно естественной. Антонина Георгиевна, постоянно оглядываясь на супруга, немногословно рассказала примерно то же самое, что было в газете, Евгений Павлович поблагодарил меня за великолепное оружие, так кстати купленное им совсем недавно, но, как я уже сказал, никаких полезных для меня последствий наша беседа не имела. Да и вообще, осталось ощущение, что в этой истории что-то не так.

Уже на обратном пути до меня наконец-то дошло, что именно тут наверняка не так, поэтому я велел извозчику ехать не домой, а в Елоховскую губную управу.

— Значит, Алексей Филиппович, говорите, не могла? — задумчиво произнёс Шаболдин, внимательно меня выслушав.

— Скорее всего, не могла, — уточнил я. — Слишком уж субтильное у госпожи Ташлиной телосложение для лихой стрельбы. Впрочем, не так уж и сложно это проверить.

— Да, пожалуй, что и правда не сложно, — согласился старший губной пристав. — Тем более, раз уж о том говорите вы, Алексей Филиппович. Большая Никитская, конечно, не наша земля, но кое-кого я там знаю, попрошу копнуть поглубже…

Мы договорились, что пристав сообщит мне, что и как там случилось на самом деле, когда тамошние губные с этим разберутся, и я пешком отправился домой. Продолжая по пути размышлять о сегодняшних событиях и впечатлениях, я всё больше и больше утверждался в мысли о том, что при своём хрупком сложении, маленьком росте, общей видимой слабости и отсутствии признаков не то что храбрости, а хотя бы просто более-менее сильного характера Антонина Ташлина стрелять из моего карабина не могла. Даже если бы она и решилась на такое, в чём я сильно сомневался, удержать карабин своими слабенькими ручками у неё бы точно не вышло. Вот и получалось, что застрелил вора кто-то ещё… Но кто? Первая моя мысль была здесь о любовнике, тайно посетившем Ташлину в отсутствие мужа дома. Впрочем, не заставило себя ждать и предположение о том, что никуда муж на самом деле не отлучался, что и стоило жизни незадачливому воришке. Что ж, обе версии имели право на жизнь, хотя вариант с любовником смотрелся предпочтительнее. Не потому, что я настолько циничен и готов везде видеть супружеские измены, а просто потому, что выглядело такое более просто, а потому и более вероятно. Ну зачем, скажите на милость, господину Ташлину так всё усложнять и путать — застрелить вора и переложить это на жену, соврав о своём отсутствии? С другой-то стороны, к варианту с любовником тоже можно было бы найти множество неудобных вопросов, хотя, если я ничего не напутал, взаимные отношения супругов Ташлиных от совершенства весьма далеки. Такое от постороннего взгляда не скроешь, тем более, в домашней обстановке. Но пусть теперь с этим разбирается губной сыск, мой интерес к делу на том и закончился. Ну, то есть, закончится, когда Шаболдин расскажет, что там и как.

…Смолин оказался для нас чрезвычайно полезной находкой. С его появлением образцовый порядок в доме завёлся как бы сам собой, даже Варенька удивлялась, сколь много хитростей домашнего обихода оставались для неё неизвестными. Преемника себе среди слуг Иннокентий Антонович пока не выбрал, но обещал разобраться с этим уже в самом скором времени. Отдав должное обеду, мы с Варей затребовали кофею с пирожными, за употреблением каковых вкусностей я и поведал ей о том, насколько газетные истории иной раз отличаются от действительности.

— Ты, Алёша, так хорошо описал эту Ташлину, — отсмеявшись, сказала Варя. — А опиши-ка мне её мужа…

Зачем младшей боярыне Левской это понадобилось, я не предполагал, но, раз попросила, сказал несколько слов и о Евгении Ташлине — высоком, грузноватом и крепком на вид мужчине, лицо коего могло бы показаться совершенно невыразительным, если бы не цепкий и внимательный взгляд. Ладно, меня он видел первый раз в жизни, и я имел полное право стать предметом столь внимательного изучения с его стороны, но ведь и супругу свою, и обстановку в собственном доме он явно давно и хорошо знает, однако же и Антонину Георгиевну, и мебель, и обои, и паркет он во время нашей беседы разглядывал абсолютно таким же образом.

— Ну вот, сам же видишь, насколько они разные! — пылко подвела Варя итог моему рассказу. — Никакого семейного счастья там и быть не может! Поэтому я почти уверена, что был любовник, знаешь, этакий стройный красавчик, он-то вора и застрелил. Надо было нам с тобой вместе к Ташлиным идти, я бы с ней сама поговорила…

Хм… А вот тут моя драгоценная права, идти и правда стоило вместе. Да уж, как я промахнулся-то… Ладно, на будущее мне урок — если снова придётся беседовать с женщиной, Варю надо брать с собой.

Рассказывать эту историю ещё раз мне пришлось уже в ближайшее воскресенье. Пусть я и отделился от родителей, присутствие на воскресном обеде в родительском доме оставалось для меня, а стало быть, и для Варварушки, долгом, подлежащим неукоснительному исполнению. Вот при очередном таком исполнении я и поделился с родными своим неудачным опытом проверки сведений, полученных из газет.

— На Большой Никитской бедных домов нет, — напомнила матушка. — И где слуги-то были, когда вор в дом лез?

А хороший вопрос! Вот правда же, где были слуги? Даже если им дали выходной, хотя бы один-два человека должны были оставаться в доме! Да, а история тут получается даже более тёмная, чем казалась поначалу…

— Ладно, Алексей, — сказал отец, когда и без того вялое обсуждение забавного анекдота [1] само собой затухло, — не переживай. Бог с ней, с той Ташлиной, дела у нас и так идут неплохо. Ты, кстати, давай, потихоньку готовься в Александров ехать, может, и пораньше придётся, чем собирались. Но да ничего, раньше отъедешь, раньше и вернёшься.

Возразить тут было решительно нечего. После обеда мы с отцом и Василием ещё посидели в отцовском кабинете, пропустив по паре чарок калиновой настойки, поговорили о делах. Толкового управляющего в Александров отец нашёл, и в ожидании казённого заказа на винтовки для армии упор завод делал на карабины, револьверы и охотничьи ружья, а также на патроны к ним. Выделку патронов к винтовкам казна забрала себе полностью, но мы как-то не переживали — и заплатили нам за уступку привилегии и подготовку мастеров Воронежского казённого арсенала хорошо, и мороки нам теперь меньше. А карабины наши и без Ташлиной уходили неплохо, да и на отсутствие заказов на них мы совсем не жаловались.

Пока мы обсуждали дела оружейные, Варя успела обстоятельно поболтать о своём, о женском, с матушкой и Анной, Татьянке с Оленькой тоже досталось нашего внимания, пусть и не так много, как им того хотелось бы, так что к себе мы с супругой вернулись уже ближе к вечеру. Ужин после обильного обеда устроили скромный, зато с нескромным продолжением, затянувшимся на полночи. Ну а что вы хотите, дело молодое, полугода ещё со свадьбы не прошло.

В ожидании известий от Шаболдина я занялся составлением той самой пояснительной записки к своей диссертации, что должна была идти приложением к прошению. Ушло у меня на обе бумаги чуть более седмицы, и управившись с ними, я ненадолго задумался, отправлять ли их почтой или же отнести лично. Решил всё-таки, что лучше будет почтой — её надёжность, тем более, в пределах Москвы, сомнений не вызывала, а идти на приём к господину профессору Маевскому по вопросам более протокольным, нежели научным было бы в нынешнем моём положении невместно. Уж не знаю, случайно ли так совпало, или всё-таки моя отмеченность снова обернулась удачей, но прямо на следующий день после того, как пакет с прошением и запиской был отправлен в университет, мне позвонил старший губной пристав Шаболдин.

Я сразу пригласил Бориса Григорьевича на вечерний чай, и пристав, закончив со служебными делами, пришёл ко мне. Тому, что я не отослал Варю, когда мы сели говорить о деле, Шаболдин удивился, но, надо полагать, тут же сообразил, что это мой дом и мои правила, и раз уж я таким образом поступил, то так тому и быть.

— Дурацкая история, должен вам доложить, Алексей Филиппович, получилась, совершенно дурацкая, — сокрушался старший губной пристав. — Господин Ташлин вдруг поменял свои первоначальные показания и пояснил, что никуда он не уезжал, а слух о своём отъезде по служебным делам пустил, чтобы отсрочить выплату карточного долга. Вот он-то сам вора и застрелил, а не его супруга. Да и пристав тамошний Крамниц говорит, настолько всё очевидно было, что он с самого начала не поверил, будто это госпожа Ташлина с вором справилась.

— Что ж, всё, как я и предполагал, — с удовлетворением отметил я. Да, с рекламой своих карабинов через госпожу Ташлину я пролетел, но хоть подтверждение собственной правоты погрело душу. С паршивой овцы, как говорится…

— Всё, да не всё, — усмехнулся пристав.

— Это, простите, как? — не понял я.

— А так, Алексей Филиппович, что Крамниц уверен: пусть супруга Ташлина ни в кого не стреляла, но и сам Ташлин дома в ту ночь и правда не был, — выдал Шаболдин. Ну ничего себе поворот!

— Вот! — торжествовала Варя. — Я же говорила!

— А что, прошу прощения, вы говорили, Варвара Дмитриевна? — заинтересовался Борис Григорьевич.

— Что у Ташлиной был любовник! — выпалила Варвара. — И это именно он и стрелял!

— Ну, любовник или кто ещё, этого мы теперь не узнаем, — с лёгким сожалением сказал Шаболдин, однако признательный поклон в сторону моей супруги обозначил.

— Почему не узнаем?! — Варенька даже опешила.

— Так закрывать дело будут, — развёл пристав руками. — Вор убит, кто бы из находившихся в доме его ни застрелил, ничего это не меняет. Тем более, Ташлин сказал, что это он. Никаким иным имеющимся по делу сведениям слова Ташлина не противоречат, в доме, по словам того же Ташлина, ничего не пропало, то, что никуда он по служебной надобности не выезжал, установлено совершенно определённо, — вот, собственно, и всё.

— Но как же так?! — обиженно возмутилась Варенька. — Как же не выезжал никуда Ташлин, если этот ваш Крамниц уверен, что не было его дома?

— Не выезжал по службе, — уточнил Шаболдин. — А что там у него не по службе приключилось, того, боюсь, Крамниц узнать уже не сможет.

— И где же Ташлин служит? — похоже, я начал что-то соображать.

— В Палате государева двора, — без особой радости ответил пристав. Да уж, то ли не пожелало начальство этого Крамница тягаться с ведомством, управляющим царским имуществом, то ли Палата не захотела, чтобы публично склонялось имя не самого последнего её чиновника, то ли то и другое сразу.

— А вора, кстати, опознали? — я попытался зайти с другого конца.

— Пока нет, — недовольно буркнул Шаболдин.

Да уж, насколько я себе представлял, долго держать тело убитого вора на леднике прозекторской не будут. Изограф зарисует лицо и особые приметы на теле, по каковым потом его и опознают, если найдётся, кому. Тело же похоронят по-христиански, пусть и крайне скромно, да молиться священник будет за раба Божия, «имя же его Ты, Господи, веси».

Вот уж действительно, дурацкая история…

[1] В те времена анекдотом называли примечательный случай из жизни, а не короткий смешной рассказ с неожиданной концовкой

Глава 3. Наука и жизнь

Как известно, беседа с умным человеком всегда доставляет удовольствие, если, конечно, вы и сам не дурак. Даже в жарком споре друг с другом двое умных найдут для себя и пользу, и удовольствие. Да. Пользу от проверки своей позиции аргументами равноценного оппонента и удовольствие от выполняемых в полную силу умственных упражнений. А уж если до острой дискуссии дело не доходит, общение двух умных людей становится для обоих просто-таки настоящим праздником.

Вот такой праздник и устроили себе мы с профессором Маевским, засев за предварительное обсуждение моих тезисов перед их вынесением на рассмотрение учёного совета. Как разъяснил Михаил Адрианович, именно учёный совет факультета прикладной магии должен был решить, получит ли моя попытка внести вклад в науку одобрение и поддержку учёных мужей или же мне придётся напрягать разум целиком и полностью самостоятельно.

— И в чём будет заключаться таковая поддержка? — заинтересовался я.

— Сказать по чести, особо и ни в чём, — с усмешкой признал Маевский. — Назначат кого-то из профессоров куратором, тем и ограничатся.

— Уже хорошо, — согласился я. — Как сказал один не самый плохой человек, чтобы помочь, иной раз достаточно просто не мешать.

— Отлично! Отлично сказано! — обрадовался профессор. — Я обязательно запомню! А кто, кстати, порадовал вас этакой мудростью?

— Он не назвал мне своего имени, — вздохнул я, вспомнив прусского шпиона, так вовремя выручившего нас с Альбертом. [1]

— Жаль, — огорчился Маевский. — Но замечено исключительно верно…

— А если учёный совет откажет мне в столь ценной помощи? — вернулся я к более важным на данный момент вещам.

— В общем-то, ничего страшного, — Маевский пожал плечами. — Хотя и приятного тоже ничего. Вы напишете диссертацию на свой страх и риск, учёный совет либо сразу откажется её принять, либо год-другой будет донимать вас поправками и уточнениями, и ежели вы не отступитесь, к защите вас всё-таки допустят.

Ну да. Отработанная и действенная система отсечения возомнивших о себе выскочек, оставляющая тем не менее возможности для тех, кто и правда готов работать серьёзно.

— Впрочем, Алексей Филиппович, — продолжил Маевский, — вам такое, думаю, не грозит. Я уже говорил вам, что ваша работа меня заинтересовала, и потому на учёном совете выступлю в вашу поддержку и даже буду просить, чтобы вашим куратором утвердили меня.

Я от души поблагодарил профессора за участие, после чего мы с ним углубились в обсуждение самого принципа системного и основательного обучения артефакторов.

— В самом же деле, Михаил Адрианович, — напирал я, — вот не так давно открылось в Москве ремесленное училище, где за казённый счёт учат ремёслам детей-сирот из воспитательного дома. Хорошо учат, кстати сказать, я интересовался. Сейчас рассматривают вопрос об открытии такого же училища, но уже для детей из семей мещан. И это, заметьте, при том, что в основной своей массе ремёслам учат сами мастера. Я, например, совершенно уверен — качество обучения в этих училищах окажется куда выше, чем при непосредственном обучении у мастеров.

— Как и ваше обучение артефакторов будет лучшим, нежели непосредственно фабричное, — поддержал Маевский. Нет, не зря я выбрал именно его!

— Видите ли, Михаил Адрианович, — своё удовлетворение профессорской поддержкой я выставлять напоказ не стал, — суть здесь вообще в ином.

— В чём же, Алексей Филиппович? — живо отозвался профессор.

— А в том, что ремёсла по сравнению с фабричной выделкой товаров, это уже вчерашний день, — тут я даже голосом поднажал для усиления. — Чем дальше, тем больше промышленная мощь государства будет определяться именно фабричным производством, а не ремесленным. Отрадно, что государство озаботилось правильным ремесленным обучением, я, кстати, готов предсказать, что большинство выпускников этих училищ найдут себе место именно на заводах и фабриках, а не в ремесленных мастерских, но…

— Но вы хотите показать государству пример правильного обучения фабричных артефакторов, — продолжил Маевский за меня. Мне оставалось лишь с поклоном согласиться.

Побеседовав в том же ключе ещё какое-то время, мы с господином профессором расстались, довольные друг другом. Уж чем был доволен Михаил Адрианович, ему виднее, я же мысленно потирал руки, будучи уверенным в содействии профессора не только успешному продвижению моей диссертации к защите, но и осуществлению моих и более далеко идущих планов. Кстати, Маевский как бы между делом и невзначай упомянул, что списывался с Дикушкиным, так что в глазах своего будущего куратора я заработал себе ещё сколько-то очков…

Интересно, кстати, а смог бы я сейчас так же лихо манипулировать Левенгауптом? Предлагал же он мне писать диссертацию в Мюнхене… Но какой из меня тогда был диссертант? Да и диссертировал бы я тогда почти наверняка по магиологии, а не по артефакторике. Ладно, дело уже прошлое. Но надо старику написать, только бы живой ещё был…

Извозчика я отпустил не доезжая до дома — ни с того, ни с сего появилось желание прогуляться пешком. Трость я сейчас использую нечасто, хоть и привык уже постоянно носить её с собой, вот и сейчас почувствовал силы обойтись только своими ногами, не иначе, хорошее настроение поспособствовало.

— Варвара Дмитриевна отправилась в Ильинский пассаж, — доложил обстановку Смолин. Кстати вспомнилось почти что забытое словечко из прошлой жизни — «шоппинг». Процесс, так сказать, покупок не столько для обладания некими вещами, сколько для удовольствия и, как это там говорилось, дай Бог памяти… точно, психологической разгрузки. Освободившись от домашних забот, Варенька пока так и не нашла себе каких-то иных занятий, вот и отправлялась дважды на седмице в Ильинский пассаж, где предавалась не только и не столько тому самому шоппингу. Ильинский пассаж — это же не просто место, где можно купить почти всё, причём в лучшем качестве, хотя и не задёшево, это ещё и многочисленные кофейни, кондитерские и прочие удовольствия для небедной публики. А поскольку среди этой самой самой публики хватало и таких, как моя драгоценная жёнушка, и свела Варя знакомство с несколькими молодыми супругами московских аристократов. Тут, кстати, таилась опасность попыток новых знакомых затянуть Варю в какую-нибудь сомнительную авантюру, уж на что способны скучающие аристократки, я себе неплохо представлял, был, знаете ли, опыт, но… Но скоро мы с Варварушкой уедем в Александров, и уж там-то, с куда более скучной жизнью в маленьком городе, я точно что-то придумаю.

— А к вам, Алексей Филиппович, посетитель, — продолжал Смолин. — Господин Лапин, Иван Иванович.

Как я понимал, Ваня сейчас дожидался меня в приёмной, а потому слышать Смолина не мог. А жаль, именование господином, да ещё по имени-отчеству, ему бы точно понравилось, хе-хе. Ваньку я, едва мы поздоровались, затащил к себе в кабинет, не такой простой он гость, чтобы в приёмной с ним общаться.

— Чаю, кофею, чего покрепче? — поинтересовался я, усадив однокашника в кресло.

— Вином красным угостишь? — встречным вопросом ответил Ваня. Хм, странно, никогда раньше я за ним склонности к хмельному не замечал… Но это мы обеспечим, роскошным вином из своих виноградников дорогой тесть снабжал меня исправно.

— Так что у тебя? — спросил я, когда мы сделали по паре первых глотков и замерли на несколько мгновений, предаваясь наслаждению восхитительным вкусом.

— Да вот, Алёша, пришёл обратно к тебе в хапники проситься, — улыбка у Вани получилась совсем не весёлой. — Ушёл я от Славиных.

— И что так? — надо же, про то, как в гимназии Ваня был моим хапником, мы раньше как-то не вспоминали. [2]

— Я как у тебя выучился, работать стал куда лучше, — начал Ваня. — Быстрее, больше, да и качество получалось отменное. По первости ругался с работниками чуть не до мордобоя, заткнись, говорят, сопляк, не высовывайся, а то нам из-за тебя урочную выработку поднимут. А мне что до их выработки, мне самому деньги нужны! Ну вот, пошёл я к мастеру, так, мол, и так, говорю, Ферапонт Петрович, дай мне работу по силам а не то, что теперь. Мастер меня поначалу и слушать не хотел, но я его уломал устроить мне испытание. Устроил, да. Посмотрел, как я умею, почесал в затылке, сам, говорит, решить не берусь, пойдём к управляющему…

Ах ты ж!… Куда пойдёт рассказ дальше, я уже примерно представил, но всё же приготовился слушать дальше. И не ошибся…

— Управляющий опять мне испытание устроил, — продолжал Ваня. — Ничего не сказал, а на следующий день хозяин приехал, старший из братьев Славиных, Ефим Захарович. Послушал управляющего, мастера да меня, в третий раз работу мою испытал, да и велел меня посадить отдельно на пружины. Сказал, пружины в часах самое важное, и раз я лучше всех работаю, пусть ими и занимаюсь, а отдельно сидеть буду, чтобы остальные не видели, сколько я пружин сделаю и сколько денег заработаю.

За своим рассказом Ваня и не заметил, как его бокал опустел, и я подлил ему ещё. Себе тоже налил, чокнулись, выпили.

— Вот так три седмицы и работал, — похоже, Ваня подводил свой рассказ к концу, — а там и день получки настал. Прихожу я в кассу, а мне те же деньги дают, что я до твоей учёбы получал! Я к управляющему, что же, говорю, Пётр Савельевич, получается такое?! А он мне, мол, пружины твои в работу не идут с такой прытью, как ты их делаешь, вот Ефим Захарович и велел платить тебе за них по готовности самих часов. Ещё и оштрафовал меня на два рубля, что я к нему через голову мастера обратился! Потом мастер меня к себе позвал и тихонько так сказал: ты, Ваня, не шуми, а то поколотят тебя работнички. Они, оказалось, стакнулись да послали к управляющему троих, кто посмелее — дескать, если Ивашке Лапину по всей его выработке будут платить, то они все поувольняются к чёртовой матери!.. Ну и я решил — пошли они все…, — Ваня на секунду запнулся, но всё же сказал, куда именно.

С минуту, как он замолк, ругался я. Ругался самыми грязными словами, даже не спрашивайте, какими, всё равно не скажу, но ругался мысленно. Почему мысленно? Потому что ругал самого себя! И было же за что! Маевский у меня, видите ли, от жизни оторвался, а я сам?! Весь такой из себя умный, аж зубы сводит, а пролетарскую солидарность, которой мне половину прошлой жизни мозги компостировали, не учёл, идиот!

— Да ты, Алёша, не переживай! — должно быть, Ваня решил, что целый бокал я влил в себя залпом, приняв близко к сердцу его невесёлую историю. Ну да, можно и так сказать… Ваня, конечно, малый добрый, но я сейчас был жутко разозлён. Вот так стараешься, придумываешь всякие выверты для повышения качества обучения, а потом всё это летит прямиком в ватерклозет из-за тупой зависти и обычного стремления маленького человека работать поменьше, а получать побольше. Ну или просто работать поменьше, если уж получить побольше не выходит. Нет, надо теперь соображать, как из этого всего дерьма выбираться, а то все мои планы пойдут примерно туда же, куда Ваня послал братьев Славиных с их часовым заводом… Но об этом я подумаю потом, в более спокойной обстановке, сейчас надо решить, как помочь Ивану, раз уж я же сам так его подставил, пусть и по дури только, а не по злобе.

— От меня что надо? — раз уж Иван ко мне с этой бедой пришёл, наверняка ведь сам что-то и придумал.

— Так в службу к тебе наняться хочу, — ну точно, придумал, я и сам бы мог догадаться. — Завод у тебя не в Москве, так я готов в Александров поехать. У тебя-то там по уму всё, не как у Славиных…

— В Александров, говоришь? — переспросил я. А что, можно и так… — Ладно, Ваня, это мы с тобой ещё обсудим, я туда всё равно не сегодня и не завтра еду. Твои-то как? — решил я сменить тему.

— Да хорошо всё у них, — первый раз за время нашего разговора Ваня улыбнулся по-настоящему.

Рассказ Ивана я слушал вполуха, почти всё это уже слышал и раньше, но прерывать парня не спешил. Пусть поговорит о хорошем, глядишь, и отпустит хотя бы частично. Да и мне его неспешное повествование не мешало думать, а уж подумать было о чём. Ладно, самого Ваню я найду к чему пристроить, да так, что и мне от того будет выгода, и ему польза. А вот как быть с самой идеей обучения артефакторов? Что бы такого-этакого придумать, чтобы обученные мной люди не плюхались с разбега в дерьмо, как оно вышло с Иваном? А то ведь раз случится, другой, третий, а там и молва пойдёт… Да, молва-то пойдёт, а вот учиться ко мне не пойдёт уже никто. Думай, голова, думай…

Пообещать купить голове новую шапку, если она будет думать как надо, я не успел — голова постаралась и выдала решение ещё до того. Решение, ею предложенное, правда, оказалось половинчатым, то есть сам выход из положения она нашла, но осталось продумать, как сделать тот выход возможным. Меня, однако, такая половинчатость уже совсем не пугала — раз уж я сообразил, что надо делать, соображу и как. На этом я посчитал, что теперь можно расслабиться и послушать Ивана чуть более внимательно.

Ничего для меня нового он не поведал, но Господь определённо наделил парня талантом рассказывать одно и то же каждый раз по-новому, и этим щедрым даром Ваня вовсю пользовался. Однако же я неожиданно услышал и что-то новенькое, то есть не услышал, прямо о том Ваня не говорил, но иной раз и недомолвки выдают человека, что называется, с головой.

— Ты-то сам, Ваня, жениться, случаем, не собираешься? — проверить свою догадку я решил, проведя разведку боем.

— Да вот… Ну… Да, — наконец выдал он. Торопить Ваню и задавать ему наводящие вопросы я не спешил, расскажет и сам. А не расскажет сейчас — невелика беда, всё равно рано или поздно поделится, причём скорее рано.

— Любашей зовут, — с глуповатой счастливой улыбкой поведал Ваня. — Из той же Свято-Софийской общины, где Лидка была. Семнадцать лет, красивая…

Ну да. Самому-то Ивану восемнадцать, но в простом народе это считается самым что ни на есть подходящим возрастом для создания семьи. Да и не только в простом — Варе моей, когда мы венчались, только-только семнадцать исполнилось.

— Я-то думал, заработаю у Славиных хорошие деньги, тогда и посватаюсь, — признавался Ваня, — а теперь придётся подождать, пока у тебя заработаю. Ну да ничего, мы с ней да с родителями её сговорились уже, потерпим.

Что же, этого и следовало ожидать. Я, помнится, говорил уже как-то, что девицы из общины сестёр милосердия при Свято-Софийском женском монастыре становились идеальными жёнами для серьёзных зажиточных мужчин из народа, вот и Ваня Лапин решил запустить загребущие ручонки в этакую сокровищницу. [3] Ну ему-то Сам Бог велел, у него же старшая сестра через ту общину прошла. Да, первый раз с замужеством Лиде не повезло, зато сейчас, если послушать Ваню, у неё со вторым мужем всё хорошо. Андрею Василькову женитьба тоже пошла впрок, малый послал подальше своих непутёвых приятелей Каталкина с Балабудкиным, да те и сами от него держались теперь подальше — уж больно доходчивым оказалось внушение, что сделал им Шаболдин. [4] Сам Васильков уже вскорости должен был закончить университет и стать наконец врачом, а с такой умелой и опытной сестрой милосердия, как Лида, никаких опасений за его будущую профессиональную карьеру я не испытывал. Вот и ладно, займусь-ка я профессиональной карьерой Ивана Лапина…

[1]См. роман «Пропавшая кузина»

[2] См. роман «Жизнь номер два»

[3] См. роман «Жизнь номер два»

[4] См. роман «Семейные тайны»

Глава 4. Снова завод

Говоря по совести, здешнюю систему оценки разряда магической одарённости, принятую с незначительными отличиями как в Царстве Русском, так и во всём цивилизованном мире, я особо совершенной не считаю, но она тем не менее работает, и работает неплохо, помогая выявлять одарённых и отслеживать изменение их разряда. Основное в этой системе — всеобщая и обязательная проверка наличия одарённости и её разряда у детей десяти-двенадцати лет и шестнадцати-семнадцатилетних подростков. Почему так? Да потому, что уже лет триста назад было установлено, что одарённость или проявляется в возрасте от десяти до двенадцати лет, или не проявляется вовсе, а изменение разряда к шестнадцати-семнадцати годам показывает перспективы одарённого на пороге вступления в самостоятельную жизнь. Вот я, например, в одиннадцать лет имел второй разряд, а гимназию закончил с четвёртым, но оно и понятно — во-первых, я всё же отмеченный, во-вторых, я вырос в семье, где одарённым был не один, то есть рос и развивался в соответствующей среде. А у того же Вани Лапина второй разряд выявляли и в одиннадцать, и в шестнадцать. Тоже ничего удивительного — ни его брат, ни обе сестры одарёнными не были, про одарённость их матери или давно умершего отца я ни от Вани, ни от Лиды я также ничего не слышал.

После семнадцати лет определение разряда одарённости становится делом почти добровольным. Почти — потому что при поступлении на государеву службу оно проводится обязательно, как и при вступлении в гильдии, объединявшие одарённых. В общем, бездельем Разрядная палата отнюдь не мается. А тут ещё я ей работу подкинул — послал вчера туда Ваню. Нам же с ним уже совсем скоро в Александров ехать, и я хотел более точно представлять себе, на что он сейчас способен, а заодно и проверить, сказалось ли его обучение у меня только на профессиональном мастерстве, или и на общем уровне одарённости тоже.

Как выяснилось, очень даже сказалось. Из Разрядной палаты Ваня двинул ко мне и похвастался бумагой, свидетельствовавшей о третьем разряде. Что ж, не только его это успех, но и в немалой степени мой собственный. А если найду, как уберечь моих учеников от того, через что пришлось пройти Ване — будет не просто успех, а триумф. Нет, никаких «если» — когда найду!

…Тем временем отбытие в Александров неумолимо приближалось. Варя озаботилась составлением списка того, что надо будет взять с собой, я же принялся загружать Смолина, поставив ему две задачи, решать которые ему придётся в наше отсутствие. Одна из тех задач особой сложностью не отличалась — нужно было поддерживать в доме чистоту и порядок, зато вторая не блистала простотой, потому как Смолину всё же надлежало наконец выбрать, кого из слуг он возьмётся готовить себе на замену.

Ещё я от души подбросил работы почте, отослав объёмную и увесистую посылку своему университетскому приятелю Альберту фон Шлиппенбаху, куда вложил пару револьверов, карабин под револьверный патрон, пару охотничьих ружей с машинкой для снаряжения патронов, да самих патронов не пожалел, загрузив их двенадцать сотен револьверных и три сотни охотничьих с разным снаряжением — пулями, дробью и картечью. Уж он-то оценит по достоинству, да и отблагодарить товарища стоило, это же его подарки подтолкнули меня к созданию нового оружия. [1] Ну и, понятно, коммерческий расчёт тут тоже присутствовал — если я всё понимаю правильно, скоро пойдут заказы из Пруссии, потому как хотя бы соседям своим Альберт новыми стреляющими железяками обязательно похвастается, а помещики в Восточной Пруссии толк в оружии очень хорошо понимают.

Написал я и профессору Левенгаупту. Длинное письмо написал, длинное и обстоятельное, с рассказом о своих учебно-артефакторских достижениях и провалах, главным образом, конечно же, о достижениях. Профессору Хюбнеру, преподававшему мне артефакторику, тоже написал, хотя и несколько короче. Впрочем, делиться с обоими подробностями и тонкостями своей методики я не стал, да и общие её положения изложил довольно обтекаемо. Всё-таки, раз уж я решил стать в этом деле первопроходцем, значит, так тому и быть, и нечего даже столь многомудрым учёным мужам тут меня опережать, хотя тому же Левенгаупту оно и не надо, он куда больше увлечён общими проблемами магии как явления и магиологии как науки, а относительно Хюбнера я надеялся, что он и самую суть тут не сразу поймёт, слишком для его педантичной натуры всё это окажется новым и непривычным.

Раз уж зашла речь о Левенгаупте, скажу и о том, что я в очередной раз взялся по его методе упражняться с предвидением, а то что-то оно меня долго не радовало. Хотя, впрочем, объяснить такое положение можно было и тем, что всё, со мной за последний год происходившее, вполне подлежало прогнозированию исключительно путём логических умозаключений, да и то не особо сложных. Однако же, насчёт эпического провала Ивана могло бы и шепнуть на ушко — пусть лично меня этот провал затронул лишь косвенно, но затронул же…

На этот раз ощущения после умственных упражнений остались самые благоприятные и никаких сложностей, которые могли бы подстерегать меня в Александрове, предвидение не обозначило. Вот и хорошо, если кому сложности и нужны, то уж точно не мне, без них как-нибудь обойдусь. Зато без каких-либо вразумительных причин и даже без малейшего повода вспомнилась дурацкая история с неудавшимся ограблением дома Ташлиных. К чему бы это? Уж вряд ли я стану этим заниматься — я ведь уже совсем скоро убываю из Москвы, да и Шаболдин говорил, что розыск там не сегодня-завтра закроют, даже если так и не удастся опознать убитого вора. И с какого, спрашивается, перепугу предвидение мне о том вдруг напомнило? Или это так, просто пришло на ум? Как бы там ни было, мысли о том деле я признал несвоевременными, а потому и неуместными, что и помогло мне отодвинуть их подальше. Чем нагружать голову, мне и так хватало, и я принялся за очередное уточнение плана своей диссертации — кому с Ташлиными разбираться, найдётся, а уж с моими попытками оставить своё имя в науке никто ничего за меня не сделает.

Впрочем, не так много успел сделать и я сам, потому что подошло время обеда, а затем Варя в очередной раз принялась проверять список подлежащего увозу имущества…

За два дня до отъезда я предметно поговорил с Лапиным — нужно было чётко и ясно обозначить работу, которая мне от него требовалась.

— Вот что, Ваня, — втолковывал я ему, — артефактора я из тебя выучил хорошего, ты сам это понимаешь, я тоже понимаю, — Ваня согласно кивнул, пока не соображая, куда я клоню.

— Работы для хороших артефакторов у меня хватает, — продолжал я, — как и денег, чтобы за такую работу платить. Но от тебя мне этого мало.

— Это что значит — мало? — не понял Ваня.

— То и значит, что мало, — я позволил себе усмехнуться. — Напомни-ка, сколько мы с тобой провозились, пока учёба не пошла на лад?

— Ну да, было дело, — смущённо признал он.

Поскромничал Иван, ох как поскромничал… Он тогда на пятый день только начал привыкать, как правильно готовить себе рабочее место. То есть, в приказном порядке я его к этому принудил в первый же день, а вот понимать, почему надо именно так, а не иначе, он стал на пятый. Я, правда, и сам хорош, неправильно оценил уровень, с которого Ваня начинал, но теперь-то я такой ошибки не допущу.

— И потому, Ваня, мне от тебя будет нужна помощь в обучении заводских артефакторов, — подвёл я Ивана к главному. — Я как раз для того в Александров и еду. А потом уже готов буду поставить тебя на саму артефакторскую работу.

— Думаешь, я справлюсь? — без особой уверенности спросил Ваня.

— А куда ты денешься? — пожал я плечами. — Жалованье ради такого случая положу тебе, как у мастера. Дальше — посмотрим, как работать будешь. Ну что, согласен с такими условиями?

Недолго, какие-то несколько мгновений, подумав, Ваня согласился. Ну а что, жалованье мастера всяко больше, нежели у простого работника, а парень жениться собирается… Да и сообразил, наверное, что мне его после мастерских денег посадить на работу с понижением жалованья тоже невместно будет — малый он, пусть и не особо опытный, но умный, это я ещё по гимназии помню.

…Долго ли, коротко ли, но настал день, когда отправиться в путь нам всё же пришлось. Собственным выездом [2] я пока не обзавёлся, но от предложенной отцом кареты тоже отказался — железной дорогой получалось быстрее. Встречу в Александрове нам должен был обеспечить заводской управляющий. С задачей этой Фаддей Степанович Самойлов уверенно справился, прибыв на станцию в большой коляске, где и ему место нашлось, и нам с Варварой и Иваном, и нашим пожиткам. В доме, что в прошлом году занимали Василий с Анной, жил теперь сам управляющий с семьёй, поэтому для нас сняли другой, почти такой же, да ещё и неподалёку от завода. Прислугу Фаддей Степанович тоже нанял, в общем, быт нам благоустроил. Остаток дня ушёл на устройство на новом месте, обед у управляющего, знакомство с его семейством — довольно миловидной супругой Ириной Андреевной, и совсем ещё маленькими сыном Николенькой и дочкой Настенькой, да на отправку Ивана в снятую для него меблированную комнату. На завод я решил идти завтра.

Со стороны главных ворот завод наш выглядел таким, каким я запомнил его по прошлому разу, но стоило мне пройти мимо старых цехов, как открывшийся вид меня прямо-таки поразил. Нет, я, конечно же, знал, сколько земли досталось нам от Бельских, но… Одно дело просто держать в голове некое, пусть и немалое, количество десятин, [3] и совсем иное — видеть воочию, сколько на них построено. Да уж, породнение с Бельскими оказалось правильной идеей… Особенно, когда за дело взялся я.

Моё поручение оформить Ивана Лапина мастером и приписать пока его к моей же особе Самойлов переадресовал заводской конторе, где Ваня пока и остался, а сам отправился сопровождать меня в осмотре новых цехов. Осмотр меня в общем и целом удовлетворил — сами цеха, за небольшим исключением, уже построили, сейчас в одних ещё продолжалась отделка, в других уже ставили оборудование, возле третьих расчищали от строительного мусора землю. Усердие управляющего в поддержании внутри заводской ограды чистоты и порядка мне понравилось, за что я тут же выразил Фаддею Степановичу благоволение. Доброе слово, как известно, и кошке приятно, вот и для Самойлова оно стало полезным для общего состояния души дополнением к изрядному жалованью, что платил ему отец, и воодушевлённый моей похвалой Фаддей Степанович повёл меня показывать остальные свои достижения.

Должен сказать, похвастаться господину Самойлову было чем. Оборудование в новых цехах, да и в старых тоже, расставили продуманно, доставку заготовок на рабочие места и вывоз с них готовых изделий проводили быстро и без суеты, да и вообще, всё не только смотрелось организованно и упорядоченно, но и являлось таковым на самом деле. Правда, заметно было некоторое сомнение, с которым управляющий показал мне устроенные в каждом цеху ватерклозеты и умывальники, но я эту его инициативу одобрил и похвалил — удобно, отнимает меньше времени от работы, да и с точки зрения санитарии куда лучше, нежели выгребные ямы.

Вдохновившись высокой оценкой своих санитарно-гигиенических нововведений, Фаддей Степанович попросил меня поинтересоваться, как Филипп Васильевич отнёсся бы к предложению завести на заводе столовую для работников.

— Кто поближе живёт, домой обедать бегает, — пояснял он, — остальные или с собой приносят, или им кто из домашних принесёт из дома. Бестолково выходит, Алексей Филиппович, до крайности бестолково! А была бы столовая на самом заводе, времени бы у работников на обед уходило меньше, работали бы хоть чуть, но побольше. Да и часть заработка здесь же бы и оставляли, тоже дело полезное в рассуждении прибылей. Опять же, ели бы горячее, а не остывшее, так оно и их же здоровью способствовало!

Что ж, рассуждение представлялось мне разумным, и я обещал не просто доложить о нём отцу, но и поддержать в глазах главного пайщика замысел управляющего. Впрочем, я тут же озадачил Самойлова и ещё одним новшеством.

— Вы посмотрите, Фаддей Степанович, в каких обносках люди работают! — обратил я его внимание на внешность работников. — Лохмотья же, честное слово! Как будто не создатели лучшего в мире оружия, а босяки какие, или, прости Господи, нищие с паперти!

— Так-то да, Алексей Филиппович, — согласился он. — Но они же только на завод в этом приходят, а по воскресеньям да праздникам в весьма приличном виде щеголяют. Да что я говорю, сами же вскорости и увидите!

— Я бы предпочёл, чтобы они и работали в приличном виде, — приглядевшись к нескольким работникам особо колоритного облика, чьи шмотки и как ветошь стыдно было бы использовать, я выразительно поморщился. — Надо бы завести швальню, [4] где шить единообразную рабочую одежду, простую и дешёвую, но приличную и удобную. Расходы получатся, на мой взгляд, невеликими, да и те отобьются вычетами из жалованья работников за выдаваемые вещи.

— Хм, — управляющий задумчиво пригладил пышные чёрные бакенбарды, тут же снова и встопорщившиеся, — ворчать будут работники, Алексей Филиппович.

— Поправьте меня, Фаддей Степанович, если я ошибаюсь, но разве где-то ещё в Александрове работникам платят столько, как на нашем заводе? — с усмешкой спросил я и дополнил этот риторический вопрос обещанием в ближайшие дни нарисовать образцы рабочей одежды. Самойлов с пониманием поклонился.

Вернувшись в заводскую контору, я сказал Ване, что его работа начнётся завтра, а пока он свободен. Затем бегло просмотрел подготовленные Самойловым списки работников, отобранных на обучение, и забрал их для более подробного знакомства с этими бумагами на дому. Сегодня нам с Варварой ещё предстоял визит к уездному голове, и мне следовало переменить одежду, поскольку для осмотра завода я вырядился попроще, к местному начальству так не пойдёшь.

Уездный голова, а по совместительству и градоначальник Денис Анатольевич Веслов, седой грузный великан с неожиданно добрым лицом, встретил нас на пороге своего дома вместе с супругой Софьей Петровной, приятной, несмотря на явные признаки увядания, женщиной обычного сложения. Бросив взгляд на ордена уездного головы, я проникся уважением к этому старому служаке — ордена Св. Георгия четвёртой степени, Михаила Архангела третьей степени с мечами вверху орденского креста, означавшими, что четвёртая степень была получена за военные заслуги, золотые медали за Эриванский и Нахичеванский походы, лавровые венки на цепи знака градоначальника наглядно показывали заслуги Дениса Анатольевича и на военной, и на гражданской службе. Впрочем, и Софья Петровна носила серебряную Ольгинскую медаль, свидетельствовавшую, что участие в жизни города она принимает не только как супруга уездного и городского головы. Мой «георгий» тоже вызвал у Дениса Анатольевича понимающий взгляд.

Мы мило и доброжелательно побеседовали, пропустили по рюмочке вместе с дамами и ещё по паре уже без участия наших супруг, выслушали немало добрых слов в адрес оружейного паевого товарищества боярина Левского и сыновей, и получили приглашение на приём и обед в нашу честь, каковой Весловы давали уже в ближайшую субботу. Что ж, суббота у нас послезавтра, значит, завтра целый день буду работать…

[1] См. роман «Пропавшая кузина»

[2] Выезд — совокупность принадлежащих одному владельцу кареты и иных повозок, упряжных лошадей, а также соответствующей инфраструктуры (конюшни, мастерские и проч.)

[3] 1 десятина (2400 кв. саженей) = 1,09 га

[4] Швальня (от слова «шить») — портняжная мастерская, обычно в армии

Глава 5. О делах и скуке

— Вы все, здесь присутствующие, показали способности, намного превышающие те, что требуются при работе с машинами и станками, использующими артефакты. Поэтому я отобрал вас для дальнейшего обучения. Я научу вас настраивать артефакты для выполнения любых необходимых задач, правильно следить за их состоянием и восстанавливать их при утрате свойств, — обведя слушателей взглядом, я убедился, что слушают меня с должным вниманием. Что ж, значит, с отбором учеников не ошибся…

Шла четвёртая седмица моего пребывания в Александрове. За это время я не только разобрался с потребностями завода в квалифицированной рабочей силе, но и смог эти потребности в значительной степени закрыть, подготовив в три захода людей, которым предстояло работать с оборудованием, имеющим встроенные артефакты. Не скажу, что и мне, и работникам такое обучение далось легко, но мы справились. Мне очень помог Ваня, точнее, Иван Иванович, как я велел величать его работникам. Да, поначалу они не принимали всерьёз мальчишку, коего по хозяйской блажи приходилось звать по имени-отчеству, но, во-первых, с хозяином особо не поспоришь, а, во-вторых, Ваня и сам быстро заставил их признать себя старшим — а как тут не признать-то, ежели он и знает больше, и умеет такое, от чего у работничков по первости глаза на лоб лезли?

А дальше началось самое интересное. Я отобрал тридцать два человека на более серьёзное учение, чтобы было кому выполнять работы, требующие более высокой квалификации и ответственности. Тридцать два одарённых второго и третьего разрядов, что при их простонародном происхождении было вполне обычным уровнем. То есть сначала их набралось даже тридцать четыре, но когда дошло до подписания с каждым отдельного ряда, [1] где подробно прописывались их обязанности, один посчитал те обязанности для себя неподъёмными и попросил его рассчитать, а второй на радостях напился, и пришёл на учёбу с хорошего такого похмелья, так что его первый учебный день оказался и последним, да ещё штраф я на него наложил изрядный. Выгонять с завода, правда, не стал, малый не без способностей, может, за ум ещё возьмётся и попадёт в следующий набор. По крайне мере, я на это надеялся.

Обязанности ряд налагал на моих учеников и правда значительные. Прежде всего, они должны были свою учёбу оплатить вычетами из получки. Да-да, именно оплатить. Что даром достаётся, то не особо и ценится, а так будут учиться старательно, за свои-то деньги. Приходить на занятия ученикам полагалось вовремя, за опоздание полагался штраф с обязательным изучением пропущенного. Одеваться на занятия надлежало в чистое и опрятное, а не в то шмотьё, в котором они привыкли работать, ну и, ясное дело, никакого хмельного — беспощадно штрафовать, а то и гнать поганой метлой я пообещал за один лишь запах. Впрочем, и будущая выгода обучения смотрелась более чем многообещающе, как в виде очень даже неплохого заработка, так и намного более благоприятных условий труда, и всё это ещё и с повышением социального статуса, пусть пока только среди работников завода. Ничего, скоро в городе моих учеников будут на улицах узнавать по зажиточному и довольному виду…

Кстати, о виде. Я, как и обещал, нарисовал Самойлову несколько эскизов спецодежды для мастеровых. Тягаться в рисовании с названой сестрицей я, конечно, не мог, но чему-то и меня в гимназии научили, так что изобразить классический для моего бывшего мира рабочий полукомбинезон с регулируемыми лямками и накладными карманами сумел вполне узнаваемо. Шить планировал из парусины, благо, тут же в Александровском уезде её и ткали. Поскольку даже работать без головного убора тут приличествует только крестьянам, добавил то, что французы называют «кепи», но фасона, в прошлой моей жизни пришедшего из Америки — и выглядит не так нелепо, как нынешние французские, и шить проще да дешевле, и носить удобнее. Цвет присоветовал выбрать зелёный, синий или серо-синий, в зависимости от стоимости красителей, а накладные карманы на груди и на боках, как и околыши кепи, делать разных цветов, и каждому цеху присвоить свой цвет или комбинацию цветов, чтобы удобно было различать работников, по принципу приборного сукна [2] на военных мундирах. Носить всё это предполагалось, по моему замыслу, с обычными народными рубахами-косоворотками, и их работники могли бы и свои собственные надевать, лишь бы не латаные-перелатаные и чистые были. Хотя и пошить такие рубахи для выдачи мастеровым тоже можно было бы, из неотбеленного полотна, чтобы подешевле.

— Никогда таких штанов-передников не видел, — удивился Самойлов. — Но смотрятся вполне пристойно, и работать удобно будет… Вот только как бы этакое одеяние назвать?

— В Германии в таком работают, не везде, правда, — мне снова пришлось перевести стрелки на немцев, чтобы не светиться своим авторством. Всё-таки остаться в будущих энциклопедиях изобретателем винтовок и револьверов почётнее, чем числиться автором фасонов одежды. Да и вообще, как-то это слишком уж по-английски… [3] — А назвать… Пусть будет роба, моряки так рабочую одежду называют. У нас же тоже рабочая.

Идею обозвать смесь штанов и фартука робой подкинула мне Варя, увидев мои рисунки и к месту вспомнив рассказы флотского лейтенанта Азарьева, мужа своей старшей сестры. Мне предложение понравилось, и вот я озвучил Самойлову новое для него слово.

— Роба? — Фаддей Степанович на несколько мгновений задумался. — А что, пусть и правда будет роба, как по мне, очень даже неплохо.

— Вот и замечательно, Фаддей Степанович, — заключил я. — Просчитайте, во сколько обойдётся закупка ткани, прочего материала, наём швей, и установим стоимость этой робы для наших работников.

— Покорнейше прошу меня простить, Алексей Филиппович, но… — Самойлов замялся.

— Но? — я показал, что жду продолжения.

— У меня, прошу прощения, от Филиппа Васильевича указание всячески вам содействовать в обучении работников, — виновато напомнил управляющий. Слово «только» он дипломатично пропустил, но я-то всё понял…

— Как и иным моим действиям по улучшению и ускорению выделки оружия, — с нажимом в голосе дополнил я его слова. — Вы же понимаете, что достойная одежда для работников, как и устроенные вами ватерклозеты и умывальники и задуманная вами же столовая, будут немало способствовать и улучшению работы, и ускорению выделки.

— Понимаю, Алексей Филиппович, — вздохнул Самойлов, — но, ещё раз прошу простить, я и за те ватерклозеты как-то пока волнуюсь, да и столовую завести хочется…

— Хорошо, Фаддей Степанович, — ничего хорошего я тут не видел, но желание управляющего подстраховаться, точнее, перестраховаться, вполне понимал. — Сделаем так. Вы, как я сказал, всё просчитаете, чтобы как только отец даст дозволение, можно было начать пошив роб. Я же беру на себя труд то самое дозволение получить.

— Просчитаю, Алексей Филиппович, в самом ближайшем времени просчитаю! — с видимым облегчением согласился Самойлов. М-да, и что мне с этой его перестраховкой делать? Написать отцу или подождать, пока он сам приедет смотреть, как идут наши дела? Подумав, решил подождать. В личном разговоре я почти наверняка смогу его убедить, а вот в переписке — не уверен. Ладно, хоть в обучение артефакторов Самойлов со своей осторожностью лезть не станет…

Но вообще, мало просто продавить через отца свою затею с робами и убедить его оставить как есть заведённые Самойловым уборные. Управляющий, как я успел убедиться, прекрасно понимает, что работа в человеческих условиях будет лучше работы в условиях скотских. И деньги считать умеет — его идея про столовую мне тоже понравилась, в том числе и с денежной стороны. Вот и надо уговорить отца, а вместе с ним дядю и брата, дать Фаддею Степановичу чуть побольше самостоятельности. Тем более, некоторое количество паёв Самойлову продано, стало быть, и прямая заинтересованность в успешной работе завода у него тоже есть, не за одно жалованье, пусть и немалое, служит.

Но вернусь к делам учебным. Своих учеников я для начала воодушевил кратенькой речью, в которой нарисовал яркими красками картину их будущего, затем поделил на две группы, одна из коих сразу и осталась на первое занятие, а вторая была пока что отпущена под обязательство явиться снова через пять часов. Зачем я так поступил? Сейчас объясню.

Самому мне в прошлой жизни приходилось и учиться, и учить других на курсах дополнительного профессионального образования и повышения квалификации, так что систему я знал неплохо. Там, где я учился, а потом и преподавал, было два учебных режима — четырёхчасовой и восьмичасовой, то есть для тех, у кого на учёбу имелись только свободные вечера после работы, и тех, кто мог себе позволить учиться полный день. Часы, понятно, подразумевались академические, которые по сорок пять минут. Здесь же о восьмичасовом учебном дне лучше и не вспоминать, избыточная и неподъёмная нагрузка на мозги для местных получится. Тут и четыре-то часа за день уже более чем немало, так что и перерывы я тоже запланировал почаще — всё-таки полученный при обучении Ивана опыт даром не прошёл. Вот и пришлось поделить учеников на утреннюю и вечернюю группы, или, если угодно, дообеденную и послеобеденную. Выходными я сделал четверги и воскресенья, остальные дни на седмице моим ученикам приходилось подставлять свои головы под заполнение новыми знаниями. Всего обучение я рассчитал на четыре седмицы, опять же из-за непривычки здешних людей, особенно из простого народа, к таким умственным нагрузкам. Да что я о нагрузках, если моим ученикам просто тупо записывать за мной и то нелегко! Хорошо хоть, есть куда и чем — в стоимость обучения я включил и тетради, и карандаши, причём карандаши грифельные, ими писать удобнее и быстрее, чем свинцовыми, да и руки они не пачкают.

Ладно, хватит о трудностях своих учеников, мне и самому поначалу не так-то и легко было. Но у меня-то и по прошлой жизни устойчивая привычка к умственной работе имелась, и тут не забыл ещё университетский опыт, так что втянулся быстро. А уж когда учитель втягивается, то и ученикам ничего иного не остаётся. Тем более, у меня был Ваня, и он не только помогал мне, особенно при проведении практических занятий, но и личным примером наглядно и убедительно показывал пользу учения. Ничего удивительного, что к концу первой учебной седмицы втянулись в дело и ученики, а к середине седмицы второй уже не только мне, но и Ване стал заметен их живой и искренний интерес к учёбе. Что ж, этого и следовало ожидать.

Увы, однако же, и ах, но все эти несомненные успехи на преподавательском поприще имели и обратную сторону — никак у меня не выходило уделять больше времени и внимания Вареньке. Даже четверги, когда мои ученики отдыхали от занятий, я не мог полностью посвятить общению с супругой, потому как и иных дел на заводе у меня хватало.

…Помнится, прошлым летом вспыхнула искорка взаимного влечения между моим младшим братом Митькой и Лизой Арсеньевой, племянницей полковника Хлебовича из Военной Палаты. Этим летом выяснилось, что искорка превратилась в небольшой, однако же вполне живой костерок, и имелась весьма высокая вероятность того, что едва Митька выпустится из кадетских рот и поступит в полк, как ему придётся испрашивать у полкового командира разрешения на женитьбу. У отца такой поворот никаких возражений не встретил, у матушки и нас с Васькой тоже, а уж полковник Хлебович увлечение племянницы всецело приветствовал. Вот когда Константин Афанасьевич хвалился, что выучил племянницу стрелять из пистолета и посетовал, что револьвер моей системы для неё уж больно тяжёл, появилась у меня мысль о дамском револьвере. А сейчас я загрузил Никифора Гаврилова и Ефима Семёнова работой по воплощению этой мысли в железе.

Сложностей тут оказалось… Да много их оказалось, очень много. Тут ведь дело какое? Для револьвера и пистолета едва ли не главнейшим показателем является останавливающее действие пули, то есть пуля нужна крупная и тяжёлая, всё равно далеко ей лететь не нужно. Но для удержания револьвера нежной женской ладошкой чем легче пуля и чем слабее заряд пороха в патроне, тем оно лучше. И как, скажите, при этаких требованиях добиться того самого останавливающего действия? В прошлой жизни, помню, читал в знаменитой книге Жука [4] о популярных в своё время «велодогах», револьверах для защиты велосипедистов от собак, а также для иных случаев самозащиты. Револьверчики эти делались небольшими, с зализанными корпусами и складными спусковыми крючками, чтобы их удобно было носить в карманах и доставать оттуда, и отличались очень короткими стволами, потому как стреляли из них с очень близкого расстояния, почти что в упор. Останавливающее действие пули малюсенького, где-то около шести миллиметров, калибра обеспечивалось за счёт длинной гильзы патрона, вмещавшей изрядную навеску пороха. Честно говоря, я не был уверен, что эти показатели удастся повторить на чёрном порохе, но задачу Гаврилову и Семёнову поставил. Такой дури, как складной спуск, требовать не стал, прочие же особенности «велодогов» — зализанные очертания, короткий ствол, мощный патрон с маленькой пулей и рукоятку, удобную как для мужской, так и для женской ладони — оставил. Ещё разрешил сделать барабан всего на пять патронов, чтобы он стал поменьше и полегче.

Большой радости у Никифора с Ефимом мои запросы, как и ожидалось, не вызвали, но мастера всё-таки привыкли, что ничего невозможно я от них не требую, да и чем замотивировать их, у меня тоже нашлось — я пообещал, что продаваться эти железки будут как револьверы Гаврилова и Семёнова. Ну да, с отцом я это не согласовал заранее, но раз уж дал слово мастерам, то и отцу как-нибудь втолкую, что от нас с того не убудет. После такого захода Никифору и Ефиму не оставалось ничего иного, как почесать в затылках, переглянуться, согласно кивнуть, да и приняться за работу.

Но всё это, повторюсь, только отнимало моё время от Вареньки, и младшая боярыня Левская отчаянно скучала. А здесь же не Москва, в Ильинский пассаж не сходишь за полным неимением оного, да и иными развлечениями город не изобилует. Так что, пока я занимался учебными и прочими заводскими делами, моя супруга боролась со скукою либо в единственной действительно хорошей в городе кофейне Лёвича, либо в гостях у супруги уездного и городского головы, неожиданно для самой себя сойдясь с Софьей Петровной в увлечённости картёжной игрой. Я-то, что в прошлой жизни, что в нынешней, особой склонностью к такому способу проведения времени не отличался, а вот Варя как-то уж очень быстро втянулась. Честно скажу, первое время боялся, что придётся оплачивать её проигрыши, но проигрывала Варенька совсем немного, потом начала выигрывать, тоже, однако, по чуть-чуть, зато с завидной частотой. Прибыток для семьи, конечно, невеликий, однако же и не убыток, но я всё чаще и чаще пытался придумать, чем можно было бы увлечь и занять Варварушку, чтобы занятие не представляло опасности для нашей семьи и одновременно выглядело пристойным для боярыни. Пока с такими придумками ничего путного не выходило, но надежды я не терял…

[1] Ряд — договор

[2] Приборное сукно — воротники, погоны и иные детали мундира цветом по родам войск и/или полкам

[3] Да-да. «Макинтош», «кардиган», «реглан» — это фамилии вполне конкретных англичан :)

[4] Жук А.Б. Стрелковое оружие. Револьверы, пистолеты, винтовки, пистолеты-пулемёты, автоматы. — М.: Воениздат. 1992.

Глава 6. Вперёд в будущее!

Дядя, отец и старший брат приехали в Александров ближе к середине ноября. Я как раз успел закончить с первым потоком обучения и готов был приниматься за второй, куда удалось набрать девять человек. Кроме двоих, пришедших наниматься на сам завод и принесших бумаги о третьем разряде одарённости, всех остальных я на самом заводе и нашёл — шестеро обученных мной в самом начале работников показали выдающиеся успехи на станках с встроенными артефактами и имели первый и второй разряды, да взялся за ум парень со вторым разрядом, которого я выгнал из первого набора за пьянство. Как мне доложили, за прошедшие четыре седмицы он ни разу не являлся на завод не то что «под мухой», а и просто с похмелья, так что я решил дать ему вторую возможность, настрого предупредив, что повторение того залёта приведёт к увольнению с волчьим билетом. Да, конечно, я понимал, что учить тех, кто с первым разрядом, это с моей стороны чрезмерно самонадеянно, но разве при столь острой нехватке квалифицированных артефакторов у меня был выбор? Хуже с того уж точно не будет, а насколько лучше — вот и посмотрим…

Тем не менее, родственники-пайщики моими успехами на ниве обучения работников впечатлились. Хорошо так впечатлились, можно сказать, с некоторой долей изумления даже. Отец, однако, с изумлением своим быстро справился и без долгих уговоров подписал приготовленные для выпускников первого потока бумаги, коими удостоверялось успешное окончание их обучения и соответствующие показатели пройденного всеми испытания.

— Ох, Алексей, скоро, глядишь, под такими бумагами и одной твоей подписи довольно будет, — добродушно заключил он. Спорить я, ясное дело, не стал, но и говорить о своих планах относительно учебных дел пока тоже не торопился.

Дальше дело взял в свои цепкие руки управляющий и повёл нас смотреть новые цеха. Я-то ладно, я их уже видел, а вот дядя, отец и брат получили очередную порцию приятного изумления, хорошую такую порцию, полновесную и с добавкой. Так что обедать у управляющего дома сели в прекрасном расположении духа, каковым мы с Самойловым по завершении обеда и принялись пользоваться, решив протащить под такое хорошее настроение главных пайщиков его и мои задумки. Тем более, одобрить ватерклозеты и умывальники те самые главные пайщики уже успели во время осмотра цехов.

Задумку Самойлова относительно столовой дядя с отцом поначалу восприняли без особого интереса. Однако когда управляющий начал выдавать итоги подсчётов, сколько времени уходит у работников на обед сейчас и сколько будет уходить при наличии столовой да посменном в ней питании, дядя слушал со всем вниманием, а отец задумался, явно что-то про себя то ли подсчитывая, то ли просто прикидывая.

— Ну хорошо, Фаддей Степанович, — прекратил отец поток красноречия Самойлова. — Вот уговоришь ты меня на ту столовую, так её же нет. И строить сейчас, на зиму-то, никак не резон.

— Так будущим летом можно и построить, — пустился управляющий в пояснения. — А работничков к ней приохотить нетрудно будет.

— Это как же? — стало интересно отцу.

— А постановим перерыв на обед в полчаса, да и всё, — усмехнулся Самойлов. — Этак пока они до проходной дойдут, где их родные с узелками дожидаются, пока обратно, особенно с новых-то цехов… Быстрее будет в столовую сходить да поесть горячего, а не остывшего, что им принесут из дома.

— Дело Фаддей Степанович говорит, — веско выдал дядя. — А ежели ещё и вычитать с работников за столовую…

— Нет, — не очень-то вежливо вклинился я. — Прости, дядя, но никаких вычетов. Только за живые деньги кормить.

— Это почему так? — не сообразил дядя Андрей.

— Потому что работник, особенно если до нашего завода где-то ещё успел поработать, привык, что со всеми вычетами да расписками в заводские лавки его всегда дурят. А за живые деньги да при честной цене и нам выгоднее, и ему. Да и примет он такое новшество быстрее, — ответил я.

— Нам-то с того какая выгода? — это уже братец.

— Так ведь платить работники монетой будут, цены же не как в ресторации, — сообразил Самойлов.

Мы все переглянулись и заулыбались. Ну да, ассигнации в Царстве Русском обращаются уже с полвека, но большого доверия в простом народе к бумажным деньгам нет, и у тех же крестьян закупать провизию для столовой даже за медные деньги дешевле обойдётся, чем за бумажные. С другой же стороны, пусть простые люди считать и умеют, но в большинстве своём делают это медленно и потому предпочитают мелкие покупки оплачивать мелкой же монетой, хотя на самом деле им выгоднее дать ту же бумажную трёхрублёвку и получить горсть серебра и меди на сдачу. Вот и выйдет так, что за копеечную еду в столовой копейками платить и будут, а мы те копейки поменяем в банке на серебряные рубли и никак не меньше пяти процентов на закупке провианта сэкономим. То есть кормить работников нам будет выгодно не только из-за неизбежной наценки, ещё и сама эта кормёжка нам обойдётся дешевле. В общем, столовую Самойлову дозволили, тем более, место под неё он уже заготовил и оставил пока незастроенным, рассудив, что если со столовой ему и откажут, что на том месте построить, долго думать не придётся.

После такого успеха Фаддея Степановича настала моя очередь продвигать затею с рабочей одеждой, и не скажу, что далось мне это легко. Нет, убедить бояр Левских в удобстве диковинных штанов-фартуков для работы я смог без особых затруднений ввиду очевидности такого удобства, но саму идею приличной рабочей одежды они сразу не приняли. Пришлось призвать на помощь всё своё красноречие, объясняя, что работа в обносках создаёт у людей соответствующее отношение к своему труду, напомнить, что богатые сёла от бедных отличаются не только трудолюбием и достатком своих жителей, но и чистотой домов, дворов и улиц, нажимать на то, что дома-то у каждого из нас прислуга радует глаз опрятной, пусть и простой, одеждой, так почему мы должны морщиться и воротить носы от тех, кто работает на нас на заводе, и далее в том же духе. Видя, что не особо это всё помогает, я применил запрещённый приём, обратив внимание слушателей на то, что война — дело куда более грязное и тяжёлое, нежели заводская работа, однако же солдат одевают вполне пристойно и господа офицеры прилагают немалые усилия к тому, чтобы солдатики выглядели браво и прилично. Тут-то я стену неприятия своего предложения и пробил, потому что меня поддержал дядя Андрей — генерал всё-таки, пусть и отставной. В итоге отец и брат тоже сдались под напором моих доводов. Решили, конечно, что оплачивать робу работники будут вычетами, всё же выдача будет нечастой, да и по иной стоимости, нежели у щей да каши в столовой. Фаддей Степанович немедля представил свои расчёты, их в общем и целом утвердили, хотя дядя Андрей присоветовал управляющему установить и сроки носки рабочей одежды, подобно тому, как это имеет место с армейским обмундированием. В общем, умаялся я с этими спорами, но в итоге чувствовал себя прямо-таки титаном и гением, чего, однако, показывать не стал. Так, из одной лишь скромности, потому как про культуру производства говорить моим родственникам пока рано, не готовы ещё они к такому. Ничего, со временем привыкнут, я же сам над тем и поработаю со всем старанием.

А вот интересно, кстати, чего в столь удачном продвижении затеи с робами больше — вескости доводов, что я приводил, или сложившейся уже у бояр Левских привычки к тому, что Алексей всегда предлагает удачные решения? Хотелось бы, конечно, чтобы это была правильность доводов, а то привыкнут, понимаешь, меня слушать, а я же не безгрешен, могу и ошибиться, что-то не то предложить, вдруг они и такое примут?..

Пропустив по чарке за успешное разрешение всех этих вопросов, перешли к обсуждению дел непосредственно производственных. Поскольку большой казённый заказ на винтовки ожидался весной, решено было все силы пока что бросить на выделку револьверов, карабинов под револьверный патрон, охотничьих ружей, как и патронов ко всему этому оружию, чтобы и заказ от Палаты внутренних дел выполнить, и хоть какой-то запас создать для торговли. Да, пока ещё большая часть продавалась через Беккера, но и наши собственные розничные и мелкооптовые продажи оружия неуклонно росли, пусть даже не столь быстро, как нам того хотелось бы. Но что решили, то и решили, на том и закончили — откланялись с радушными хозяевами, да отправились ко мне.

Варварушка дорогим гостям ожидаемо обрадовалась, велела подать чаю со всеми положенными к нему сладостями, так что обед у Самойловых получил продолжение вполне достойное, хотя и тяжеловатое для наших желудков. За чаем Варя потребовала самого подробного пересказа московских новостей, в особенности касающихся общих знакомых, за каковой взялись Василий с дядей, мы же с отцом больше слушали. В общем, лекарство от скуки супруга моя приняла в увеличенной дозировке, жаль только, надолго его действия не хватило бы. Ну да ничего, ещё неполный месяц как-нибудь перетерпим.

Впрочем, и на следующий день у нас нашлось для Варвары Дмитриевны ещё сколько-то того лекарства — всем составом мы отправились на приём, что дали в нашу честь Весловы. Пусть Варя и без того была там частой гостьей, но её визиты обычно ограничивались посиделками за карточным столом с Софьей Петровной, а тут собралось целое общество из лучших людей уезда и приезжих московских аристократов. Да каких! Не у каждого уездного и городского головы бывает в гостях сам староста Боярской Думы! Под такое дело все, кто имел в уезде и городе хоть какой-то вес, оказались в тот день у Весловых.

Как и сам уездный город, весь Александровский уезд славился своей промышленностью, особыми же успехами в сельском хозяйстве похвастаться не мог — уж больно скудна здесь земля. Нет, сельское хозяйство в уезде имелось, но преимущественно мясо-молочное, а это тоже промышленность — маслобойни, сыроварни, консервные и колбасные заводики… Я так понимаю, именно из-за невысокой ценности здешней земли тесть столь легко с ней и расстался. Кстати, и должности уездного и городского головы объединили наверняка по той же причине — так или иначе большинство населения уезда занято работой в промышленности уездного города. А ещё промышленная жизнь Александровского уезда обусловила и состав публики на приёме у головы — благородные сословия представляли всё больше государевы люди, а вот люди лучшие представлены были почти исключительно заводчиками. Что ж, раз так, грех было бы не воспользоваться. Мы быстро познакомились с Артемием Фирсовичем Соколовым, хозяином той самой ткацкой фабрики, что выделывала парусину, и отец тут же договорился с ним насчёт закупки материала для пошива роб, после чего уже сам Соколов начал вылавливать кого-то из присутствовавших и о чём-то заинтересованно с ними беседовать, должно быть, смежников к выгодному заказу подтягивал. Ну вот, пошло дело!

— Рад, Филипп Васильевич, рад, что к пользе вашей всё складывается, — подошёл к нам с отцом уездный, он же и городской, голова. — Расширение завода вашего уже премного пользе для города и уезда способствует, — пояснил он причину своей радости за наши успехи.

— То ли ещё будет, Денис Анатольевич, — многозначительно и несколько туманно обнадёжил Веслова отец, но продолжать не стал. Разговор о будущих делах состоялся у нас на следующий день, и уже в своём кругу.

— Помнишь, Алексей, ты генерал-воеводе про нарезные пушки со стальными стволами говорил? — спросил отец, когда мы в очередной раз обсудили готовность завода к исполнению казённого заказа на винтовки и револьверы.

Я кивнул, дядя и брат показали понимание. Ну да, Василий при том разговоре присутствовал, а отцу и дяде Андрею я то же самое объяснял ещё до того.

— И что? — отец явно старался вызвать у меня очередной поток откровений. Ну это у меня не заржавеет, только дорогим родственникам, боюсь, не понравится…

— Ничего, — вздохнул я. — Не потянем.

— Это почему же не потянем? — вклинился вперёд отца Васька.

— Сами смотрите, — отвечать я принялся всем, чтобы немного сгладить впечатление от выходки брата. Понятно, он не по дури, просто не подумал, но всё же… — Ствол стальной нужен? Нужен. А что за сталь? Хватит той, что на ружейные стволы идёт или другая потребуется? Вот что-то подсказывает мне, что другая. А у нас есть возможность новую сталь варить да испытывать?

— А инкантировать если? — не унялся Василий.

— Нет смысла, — отмахнулся я. — Ружья я инкантировал уже, знаю. Наговорённые свойства они быстро теряют, да и на прочность инкантировать куда сложнее, чем на меткость. Нет, оружие должно и безо всякой инкантации работать исправно, тут ничего другого и быть не должно.

Брат спрятал глаза, отец с дядей состроили недовольные лица. Погодите, дорогие мои, это ещё не всё…

— Дальше идём, — продолжал я. — Порох чёрный, скорее всего, не сгодится. Слабоват, да и дыма от него при частой пальбе будет — не увидать ничего и не продохнуть. Новый порох нужен, совсем другой, посильнее и без дыма, — вообще-то, насчёт слабости чёрного пороха я сильно уверен не был, вроде в истории моего мира до изобретения бездымного пороха стальные пушки и на чёрном делали, и неплохие, разве что особой дальнобойностью они не отличались. Или я что-то путаю?

— Да где ж его такой взять?! — кажется, дядя был этим искренне раздосадован.

— Изобрести, — с ходу ответил я. — Только как долго изыскания продлятся, одному Богу известно. И да, бомбы и гранаты [1] чем начинять, тоже изыскивать надо.

— А порох тебе чем для того плох? — встрепенулся дядя.

— Сейчас гранаты и бомбы, что им начиняют, чугунные, — начал я объяснять. — Чугун хрупок и даже чёрным порохом разрывается хорошо. Но в стальной ствол чугунная бомба из-за той же хрупкости не пойдёт. Снаряд тоже придётся стальным делать, значит, и разрывать его надо будет чем-то посильнее пороха.

— И правда, не потянем, — с сожалением заключил отец. — Жаль. Может, ты, Алексей что измыслишь всё-таки? — добавил он с надеждой.

Если начистоту, кое-что я уже измыслил. Но говорить пока не стал, не очень хотелось застрять в Александрове ещё Бог знает, на сколько. Ничего, вот сделают Гаврилов с Семёновым карманные (или дамские, кому как больше нравится) револьверы, тогда и посмотрим. Зато сказал другое:

— Знаете, я не могу себе представить войну, на которой не нашлось бы места солдату-пехотинцу. А раз так, то мы без дела не останемся. Сейчас нам дадут большой заказ, лет через десять перейдём на медный патрон, да и дальше будет у нас, чем заниматься. А пушки… Найдём, как и к ним пристроиться.

— Раз ты так говоришь, небось, уже и нашёл? — проявил дядя изрядную проницательность.

— Можно и так сказать, — хитренько усмехнулся я. — Нам надо, чтобы когда Военная Палата озаботится новыми пушками, князь Романов свёл бы нас с теми, кто этим займётся.

— А ты им свои подсказки про стволы, порох да начинку для бомб и гранат предложишь? — сообразил отец.

— Именно! — подтвердил я. — А после наших винтовок всем уже понятно станет, что к моим подсказкам надо прислушиваться. И платить за них по справедливости тоже надо.

Разумеется, дядя Андрей незамедлительно предложил за такое выпить. Понятно и то, что спорить с ним никто из нас не стал.

[1] Бомбами и гранатами назывались начинённые порохом ядра. Лёгкие, рассчитанные больше на осколочное действие — гранатами, тяжёлые, фугасные — бомбами

Глава 7. Дела семейные, оружейные и научные

Должен сказать, год от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать пятый, что стоит у нас на дворе, нравится мне куда как больше, нежели тот же год в прошлом бывшего моего мира. Вот всё тут лучше — и условия жизни, даже у простого народа, и общий уровень развития, и много-много что ещё. Это я, заметьте, о своём личном положении не говорю, уж его-то с моей прошлой жизнью и сравнить стыдно… Но есть и то, в чём нынешняя моя жизнь прошлой заметно уступает. Этому миру, например, очень, очень и очень не хватает Александра Сергеевича Пушкина.

Поэтому, когда выйдя из вагона на перрон, я с чувством произнёс бессмертные строки:

«Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нём отозвалось!..»,

Варя изумлённо уставилась на меня.

— Алёша, что это? — недоумённо спросила она. — Красиво как…

— Не знаю, нашло что-то такое, — с виноватой улыбкой ответил я. М-да, не сдержался…

Впрочем, сам себя я прекрасно понимал. Возвращение в Москву после двух с небольшим месяцев в Александрове воодушевило меня настолько, что я даже утратил самоконтроль. Ну так, немножко.

И вот не скажу же, что Александров надоел мне хуже горькой редьки, но предвидение последние седмицы полторы не реже раза в день нашёптывало, что мне пора в Москву, что что-то в Москве то ли уже произошло, то ли вот-вот произойдёт такое, пройти мимо чего мне никак нельзя. Вот только что именно это будет, оно, предвидение, скромно помалкивало. Но, как бы там ни было, завершив обучение второго потока продвинутых артефакторов и ещё кое-какие дела на заводе, я, к несказанной радости измученной скукой любимой супруги, велел по-быстрому собирать чемоданы. Что ж, вот я и в Москве, встречай, столица!

Столица встретила меня в лице брата Василия, прибывшего на вокзал в отцовской карете. Я даже не стал спрашивать, сам ли Василий решил упростить доставку нас с Варей домой, или исполнял волю отца. А зачем? Что из одного, что из другого выходило, что родные обо мне позаботились, а уж кто именно из них — какая, по большому-то счёту, разница?

До кареты идти пришлось в быстром темпе, а то что-то зябко стало после хорошо натопленного вагона. Хорошо, обогреватель на огненных камнях в карете уже работал, и по дороге замёрзнуть у нас не получилось, да и не хотелось, ясное дело. Василию я предложил отобедать у нас, но он со всем вежеством отказался, сославшись на дела семейные, уж не знаю, какие, так что по прибытии домой я брата отпустил, распорядился насчёт обеда, да и засел со Смолиным слушать его отчёт.

Иннокентий Антонович был похвально краток — в наше отсутствие никаких происшествий дома не случилось, всё шло обычным порядком, и если у меня нет возражений, готовить себе в преемники он, Смолин, будет Егора Игнатова, в рассудительности и верности коего успел за прошедшее время убедиться. Недолго поразмыслив, я с выбором Смолина согласился. Егор этот пришёл ко мне на службу в числе первых со своей женой Таисией, занявшей у нас место кухарки. Годами Егор был чуть постарше меня и вправду отличался рассудительностью, что даже я успел заметить и оценить. И пусть сочеталась та рассудительность с некоторой медлительностью, но в пределах дома оно и не страшно, некуда тут спешить-то. Лично беседовать с Игнатовым я пока не стал, а то вдруг у него головокружение от успехов случится, но Смолину велел взяться за его подготовку всерьёз.

Смолин, отдам ему должное, в работе с прислугой одним лишь выбором Егора не ограничился и выдал мне свои предложения по некоторому изменению, так сказать, специализации кое-кого из слуг. Поскольку в результате этих изменений мне светила перспектива обзавестись секретарём и домашним мастером, я задумку Смолина с радостью одобрил и незамедлительно утвердил.

Остаток дня после обеда мы с Варей провели в отдыхе и расслабленности, ближе к вечеру запершись в спальне, а с утра, слегка уставшие, но донельзя довольные, принялись за дела — Варвара умчалась в Ильинский пассаж, столь долго не удостаивавшийся её присутствия, а я засел за подробное описание учебного процесса для своей диссертации. Заняла у меня эта работа целых два дня, а затем настало воскресенье с обязательным обедом в родительском доме.

Там всё шло своим чередом — Татьянка без особой радости переживала смещение с места главной семейной любимицы, на коем теперь прочно утвердилась моя племянница Екатерина Васильевна, Василий с Анной вовсю извлекали выгоды и преимущества из своего положения родителей той самой главной любимицы, отец с матушкой олицетворяли незыблемость семейных устоев и ещё что-то столь же величественное, Митька раз в седмицу являлся домой в увольнение и, как я понимаю, с нетерпением ждал рождественского отпуска, а Оленька находила во всём этом вдохновение для своего творчества. Похвасталась она нам с Варей целой кучей новых рисунков, где нашлось место и восхищённой возне семейства вокруг Катеньки, и переживаниям Татьянки, и развитию романа Митьки и Лизы Арсеньевой, и много чему ещё из домашней жизни. Нет, срочно надо что-то такое-этакое придумать, чтобы не дать такому таланту пропасть втуне.

Впрочем, одно благое дело я тут же и сделал, а поскольку успел шепнуть пару слов Варваре, она мне в том деле и помогла. Мы устроили весьма действенный сеанс психотерапии Татьянке. Нет, ничего подобного тому, как это происходило бы в прошлой моей жизни, и близко не было, я так думаю, здесь такое не поняли бы, просто мы уделили боярышне своё внимание, поболтав с ней о том, о сём, а уж когда Варя поинтересовалась мнением моей сестрицы относительно последних модных веяний из Вены, та аж просияла и всё то время, что мы находились в доме, аж лучилась радостью. Как мало человеку надо для счастья, да…

Отец, дядя Андрей и Василий удивились, когда на послеобеденные посиделки в кабинете отца я отправился с Варей. По заведённой в доме традиции женщины в кабинет допускались, мягко говоря, нечасто, но я заверил их, что присутствие Вареньки для изложения моих новостей является обязательным. Ох, надо было видеть лица моих родных, когда супруга с самым невинным видом достала из ридикюля маленький револьверчик, откинула барабан, удостоверившись, что он не заряжен, и положила оружие на стол, дополнив это выкладкой рядом с оружием пяти непривычного для отца, дяди и брата вида патронов…

— Позвольте представить револьвер системы Гаврилова и Семёнова! — провозгласил я. — Калибр две с половиной линии, [1] барабан на пять патронов, стрельба исключительно самовзводом, предназначен для самозащиты и может быть носимым в дамском ридикюле, как вы только что видели, или… — я запустил руку в карман, достав оттуда второй револьвер, — …в кармане!

Удивление на лицах бояр Левских продолжало сохраняться, но особой радости я в них не увидел. Ну это мы сейчас исправим. По крайней мере, постараемся исправить.

— Две с половиной линии?! — отец осторожно взял револьвер, смотревшийся в его ладони неприлично малюсеньким, и недоверчиво его разглядывал. — И что с такой пулькой можно сделать? Да при таком коротком стволе? Она же пальто на вате не пробьёт!

— Пробьёт, — успокоил я его. — С двадцати шагов всего, но пробьёт, проверяли. А и не пробьёт если, так всё равно либо одно-два ребра сломает, либо потроха отшибёт.

— Это ж разве только в комнате из такого стрелять, — неодобрительно поморщился дядя. Ну да, для генерала что сам револьверчик, что дистанция, на которой он действовал, смотрелись просто несерьёзно.

— Да, — не стал я спорить, — именно так. Я же говорю — для самозащиты и того хватит.

Недоверие и даже лёгкая брезгливость с лиц моих родственников не сходили, поэтому я предложил вот прямо сейчас отправиться в подвал и пострелять. Револьверов Гаврилов и Семёнов сделали пока только эти два, зато патронов заготовили полторы сотни и все их я принёс с собой, так что чем стрелять, у меня было. В подвале для начала пришлось переставить мишени поближе, иначе я бы не взялся поручиться за меткость.

— Хм, а неплохо так в руке лежит, даже с такой-то маленькой рукояточкой, — удивился дядя Андрей.

— Есть такое, — я довольно хмыкнул. — Зря, что ли, ещё в прошлый раз приучил Никифора с Ефимом об удобстве думать?

Отстреляв по полному барабану, все трое признали, пусть и через силу, что при всей неказистости и несерьёзности своего облика револьвер представляет собой вполне действенное оружие, пусть и на малом, конечно же, расстоянии. Тут я и показал им главную особенность машинки. То есть не я, Варенька. Да, в самое яблочко она не попала ни разу, зато все пять пуль легли в мишенный круг, в молоко не ушла ни одна. Вот тут-то бояре Левские, хорошо усвоившие, какое усилие надо прилагать при стрельбе самовзводом из моего револьвера, сразу всё и поняли.

— Не тяжело? — поинтересовался отец у Варвары.

— Ну что вы, Филипп Васильевич, сами же видели, — улыбку Варварушка выдала вполне себе скромную, но спрятать торжество в голосочке у неё не вышло. — Я же, пока этот револьвер делали, главной его испытательницей была, заодно и стрелять наловчилась.

— Что же ты, Алексей, такую хорошую игрушку на Гаврилова с Семёновым-то записал? — попенял отец, когда Варя присоединилась к женской части семьи, а мы вернулись в кабинет и пропустили по чарке. — Привилегию тоже на них запишешь?

— Запишу, — признался я. — А что, пусть получат за привилегию, нам эти умельцы ещё пригодятся. А мы своё с продаж возьмём.

— Мог бы и на себя записать, всё равно, небось, сам всё придумал, — ухмыльнулся братец.

— Сам, конечно, — я вернул Ваське ухмылку. — Но пускай уж револьвером Левского останется серьёзная машинка для серьёзных людей, из которой и господину офицеру в бою супостата застрелить не стыдно, а револьвером Гаврилова и Семёнова будет эта вот игрушка. Зато мы теперь закрываем все потребности в короткоствольном оружии и если кто пожелает свои револьверы делать, наши привилегии он обойти не сможет. Пусть у нас уступку прав покупает.

Андрей Васильевич, Филипп Васильевич и Василий Филиппович Левские переглянулись, на их лицах появились довольные улыбки. Я к ним присоединился, хотя и понимал, что будущее короткоствола — это всё же самозарядные пистолеты. Ну да ничего, вот дождёмся появления бездымного пороха, можно будет и за них взяться, а то с автоматикой на чёрном порохе вокруг оружной руки так и будет облако дыма… В любом случае запас времени у нас есть, вот и будем пока снимать сливки с револьверов.

— Хорошо, Алексей, — подытожил отец. — Самойлову я велю сделать пока что тысячу, посмотрим, как они пойдут.

Что-то мне подсказывало, что тысячей тут не обойдётся, но я промолчал. И то верно, посмотрим, как пойдут продажи у нас и у Беккера. Но, как бы там ни было, сегодняшний поход к родным мне определённо удался…

Утро понедельника принесло изрядную порцию новостей. Новости эти были представлены письмами от Левенгаупта, Хюбнера и из Московского университета. Начал я с университетского письма, потому как если там что-то срочное, то и отвечать надо будет немедля. Но нет, ничего такого — у учёного совета факультета прикладной магии наконец-то дошли руки до рассмотрения тезисов моей диссертации и мне прислали выписку из решения, где пунктом первым шло одобрение тех самых тезисов, а пунктом вторым — назначение куратором диссертации действительного профессора Маевского. Всё, как Михаил Адрианович и обещал, и всё, как оно и было мне нужно, я имел полное право быть довольным.

Письмо профессора Хюбнера только добавило мне довольства. Господин профессор в дежурно-вежливых оборотах выражал надежду на мой успех с диссертацией и в тех же обтекаемых словах того самого успеха мне и желал. Как я и надеялся, замысел мой остался ему непонятным — учёный немец искренне полагал, будто я собираюсь заниматься чем-то вроде сугубо утилитарного натаскивания артефакторов на конкретные работы. Ну я что, я же совсем не против — хочется Хюбнеру так думать, пусть себе думает сколько угодно. Тем веселее будет, когда моя диссертация до него дойдёт, да переведут её на немецкий и на латынь…

А вот многомудрый господин профессор Левенгаупт в очередной раз проявил свойственную ему гениальность и всё понял правильно. Реакция научного светила оказалась также ожидаемой — мои идеи заинтересовали его исключительно в рассуждении магиологии. Но, как быстро выяснилось, интерес Левенгаупта к тому, каким именно образом подобное обучение повлияет на характеристики одарённости обучаемых и обучающих, представлял собой лишь первую половину письма. Во второй половине мой мудрый наставник осторожно затрагивал тему предвидения и предупреждал, пусть и с многочисленными оговорками, что с моей специализацией в качестве преподавателя его проявление может, как он выразился, «претерпеть определённые изменения». Ну, немец, ну, что называется, обнадёжил! В жирных таких кавычках «обнадёжил», если кто ещё не понял… Однако, какой могучий ум, и это уже безо всяких кавычек! Я и сам начал что-то подобное замечать, но я-то с этим своим предвидением уже семь лет как живу, а Левенгаупт меня два с половиной года не видел, но вот же — в самую тютельку попал, получите, герр Левской! Нет, пока этот гений нас не покинул, надо успеть в Мюнхен выбраться, пообщаться вживую, припасть, так сказать, к чистому источнику высокой мудрости.

Вместе с письмами принесли и утренние газеты, из которых я узнал о коронации в Тегеране шаха Аббаса Второго. Так, замятню тамошнюю, стало быть, то ли уже подавили, то ли вот-вот подавят, значит, солдатики наши скоро вернутся, а господа генералы подведут итоги боевых испытаний винтовок, карабинов и револьверов системы Левского, то есть большой казённый заказ мы получим ещё до весны.

Кстати, о генералах. Что-то давно я с генералом Бервальдом не виделся, не дело это, совсем не дело… Я прямо тут же написал генералу что-то среднее между коротким письмом и более-менее обстоятельной запиской, где снова поблагодарил его за Смолина, принёс свои извинения за долгое отсутствие, обусловленное, впрочем, важными и неотложными делами, и выразил надежду на скорую встречу в удобное Генриху Арнольдовичу время. Отослав одного из слуг отнести письмо в дом генерала, я с удовольствием уделил несколько минут приятным размышлениям о том, как мне в новой моей жизни везёт на незаурядных людей, к числу коих принадлежит, безусловно, и генерал-бригадир Генрих Арнольдович Бервальд. В войне со шведами он, тогда ещё полковник, исполнял, тем не менее, должность дежурного генерала при командующем Северной армией Романове, отвечая за чёткую и беспрерывную деятельность ставки командующего, а когда генерал-воевода Романов стал главноначальствующим Военной Палатой, Бервальд, уже в чине генерал-бригадира, возглавил «Особое совещание по изысканию полезных для военного дела новшеств». Ясный живой ум и способность быстро, почти что моментально, вникнуть в суть любой встающей перед ним задачи делали генерала до крайности приятным и интересным собеседником, а занимаемая им должность превращала Генриха Арнольдовича в человека, чрезвычайно полезного для семейного дела бояр Левских. И вот с таким-то человеком я уже больше двух месяцев не виделся! Нехорошо, очень нехорошо! Ну да это упущение исправить будет несложно. Вот ответит мне его превосходительство, а там через день-другой и исправим…

[1] 2,5 линии = 6,35 мм

Глава 8. Предложение, от которого можно отказаться

Пребывание в гостях у генерал-бригадира Бервальда началось с приятного — с известий о том, как показало себя наше оружие в Персии. По словам генерала, отзывы из войск поступали по большей части благоприятные, и скоро нас ждали большой заказ и царские милости. Впрочем, некоторые генеральские недомолвки заставили меня заподозрить, что картина не так уж и благостна, и я, насколько это позволяли правила вежливости, насел на гостеприимного хозяина, желая услышать всю правду.

В общем, получалось примерно так: самыми ярыми поклонниками наших изделий оказались пехотинцы, что меня никак не удивило, потому как прежде всего ради них винтовки и создавались. Следом за пехотинцами шли господа офицеры всех родов войск, и это тоже было понятно — револьверы заметно повышали их выживаемость в ближнем бою. Артиллеристы и сапёры хвалили наш карабин, то есть ту же винтовку, только изрядно укороченную. А вот кавалеристы… Нет, карабин под револьверный патрон не вызвал у них ничего, кроме восторга — и лёгок, и с седла стрелять одно удовольствие, но вот драгунская и казачья винтовки, по словам конников, хороши были при спешивании, а стрелять из них с седла всадникам не нравилось, уж больно сильна была отдача. Что ж, подождём официальное заключение Военной палаты, там и посмотрим, что и как можно сделать.

Затем генерал усадил меня обедать. Овдовел Генрих Арнольдович уже года три назад, сыновья несли службу не в Москве, так что компанию за столом составил нам один лишь поручик Фильцев, тот самый генеральский порученец, что познакомил меня со своей сестрой Антониной Ташлиной. Я обратил внимание на болезненный вид поручика, причём болезнь его, если я правильно понимал, относилась, как здесь говорят, к нервическим. Какой-то он был духовно измождённый, молчаливый, понурый и вялый, да и аппетитом не блистал. Но генерал старательно делал вид, будто всё в порядке, так что и я не стал расспрашивать поручика о самочувствии. После обеда подали кофе, до которого Генрих Арнольдович был весьма охоч, поручик ограничился единственной чашечкой и покинул нас ради дальнейшего несения службы, мы же с генералом углубились в обсуждение итогов персидского похода.

И тут я, расслабившись и не подумав, пропустил речевой оборот из прошлой жизни, выразившись в том смысле, что мир и спокойствие в сопредельных землях важны для нашей национальной безопасности. Вот генерал и прицепился:

— Национальная безопасность, говорите? Звучит, не стану скрывать, внушительно, но я бы хотел уяснить, какой смысл вы, Алексей Филиппович, вкладываете в эти слова.

— Как мне представляется, Генрих Арнольдович, национальная безопасность есть триединство безопасности территории, на которой проживает нация, безопасности населения, составляющего нацию, и безопасности образа жизни нации, — пересказал я трактовку этого термина в моём бывшем мире. Увидев на лице собеседника понимание, всё же посчитал нужным дать более развёрнутое толкование: — Под безопасностью территории я подразумеваю не только поддержание её в размере, необходимом для проживания нации, но и обладание выходами к морям, путями для речной и сухопутной торговли, наличие плодородных земель и обильных пастбищ, рудников и копей, лесов и водоёмов, а также поддержание всего этого в должном порядке.

Генерал медленно кивнул, отметив тем самым усвоение услышанного и побуждая меня к продолжению.

— Безопасность населения, — продолжал я, — есть не только защита оного от неприятельских покушений извне и воровских изнутри, но и поддержание телесного и умственного здоровья людей, правильное соотношение мужчин и женщин, молодых и старых, здоровых и больных.

— Тоже всё понятно, — согласился генерал. — А безопасность образа жизни?

— А безопасность образа жизни основана на незыблемости царского самодержавного правления, крепости христианской веры, чистоте и твёрдости нравов, почитании народом властей, священства и старших, — начал я с прописных истин. — К безопасности образа жизни я бы отнёс также народное образование и просвещение, проповедь христианского учения среди диких народов Царства Русского, а также достаток в жизни народа и открытые возможности к его прибавлению у людей трудолюбивых и предприимчивых.

— Что же, Алексей Филиппович, с таким определением должен целиком и полностью согласиться, — признал генерал Бервальд. — Но вы же начали со значения мира на сопредельных землях для обеспечения той самой национальной безопасности? Хотя в случае с Персией всё ясно — Аббас склонен к миру и торговле с нами, а его чрезмерно воинственные противники могли бы и с войной к нам в Закавказье сунуться…

— Или бы воевали у себя с таким остервенением, что о доходах от персидской торговли можно было забыть, — дополнил я. — И потом, любое ослабление Персии на руку туркам, а уж их-то усиление Царству Русскому никогда полезным не было.

— Соглашусь, Алексей Филиппович, соглашусь, — поддержал меня генерал. — А вот, например, как быть с этими вашими тремя составляющими национальной безопасности? Как замятня в Персии могла бы навредить нашей территории, я понимаю. А населению? Образу жизни?

— Так территория же не безлюдна, — напомнил я. — И население на ней пострадало бы и от войны, и просто от набегов персидских разбойников. Опять же, страдания людей от войны и разбоя всегда влекут за собой ухудшение жизни, а поскольку войска и власти далеко не всегда могут защитить людей от таких бед, в некоторые умы может проникнуть и сомнение в действиях властей…

— То есть, по-вашему, Алексей Филиппович, выходит, что вооружённою силою национальная безопасность защищается всегда, ибо армия и флот не только защищать наше царство должны, но и всегда быть готовыми к таковой защите? — сообразил генерал.

— Не только, Генрих Арнольдович, не только, — я с удовольствием глотнул кофею и адресовал его превосходительству благодарную улыбку. — Вооружённою силою государство не только защищает все три составляющие национальной безопасности. Военным путём, ежели возникнет такая необходимость, можно расширить территорию, увеличить население и распространить свой образ жизни.

— Касательно территории соглашусь, — кивнул генерал. — Но как можно военной силой увеличить население? Разве что, — Бервальд хитро усмехнулся, — в деревнях детей прибавляется после квартирования там солдат…

Я вежливо посмеялся генеральской шутке и сделал ещё маленький глоток из чашки.

— Нашими соотечественниками становятся жители завоёванных земель, к примеру, — напомнил я.

Молчаливым кивком генерал согласился и с этим. Кстати, его-то собственные предки так и стали подданными русского царя, когда Владимир Десятый завоевал герцогство Курляндское, неосмотрительно выступившее против Русского Царства в союзе с Польшей.

— А кроме того, — развивал я свою мысль, — в армии и на флоте человека приучают часто мыться, содержать в чистоте и порядке бельё, одежду и обувь, мыть руки после оправки и перед едой, каковые привычки продолжают способствовать здоровью и после выхода солдата или матроса в отставку. Да и те же карантины охраняют солдаты.

Вот, кстати, загадка: каким таким уму непостижимым образом сочетается в армии забота о чистоте тела и одежды с потрясающе наплевательским отношением к чистоте перевязочного материала при первичной обработке ран в бою? Я вспомнил рассказ Лиды, как выглядела повязка на моей ране, когда меня привезли в госпиталь, и меня аж передёрнуло. Нет, с этим тоже надо что-то делать, определённо надо…

— Теперь о защите образа жизни, — я потихоньку подбирался к завершению. — Вы, Генрих Арнольдович, лучше меня знаете, сколько стараний прилагают господа офицеры, чтобы приучить солдат и матросов к повиновению приказам, опять же, поступая в службу, все военные чины присягают государю на верность, и это остаётся с ними на всю жизнь. Верность государю и послушание начальникам они и сами сохраняют, и своих близких приучают к тому же. Что же касается распространения образа жизни… Да, одной лишь военной силой свой образ жизни на завоёванных землях не ввести. Но за солдатами приходят священники, купцы и поселенцы, а затем туземцы со временем перенимают что-то из их обихода…

— Убедительно, Алексей Филиппович, весьма убедительно, — согласился Бервальд. Вы не сочли бы за труд изложить ваше учение письменно и несколько более развёрнуто? Со своей стороны обещаю вам публикацию вашей записки в «Военном вестнике». Мне представляется, такая публикация дала бы толчок развитию нашей военной мысли…

— Весьма польщён, Генрих Арнольдович, и непременно напишу, но, с вашего позволения, почтительнейше прошу публикацию отложить, — с сожалением вздохнул я.

— Почему же, Алексей Филиппович? — не понял генерал.

— Видите ли, Генрих Арнольдович, — принялся я объяснять, — одно дело, когда такая статья будет подписана человеком, о коем известно то лишь, что он отставной подпоручик и георгиевский кавалер, и совсем другое, если она выйдет в свет за подписью изобретателя армейской винтовки. Согласитесь, это придаст моим словам больший вес в глазах читателей «Военного вестника».

— Вы, Алексей Филиппович, чрезмерно скромны, — я не понял, были эти слова генерала похвалой или укором. — Но я вас понимаю и готов передать вашу статью для печатания тогда лишь, когда вы сочтёте это своевременным. Тем не менее, написание её и передачу мне прошу надолго не откладывать, — подчинённым генерала я не был и приказывать мне он не мог, но генеральские привычки просто так в карман не спрячешь.

— Хорошо, Генрих Арнольдович, — подчёркнуто неуставным ответом я показал, что полуприказной тон генерала пришёлся мне не по душе. Отказывать, однако же, не стал.

— Вы, Алексей Филиппович, умеете смотреть на многое с неожиданной стороны, — вот не понял, это извинения за не вполне уместный тон или искреннее признание моих способностей? — И ваши решения и предложения также бывают весьма неожиданными, — тут генерал меня, ясное дело, перехвалил, но не буду же я ему признаваться, что это всего лишь послезнание. — А умозаключения ваши, проистекающие из этого неожиданного взгляда на вещи, первоначально воспринимаются совершенно невероятными, однако при логическом их исследовании всегда оказываются верными.

Хм-хм-хм… Что-то разошёлся Генрих Арнольдович не на шутку, боюсь даже представить, зачем ему разливаться этаким соловьём. Нет, что что-то его превосходительству от меня понадобилось, это я уже понял, но вот что именно…

— А ещё, Алексей Филиппович, у вас отменно получается распутывать сложные, хм, случаи, — надо же, даже голос по-другому зазвучал — твёрдо и жёстко. Ну хорошо хоть, не властно, при всём моём уважении, он мне всё же не командир.

— Получалось несколько раз, — скромно признал я. Скромность, ясное дело, оставалась тут исключительно показной. Интересно, кстати, кто меня тут Бервальду сдал? Уж не майор ли Государева надзора Лахвостев? Да, почти наверняка он самый, больше просто некому.

— Вы же сестру поручика Фильцева помните? Вы ещё просили у него помощи в сведении знакомства с нею, — обращение генерала к тому почти забытому делу показалось мне странным.

— Помню, конечно, — кратко ответил я.

— Вот, собственно, с той самою его сестрою крайне неприятная история вышла… Вы не могли бы с поручиком поговорить, Алексей Филиппович? Честно сказать, я даже более за себя прошу, нежели за него, уж больно его расстройство на службе сказывается.

Ну, у меня-то воспоминания об истории с сестрой Фильцева были иные, я тот случай считал более дурацким, чем неприятным, но вовремя сообразил, что на этот раз, судя по всему, речь пойдёт о какой-то совсем другой истории, и согласился. От присутствия при нашем с поручиком разговоре Генрих Арнольдович уклонился, не иначе, чтобы не смущать подчинённого, и предоставил нам для беседы небольшую комнатку в первом этаже.

Что выглядел поручик Фильцев нездоровым, заметно было ещё за обедом, сейчас же я готов был посчитать, что он находился на грани нервного срыва, уж не знаю, как такое называет здешняя медицина. И с самого начала нашего разговора я увидел, что в таком состоянии поручик действительно к полноценному исполнению служебных обязанностей непригоден. Он и изложить мне свою беду толком не мог, пришлось мне обкладывать его наводящими вопросами, чтобы хоть что-то уяснить. Но вот когда уяснил… Да уж, и правда, беда.

Сестра поручика Фильцева, Антонина Георгиевна Ташлина, та самая, про которую газеты когда-то писали, будто она застрелила из карабина моей системы забравшегося в дом вора, безвестно пропала. Я сразу же вспомнил пропажу Петра Бабурова, но картина, которую мне кое-как удалось воссоздать из ответов поручика, выглядела совсем по-другому…

Через седмицу после того, как мы со старшим губным приставом Шаболдиным последний раз обсуждали историю с гибелью в доме Ташлиных незадачливого вора, супруги Ташлины не в шутку поссорились, и Антонина Георгиевна, наговорив мужу обидных слов, уехала в имение. Прошёл месяц с небольшим, приказной советник Палаты государева двора Евгений Павлович Ташлин по супруге соскучился и написал ей примирительное письмо, прося и требуя вернуться в семейное гнездо. В ответ он получил письмо от управляющего, в коем тот писал, что госпожа в имении не появлялась вообще, после чего незамедлительно обратился в губной сыск, заявив об исчезновении супруги неведомо куда и требуя принять все меры к её скорейшему розыску. К настоящему времени, однако, разыскать Антонину Ташлину живою или мёртвою так и не удалось.

— Погодите, Владимир Георгиевич, — я пребывал в крайнем недоумении, — вы хотите сказать, что месяц назад Ташлин заявил о пропаже жены и за это время ни сам он, ни губные не обратились к монахам с прошением о молитвенном розыскании?!

— Н-не знаю, — растерянно ответил Фильцев.

— Так узнайте! — кажется, я сказал это чуть резче, чем следовало, поэтому сбавил тон и продолжил: — Только не у Евгения Павловича узнайте, а у губных. Если он подавал на молитвенное розыскание, не поставив их в известность, они всё равно знать будут.

— Прошу простить, Алексей Филиппович, а монахи правда смогут найти Антонину? — без особой уверенности спросил поручик.

— Прежде всего, они установят, жива ваша сестра или нет, — понимаю, что большой надежды мои слова Фильцеву не давали, но лучше будет, если он узнает хорошую новость, будучи готовым к плохой, нежели наоборот. — Если нет, узнают, где тело.

— А если жива? — встрепенулся поручик.

— Не знаю, уж простите, Владимир Георгиевич. Такого опыта у меня не было, — признал я. — Но обратиться к монахам следует непременно.

— Благодарю, Алексей Филиппович, — поручик аж подтянулся. — Я обязательно так и сделаю.

Я вернулся к генералу, кратко обрисовал ему состояние его порученца и настоятельно посоветовал к губным для розыскных дел Фильцева отпускать, в остальном же загрузить его по службе, отнюдь не давая расслабляться.

— Боюсь, Генрих Арнольдович, если у Владимира Георгиевича будет избыток досуга, поручик начнёт искать утешения в бутылке или ещё какую глупость выкинет, — пояснил я.

— А вы, Алексей Филиппович, разве не поможете поручику в его беде? — хм, кажется, кто-то кого-то не так понял. Пришлось объяснять генералу, что в епархию губного сыска я до сих пор вторгался либо по поручению государя, либо, имея знакомства среди губных приставов, но именно в той губной управе, что занимается розыском Ташлиной, я не знаком ни с кем. Видя неудовольствие Генриха Арнольдовича, я слегка отработал назад и предложил ему устроить так, чтобы поручик делился со мной всеми новостями о ходе розыска и я мог давать ему полезные советы относительно взаимодействия с губными. Генерала такое вроде бы устроило, на том я и откланялся, понадеявшись, что отношения мои с Генрихом Арнольдовичем не испортятся.

И уже по дороге домой подумал: интересно, об этом ли говорило моё предвидение перед отъездом из Александрова в Москву? Если так, надо ждать необычных новостей…

Глава 9. Предложение, от которого нельзя отказаться

Уж как у Смолина получилось совместить торжественность в голосе с растерянностью на лице, Бог его знает. Но — получилось.

— Алексей Филиппович, к вам его высочество царевич Леонид Васильевич! — возгласил он.

— Просите немедля! — только и оставалось мне сказать, выбираясь из-за стола.

С царевичем Леонидом я познакомился, когда мы в прошлом году открывали в Москве оружейный магазин. Возникла тогда у меня мыслишка устроить торжественное разрезание красной ленточки, вот и привлёк к этому самого известного нашего пайщика. Потом на банкете у Деливиретта мы как-то разговорились, вызвав друг у друга обоюдный интерес, и после ещё несколько раз встречались, по тем же оружейным делам. Можно даже сказать, что с Леонидом Васильевичем мы подружились, насколько оно было возможно при наших нечастых встречах, царевич был гостем на нашей с Варенькой свадьбе, но вот так, без предварительной договорённости, посетил меня впервые.

— Счастлив приветствовать вас в своём доме, Леонид Васильевич!

— Здравствуйте, Алексей Филиппович!

— Так, — я повернулся к Смолину, слегка обалдевшему от того, что я не титуловал царевича высочеством, — посетителей, если будут, посадите ожидать в гостиной, о приходе Варвары Дмитриевны прежде доложите мне. Нам подать… — я сделал паузу, которую и заполнил царевич:

— Красного вина!

— …красного вина. Всё.

— Что пишешь? — кивнул царевич на разложенные на моём столе бумаги, едва мы заняли места за вторым, приставным, столом.

— Диссертацию, — с улыбкой признался я. — Хочу доктором наук стать.

— У тебя же и так хорошо всё, зачем тебе ещё и это? — удивился царевич.

— У меня хорошо, — согласился я. — А вот у науки без моего ценного в неё вклада — не очень. Решил вот восполнить.

Посмеялись, так, без особого задора. Вошёл Смолин, принёс бутылку и два бокала, поставил, разлил с чёткостью и аккуратностью, которую бы по достоинству оценили и у Деливиретта, поклонился и вышел. Всё молча, зато с таким достоинством и почтением, что даже царевич проникся.

— Это и есть тот самый Смолин? — спросил он, когда мой дворецкий нас покинул.

— О, даже ты слышал? — удивился я. Да, с царевичем мы были на ты, причём по его же инициативе, но только наедине. На публике в неофициальной обстановке я имел привилегию именовать его по имени-отчеству, без титула, а в официальной — сами понимаете.

— Слышал, — кивнул царевич, — но видеть не приходилось. Но хорош!

— Хорош, — согласился я. — Дорог, но хорош. Ладно, Бог с ним, со Смолиным. Давай-ка выпьем, да рассказывай, с чем пришёл.

— Ты же помнишь анекдот, как некая дворянка Ташлина застрелила вора из твоего карабина? — спросил царевич, когда мы отдали должное вину, что делали у моего тестя.

— Помню, — ответил я. — Только не она стреляла.

— А кто? — удивился царевич.

— Муж. Он на самом деле никуда не уезжал, прятался от карточных долгов, — кратенько изложил я ту самую дурацкую историю.

— Даже так? — на этот раз особого удивления я у царевича не заметил. — Может, и что Ташлина безвестно пропала, тоже знаешь?

— Знаю, — ответил я.

— А откуда, если не секрет? — удивление сменилось интересом.

— Её брат, поручик Фильцев, состоит порученцем при генерале Бервальде, — не стал я скрывать.

— А, мудрец в мундире, — царевич употребил прозвище, коим за глаза именовали генерала Бервальда. — Стало быть, не зря брат послал меня к тебе…

Братьев у Леонида было трое, но в данном случае он, надо полагать, имел в виду самого старшего — нашего царя и государя Фёдора Васильевича. А предвидение-то, гляди-ка, не обмануло… Оно, конечно, и раньше не обманывало, но уж больно необычно в этот раз проявилось.

— Губные Ташлину ищут, — поведал царевич. — Уже и на молитвенное розыскание в Иосифо-Волоцкую обитель подали…

— Кто подал? — вклинился я. — Сам Ташлин или губные?

— То-то и оно, что губные, — недовольно проворчал царевич. Так, а это уже интересно… Очень и очень интересно.

— Боярин Висловатов большой радости от того, что сыск будут проводить губные, не выказывает, — продолжал царевич, — говорит, если за Ташлиным что и найдётся во всём этом, всё одно не стоит губным в дела Палаты свой нос совать, да и огласка у них может случиться, а на такое он идти никак не желает.

Хм, что же такого в Палате государева двора может быть интересного, что её главноначальствующий не хочет видеть в своём ведомстве губных? Вслух я, однако, спросил другое:

— А если искать Ташлину будет Палата тайных дел?

— Этим сыск поручать уже и сам брат остережётся, — усмехнулся царевич. — Между боярином Висловатовым и князем Свирским не то что приязни особой нет, там целая стая чёрных кошек пробежала. И потому никакой беспристрастности при таком розыске даже близко не будет. У тайных и Ташлин виноват окажется, и сам боярин Висловатов, и ещё кто-нибудь, да не один и не двое.

Таких подробностей взаимоотношений главноначальствующих палатами я не знал. Впрочем, о Палате тайных дел вообще мало кто и мало что знал — такая уж у них служба.

— Палата Государева надзора? — предложил я последний вариант.

— Эти же сами по себе только с бумагами разбираются, — царевич даже руками развёл. — Если настоящий розыск, то к губным или военным своих посылают.

Ну да, по себе знаю, был недавно именно таким посланцем. [1] И, кажется, я сообразил, к чему клонит царевич. Но пусть лучше сам скажет. Точнее, передаст слова царя, ясно же, что именно царским посланцем Леонид ко мне и явился.

Пользуясь заминкой в разговоре — царевич, должно быть, обдумывал, в каких словах передать мне царскую волю — я снова присмотрелся к своему гостю. Было у меня такое развлечение — искать в Леониде сходство и различие с его царственным братом и каждый раз находить что-то новое.

Должен сказать, наружным сходством самый старший и самый младший из братьев не отличались. Царь у нас среднего роста, царевич Леонид заметно повыше. Сложение у государя Фёдора Васильевича плотное, Леонид же Васильевич худощав. Волосы у обоих русые, но у царя они светлее, а у самого младшего царевича темнее. Царь носит усы и бороду, царевич — только бакенбарды, и то небольшие. Впрочем, успеет ещё отрастить, двадцать лет всего Леониду Васильевичу, я и то на три года старше. Лицо Леонида, в противоположность правильному овалу лица царя, было более круглым. И завершалась разница в облике братьев мундиром. Если царь в повседневности носил мундир Стремянного Гренадёрского полка, то младшего из царевичей я всегда видел исключительно в мундире Стремянного Сапёрного батальона, как это имело место и сейчас.

Но родство никуда не денешь, и некоторое сходство между царём и моим гостем их родственную связь показывало. С первой нашей с царевичем встречи я заметил, насколько его манера держаться похожа на ту, что была присуща царю. Тут, правда, трудно судить, в какой мере эта схожесть обусловлена родством, а в какой стремлением младшего брата подражать старшему, но саму схожесть это никак не отменяло. У обоих была похожа форма носа, глаза, серые у царя и серо-голубые у царевича, были почти одинаково посажены, и вот буквально несколько секунд назад я поймал себя на том, что мне казалось, будто и форма ушей у братьев одна и та же, или, по крайней мере, очень похожа.

— Брат велел спросить тебя, — так, а вот, похоже и переход к делу, — не взялся бы ты не столько искать Ташлину, с тем и губные справятся, а монахи тем более, сколько выяснить, какое касательство имеет приказной советник Ташлин к её исчезновению?

Тут настала уже моя очередь задуматься. Да, у меня диссертация, у меня создание школы артефакторов, у меня наверняка появятся свои заботы, когда получим казённый заказ на винтовки, да мало ли что ещё найдётся… Но не выполнить царскую волю, пусть и выраженную пока что в виде даже не просьбы, а просто вопроса, это вовсе не то, на что я готов пойти, в здравом-то уме и твёрдой памяти. И раз уж я не мог отказаться от царского предложения, тут и собственный мой интерес мгновенно проявился — во-первых, Ташлину я знал лично, пусть и было наше знакомство недолгим и поверхностным, во-вторых, мне нужны хорошие отношения с генералом Бервальдом, в-третьих, это же просто прямой вызов моим способностям! Но сложностей я тут видел немало, и прекрасно понимал, что на самом деле их окажется даже ещё больше.

— Видишь ли, Леонид, прежде твоего отрицательного ответа на вопрос, знаешь ли ты, как работает губной сыск, я тебе скажу, что сам я это знаю, — несколько витиевато начал я, но царевич, судя по короткому смешку, меня понял. — Как только они найдут мёртвое тело Ташлиной, дело о её розыске сразу же станет делом об убийстве. И за мужа Ташлиной они так или иначе возьмутся.

— Мёртвое тело? — встрепенулся царевич. — Почему ты считаешь, что они найдут именно тело?

— Потому что скорее всего так оно и будет, — свои слова я сопроводил вздохом сожаления. На самом-то деле никакого «скорее всего» я тут для себя не видел и в смерти Ташлиной был просто уверен. Даже молчавшее на сей счёт предвидение ничего в этой моей уверенности не меняло. И да, я и вправду о её смерти сожалел.

— Боюсь, тут ты прав, — помрачнел Леонид.

— Если же Ташлину найдут живою, — такую возможность я тоже решил рассмотреть, хоть и совсем в неё не верил, — дальнейший розыск будет зависеть от того, по своей ли воле она скрывалась или же её удерживали вдали от дома насильственно. В первом случае губные опять-таки возьмутся за мужа, выясняя, что такого он делал, что законная супруга от него бежала, но и во втором причастность мужа к похищению Ташлиной будут проверять с особым тщанием. Исключением тут может быть то лишь, если Ташлина сбежала от мужа с любовником.

— Почему ты так уверен, что губные возьмутся за Ташлина? — спросил царевич.

— Потому что при любом злоумышлении против замужней женщины муж попадает под подозрение первым и выходит из-под него последним, — для меня это было очевидным, а вот для Леонида, похоже, нет. — Но дело тут даже в не в том.

— А в чём же? — не понял царевич.

— А в том, что никакого разделения на розыск Ташлиной и сыск в отношении её мужа у губных не будет, — пояснил я. — И если государю угодно, чтобы я занялся именно и только Ташлиным, то и в этом случае мне придётся топтаться на одном поле с губными. А они чужих в своём огороде не любят.

— Но в Усть-Невском ты, как сам говоришь, топтался в их огороде? — удивился царевич. — Да и в прошлом году у тебя что-то подобное было…

— Напомни, по чьему поручению я был приписан к военному отделу Палаты государева надзора, — усмехнулся я. — И в Усть-Невском я действовал по открытому листу, так что губным ничего и не оставалось, как меня принять. А что в прошлом году было, так в Елоховской губной управе я старшего пристава Шаболдина чуть не с детства знаю.

— Ташлину и боярину Висловатову будет указано на твои вопросы отвечать и препятствий тебе не чинить, — пообещал Леонид, не иначе как от государева имени. Ну а кто бы ещё мог дать такие указания?

— И боярину Висловатову, значит, тоже? — я снова усмехнулся. — То есть государю угодно, чтобы я не только в семейных делах Ташлина порылся, но и в служебных?

Царевич Леонид кивнул, подтверждая мою догадку. Вот, стало быть, как… Царь согласился с Висловатовым не пускать губных в Палату государева двора и тут же решил запустить туда своего личного доглядчика. Да, обычный для государя Фёдора Васильевича образ действий — даст не по делу высунуться, тут же по высунутой башке и стукнет. Что с выборами дяди так было, что со шведами… Впрочем, а что я тут могу потерять? Да ничего, собственно. Палата государева двора мне никоим образом не указ, если меня там и невзлюбят, я такое переживу без особых затруднений. Как ко мне будет относиться приказной советник Ташлин, на то вообще можно и не смотреть. А приобрести могу многое, царская благодарность никогда лишней не будет. Но, разумеется, это в том лишь случае, если я до истины докопаюсь. Если же нет, последствия лучше себе и не представлять. Но я же докопаюсь, да? Я же обязательно докопаюсь!

— Так ты возьмёшься? — напомнил о себе Леонид, выводя меня из задумчивости.

— Возьмусь, — решительно ответил я. — Но не прежде, чем губные найдут Ташлину.

— Вот! — обрадовался царевич. — Брат мне так и предсказал, что ты возьмёшься, но подождёшь, пока Ташлину найдут!

Да кто бы сомневался… Царь в людях разбирается, это я себе уже давно уяснил.

— Только вот ещё что, — я решил уточнить задачу. — Раз уж государь желает, чтобы дела Ташлина прояснял я, то губных, как я понимаю, до него самого и до Палаты государева двора допускать не особо и будут?

— Получается так, — не особо уверенно ответил царевич.

— А вот мне доступ к тому, что нароют губные, понадобится, — принялся я выторговывать себе, как сказали бы в прошлой моей жизни, режим наибольшего благоприятствования. — И главное, чтобы как Ташлину отыщут, сразу чтобы мне сообщили. Да и потом пусть новостями со мною делятся.

— О том у нас с братом разговора не было, — Леонид слегка растерялся. Ну да, он себе работу губных и правда не сильно хорошо представляет, а государю, должно быть, недосуг было уточнять все подробности. Что ж, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Раз уж я прямо сейчас обратил внимание на отсутствие тех самых подробностей, прямо сейчас следует и приложить усилия к их прояснению.

— Ты вот ещё о чём у государя узнай, — откладывать оное прояснение я не стал. — Может так получиться, что я раньше губных смогу узнать что-то такое, что может оказаться для розыска важным. Как мне тогда быть-то? Сообщать им или нет? Что сообщать и что нет? То есть мне надо будет иметь возможность докладывать обо всём том государю быстро, чтобы и он мог решать без опоздания, и губных, если что, упредить было бы можно.

Нет, я понимал, конечно, что нахальство моё в данном случае непомерно, но для пользы дела же, не по одной своей прихоти…

— Я сегодня же с братом поговорю, — похоже, царевич начал понимать, насколько сложным делом является розыск. — И тебе передам без задержки. Без большой задержки, то есть, — уточнил Леонид. Время у меня, — он посмотрел на настенные часы, — пока есть, давай-ка ещё по бокалу? Уж больно вино у князя Бельского хорошее!

Прав царевич, вино у тестя хорошее. Неужели он его к царскому двору не поставляет? Или Леониду там много выпить не дают?

— Как Варвара Дмитриевна? — поинтересовался царевич за вином. — И где она, кстати?

— Да хорошо у неё всё, — ответил я. — В Ильинский пассаж ушла, скуку развеивать. Тебя-то женить когда собираются?

— Не знаю даже, — пожал царевич плечами. — Сейчас свадьбу Константина готовят, до меня ещё очередь не дошла. Татьяна-то Филипповна как поживает?

Так, и с чего бы вдруг Леониду Васильевичу вспомнилась моя сестрёнка? Они и виделись два раза только — на открытии нашего оружейного магазина да у меня на свадьбе, а это уже давненько было. Но вот же, понимаешь, интересуется. Хм-хм… При двух уже сыновьях у царя да при двух ещё братьях между царём и Леонидом престол царевичу никак не светит даже в теории, а значит, и жениться он может почти на ком пожелает, ровню в Европе ему уж точно искать не станут. М-да, как-то это всё неспроста…

— Неплохо поживает, вот в будущем году гимназию закончит, — я постарался не показать своих внезапных подозрений, но Леонид тут же их и усилил.

— Кланяйся ей от меня, как увидишь, — как-то очень уж тепло прозвучали его слова.

— Непременно, — заверил я его и принялся аккуратно менять тему беседы…

[1] См. роман «Царская служба»

Глава 10. Рождество

Как и всегда, строгость последней седмицы Рождественского поста странным образом сочеталась с предвкушением скорого наступления самого Рождества и всех связанных с ним радостей. Предпраздничная суета на московских улицах каким-то непостижимым образом обходилась без обычного при иных обстоятельствах шума и гама, публика вела себя тихо и скромно, как оно и подобает постящимся, но общее настроение, буквально висевшее в воздухе, читалось отчётливо и недвусмысленно: «Ещё чуть-чуть и ка-а-ак загуляем!». Да уж, загуляем. Помню, с каким размахом отмечают Рождество немцы, но до нас им тут далеко, уж если праздновать берёмся мы, то всё, никакому немцу тут за нами не угнаться!..

Вот по такой обманчиво скромной и притихшей в ожидании Рождества Москве я шёл домой, по привычке помахивая тростью, но почти на неё не опираясь. Шёл из Кремля — царь пожелал лично поговорить со мной относительно предстоящего расследования. Впечатления после разговора с царём остались у меня двойственные. С одной стороны, мне было обещано всё, чего я хотел — взаимодействие с губным сыском и прямой выход на царя, ежели вдруг возникнет таковая необходимость. Более того, государь Фёдор Васильевич прямо объявил, что ежели розыск откроет злоумышленные действия приказного советника Ташлина против своей супруги, Ташлин будет общим порядком предан суду безо всякого снисхождения. С другой стороны, из беседы с государем я понял, что ждёт он от меня не столько установления того, каким образом Ташлин причастен к исчезновению своей супруги, с тем и губные справятся, сколько прояснения каких-то дел Ташлина по его службе, причём таких дел, которые в служебных бумагах никак не отражены, иначе бы этим занималась Палата государева надзора. А вот что это за дела могли быть, государь мне даже намекнуть не изволил — мол, сам и разберёшь. Нет, такая вера царя в мои способности даже грела мне душу, но от того сказочного героя, которого послали туда, не знаю куда, принести то, не знаю что, я отличался тем лишь, что знал, куда мне идти. Тоже неплохо, но хотелось бы большего. Впрочем, это я так, в порядке дежурного ворчания. Раз уж я вспомнил народное творчество в виде сказок, на ум пришли и подходящие к случаю пословицы — те самые, которые про «назвался груздем» и «взялся за гуж».

Заметив, что ходьба без опоры на трость меня пока что не утомляет, я по пути домой сделал крюк, заглянув в почти что родную Елоховскую губную управу. Пропустив по стакану чаю со старшим губным приставом Шаболдиным, я получил с него обещание в самом скором времени познакомить меня с тем приставом, что расследовал случай с вором-неудачником у Ташлиных. От ответа на вопрос Бориса Григорьевича, зачем оно мне нужно, я изящно уклонился, многозначительно намекнув на заинтересованность неких больших людей в прояснении всех обстоятельств той самой истории.

…Встречаться в заведении, где можно поесть и попить, губной пристав Крамниц не пожелал, пригласив меня к себе в Знаменскую губную управу. Ну да ладно, меня, знаете ли, и дома неплохо кормят.

Даже не возьмусь предположить, по какой такой прихоти судьбы Иван Адамович Крамниц носил немецкую фамилию, уж больно русской наружностью он обладал. Отпустил бы усы, по-иному причесался, поменял одежду — ну ни дать, ни взять, приказчик в лавке преуспевающего купца никак не меньше, чем второй тысячи. Поручение известить о находке Ташлиной боярина Алексея Филипповича Левского, после чего вести дальнейший сыск совместно с оным боярином Крамниц, как оказалось, уже получил, по каковому поводу и пребывал в некотором, мягко говоря, недоумении.

— Ваше сиятельство, может быть, вы соблаговолите объяснить смысл сего странного поручения? — в голосе Крамница звучала вполне естественная обида. — Начальство меня никакими разъяснениями не удостоило, сказав лишь, что всё узнаю в своё время. Никогда такого не было!

— Для вас — Алексей Филиппович, — сразу обозначил я правила нашего дальнейшего общения. — Смысл здесь в том, что так пожелал государь. Вы будете вести розыск на предмет выяснения того, причастен ли приказной советник Ташлин к исчезновению своей супруги, но если по ходу вашего розыска проявятся какие-либо подробности, касаемые служебных дел Ташлина, вам надлежит немедля сообщать о том мне и далее эти подробности буду прояснять уже я. Повторюсь, Иван Адамович, это воля государя, и мы с вами, как его верные подданные, обязаны её исполнять. И исполнять вместе.

— Что же, Алексей Филиппович, я вас понял, — ненадолго задумавшись, оживился Крамниц. — Прошу простить, а не для вас ли спрашивал меня о деле с проникновением вора в дом Ташлиных Борис Григорьевич Шаболдин?

Что ж, с памятью и сообразительностью у Крамница полный порядок, и мне оставалось лишь подтвердить его догадку.

— Государь дал вам повеление уже тогда? — удивился пристав.

— Нет, тогда это было моё частное дело, — честно признался я. — Вора застрелили из карабина моей системы и мне захотелось познакомиться с женщиной, которая, как писали в газетах, это сделала. Остальное, Иван Адамович, вы знаете лучше меня.

— Да уж, — Крамниц довольно хохотнул, не иначе, моя немудрёная лесть подняла ему настроение, — знаю. Но, должен сказать, Алексей Филиппович, карабин ваш хорош! Однако же госпоже Ташлиной он оказался не по силам…

Мы побеседовали ещё сколько-то времени, взаимное понимание между нами как-то само собой наладилось, Крамниц велел подать нам чаю, в общем, уже минут через десять я уверился в том, что с Иваном Адамовичем мы сработаемся.

— Ох, Алексей Филиппович, вот попомните мои слова, намучаемся мы с вами с этим Ташлиным! — в сердцах сказал Крамниц, когда я попросил его поделиться впечатлениями о предмете нашего будущего внимания. — На редкость неприятный человек. Неприятный и скользкий какой-то. Вот выкрутился же тогда, а я вам голову дам на отсечение — не было его в ту ночь дома! И в вора кто-то другой стрелял!

— Но зачем тогда Ташлин того стрелка выгородил? — спросил я.

— Не знаю, — недовольно ответил Крамниц. — У меня первоначально соображение имелось, что у госпожи Ташлиной любовник был, в таком-то случае понятно, что мужу в измене жены признаться стыдно, вот и взял он всё на себя. Тем более, получалось, что он был в своём праве, застрелив вора. Вот только…

— Что? — попробовал я подтолкнуть Крамница, когда он слишком уж сильно задумался.

— Да я слуг в доме уж и так, и этак допрашивал, так никто же, ни единая душа не признались, что был у хозяйки любовник!

— А какою, Иван Адамович, видится вам причина столь единодушного молчания? — заинтересовался я. — Любит прислуга хозяйку или же боится?

Над ответом Крамниц долго не думал.

— Любят. Если кого они и боятся, так это хозяина, а хозяйку любят, — со всей уверенностью сказал он.

— А как вы полагаете, Ташлину живою найдут или мёртвою? — задал я следующий вопрос.

— Полагаю, мёртвою, — тяжко вздохнул Крамниц. Что ж, я и сам так считал.

— Тогда разговорить прислугу будет проще, — заметил я. — Ташлину это, конечно, к жизни не вернёт, но раскрытию дела поможет.

Своё согласие с моими словами Крамниц выразил молчаливым кивком. Что ж, дело своё Иван Адамович знает, тем приятнее будет с ним работать. Расстались мы с приставом довольными друг другом.

Перед Рождеством я ещё успел встретиться с профессором Маевским для обсуждения программы дальнейшей работы над моей диссертацией. Программа была проста и понятна: что и как я буду делать, это оставалось исключительной моей заботой, господин же профессор брал на себя оценку моих трудов по мере их продвижения и выдачу ценных советов по мере надобности. Такое вот разделение труда, против которого я, однако же, никаких возражений не имел. Какой вообще тут смысл возражать, если иначе-то просто и не быть не может?..

…Сочельник мы с Варварушкой провели дома, а на праздничную службу отправились в храм к отцу Маркелу, где и соединились с моими, к ним же после службы и пошли. Наши были в полном составе — у Митьки настали рождественские каникулы, пропускать такое явно не стоило, да и с отцом о чём поговорить, у меня было.

Дядя Андрей праздновал дома, его ждали на днях, благо, впереди две святочных седмицы. Праздничная трапеза прошла, как ей и положено, чинно и благостно, разве что Митька мыслями пребывал явно не здесь. Ничего, до завтра потерпит, тогда и побежит к полковнику Хлебовичу, ну то есть, понятное дело, к его племяннице. Интересно, сколько будущей осенью пройдёт времени от представления Митьки полковому командиру до подачи тому же командиру прошения о разрешении жениться?..

Разумеется, нарушать семейные традиции ни у кого и мысли не возникло, так что мы с отцом и Василием, выбравшись из-за стола, отправились в отцовский кабинет. Поскольку вино пили за общим столом, в кабинете для начала приняли по чарочке чего покрепче, тут и я вывалил на отца с братом известие о государевом поручении. Оспаривать царскую волю у нас не принято, но вот на разговор о подробностях меня постарались вызвать — интересно же!

Скрывать суть царского поручения я от отца и брата не стал, хотя и взял с них слово помалкивать, всё-таки если сам государь собирается моими руками копаться в делах ведомства, управляющего его же собственным имуществом, это, знаете ли, о-о-чень нерядовое дело. Ясное дело, на мою долю тут же досталась изрядная порция восхищения, достаточно, впрочем, осторожного — и отец, и брат прекрасно понимали, что легко мне не будет, да и сам я, если уж честно, предполагал то же самое. Но царское слово сказано и на попятный тут не пойдёшь. Мне от души пожелали успеха, я также от души поблагодарил. Ну да, успех тут мне бы пригодился.

А вот когда я рассказал отцу с Васькой, что взялся за диссертацию и намерен стать доктором, у них это вызвало лёгкую оторопь. И, даже не дав им отойти от той самой оторопи, я немилосердно вывалил на них очередную новость…

— Помнишь, отец, я говорил, что своё собственное дело начать хочу? — для приличия я всё-таки решил предварить новость соответствующим вопросом.

— Да, было такое, — согласился отец с некоторой напряжённостью в голосе. Понимаю, ждать от меня можно чего угодно.

— Так вот, собираюсь я открыть собственную школу артефакторов, где учить их буду так, как наших в Александрове учил, — всё, я сказал это отцу и брату, задний ход уже не дать.

— Зачем тебе это? — спросил отец.

— Зачем… — я вздохнул. С этого момента слишком многое зависело от того, поймёт меня отец или нет, а значит, мне следовало быть как можно более убедительным. — Хочу повысить общий уровень артефактуры в Царстве Русском.

— Но это же значит, что у кого хочешь артефакторы станут работать так же, как и у нас! — возмутился Васька. — Зачем нам такое?!

— Да, Алексей, зачем? — поддержал его отец.

— Ну, начнём с того, что так, как у нас — не станут, — вопрос нужно было закрыть сразу, раз и навсегда. — У нас я людей учил, совершенно точно зная, что потом от них будет нужно. Наших людей для нашего завода. А так я буду учить артефакторов вообще. Да, работать они после моего обучения будут всё равно лучше, чем до него, но такого подъёма мастерства, как у нас, не будет.

— Но всё равно же, лучше станут работать не наши люди, чужие, — брат, похоже, решил выступить главным моим критиком.

— Да, станут, — согласился я.

— И что нам с того толку? — не особо уверенно спросил отец. Ну да, он-то мою манеру не лезть в спор, не чувствуя за собой правоты, знает, вот и сейчас ждёт подвоха. Что ж, не буду обманывать его ожиданий.

— Разбогатеют другие заводчики — купят у нас больше паровых машин. Разбогатеет казна — купит у нас больше винтовок и колючей проволоки, — ответил я. — Да и само по себе фабричное производство ведёт к общему росту благосостояния в стране. Станут зажиточнее мещане и крестьяне — купят у нас больше револьверов и карабинов для защиты своего имущества. Помнишь, я дяде, тебе и генерал-воеводе говорил про гонку вооружений? Вот и здесь то же самое — кто начнёт, тому проще будет оставаться первым. Да и потом, — тут я повернулся к брату, — волноваться пока нет смысла, на обучение большого числа артефакторов я выйду ох как нескоро…

— Почему ты так думаешь? — заинтересовался отец.

— А я не думаю, я знаю, — я невесело усмехнулся и рассказал историю Вани Лапина.

— И то ведь верно, — переглянувшись с Васькой, сказал отец. — И как же ты собираешься это переломить?

— Казна же у нас выделку немалой части винтовок откупит для своих заводов? — спросил я.

— Откупит, — признал отец.

— Вот пусть вместе с правом выделки, чертежами да образцами оснастки заплатит нам и за обучение артефакторов с казённых заводов, — на этот раз я постарался, чтобы моя усмешка выглядела хитрой.

— Неплохо бы, — не стал отец спорить. — Только деньги казна считать умеет. Как бы не решили там, что ещё и за обучение нам платить слишком дорого будет…

— Ваньке Лапину после моего учения разряд одарённости подняли, — напомнил я о главном успехе своего ученика. — Неплохо бы и тех наших работников, что у меня учились, в уездную управу Разрядной Палаты сводить. И если хотя бы каждому третьему разряд поднимут, сделаем с разрядных листов списки, да государевым людям и предъявим, глядишь, они и сговорчивее с оплатой учёбы станут…

— Пожалуй, дельно, — осторожно одобрил отец.

— А казённых заводов у нас много, — развивал я свою мысль. — И всеми ими управляет Палата казённых имуществ. Вот когда в той палате увидят, насколько обучение артефакторов полезно для казённых оружейных заводов, они и с иных заводов учеников присылать начнут.

— Когда увидят, — отец задумчиво огладил бороду. — А вдруг не увидят?

— Так мы им и поможем увидеть, — широко улыбнулся я. — А там, глядя на казённые заводы, и прочие зашевелятся…

— Зашевелятся, пожалуй, — отец вновь проявил осторожность в суждениях. — Да только нескоро они шевелиться-то будут… Да и как зашевелятся, много учеников к тебе всё равно не пошлют. Опять же, считай, только с Москвы да с ближних земель, а заводов и в иных землях немало…

— Это так, — не стал я спорить. — Но мне, пока других учителей не подготовлю, хватит.

— А как же другие наши дела? — что-то Васька прямо вцепился в меня…

— Погоди, — осадил его отец. — На наши дела времени у тебя, я так понимаю, хватит? — поинтересовался он у меня.

— Хватит, думаю, — ответил я. — Тут вот ещё что… Ежели, например, кто у нас захочет свои револьверы делать, патроны, скорее всего, наши возьмёт. У нас их выделка отлажена, цены приемлемые. Значит, за сами патроны или за право на их выделку нам платить будут.

— Так, — с явным удовольствием признал отец.

— Вот и обучение артефакторов я хочу поставить так, чтобы в будущем равнялись именно на мою методу, — выдал я главную тайну. — И платили мне за неё.

— Платили? За методу обучения?! — изумились оба.

— Да, — скромно подтвердил я. — Хочу кое-какие положения этой своей методы привилегиями обложить. Я узнавал, так пока никто не делает…

— Хитро затеял, — одобрил отец, и, раз уж дяди Андрея с нами не было, сам предложил за такое выпить.

— Есть у меня ещё одна новость, — сказал я этак небрежно и как бы вскользь, — но она для всех.

— Ешё?! — взвился Васька. — Ну ты, Алёшка, даёшь жизни! Нет уж, давай сначала нам скажи!

— Да, Алексей, скажи, — поддержал отец старшего сына.

— Царевич Леонид о Татьянке спрашивал, — с хитрой улыбкой поведал я. — Кланяться ей велел…

Повисшую в кабинете тишину, казалось, можно было потрогать руками.

Глава 11. Святки

Две седмицы святочных гуляний с Рождества до Крещения — вот это, я понимаю, праздники! Всем праздникам праздники, весёлые, разгульные, по-хорошему шумные — да просто сказка! Уж на что любят и умеют праздновать немцы, но их Рождественские гуляния нашим в подмётки не годятся. Сама русская зима с её ослепительно искрящейся снежной белизной и ярким солнцем уже создаёт праздничное настроение, а в Баварии я такую зиму один только раз и видел, остальные больше на нашу позднюю осень походили.

Мы с Варей окунулись в праздничные гулянья вместе с моими, а на четвёртый день святок приехали в Москву её старшая сестра Александра с мужем Юрием Азарьевым, получившим отпуск. Понятно, не обошлось и без захода к родителям Вареньки, а затем и они с сыном Григорием объединились с нами в радости и веселье. Дядя с женой, сыном и дочками тоже подтянулся, ещё и полковник Хлебович отпустил к нам племянницу… В общем, получилась у нас такая весёлая куча мала, с радостными воплями и оглушительным визгом носившаяся по Немецкому саду. Ну, кто постарше, понятно, стояли в сторонке и снисходительно-одобряюще поглядывали на молодых, но что мы с Варей, что Васька с Анной, что Александра с Юрием наотрез отказались считать себя старыми и тоже катались на санках, перебрасывались снежками и вообще всячески отрывались от повседневности с её трудами и заботами.

Больше всех радовалась и веселилась Татьянка. Вот почти седмица уже прошла, как передал я ей поклон от царевича, а она всё ещё под впечатлением. Ну тоже понять можно… Помню, с каким старанием строила она глазки царевичу на открытии нашего оружейного магазина. А тут — надо же, он её помнит, да ещё этот его поклон наложился на Татьянкину печаль с потерей места главной любимицы семьи… Вообще, интересно может получиться — это наследникам обычно заграничных принцесс принцесс да княжон в жёны подбирают, а царевичи, чья очередь в престолонаследии не первая и не вторая, вольны сами искать себе невест. Ну не сами, понятно, но их голос в брачных делах всё же более значим, чем у старших. Вон, у царя нашего государя Фёдора Васильевича царица Мария Георгиевна, в девичестве была принцессой Марианной Неаполитанской, у брата государева Владимира супруга Ирина Ивановна из Германии, княжной Ольденбургской была, а вот Константину, следующему по старшинству, ищут невесту уже среди русских боярышень, так что и Леониду светит то же самое. Ладно, замолчу-ка, чтоб не сглазить…

— Не помешаю? — я как раз отошёл в сторонку отдышаться после затаскивания на горку санок для Вари, Татьянки и Оленьки, как сзади-слева послышался голос, хорошо мне знакомый. Мы с царевичем Леонидом слегка отступили ещё, чтобы не мозолить глаза моей родне, но от снежка в плечо царевича это не спасло. И кто же тут у нас такой меткий?

— Юрий, подойди-ка! — оторвал я свояка от прицеливания в очередную живую мишень. — Вот, Леонид Васильевич, позвольте вам представить, лейтенант Азарьев, Юрий Романович, мы женаты на сёстрах. Его высочество Леонид Васильевич, — я откровенно наслаждался переменой выражения лица Юрия.

— Прошу простить, ваше высочество! — Азарьев вытянулся во фрунт. — Я не знал!

— Вольно, лейтенант, вольно, — отмахнулся царевич. — И без чинов. Стремянного Гренадёрского полка капитану Азарьеву не родственник?

— Брат родной, младший, ваше… Леонид Васильевич!

— Ваше высочество, счастливы вас приветствовать! — подобрались к нам отец с матушкой.

— Здравствуйте, Филип Васильевич, здравствуйте, Анастасия Фёдоровна! — да, с памятью у царевича полный порядок. — Давайте без чинов и титулов, хотя бы один вечер провести хочу, ни о чём таком не думая!

— Конечно, Леонид Васильевич, как прикажете! — первой пришла в себя матушка.

Потихоньку подтянулись и остальные, в итоге следующие минут пятнадцать Леониду пришлось попеременно то выслушивать заверения в безмерном счастье, наступившим для кого-то от его прибытия, то втолковывать очередному такому счастливцу (или очередной счастливице), что сам он был бы сейчас счастлив просто повеселиться и отдохнуть. Наконец все эти уверения с разъяснениями закончились, и царевич, блаженно улыбнувшись, зачерпнул снега и принялся лепить комок.

— Должок за вами, Юрий Романович, — повернулся он к Азарьеву, подбрасывая снежок на ладони.

И началось… Стараниями царевича и Юрия сами они, мы с Васькой и Митькой, двоюродный братец Александр да княжич Григорий оказались участниками снежной баталии, где каждый был за себя, а наши супруги и сёстры вместе с Лизой Арсеньевой вразнобой поддерживали своих мужей, братьев и кавалеров. Я выбыл первым, и не потому вовсе, что получил снежок в ухо и второй по затылку, а из-за уставшей раненой ноги, затем княжич Бельский благоразумно решил, что против старших ему не выстоять, а там и остальные умаялись. Отойдя в сторонку, я наблюдал дальнейшее веселье. Забавлялись как могли — и гонки устроили, впрягаясь в санки с жёнами да девицами, и снова катались с горок, и просто носились, не разбирая дороги, и поднимая снежную пыль. В общем, старались вовсю.

— Нога? — подошёл дядя Андрей.

— Она самая, — подтвердил я.

— Отец твой говорит, царевич Леонид к Татьяне интерес проявляет? — тихо спросил дядя.

— Сам же видишь, — отвечал я тоже тихо.

— С чего бы вдруг? — задался дядя вопросом. — Они же давно не виделись…

А ведь верно… Магазин же мы открывали прошлой осенью. Татьянка, конечно, имеет полное право помнить, как красовалась перед царевичем, но вот что заставило Леонида, тогда тоже поглядывавшего на неё с видимой приязнью, вспомнить тот день? На свадьбе у нас с Варенькой они тоже пересеклись, но и это было уже более полугода как, опять же. Ох, мне же не сегодня-завтра за Ташлина приниматься, а тут ещё царевич нарисовался со своим неожиданным интересом… Вот что это такое, спрашивается? Про какие-либо любовные приключения Леонида я никогда не слышал, значит, если они были, то Леонид проявлял похвальную осторожность, никак не похожую на то, что я наблюдал сейчас. Так что на попытку завести скоротечный роман оно вроде как и не походит. Царевич хочет жениться? Тоже как-то не особо верилось — никаких следов предварительного уговора родни с обеих сторон не было, я бы знал. Впрочем, как разрешить эту загадку, я уже придумал. Не более седмицы пройдёт, как всё и узнаю.

Умаявшись зимними забавами, мы дружно и все вместе отправились в родительский дом, благо идти до него было всего ничего. Отряхнулись, тщательно очистили снег с сапог, отдали на просушку шинели, пальто и шубки, да сели за чай. Получилось, что Леонид и Татьянка сидели за столом рядышком и царевич всячески за моей сестрицей ухаживал. Такая вот удачная случайность, не знаю даже, кого за неё благодарить — отца или матушку, уж дядю Андрея я в таком потворстве этой интрижке не подозревал. Впрочем, неожиданным появлением царевича у нас на празднике довольны были все. А ведь и суток не пройдёт, как вся Москва, ну или, скажем так, вся московская знать, будет обсуждать эту новость. «А вы разве не знаете, его высочество царевич Леонид Васильевич дочкой Филиппа Левского увлёкся! Вот почему Левские-то у государя в милости!» Так, глядишь, длинная очередь выстроится из желающих набиться в приятели… В общем, когда дорогие гости собрались покидать радушных хозяев, я утащил Леонида в тихий уголок и без обиняков и умолчаний объявил царевичу, что жду его в гости в самом скором времени.

Митька отправился провожать домой Елизавету, Бельские, забрав Александру и Юрия, убыли к себе, а меня отец утащил в кабинет, позвав ещё только дядю и матушку. Обсуждение оказалось недолгим — мне поручили испросить объяснения у царевича, я доложил, что уже договорился с Леонидом о встрече, на том и закончили.

А через день царевич был у меня. Сначала посидели втроём с Варей, а потом я с изрядным сожалением поведал любимой супруге, что нам с Леонидом Васильевичем надо бы поговорить о делах скучных и ей совсем не интересных. Варя, понятно, показала полное понимание и оставила нас вдвоём.

— Прости, Алексей, — Леонид начал первым, — я понимаю, что ставлю Татьяну Филипповну в неловкое положение, и готов дать тебе полное объяснение, но только под твоё слово, что всё останется между нами.

— Прости, Леонид, — ответил я в том же тоне, — но ты должен понимать, что речь идёт о моей сестре и нашей семье. Скрыть твоё объяснение от отца и матери я не смогу.

— Филиппу Васильевичу и Анастасии Фёдоровне брат объяснит всё сам, — сказал царевич. — Но несколько позже. Я же готов объясниться сейчас, но некоторое время тебе придётся молчать.

Так, а вот такого поворота я не ждал. Царь, стало быть, знает об увлечении младшего брата. А раз знает, значит, и не возражает. Нет, царевич прав — я должен услышать всё первым, а что придётся держать это при себе, не так и страшно, если подумать. Уж как успокоить своих, я соображу, тем более если чуть позже им всё расскажет сам царь.

— Хорошо, Леонид, — сказал я. — Даю слово, что буду молчать, пока государь не расскажет всё моим родителям.

…Честно говоря, даже не представлял себе, насколько сложное это дело — приискать невесту царевичу. Во-первых, сама невеста должна соответствовать очень высоким требованиям как по телесному своему здоровью, так и по безупречности своего и своих родичей доброго имени. Во-вторых, ей нельзя быть глупышкой — царевнам приходится быть на виду, и позорить царскую семью своим скудоумием для них недопустимо. В-третьих, род невесты может быть сколь угодно меньшим в освящённой вековыми обычаями полуофициальной боярской иерархии, но вот бедным быть он никакого права не имеет, чтобы не говорили потом, что имяреки богатеют исключительно родством. По той же причине и амбиции у меньшего рода, решившего предложить царевичу свою девицу, должны отличаться разумной умеренностью. Ну и, ясное дело, невеста должна блистать красотою, дабы поддерживать в народе почтение к государевой родне.

Вообще, хотя родство с царём каких-то решающих преимуществ и не даёт, но пустым делом уж точно не является, так что желающих хватает, и грызутся они меж собой за возможность предложить царевичам своих дочерей отчаянно. Вот и вокруг Леонида разгорелась чуть ли не война — отчаянно схлестнулись Путяшевы и Шуваловы, да ещё Миловановы, кое-как оправившись после прошлогоднего провала на выборах старосты Боярской Думы, принялись вовсю интриговать, пытаясь очернить в глазах царя и тех, и других. Зачем — одному Богу известно, у них-то самих предложить царевичу некого. Впрочем, Шуваловы с Путяшевыми и сами хороши — Леонид уверял меня, что поднятая в газетах шумиха вокруг ненадлежащего качества стекла завода Шуваловых совершенно точно подстроена Путяшевыми, а слух о связи Ильи Путяшева с французской танцовщицей мадемуазель Шармантье пустили по Москве именно Шуваловы.

У царя такое перебрасывание нечистотами вызвало вполне естественное желание послать и Путяшевых, и Шуваловых подальше, но сделать это он захотел так, чтобы лишний раз ни тех, ни других не чернить и вообще никак их не обидеть — и так, мол, обиженные.

— Знаешь, Алексей, мне просто повезло с этой их склокой, — довольно усмехнулся Леонид. — Под такое дело брат мне дозволил самому выбрать невесту, при том лишь условии, что ни Натальей Шуваловой, ни Еленой Путяшевой она не будет. Да мне после такого они обе и даром не нужны. Вот я и выбрал…

— …И вместо того, чтобы честь по чести заслать сватов, пришёл сам, да ещё вёл себя так, будто с нами всё уже сговорено, — закончил я за царевича, и наверняка не так, как это сделал бы он сам.

— Уж прости, Алексей, — развёл Леонид руками, — но исключительно по слову брата. Он теперь Шуваловым и Путяшевым скажет, что младший, дескать, совсем с Татьяной Левской голову потерял, ведёт себя неподобающе, и единственный теперь способ соблюсти приличия и спасти доброе имя непутёвого братца и боярышни Левской — взять, да и поженить их.

Нет, быть подданным такого умнейшего государя, как наш Фёдор Васильевич, конечно, хорошо, но эту изящную комбинацию он разыграл, что называется, на грани. Хотя… А чем, собственно, нам оно грозит? Да ничем! Слухи как поползут, так и заткнутся, едва будет объявлено о помолвке Леонида и Татьянки, интриговать тут против нас, раз уж мы «у царя в милости», дураков не найдётся, а родителей и дядю я успокою. Ох, умён, умён у нас царь! Впрочем, один вопрос ещё в прояснении нуждался.

— Когда? — прямо спросил я Леонида.

— Летом, — столь же прямо ответил он. — После Пасхи Константина женят, вот сразу затем брат и моей свадьбой озаботится.

— И до лета мои так и не узнают, в чём дело?! — возмутился я.

— Летом брат сватов зашлёт, а сговорится с твоими раньше, — успокоил меня Леонид. — И, думаю, скоро уже.

Что ж, так оно будет лучше. Скорее бы, однако. Препятствовать развитию романа Леонида и Татьянки отец с матушкой и уж тем более дядя не станут, но вот такая неопределённость будет вызывать у них недоумение, которое со временем станет усиливаться. А поскольку Леонид не оставит своего увлечения, а Татьянка, насколько я мог судить, примется оказывать ему всяческую взаимность, то вместе всё это лишь усилит картину внезапно охватившей царевича страсти. Что ж, Леонид никаких глупостей точно не наделает, Татьянке, если она и захочет учудить что-нибудь такое-этакое безумно романтическое, не дадут родители, но вот скрыть от всех своё непонимание происходящего отцу и матушке будет сложно. Но это я подправлю. Да, я дал Леониду слово не разглашать им подробности, но про эти подробности я говорить и не стану. А вот про то, что никакого урона Татьянке тут не будет, скажу. Может, конечно, царю и не надо, чтобы мои слишком уж быстро успокоились, но у меня-то тут свой интерес! Да и сильно их мои слова тоже, боюсь, не успокоят… Так что всё пойдёт, как того захотел государь, но моим станет хотя бы чуть-чуть легче. Я снова позвал Варвару, велел подать вина, мы ещё какое-то время посидели, и царевич нас покинул.

Нас-то он покинул, а вот в дом моих родителей заглядывал на Святках ещё дважды, но я всё же успел появиться там раньше и заверить отца, матушку и братьев, что объяснения от царевича получил, что меня они устроили и беспокоиться не о чем, что огласить суть тех объяснений не могу, потому как связан словом, но уже скоро последуют объяснения и для них. Уж не знаю, правильно меня поняли или как, но главное — мне поверили. С самой Татьянкой я говорить не стал — ей матушка с Анной втолкуют.

Но что-то уж больно всё удачно стало складываться. Тут и без предвидения казалось, что всё это неспроста, и что у царя на меня есть какие-то свои виды, простирающиеся намного дальше моего будущего копания в делах приказного советника Ташлина, да и предвидение настойчиво подтверждало, что так оно и есть. Но вот понять, или даже просто с относительно высокой вероятностью предположить, что за виды государь на меня имеет, никак не выходило.

А за три дня до Крещения позвонил Крамниц, рассказал, что пришло письмо от архимандрита Власия с указанием места, где лежит тело Ташлиной, и спросил, не хочу ли я присоединиться к выезду на то самое место. Такого желания у меня, естественно, не наблюдалось, но начинать совместную с Иваном Адамовичем работу с того, чтобы так вот напоказ выставить себя выше него, я не посчитал возможным, и следующим утром вышел из дома ещё затемно, поймал извозчика и отправился в Знаменскую губную управу.

Глава 12. О делах скорбных

В карете с обогревателем мы сидели вчетвером — я, Крамниц, губной прозектор Белов и иеромонах Диомид. Вот интересно, так ли уж мало в Иосифо-Волоцком монастыре братии, что второй раз подряд оттуда присылают инока, с которым я уже знаком? По делу Ломского, помнится, это был иеромонах Роман, теперь вот отец Диомид, что тоже когда-то участвовал в поимке и разоблачении моих несостоявшихся убийц. [1] Подумав, пришёл к выводу, что так, видимо, у них в обители принято, и нашёл это вполне разумным.

Был ли отец Диомид рад меня видеть снова, сказать трудно, чувствами своими владеть монахи умеют, причём умение это применяют по большей части, чтобы те чувства скрывать, но мы с ним друг друга узнали, и на правах старого знакомого я поинтересовался, как там доктор Ломский, которого приговорили к вечному тюремному заключению и отправили отбывать оное как раз в монастырскую тюрьму Иосифо-Волоцкой обители. [2] По словам отца Диомида, сидел Ломский тихо, а монахи вместе с Палатой тайных дел старательно искали всех причастных к запрещённым магическим практикам, что применял доктор. Ну да, кто-то же его этим практикам научил…

От Знаменской губной управы мы в сопровождении повозки, на которой обратно повезут тело несчастной Антонины Ташлиной, и дюжины конных губных стражников выбрались на Большую Калужскую улицу, покатились к выезду из Москвы и вскоре уже двигались по Калужской дороге. Проехав вёрст пять или шесть, свернули на узкую лесную дорожку и ещё через полверсты встали.

Отец Диомид покинул карету, отошёл к краю дороги и принялся молиться. Молитвы он возносил минут пять, за это время из повозки достали носилки, губные стражники спешились и, оставив четверых коноводами, приготовились идти куда прикажут.

— Пойдёмте, — иеромонах закончил молиться и, подвернув рясу, направился в лес. Последовав его примеру, мы подвернули полы шинелей и пальто и двинулись за ним.

Ветру в лесу разгуляться особо негде — мешают деревья, поэтому снег среди них всегда глубже, чем на открытом месте. Идти по такому снегу никакого удовольствия не доставляло даже на фоне того тягостного чувства, что охватило всех участников нашей скорбной вылазки. Разве только грело душу удовлетворение своей предусмотрительностью — с утра я обулся в высокие сапоги, оставшиеся с военной службы. Но, слава Богу, долго идти не пришлось, уже скоро отец Диомид остановился и показал рукой на засыпанную снегом яму естественного, судя по всему, происхождения.

Да, тела были спрятаны без особого тщания — на дне природной ямы с пологими стенками вырыли неглубокую могилу, потом кое-как присыпали её землёй, губным даже ломами долбить не пришлось, лопатами справились, да забросали сверху ветками. Именно тела — неожиданно для нас всех могила оказалась двухместной.

Прозекторские служители отправились к своей повозке за ящиком, в который должны были уложить тело Ташлиной. В него и уложат, но прямо здесь, второе тело погрузят в повозку на носилках. Мы же с Крамницем воспользовались заминкой и рассматривали тела. Выглядели они до крайности неприятно, всё же успели какое-то время пролежать в земле до наступления холодов, но тем не менее бросалось в глаза, что одно тело было женским и действительно напоминало Ташлину, а второе принадлежало мужчине, при жизни, должно быть видному красавчику. Хм, а ведь именно так, по мнению моей Варварушки, должен был выглядеть любовник Ташлиной, в существовании коего супруга не сомневалась. Вот интересно, подтвердит ли розыск её правоту?..

Отвезя отца Диомида в московское подворье его обители, мы с Крамницем уговорились связаться, как только установят принадлежность тела мёртвой женщины, на том и расстались.

Встретились уже после Крещения. Крамниц сообщил, что Ташлин тело жены опознал, как опознал её одежду и нательный крест, но мы с Иваном Адамовичем больше доверяли заверенным архимандритом Власием результатам молитвенного розыскания. Причину смерти Ташлиной губной прозектор Белов пока что не выявил, но клялся и божился, что вот уже совсем скоро всё будет готово. Имело смысл ознакомиться, наконец, с тем, что уже есть по делу, чем я и занялся, усевшись в каморке, что выделил мне Крамниц.

Обилием подшитых бумаг дело, которое пока что даже не успели должным порядком переписать с розыска безвестно пропавшей Ташлиной на розыск по её убиению, не блистало, так что прочитать его получилось у меня быстро.

Итак, двенадцатого дня октября месяца года от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать пятого московская дворянка Антонина Георгиевна Ташлина после ссоры с мужем своим, приказным советником Евгением Павловичем Ташлиным, объявила ему, что уезжает в имение — деревню Шумеевку Малоярославецкого уезда земли Калужской. Утром следующего дня, когда муж ушёл на службу, она послала служанку свою Ефросинью Дудареву нанять карету в каретном дворе Мартюхина, по прибытии кареты к дому велела слугам погрузить в неё свои вещи, села сама и отбыла. До имения, однако, Ташлина не доехала, покинув наёмную карету и забрав из неё поклажу у постоялого двора в деревне Беляево. На постоялом дворе Ташлина пробыла до вечера, затем пересела в карету неизвестной принадлежности, прибывшую на тот двор, и больше никто её не видел.

Всё это можно было считать достоверно установленным, поскольку каждое из перечисленных событий подтверждалось свидетельскими показаниями. Ссору супругов Ташлиных подтвердила почти в полном составе их домашняя прислуга; наём кареты признал её владелец Мартюхин; погрузку вещей Ташлиной и её посадку в карету помимо кучера Лунёва видели хозяин дома напротив и двое его слуг, а также дворник расположенного по соседству с Ташлиными доходного дома Шацкого; тот же кучер Лунёв, хозяин и слуги постоялого двора заверили своими показаниями высадку Ташлиной на дворе, и те же люди, за исключением Лунёва, подтвердили пребывание Ташлиной в снятой ею комнате и последующее её отбытие в неизвестной карете.

Впрочем, достоверность достоверностью, но имелись тут и некоторые странности. Во-первых, Ташлина отправилась в дорогу, не взяв с собою служанку. Во-вторых, странной представлялась сама пересадка Ташлиной в другую карету, да ещё с потерей удобного для езды дневного времени. В-третьих, на постоялом дворе никто из той самой другой кареты не выходил и ни Ташлиной, ни хозяину двора не докладывался — Ташлина сама спустилась к хозяину и велела перенести её вещи в прибывшую карету, не иначе как ждала у окна. Всё это походило бы на бегство с любовником, если бы не закончилось в том самом лесу. Впрочем, какой-то мужчина у Ташлиной всё-таки был, раз уж составил ей компанию в могиле…

Но продолжу. Одиннадцатого дня ноября месяца всё того же, уже прошлого, двадцать пятого года Евгений Ташлин отправил в Шумеевку письмо, которым призывал супругу помириться и вернуться домой, а двадцать третьего ноября пришёл ответ от управляющего имением, уведомлявший Ташлина о том, что супруга его в Шумеевке не появлялась, и двадцать четвёртого ноября Ташлин обратился в Знаменскую губную управу с прошением о розыске своей безвестно пропавшей жены.

На допросе Ташлин показал, что ссорились они с супругой часто, и каждый раз по одному и тому же поводу: Антонина Георгиевна упрекала мужа в том, что он, будучи сильно занятым по службе, уделяет ей слишком мало внимания. Это подтверждала почти вся домашняя прислуга — да, мол, ссорились; да, хозяйка корила мужа именно за то; да, хозяин на службе с утра до вечера пропадает да ещё и в разъездах часто, вон, даже детей пристроил так, что дома они бывают наездами. И верно — сын Ташлиных учится в Кремлёвском лицее, там же в пансионе и живёт, дочь живёт в пансионе Царицыной девичьей школы. Так, сделал себе заметку выяснить, что же это за служба такая у Ташлина и по какой причине он уделяет ей столько времени, что на жену и детей не остаётся.

К монахам Ташлин, по его словам, не обращался по причине того, что плохо себе всё это представлял, а также предполагал, что губные и сами обратятся. Не то чтобы меня такое объяснение устроило, но и особой злонамеренности Ташлина в отношении супруги тоже не показывало. Хотя странно, конечно. Если он и правда хотел, чтобы жену поскорее нашли, почему не пожелал задействовать сразу все способы?

Зайдя в кабинет Крамница вернуть ему дело, я застал там и прозектора Белова.

— Вот, Алексей Филиппович, Андрей Иванович наконец выявил причины смерти наших покойников! — похвастался пристав.

— И какие же? — заинтересовался я.

Белов сначала глянул на Крамница, получил от него разрешающий кивок и снова повернул голову ко мне. Неплохо у них тут с дисциплиной…

— Женщину отравили. Чем, сказать пока не могу, может, и вообще не смогу, — с честностью и прямотою у губного прозектора обстояло столь же хорошо, сколь и с субординацией. — А мужчину застрелили двумя пулями в сердце, причём стреляли в спину, — с этими словами Белов показал на стоявшую на столе Крамница стеклянную плошку с двумя пулями хорошо знакомого мне вида.

— Вы позволите? — спросил я пристава, но руку к плошке уже протянул.

— Конечно, — разрешил Крамниц, — только вы-то таких насмотрелись уже, от вашего карабина пули.

— От револьвера, — поправил я пристава, рассмотрев пули поближе. — У него нарезка ствола более крутая, следы от нарезов под другим углом располагаются, — пояснил я.

— Спасибо, Алексей Филиппович, будем знать, — признательно сказал Крамниц и снова обратился к Белову:

— А что ещё скажете о покойнике, Андрей Иванович?

— Росту в нём два аршина восемь вершков, [3] сложен хорошо, при жизни никогда не голодал, зубы хорошие, — кратко и дельно отвечал прозектор.

— Когда они умерли, не скажете? — без особой надежды спросил пристав.

— Не скажу, — признал прозектор. — Но почти одновременно, потому как в земле пролежали одно и то же время. Так я пойду, Иван Адамович?

— Конечно, идите, — отпустил его пристав и уже когда мы остались одни, продолжил: — Одежда у нашего покойника добротная и шитая на заказ, не из магазина готового платья. Бельё сатиновое. Галстук шёлковый, заколки нет, должно быть, забрал убийца. Обувь тоже добротная, ещё и с калошами. [4] Крест нательный серебряный, на шёлковом шнурке.

— Не бедный, стало быть, — заключил я.

— Но и не такой уж богатый, — добавил Крамниц. — На белье вышиты метки «В.Д.», так обыкновенно делают, когда отдают бельё в стирку прачкам. Значит, среди его прислуги прачки не было, а следовательно и сама прислуга немногочисленна.

— Или жил один, — предложил я другую вероятность.

— Или так, — согласился пристав.

— То есть в любовники Ташлиной годится? — спросил я.

— Вполне, — снова выразил согласие Крамниц.

— А в карманах что-нибудь было? — спохватился я.

— Ничего, — недовольно ответил пристав. — Всё вытащили. Уж не знаю, было там что ценное или же просто чтобы опознание затруднить…

— Или то и другое вместе, — я тоже с грустью вздохнул. Чем бы убийца ни руководствовался, но, очистив карманы покойника, опознание он нам и правда сильно усложнил.— А у Ташлиной при себе что было?

— Опять ничего, — пристав был откровенно раздосадован. — Ташлин показал, что из дома пропали все украшения его жены, так при ней только золотой нательный крест и остался. Ридикюля тоже нет. Поклажи нет. Опись её составляют по показаниям прислуги.

— Платья, бельё, меха? — обозначил я предполагаемый набор.

— Они самые, — подтвердил Крамниц. — Только вот…

— Что? — спросил я, когда задумчивость Ивана Адамовича несколько подзатянулась.

— Убийцы у нас очень уж разборчивые, — скривился он. — Варнаки какие, те бы мертвецов догола раздели и кресты сняли, а наши душегубы побрезговали…

— Думаете, убийц было несколько? — честно говоря, я и сам склонялся к такой мысли, но решил узнать мнение специалиста.

— Не меньше двух, — тут же ответил пристав. — Кто ядом травит, тот стрелять не возьмётся, и наоборот.

Хм, и не поспоришь. Как сказали бы в моей прошлой жизни, разные психотипы. Кстати, о психотипах… Убийцы наши явно нацелены на гарантированный результат. Яд Ташлиной наверняка дали с чем-то, скорее всего, с питьём, а мужчине стреляли в спину, исключив ему всякую возможность даже уклониться от поражения, не то что сопротивляться.

— Я вот что думаю, Алексей Филиппович, — углубиться в размышления Крамниц мне не дал. — Причастен Ташлин к смерти жены или нет, это мы установим. Но если мы выясним, кто такой этот «В.Д.», дело пойдёт куда быстрее. Не просто же так их вместе закопали…

— И я тоже так считаю, Иван Адамович, — согласился я с приставом. Это он верно ухватил, установить личность «В.Д.» надо, и желательно поскорее. А вот интересно, монахи тут помочь могут или как? Об этом я Крамница и спросил.

— Да спрашивал я их уже, — видно было, что вопрос мой приставу не особо понравился. — По другому делу, правда, но спрашивал. Не хотят они с этим связываться, говорят, священноначалие не одобряет. Мол, слишком оно близко к запрещённым практикам и вообще, дескать, нечестиво возлагать на Бога то, что может быть сделано губным сыском.

— Значит, придётся искать прачку? — попытался я прикинуть направление поисков.

— Не уверен, — мотнул головой пристав. — Прачек московских мы замучаемся обходить, уж больно их много. Я так понимаю, сапожника надо искать или портного, а лучше белошвейку.

А что, очень даже разумно. За работу прачки берут копейки, и бельё им в стирку отдают очень и очень многие не особо богатые люди. Соответственно, и самих прачек много, тем более, хватает среди них и таких, кто этим подрабатывают. А вот пошить на заказ костюм или такую обувь, как у этого «В.Д.», могут позволить себе ох как не все. И дорогое бельё тоже. Стало быть, и мастеров таких не столько, сколько прачек. Впрочем, если наш неизвестный покойник окажется не москвичом, чего исключить также нельзя, поиск портного или сапожника рискует превратиться в бесконечную историю. Но, как бы там ни было, выяснять, кто же такой этот «В.Д.», нам придётся. Причём основная работа тут ляжет на Крамница и губных, потому как я собирался уже на днях приниматься за служебные дела Ташлина.

— Белошвейку, — ожил Крамниц, задумавшийся, как и я сам. — Точно, белошвейку искать надо! — уверенно заключил он.

— Почему не портного или сапожника? — не понял я.

— Метки на белье вышиты, — напомнил Иван Адамович. — Вряд ли их прачка вышивала, у них от горячей воды да щёлока [5] руки к шитью не очень-то и пригодны. И сам наш покойник тоже наверняка их не вышивал. Значит, вместе с пошивом белья метка и вышита. Так что вспомнит белошвейка своего заказчика наверняка, может, и имя назовёт!

А ведь и верно! Ох, Крамниц, ох, Иван Адамович, да тебе палец в рот не клади!

— И ежели наш «В.Д.» и вправду был любовником Ташлиной, жил он, скорее всего, неподалёку, — развивал пристав свою мысль. — Стало быть, и белошвейка, что его обшивала, тоже где-то поблизости живёт. Так что с окрестностей дома Ташлиных и начнём, — в предвкушении он аж потирал руки. Да, Иван Адамович не только умеет исполнять свою службу, он её ещё и любит! Что ж, значит, за розыск по убийству Ташлиной я мог быть спокойным. А раз так, пора и мне за свой розыск приниматься, да залезать в служебные дела нашего безутешного вдовца. Кажется, там меня ждёт немало примечательного…

[1] См. роман «Жизнь номер два»

[2]См. роман «Семейные тайны»

[3] Около 178 см

[4] Резиновые калоши надевали поверх кожаной обуви для обеспечения её непромокаемости

[5] Щёлок — водный настой древесной золы, использовался в качестве моющего средства

Глава 13. О старинных вещах и современных делах

Главноначальствующий Палатою государева двора первый государев советник боярин Павел Петрович Висловатов принял меня со всей любезностью, разве только угощение не предложил, да и то потому, видимо, что визит мой к нему проходил исключительно по служебной части. Усадив меня за стол, боярин пресёк мою попытку титуловать его превосходительством, пожелав общаться без чинов, и со всей приязнью сообщил, что получил распоряжение оказывать мне всю возможную помощь, и готов оное со всею тщательностью исполнить. От кого распоряжение, вслух он не произнёс, оба и так всё знали и понимали.

Ясное дело, предварительно я навёл у дяди Андрея справки о боярине. Точнее, попытался навести, ибо жизнь боярина Висловатова была настолько прямой и ровной, что ничего особенного в ней не нашлось. Всю эту свою жизнь после обязательной военной службы Павел Петрович прослужил в Палате государева двора, начав с места столового дьяка и чина приказного надзирателя, что соответствовало поручику в армии, и дослужившись до первого государева советника, полного генерала то есть, и главноначальствующего. О нём говорили как о начальнике справедливом и не особо строгом, каких-то великих успехов или столь же великих провалов в его службе не отмечалось. Женат, правда, боярин был на урождённой Миловановой, но самих Миловановых никогда не поддерживал и с роднёй супруги своей общался нечасто. Этакий дослужившийся до верхов образец умеренности и аккуратности, выражаясь словами классика из истории бывшего моего мира.

— Павел Петрович, — начать я решил подчёркнуто по-деловому, но с должной вежливостью, — я стыжусь красть ваше время, поэтому давайте сразу о деле.

— Давайте, Алексей Филиппович, — с видимой охотой поддержал мой настрой боярин.

— Что входит в служебные обязанности приказного советника Ташлина? — сразу спросил я.

— Евгений Павлович возглавляет розыск и выкуп у владельцев предметов старины, достойных выставления в царских музеях и хранения в царской библиотеке, — ответил Висловатов.

Ого! По прошлой своей жизни я имел некоторое представление о том, какие махинации в подобных делах можно прокручивать и какие деньги на этом зашибать. Должно быть, такой цинизм как-то проявился на моём лице, потому что боярин сразу же принялся уверять меня в полной и абсолютной чистоте помыслов и действий Ташлина:

— Даже не подумайте ничего такого, Алексей Филиппович! Все выплаты от ста рублей проводятся только казначейскими переводами, до ста рублей — под расписки и письменные отчёты!

— А оценивают те предметы как? И кто? — уцепился я.

— В большинстве своём сами владельцы и оценивают, — как о чём-то само собой разумеющемся, сказал Висловатов. Хм, интересно… — Да только люди сплошь и рядом сами не понимают, какие ценности им достались, вот и запрашивают за них вполне приемлемую плату. А Евгений Павлович ещё и поторгуется, и получается так, что для казны особого наклада при выкупе не бывает.

М-да, как-то уж очень гладко выходило оно у Висловатова. Ну вот не верю! Да, при таком раскладе, если для покупателя цена приемлема и начальство потом ту цену не оспаривает, возможностей для воровства вроде бы и не просматривается, но…

— А каким образом Ташлин те предметы разыскивает? — чтобы за что-то тут ухватиться, я захотел представить себе всю последовательность действий.

— По архивным записям, по упоминаниям в иных источниках, по расспросам учёных и просто знатоков, — перечислил Висловатов. — Да вы лучше самого Евгения Павловича о том спросите.

— А дальше что? — я пока сделал вид, что совет расспросить самого Ташлина не услышал.

— Дальше Евгений Павлович едет к владельцу, на месте определяется с состоянием и ценностью предмета и уже начинает говорить о его выкупе, — рассказал боярин.

— И часто Евгению Павловичу ездить приходится? И куда, кстати? — я всё пытался нащупать что-то такое-этакое, за что можно было бы зацепиться.

— Да по всему царству, — вздохнул боярин. — По Москве-то почти всё уже давно разыскано да выкуплено.

— И что, из каждой поездки он что-то привозит? — удивился я.

— Да нет же, нет, Алексей Филиппович, что вы! — Висловатов только что руками не замахал. — Далеко не из каждой! Иной раз, знаете, и записи в архивах неточны, иной раз состояние предметов делает их выкуп невозможным, всякое бывает…

— А Ташлин один этим занимается? — я всё пытался искать зацепки.

— Нет, конечно, — ответил боярин. — Ещё палатный надзиратель Серов Виктор Сергеевич и палатный надзиратель Варчевский Христофор Донатович.

— А приказной советник Ташлин над ними старший? — предположил я.

— Именно так, — подтвердил Висловатов. Ну да, странно было бы, если бы в деле, где заняты два капитана и подполковник, как звучали бы в армии чины названных лиц, подполковник не оказался старшим…

Наша с первым государевым советником любезная беседа продолжилась ещё недолго. Я получил заверения, что могу в любое угодное мне время (в присутственные часы, разумеется) получить доступ к любым бумагам, а также беседовать с Ташлиным либо иными чинами Палаты, ежели у меня возникнет таковая необходимость. Я так и не смог понять причину такого благоприятствования — то ли боярин Висловатов и правда рад, что в его ведомство царь прислал своего личного доглядчика, не пустив туда губных или, упаси Господь, тайных, то ли сам верил, что всё у него чисто, то ли полагал, что отставному подпоручику дела Палаты окажутся не по зубам, то ли наличествовали все эти причины, вместе взятые. Но и предвидение, и опыт двух уже жизней, и простейшая логика подсказывали, что в Палате вовсе не так всё благостно, как это пытался показать её главноначальствующий. Да и государь меня сюда направил не просто так.

Правда, эти мои предчувствия наткнулись, едва возникнув, на серьёзную преграду. Ведь если боярин Висловатов готов предоставить мне все бумаги, значит, он уверен в том, что в них полный порядок. Мысль о подделке тех бумаг специально для меня я сразу же отбросил ввиду полной невозможности провернуть такую подделку. Я имею в виду, провернуть качественно, чтобы совсем ничего нельзя было распознать. Получается, что либо всяческие неблаговидные дела творятся за спиной главноначальствующего, либо же вообще не отмечаются письменно. Хм… Нет, хоть что-то должно быть на бумаге, что-то такое, за что можно ухватить. Ладно, как бы и что бы там ни было, а деваться-то мне особо и некуда, надо искать.

Поиски свои я начал с чтения послужной ведомости Ташлина. Читать пришлось прямо у Висловатова в кабинете, пристроившись на месте одного из секретарей, коего ради такого случая главноначальствующий временно отправил в приёмную. На первый взгляд, служебная история Ташлина казалась более извилистой и замысловатой, нежели у Висловатова — до поступления в Палату успел Евгений Павлович послужить в разных местах по гражданской части, но именно что на первый. В Московской городской управе Ташлин служил в отделе, заведовавшем публичными библиотеками, затем нёс службу в уже знакомом мне Кремлёвском архиве, откуда и перешёл на нынешнее место. Ничего особенного я больше в послужной ведомости Ташлина не вычитал, хотя и отметил несколько записей о выраженном ему начальственном благоволении и ни одного наложенного взыскания. Да, ещё там был отмечен второй разряд одарённости — не Бог весть что, но поиску древностей могло и способствовать.

Общение с самим приказным советником Ташлиным я начал с выражения ему своих соболезнований в связи с гибелью супруги. С таким же успехом, как мне представляется, я мог бы пожелать Ташлину доброго утра, сказать, какая замечательная стоит на дворе погода, поздравить его с выигрышем в карты или поделиться достоверным знанием того, что на будущую пятницу назначен конец света — Евгений Павлович посмотрел на меня уже хорошо мне знакомым тяжёлым цепким взглядом и буркнул нечто такое, разобрать в чём слова благодарности смог бы только человек с развитым творческим воображением. Во всяком случае, никакой скорби о столь трагично ушедшей супруге я в нём не заметил, как не заметил и особого желания со мной говорить.

Однако же, как я понимаю, не только боярин Висловатов получил некое распоряжение на мой счёт, так что говорить со мною Ташлину всё-таки пришлось. Впрочем, когда он наконец сообразил, что вопросы ему я задаю, к гибели его жены отношения не имеющие, он несколько оттаял и начал отвечать всё более и более многословно.

Выяснилось, что боярин Висловатов ввёл меня в некоторое, не особо, однако, значительное заблуждение относительно служебных обязанностей Ташлина — розыском тех самых ценных предметов старины Евгений Павлович занимался и в Москве, а не только в иных городах Царства Русского. Да, слова главноначальствующего о том, что в Москве почти всё уже найдено, Ташлин подтвердил, но тут же с кривоватой усмешкой обратил моё внимание на слово «почти». Говорили мы около часа, и к концу нашей беседы я даже начал что-то соображать в нелёгком искусстве поиска и оценки древностей. Но вот что я понял с полнейшей определённостью, так это правоту покойной супруги Ташлина, укорявшей мужа за то, что службу свою он ставил превыше всего остального, в том числе и превыше семьи. Решив, что на первый раз хватит и этого, я покинул Кремль и отправился в Знаменскую губную управу, благо от Кремля она совсем недалеко.

— Порадуете чем, Иван Адамович? — с надеждой спросил я.

— Не знаю, насколько мои известия вас порадуют, Алексей Филиппович, но вот, — Крамниц пододвинул ко мне по столу стопку листов бумаги. — Допросил я хозяина постоялого двора в Беляеве, и допросил обстоятельно, не по-быстрому, как в первый день.

…Все, кто работает непосредственно с людьми, обычно отличаются наблюдательностью, потому как от умения сразу определить, что за человек перед ними, напрямую зависит их заработок. Не стал исключением и содержатель постоялого двора в деревне Беляево Фрол Степанов, поэтому его допросный лист я читал внимательно и с интересом.

«Барыня», как по-крестьянски определил Ташлину Степанов, прибыла на двор около полудня. Поклажу её занесли в дом, но снимать комнату Ташлина поначалу не хотела, сказав, что ждёт перекладную карету. С большим трудом, сделав гостье изряднейшую скидку, Степанов сумел-таки уговорить её переждать в комнате, поскольку первый этаж, где поначалу собиралась ждать Ташлина, был нужен ему для размещения небогатых ездоков, тем более, ожидался дилижанс в Москву, и пока будут кормить-поить лошадей, его пассажирам надо было дать укрыться от дождя и ветра.

Около пяти часов пополудни со стороны Москвы прибыла обычная дорожная карета тёмно-синей окраски. Из поклажи на ней имелся только большой дорожный сундук. Ташлина сразу же спустилась из комнаты во втором этаже и велела грузить на неё свои вещи, после чего села в карету и отбыла в сторону Калуги. Из кареты никто не выходил, но Степанов уверенно утверждал, что рука, открывшая Ташлиной дверь изнутри, была женской.

Самым же интересным в допросном листе оказалось столь же уверенное утверждение Степанова, что кучер был «ряженым». Поясняя свои слова, хозяин постоялого двора сказал, что возница носил башлык, чего настоящие кучера никогда не делают, потому что так неудобно смотреть по сторонам. Кстати, из-за башлыка Степанов не смог рассмотреть лицо кучера, зато увидел, как неумело тот откидывал и поднимал обратно складную ступеньку для посадки в карету. В общем, свидетелем Степанов оказался превосходным, но нам пока это ничего не давало.

Хотя почему же ничего? По меньшей мере два человека, мужчина, правивший лошадьми, и женщина, сидевшая в карете, увезли Ташлину неведомо куда, скорее всего, прямиком к тому месту, где нашли её тело. Разумно было бы предположить, что в той самой карете женщина дала Ташлиной отравленное питьё и Ташлина умерла по дороге к месту своего бесчестного погребения. А в сундуке, о котором говорил Степанов, вполне мог уже находиться и труп того самого «В.Д.». Я поспешил поделиться этими умозаключениями с Крамницем.

— Честно сказать, я и сам о том думал, — согласился пристав. — Но пока мы не установим, кто же такой этот «В.Д.», всё это так домыслами и останется. У вас-то, Алексей Филиппович, что нового?

Рассказ мой о походе в Кремль Крамниц просто слушал, не перебивая наводящими вопросами, лишь посмеялся моей шутке о том, что настоящая жена Ташлина — его служба. А выслушав, на какое-то время притих, явно обдумывая услышанное. Я тоже не стал вмешиваться в его раздумья, просто отдыхая и наслаждаясь теплом после уличного мороза.

— Знаете, — медленно начал Крамниц, закончив со своими размышлениями, — вспомнилось мне кое-что из того закрытого дела с проникновением в дом Ташлиных вора…

Я устроился поудобнее и приготовился самым внимательным образом слушать. Успел Иван Адамович убедить меня в своих способностях, успел.

— Так вот, Алексей Филиппович, — уже бодро и по-деловому продолжил Крамниц, — вор тот тоже был одет весьма прилично и недёшево. Меток на белье у него, кстати, не было, но я не о том. Изограф лицо мертвеца зарисовал, мы тот рисунок в городскую управу и отослали, на предмет розыска и опознания. Среди московских воров и околоворовского люда его не признали, и городская губная управа разослала списки с рисунка по всему царству. И опять ничего. Нет, я понимаю, четвёртый месяц идёт, а на местах у губных свои дела, для них куда более важные. Но всё равно ничего. А теперь вот послушал вас и думаю: а ну как не среди воров искать надо было?

— И среди кого тогда? — пауза, взятая Крамницем, явно подразумевала этот мой вопрос и задать его я не замедлил.

— Да среди любителей древностей, собирателей всяких да антикваров! — выпалил пристав. — Вы же просто не представляете, что это за публика, Алексей Филиппович! Честное слово, хуже умалишённых! Мне, знаете ли, четыре года назад довелось одного изобличить — украл у такого же собирателя старинную книгу. Причём с собирателем тем он до того приятельствовал, да вот вокруг той книги рассорились они не на шутку. Так в суде он саму кражу-то признал, но виновным себя признать отказался напрочь! Сказал, что раз обкраденный не смог верно определить место и время напечатания той книги, то и владеть ею никакого права у него нет, и украсть её у него — не грех!

Поначалу идея Крамница показалась мне здравой, но, поразмыслив, я в ней сильно усомнился.

— Простите, Иван Адамович, но Ташлин не собиратель, — поделился с с приставом своими сомнениями. — Древности он разыскивает для пополнения царских музеев и библиотек, и уж вряд ли держит их дома.

— Да нет, Алексей Филиппович, держит, — возразил Крамниц. — Я у него дома видел и книги старые, и украшения, и ещё какие-то вещи, которые и как называются, не знаю, но видно, что старинные. В любом случае, поискать среди этой публики лишним не будет.

Надо же! Мне, когда я был у Ташлиных, ничего такого на глаза не попадалось. Но меня они в гостиной принимали, а Крамниц наверняка весь дом осмотрел… Что ж, пришлось мне с приставом согласиться. И да, дело, что показалось мне тогда дурацкой историей, надо поднимать заново. Дурацкая-то она, конечно дурацкая, но раз уж её участница убита, у меня лично это вызывало совершенно определённый интерес. Похоже, у Крамница тоже. И поскольку так сложилось, что никаких иных соображений по поводу той истории у меня нет, то пусть Крамниц ищет среди ценителей старины. Лишь бы поиски эти не пошли в ущерб поискам убийц Ташлиной и неизвестного «В.Д.».

Глава 14. Хорошие новости на плохом фоне

Вот уже полторы седмицы, как жизнь моя приобрела размеренное однообразие. Позавтракав, я отправлялся в Кремль, где садился за изучение бумаг Палаты государева двора, часам к трём пополудни шёл в Знаменскую губную управу пить чай с Крамницем, заодно обмениваясь с ним новостями, но чаще сообщая друг другу об их отсутствии, потом возвращался домой, мы с Варварой садились обедать, и после небольшого отдыха я принимался за диссертацию. Ну это так, основная схема, могли быть и различные вариации.

Обычно, правда, они заключались в темах разговоров с супругой за обедом — то Варенька рассказывала об очередном своём походе в Ильинский пассаж, то мы с ней обсуждали дела домашние. Попытки любимой супруги вытягивать из меня подробности дела, которым я занимался вместе с Крамницем, я пресёк хотя и решительно, но весьма мягко — рассказал ей о тайне следствия и её важности для поимки и разоблачения виновных, уверил Варю в том, что болтушкой я её никоим образом не считаю, но пока что лучше бы никому и не знать, чем я занимаюсь, а ещё лучше не знать, что этим занимаюсь именно я, но окончательно победить Варварушкино любопытство я смог, лишь пообещав рассказать ей всё и в подробностях, когда дело будет закончено. На том Варенька и успокоилась.

Ну да, успокоилась… Потому что доверяла. Историю о том, как мне в своё время удалось избежать брака со старшей сестрой Вари Александрой, нежелательного что меня, что для неё самой, я же супруге после свадьбы всё-таки рассказал. [1] Рассказал, честно говоря, не без опасений. Против моего ожидания, известие о том, что с Александрой они сёстры только по отцу, Варя приняла легко и спокойно, сказав, что Александра ей всё равно сестра, а о том, что у них разные матери, она и думать не хочет. Да и в истории об убийстве её отцом вымогателя Бабурова Варя сочувствовала как раз-таки отцу, ради чести дочери и семьи вынужденному убить человека. Нет, а что вы хотели? Родственные чувства, помноженные на сословную солидарность, оправдают что угодно и кого угодно…

Крамниц тем временем сосредоточился на двух направлениях. Сам он устроил прислуге Ташлиных настоящий допросный марафон, почти что ежедневно допрашивая всех и каждого, выпытывая все подробности как убытия из дома Антонины Ташлиной, так и того случая с застреленным вором. Делал он это исключительно в те часы, когда Ташлин был на службе, самого его при этом не трогая. Как объяснял мне сам Крамниц свою стратегию, таким образом он пытался заставить хоть кого-то из прислуги проговориться относительно той истории, на то, что эти допросы помогут прояснить хоть что-то в убийстве Ташлиной, никакой надежды у него не было. Подчинённые же Ивана Адамовича тем временем старательно обходили белошвеек, пытаясь найти след соседа Ташлиной по могиле. Рутина, да, унылая рутина, но уж лучше так, чем никак.

Такая же рутина тем временем одолевала и меня. Я погряз в изучении разъездных книг, расходных ведомостей, казначейских поручений и прочих столь же важных и столь же скучных бумаг. К исходу первой седмицы мне начало казаться, что я читаю их по второму кругу — слишком уж часто стали попадаться одни и те же фамилии. Прислушавшись к себе, я решил, что с ума вроде бы не схожу, и, чтобы убедиться в этом (или в обратном, уж как повезёт), и впрямь принялся просматривать некоторые из них повторно. Ну точно! Среди получателей денег за предметы старины нашлись такие, которые удачно продавали те самые предметы казне в лице приказного советника Ташлина и палатных надзирателей Серова и Варчевского неоднократно, а некоторые, особо, должно быть, удачливые, и по пяти-шести раз. Выплаты, правда, в большинстве своём были сравнительно небольшими — от двадцати пяти до девяносто с чем-то рублей, но обилие тех выплат наводило на мысли о весьма неплохих деньгах, тем более, и получатели казначейских переводов на куда более приличные суммы среди постоянных продавцов тоже встречались, пусть и редко. Я не поленился сделать перечень этих счастливчиков, после чего по третьему уже разу просмотреть все бумаги, где мне они попадались, и у меня набежало аж восемь тысяч шестьсот семьдесят два рубля и восемнадцать копеек на сорок семь выплат и девятнадцать получателей. Выглядело всё это настолько откровенно подозрительно, что я даже не знал, что мне делать — требовать ли разъяснений у Ташлина и его подчинённых, идти ли с расспросами к боярину Висловатову или сразу просить встречи с царём. Но я же умный, вот по-умному и поступил — тщательно рассовал по карманам свои записи с фамилиями многоразовых продавцов, полученными ими суммами, днями получения и номерами казначейских переводов, если деньги переводились таким способом, и не пошёл ни к кому, решив сначала вынести это за пределы Палаты, а там уже соображать, как поступать дальше. Хорошо всё-таки, что для работы с бумагами мне пусть и не выделили отдельную каморку, но хотя бы отгородили раскладной ширмой стол в комнате, где усердно трудились пятеро не то младших дьяков, не то старших писарей, и никто из них не видел, как я те записи делал. Дома, заперев списки в железный несгораемый шкаф, я сразу позвонил царевичу Леониду. Как здесь устроена телефонная связь и что тут с возможностью прослушивать телефонные разговоры, я и понятия не имею, поэтому пригласил Леонида к себе, чтобы поговорить уж точно без чужих ушей.

— Брату недосуг сейчас, других дел хватает, — начал Леонид с не самых приятных новостей. — Он мне велел пока что с тобой эти палатные дела обсуждать, потом ему докладывать. Решать он сам будет, но, думаю, на меня же многое в исполнении своей воли и возложит.

Вот как? Царь захотел совместить проверку Палаты с обучением младшего брата? Ну на то его царская воля, меня, кстати, вполне устраивающая. А раз так, то, я сразу и сунул Леониду свои записи.

— И как предложишь с этим поступить? — спросил царевич, бегло проглядев бумаги и выслушав мои к ним пояснения.

— Проверить этих лиц, — ответил я. — Искать, какие у них связи с Ташлиным, Серовым и Варчевским. Родственные, приятельские, учились или служили вместе, да любые, лишь бы те связи нашлись. Но проверять строго негласно, чтобы не спугнуть.

— И кто же проверять будет? — озабоченно просил Леонид.

— Палата государева надзора, естественно, — не замедлил я с ответом. — Сам же говорил, что тайных к делам Палаты государева двора лучше не подпускать. Тем более, проверять там надо будет по бумагам, а это как раз для государева надзора дело.

— А почему именно связи искать надо? — не понял царевич.

— Потому что если хотя бы у каждого третьего из моего перечня эти связи отыщутся, значит, речь идёт о воровстве, — раз для Леонида это пока что не настолько очевидно, так у него же есть я, чтобы подсказать, объяснить, а то и пальцем ткнуть куда надо. — Если казённые деньги выдаются по родству, приятельству или иным таким связям, это всегда воровство. Всегда, — с нажимом подчеркнул я. — Просто надо будет выискивать, как и где воруют. И шума пока ни в коем случае не поднимать, да никого не пугать. Чтобы потом и воров поймать, и всё уворованное в казну вернуть, — закончил я.

Леонид моей краткой лекцией об основах казнокрадства и способах его выявления явственным образом впечатлился и тут же пообещал, что доложит царственному брату мои соображения и будет просить его к ним прислушаться.

Дальше я позвал Варвару — не дело это, лишать любимую жёнушку очередного повода похвастаться перед прочими боярынями приятельством её мужа с младшим братом нашего государя. Посидели, попили кофею с шоколадом, поговорили… Разговор получился, хм, своеобразным — Варенька пыталась намёками и полунамёками вывести царевича на некое прояснение интриги с его увлечением Татьянкой, Леонид старательно делал вид, что эти намёки не замечает, но тут же как бы случайно проговаривался, ещё больше распаляя интерес собеседницы. Честно сказать, наблюдать за этаким соревнованием в уклончивости, недоговорённости и иносказаниях оказалось намного веселее, нежели в нём участвовать, так что я почти и не высказывал своё ценное мнение, разве только когда Леонид или Варенька обращались ко мне напрямую. Победу в этом соревновании я не отдал царевичу потому лишь, что мы-то с ним оба знали, что и как тут на самом деле. Но всё когда-то кончается, и царевич через некоторое время нас покинул, а там подошло время ужина, а потом мы с Варей принялись уделять всяческое внимание друг другу, и вскоре уснули счастливыми…

К Ташлину я всё-таки обратился — мол, помогите, Евгений Павлович, разобраться, что за непонятные такие явления? Кажется, мне удалось более-менее убедительно показать своё полное непонимание и тем самым притупить настороженность приказного советника, потому как он пустился в разъяснения:

— Видите ли, Алексей Филиппович, — терпеливо втолковывал мне он, — эти собиратели постоянно выискивают старинные книги и вещи, скупая их у владельцев. Понимаете, для них важно не просто обладание большим количеством предметов старины, но создание собраний по сходству этих предметов. Кто-то собирает только книги и рукописи, кто-то старинные украшения, кто-то предметы одежды и так далее. Некоторые собирают только вещи времён, скажем, Владимира Пятого, некоторые — времён Фёдора Великого. И наличие других предметов позволяет им обменивать их у таких же собирателей на другие, нужные уже им. А если речь идёт не об обмене, а о покупке вожделённых древностей, то продажа лишних предметов казне становится для этих собирателей неплохим подспорьем. Вот они часто и продают их нам.

Выглядело объяснение полне правдоподобно, но по-настоящему оценить это правдоподобие можно будет только после проверки, которую я заказал царевичу Леониду. Окажется там всё чисто по связям продавцов с покупателями — скажу спасибо Ташлину за толковое разъяснение. Отыщутся связи — придётся разбираться, откуда на самом деле взялись купленные казной предметы. Какая-то выгода для всех участвующих в этих делах должна же быть! То, что я этого не понимаю, вовсе не означает, что её нет…

Пока продолжалась эта рутина, я успел выкроить время, чтобы уделить внимание и некоторым другим своим делам. Прежде всего я изыскал возможность зайти к генералу Бервальду и поговорить с поручиком Фильцевым. Я несколько успокоил поручика, сказав, что убийство его сестры самым тщательным образом расследует очень дельный губной пристав, а заодно попытался выяснить, не знает ли Владимир Георгиевич что-то о мужчине, тело которого нашли вместе с Ташлиной. Увы, но он даже понятия не имел, кто бы это мог быть. Впрочем, иного я не ждал — что Ташлин, что его покойная супруга показали себя любителями и умельцами по части всяческих тайн и умолчаний. А вот краткая беседа с самим генерал-бригадиром меня воодушевила — Генрих Арнольдович сообщил, что в Военной палате уже почти готов официальный отчёт об испытаниях нашего оружия в бою, и вот уже на днях этот отчёт представят царю. Ну что, новость стоило признать хорошей, и ради такого случая я даже на обратном пути заглянул в родительский дом, чтобы порадовать отца и Василия. Теперь оставалось дождаться ещё более приятных новостей в виде царских наград и большого казённого заказа…

Однако раньше до меня успела дойти другая новость, тоже очень даже хорошая. Из Александрова посыльный доставил письмо от Самойлова и списки с разрядных листов моих заводских учеников. Что ж, мои предположения подтвердились — только у двоих разряды остались прежними, остальным же тридцати девяти разряд по итогам испытаний повысили. Всё, аргументы для заключения с казёнными заводами договоров на обучение у меня их работников у нас теперь появились, и аргументы очень весомые. И, кстати, не только для казённых заводов, поэтому я устроил себе перерыв в изучении бумаг Палаты государева двора и отправился к профессору Маевскому.

— Невероятно, Алексей Филиппович! Просто невероятно! — профессор Маевский наконец-то смог оторваться от бумаг. — Я даже не мог предположить, что ваша метода обучения столь благотворна!

— Ну почему же, Михаил Адрианович, — демонстративно поскромничал я. — Я так понимаю, любое систематическое обучение благотворно. У меня самого, кстати, после университета тоже разряд повысился.

— Вот как? — профессор ненадолго задумался. — По-вашему, после учёбы в университете тоже следует проходить испытание на разряд одарённости?

— Не знаю, — особой уверенности в надобности такого у меня и правда не было. — Это, как я понимаю, решать университетскому начальству, а то и Палате народного просвещения.

— А перед началом обучения ваши ученики испытания проходили? — вот что значит настоящий учёный, огрех в постановке эксперимента заметил почти что сразу.

— Нет, только при окончании народных школ и гимназий, — хорошо ещё, что эксперимент я на самом-то деле и не проводил.

— Не думаете при следующем наборе учеников такое испытание провести? — поинтересовался Маевский.

— Пожалуй, — согласился я. — Хотя бы единожды такое сделать следует, для чистоты эксперимента.

— Вот это вы верно заметили, Алексей Филиппович, — назидательно сказал профессор. — Диссертация ваша от того только выиграет!

Я поблагодарил профессора Маевского за ценный совет, пообещал непременно им воспользоваться, на том мы и простились. Михаил Адрианович абсолютно прав, и диссертации моей оно на пользу пойдёт, и мне самому будут понятнее возможности моей учебной методики.

Что ж, такая череда хороших новостей меня, конечно же, радовала. Тут бы ещё хоть какую, не обязательно даже хорошую, новость по розыскному делу, но с этим пока что всё оставалось по-прежнему грустным и беспросветным.

Впрочем, отсутствие новостей в розыске вовсе не означало, что эти новости придут сами собой. Их надо было искать, и если Крамниц усердно искал их по своей части, то и мне грех было бы от тех поисков уклоняться. Я снова принялся за бумаги Палаты государева двора, но уже довольно скоро понял, что пока у меня не будет хоть какой-то ясности с получателями выплат, делать тут мне решительно нечего, а потому под большим секретом поделился с боярином Висловатовым необходимостью довести итоги своих расспросов и чтения служебных бумаг до государя, и уж что и как будет после моего доклада, государь и решит. Подвоха главноначальствующий Палатой вроде не заподозрил. Или показал мне, что не заподозрил, уверенности тут у меня не было.

Правда, вопрос с присутствием либо отсутствием Ташлина дома в ночь, когда был застрелен вор, мне удалось частично прояснить. За четыре дня до происшествия Евгений Павлович сказался больным и испросил седмицу без начисления жалованья. Но такое прояснение тут же повлекло за собой и вопрос о том, где же Ташлин в ту самую ночь был, то есть Крамницу я никак не помог, только работы ему добавил. Ну ладно, ему-то, в отличие от меня, за неё жалованье платят.

Я снова засел за диссертацию, и пару дней провёл за письменным столом с перерывами на еду и сон, а на третий Иван Адамович убедительно доказал мне, что то самое жалованье получает не зря и что методичная хорошо организованная работа всегда приводит к успеху.

— Приезжайте, Алексей Филиппович, — даже обычное для здешних телефонов искажение голоса не могло справиться с радостью, коей был преисполнен его голос, — наш «В.Д.» нашёлся!

[1] См. роман «Семейные тайны»

Глава 15. «В.Д.»

Да, с поисками белошвейки Крамниц попал, что называется, в самое яблочко. Обходя одну мастерицу за другой, его подчинённые в конце концов отыскали некую Алёну Курову, признавшую в предъявленных ей вещах свою работу и показавшую, что метку «В.Д.» она вышивала на них для своего постоянного заказчика Викентия Васильевича Данилевича. Дальше пошло обычным чередом — Крамниц установил, что речь идёт о тридцатишестилетнем отставном капитане артиллерии, уволенном от службы из-за ухудшения зрения после контузии, кавалере ордена Михаила Архангела четвёртой степени с мечами и Сибирского креста заслуг, также с мечами, проживающего в собственном доме нумер четыре в Серебряном переулке. По этому адресу Иван Адамович отправил наряд губной стражи, каковой и доставил в Знаменскую губную управу Дементия Петрова Силаева, сорока одного года от роду, православного вероисповедания, мещанина, назвавшегося слугою Данилевича. К моему прибытию Крамниц уже успел провести предварительный допрос Силаева и, прежде чем продолжить, поделился со мной полученными сведениями.

Тело, всё ещё хранившееся в прозекторском леднике, Силаев опознал. Одежду и обувь хозяина Силаев тоже признал, заодно назвал портного и сапожника, у коих Викентий Васильевич одевался и обувался, так что и им теперь можно предъявить вещи для опознания, хотя, насколько я понимал, надобность в том уже отпала.

Жил Данилевич, по словам Силаева, на доходы с имения и ценных бумаг, не бедствуя, но и не роскошествуя. Из прислуги, кроме самого Силаева, имелась ещё приходящая поломойка Авдотья Милахина, жившая неподалёку, собственно, и всё. Кухню Данилевич не держал, и дома обходился только чаем, который заваривал сам, да баранками, за которыми посылал Силаева, обедал же и ужинал в трактирах, а по воскресеньям и праздникам — в ресторациях.

Жена Викентия Васильевича умерла шесть лет назад, детей у них не было, о каких-либо иных живых родственниках Силаев ничего не знал и от хозяина не слышал. Были ли у Данилевича какие-то друзья, Силаев тоже не знал, по его словам, дома хозяин никого из таковых не принимал, но иногда возвращался домой поздно и навеселе. А вот любовница у Данилевича имелась, причём встречались они и у него дома, и в иных местах, в каких именно, Силаев опять же не знал. Зато он знал, что зовут даму сердца хозяина Антониной и дал её описание, в котором было нетрудно узнать Ташлину.

— Скажи-ка мне, Силаев, а когда ты хозяина в последний раз видел? — начал Крамниц.

— Октября месяца в тринадцатый день, ваше благородие, — держался Силаев не то чтобы спокойно, но вполне уверенно.

— Что, вот так прямо и помнишь? — удивился пристав.

— Так точно, ваше благородие. Викентий Васильевич отрывной календарь держал, листки отрывал да потом выбрасывал, а я без него и рвать их не решался поначалу, а как новый год начался, новый календарь на стену повесил, а старый убрал да сохранил. Вот на нём тот день и остался, — правильная, хотя и простонародная речь, обстоятельность изложения и характерное «так точно» вместе с уверенной манерой держаться выдавали в Силаеве отставного солдата.

— Молодец, Силаев, порядок знаешь, — похвалил его Крамниц.

— На службе приучился, ваше благородие, — приосанился Силаев и продолжил: — Викентий Васильевич сказал, уедет в Курск, погостить у товарища по службе, вернуться обещал после Крещения. Мне наказал дом в чистоте и порядке держать, жалованье вперёд выплатил. А потом я его только у вас мёртвым и увидел, — тут Силаева передёрнуло. Ну да, зрелище не из приятных.

— Что за товарищ, не знаешь? — особой надежды в голосе Крамница я не услышал.

— Не знаю, ваше благородие, — вздохнул Силаев.

— Как хозяин уехал? В карете? Или поездом по железной дороге? — пристав был неутомим.

— Поездом, ваше благородие, — Силаев чуть замешкался с ответом. — С утра послал меня извозчика взять, чтобы к дому подъехал, а потом на вокзал. Я чемоданы Викентия Васильевича погрузил, но на вокзал он меня не взял, сказал, там носильщики найдутся.

— И часто хозяин так уезжал? — на сей раз Крамниц спрашивал уже с интересом.

— Никогда раньше такого не было, — ответил Силаев без малейшей запинки. — А к полюбовнице ходил часто, это да.

— А ты откуда знаешь, что к полюбовнице, а не ещё куда? — заинтересовался пристав.

— Так бельё чистое надевал, костюм, пальто, шляпу да сапоги давал мне с вечера вычистить, — пояснил Силаев. — Викентий Васильевич к Антонине своей всегда только в чистом отправлялся, и как её принимал, тоже во всё чистое переодевался.

— Значит, часто он к ней ходил? — вклинился я. Почему-то рассказывая мне о предварительном допросе, Иван Адамович это обстоятельство упустил.

— По-разному бывало, ваше благородие, — на секунду-другую задумавшись, ответил Силаев. — Иной раз две-три седмицы не ходил вовсе, а бывало, что одну-две седмицы через ночь. А по тем седмицам, что не ходил, она к нему хаживала, но не часто, раз-другой на седмице, и то днём только, да ненадолго.

Тут уже задумались мы с Крамницем. Куда на самом деле отправился Данилевич утром того дня, как неизвестная карета с большим сундуком, ряженым кучером и женщиной внутри увезла неведомо куда Антонину Ташлину? Но раз ни её, ни его после никто не видел, получалось, что почти наверняка обоих в тот день и убили. Причём Данилевича раньше, потому как Ташлина уж до пяти часов пополудни точно была живою, а вот её любовник, судя по всему, уже лежал мёртвым в том самом сундуке…

— А не знаешь, подарки дорогие хозяин этой своей Антонине дарил? — вышел Крамниц из задумчивости. — Украшения, золото, ещё что?

— Не могу знать, ваше благородие, — по-уставному ответил Силаев. — Я вообще никогда не видел, чтобы Викентий Васильевич такое покупал.

— А чем Викентий Васильевич целыми днями занимался, когда дома был? — зашёл пристав с другого бока.

— Читал, ваше благородие, — с почтением сказал Силаев. — Много читал. По утрам посылал меня газеты покупать, все, какие есть, и до обеда их читал. Вечером за книги садился, иной раз и полночи с книгой просидит… Я уж боялся, Викентий Васильевич глаза себе сломает, а он всё смеялся, говорил, с очками у него не два глаза, а все четыре…

Да, с юмором у Данилевича, похоже, всё было в порядке. Кстати, интересно было бы посмотреть, что за книги он так увлечённо читал… А почему бы и нет? Попрошу Крамница, он мне это устроит.

— Книги читал, которые в доме были? Или покупал ещё? — видимо, Иван Адамович тоже заинтересовался кругом чтения Данилевича.

— И которые дома, и покупал, — в голосе Силаева снова явственно слышалось почтение к такому умному хозяину.

Мы с приставом снова погрузились в размышления. Не знаю уж, о чём думал Иван Адамович, а я пытался увязать друг с другом образы нелюдимого книгочея, любителя юмора и пылкого любовника, странным образом сочетавшиеся в одном человеке.

— Ваше благородие, — напомнил о себе Силаев. — Тут дело такое… Викентия Васильевича похоронить бы надо по-христиански. Своих-то денег у меня немного осталось, но ведь на такое и хозяйские потратить можно?

— Можно, я так полагаю, — в голосе Крамница явственно слышалось участие. — Ладно, Силаев, отправляйся-ка ты в хозяйский дом, да не отлучайся из Москвы пока что. Как дозволение на похороны начальство даст, я тебя извещу У тебя-то самого есть где жить? Ежели наследники твоего хозяина не отыщутся, дом казна заберёт.

— Вы, ваше благородие, душегуба этого изловите, — с чувством попросил Силаев. — А я не пропаду!

— Значит, негде, — правильно понял Крамниц. — Ладно, посмотрю, что для тебя сделать можно…

— Премного благодарю, ваше благородие, но я ж солдат, хоть и отставной! — вскинул голову Силаев. — Голодным точно не останусь, а бездомным если и побуду, то всяко недолго!

…Разумеется, установление личности соседа Ташлиной по могиле стоило признать успехом, как и выяснение любовной связи между ними обоими. Другое дело, что успех этот пока что никак не вёл к тому, чтобы выяснить, каким образом Ташлина и Данилевич оказались там, где мы их нашли, и установить, кто их туда отправил. Поэтому мы с Иваном Адамовичем решили выжать всё, что можно, из успеха с Данилевичем. Во-первых, Крамниц собирался и дальше давить на прислугу Ташлиных, теперь уже точно зная, что у Антонины Георгиевны был любовник; во-вторых, он же брался пройтись по трактирам и ресторанам, куда ходил Данилевич; в-третьих, появилось у пристава желание внимательно осмотреть дом Данилевича, тут я и попросил его взять меня с собой на предмет прояснения, что за книги тот с таким увлечением читал. И раз мы приняли столь мудрые решения, то не стали откладывать их исполнение и отправились в дом Данилевича.

…Говоря, будто хозяин не бедствовал и не роскошествовал, Силаев душой не покривил. Именно такое впечатление о своём хозяине дом и создавал. Не модная, но вполне добротная мебель не казалась старой, обстановка пусть и не блестела, но и никакой грязи я не заметил — хозяйский наказ насчёт чистоты и порядка в доме Силаев исполнял неукоснительно. Крамниц сразу занялся поиском бумаг Данилевича, я же взялся за содержимое двух книжных шкафов. Ох, и ничего же себе!

— Полюбопытствуйте, Иван Адамович, — пригласил я пристава присоединиться ко мне.

— Ого! — вот и Крамниц не справился со своими чувствами. И было от чего…

Два последних издания «Каталога Царского Исторического Музея», все выпуски «Альманаха русских древностей» и журнала «Русский собиратель» за последние восемь лет, труды князя Белозёрского по исследованию русских летописей, слов и поучений, десятка три других книг по русской истории, огромное количество нумеров Московского, Ярославского и Тверского епархиальных вестников, две толстых укладки с выписками из Кремлёвского архива и дюжина тетрадей с записями, сделанными, по всей видимости, в Царской библиотеке — круг чтения отставного артиллерийского капитана поражал основательностью подбора книг.

— Кажется, упрекая супруга в том, что поиск древностей он предпочитает семейной жизни, Антонина Ташлина изрядно кривила душой. Не находите, Иван Адамович? — спросил я пристава.

— Нахожу, Алексей Филиппович, очень даже нахожу, — согласился Крамниц.

— Кстати, Иван Адамович, полюбуйтесь, — я раскрыл первую попавшуюся мне книгу и показал приставу обилие пометок, сделанных карандашом на её полях. Присмотревшись, я увидел, что все книги отличались обилием закладок, отмечавших, как я понимал, страницы с подобными пометками.

— М-да… — только и смог сказать пристав.

Пользуясь тем, что Крамниц вернулся к бумагам покойного, я попытался понять, что именно привлекало внимание Данилевича в этих книгах, и уже довольно скоро, кажется, понял. Впрочем, Крамницу я пока решил ничего не говорить, для начала окончательно уверившись в своём открытии самому. Для этого, правда, мне надо их все просмотреть, и сделать это в спокойной домашней обстановке, а не у Крамница в управе и тем более не здесь. Отозвав пристава в сторонку, я изложил ему своё желание временно забрать часть книг и объяснил, зачем оно мне нужно.

— Вот что, Силаев, — повернулся к нему Крамниц, — бумаги хозяина твоего я изымаю. Часть книг тоже заберу, но со скорым возвратом. Ты же смотри, чтобы всё в доме сохранялось и ничего не пропало. На вот, возьми, — он протянул Силаеву бумажную трёхрублёвку.

— Премного благодарю, ваше благородие! — отставной солдат вытянулся во фрунт.

— Вольно, Силаев! — скомандовал я, когда не знакомый с армейскими порядками Крамниц занялся сбором бумаг Данилевича, забыв про так и стоявшего навытяжку слугу. — Где служил-то? — поинтересовался я.

— Подольского пехотного полку артиллерийской роты десятник, ваше благородие! — снова вытянулся отставник.

— Вольно, вольно, — отмахнулся я. Надо же, как мне везёт на отставных артиллеристов — Кошкин Дед в Усть-Невском, [1] теперь вот Силаев, да тот же Данилевич… И к чему бы это?

По возвращении в губную управу я пожелал поближе познакомиться с подробным изложением жизненного пути Данилевича, чего не успел сделать с утра. Путь, как путь, ничего такого особенного. Викентий Васильевич прошёл через те же кадетские роты Большого Стремянного полка, где сейчас постигал военную премудрость мой младший братец, но после третьего года перешёл в артиллерийское училище, откуда через два года вышел подпоручиком в Двадцать первый артиллерийский полк и убыл служить аж на Амур-реку. Там он участвовал во всех более-менее крупных делах против маньчжур, за что и заслужил свои награды. В двадцать семь лет получил контузию, был уволен от службы и вернулся в Москву. Женился, но на третьем году совместной жизни супруга его умерла, детей у них так и не было. Отставного десятника Силаева Данилевич взял в службу за год до смерти супруги. Вот, собственно, и всё. А нет, не всё — имелась отсылка к разрядному листу, свидетельствовавшему о третьем разряде одарённости, то есть в чём-то одном Данилевич вполне мог проявить изрядные магические способности. Однако же что это могли быть за способности, по имевшимся записям оставалось неясным. На получении этой справки я посчитал себя вправе откланяться.

Поймав извозчика и устроившись с книгами Данилевича в коляске, я подумал, что лучше бы нам повезло с установлением личности той женщины, что сидела в карете, на которой Ташлина уехала с постоялого двора в Беляеве. Или личности её «ряженого», как выразился хозяин того двора, кучера. Вот где, спрашивается, и как их теперь искать? А искать надо, ну вот не покидала меня уверенность в том, что они-то и есть убийцы…

Ну хорошо, пусть убийцы. Но зачем было нужно убивать Ташлину и Данилевича? Месть за супружескую измену? Тогда убийцей должен быть сам Ташлин. Ограбление? Ну хорошо, при Ташлиной было много такого, чем можно поживиться, а при Данилевиче? Ташлин нанял убийц, чтобы покарать неверную жену и её любовника? И где он их нашёл? Ладно, дойдёт и до этого, а пока придётся Крамницу заниматься Данилевичем, а мне — служебными делами Ташлина. Да, Иван Адамович будет трудиться, а я ждать известий из Палаты государева надзора, но, как говорится, каждому своё. Что же, посмотрю пока, что за интерес был у Данилевича в книгах…

Ну да, посмотрел один такой, как же. Сначала пришлось уделить время Смолину — он представил мне на утверждение очередные свои соображения по домашнему хозяйству, сопроводив оное представление обстоятельными разъяснениями и обоснованиями. Пришлось вникать — речь всё-таки шла о моих личных интересах. Но едва я убедился в несомненном профессионализме своего дворецкого, эстафету в деле отвлечения моего внимания от книг из домашней библиотеки Данилевича приняла Варвара Дмитриевна, и тут я уже сопротивляться не смог. Да и не больно-то хотел, откровенно говоря… В общем, со следующего утра я был вынужден красть какое-то время у своей диссертации и жертвовать его книгам из дома отставного артиллерийского капитана. К обеду интересы бывшего владельца этих книг я представлял себе уже вполне ясно, и уже был готов поделиться своими открытиями с Иваном Адамовичем, но тут позвонил по телефону отец и срочно потребовал меня к себе.

Что речь пойдёт о приятном, стало понятным, едва я увидел сияющие лица отца, Василия и прибывшего раньше меня дяди Андрея, а когда мы прошли к отцу в кабинет, открылась и причина столь благостного их настроения. Причина эта была чётким каллиграфическим почерком изложена на листе бумаги, предписывавшем нам явиться в будущий понедельник в Малый Кремлёвский дворец для приёма у государя.

[1] См. роман «Царская служба»

Глава 16. Царские милости и большой заказ

— Ты, Алексей Филиппович, и ты, Василий Филиппович, подождите пока здесь, вот и Леонид вам скучать не даст, — сказаны эти слова были вполне дружеским тоном и звучали вроде бы и как просьба, но обманываться не стоило, приказ, он и есть приказ, — а тебя, Андрей Васильевич, и тебя, Филипп Васильевич, прошу со мной, — царь направился к боковой двери, отец с дядей двинулись за ним.

— О Татьянке говорить будут? — тихо поинтересовался я у Леонида. Он молча кивнул.

Ну, слава Тебе, Господи, наконец-то!

…На награды государь не поскупился. Мне достались сразу две — Невский крест заслуг с мечами по совокупности моих дел в Усть-Невском и орден Михаила Архангела четвёртой степени с мечами же за винтовки с револьверами. Вообще мечи к ордену полагаются только за военные заслуги, но государь особо отметил, что вооружить армию — заслуга тоже военная. Приложением к наградам шло производство из отставных подпоручиков сразу в отставные же капитаны — почти что бессмыслица в моём нынешнем положении, а всё равно приятно. Васька получил тот же Невский крест заслуг с мечами, а вот его заслуги в деле с оружием царь отметил четвёртой степенью ордена Михаила Архангела, но уже без мечей. Отцу достался Михаил Архангел третьей степени, четвёртую он получил, когда служил в Палате путей сообщения, меня тогда ещё и на свете-то не было. Мастера наши, Гаврилов с Семёновым, заслужили по серебряной Михайловской медали и из мещан стали почётными гражданами, а уж когда сам царь поименовал их Никифором Арсеньевичем и Ефимом Фёдоровичем, да ещё и руки пожал, слегка даже обалдели. Ничего, им полезно. На включении обоих в наградной лист настоял, понятное дело, я. Без этих умельцев я как без рук, так что пусть и они видят, насколько работа со мной для них полезна.

После оглашения указа и вручения наград царь произнёс краткую, но воодушевляющую речь, поблагодарив всех нас за вооружение русской армии лучшими в мире винтовками и пожелав нам новых успехов в оружейном деле, а затем из своих рук вручал каждому награждённому серебряную чарку с брусничной настойкой, беря их с подноса в руках дворцового слуги. Последовала царская здравица в нашу честь и каждый чокнулся с самим государем. Даже я проникся, а уж про Никифора с Ефимом и вовсе молчу…

Пока царь объяснял дяде и отцу своё видение совместного будущего царевича Леонида и боярышни Татьяны Левской, нам сильно скучать не пришлось. Царёвы порученцы помогли прикрепить к кафтанам заслуженные награды и вручили нам кожаные папки с тиснёными золотыми орлами, в коих лежали наградные грамоты, а у мастеров ещё и грамоты о возведении в достоинство почётных граждан, далее нам предложили не особо большой выбор напитков и закусок. Новоиспечённых почётных граждан я заранее предупредил, чтобы на хмельное не налегали, но увлекаться питием они даже не думали, только в восхищении озирались по сторонам, поражённые дворцовым великолепием. Да что они! Я, и то впечатлился, бывать в Малом Кремлёвском дворце мне доводилось, но не в этой парадной зале. Царевич и Василий вели себя спокойно, что и понятно — брат мой в Кремле три года отслужил, а Леонид тут просто живёт.

Из двери, куда царь увёл отца с дядей, вышел офицер и позвал Леонида. Сговорились, стало быть, и сейчас старший брат объявит свою волю младшему. А минут через пять довольные отец и дядя вышли в сопровождении всё того же офицера и тот пригласил меня.

— Садись, Левской, — указал царь на место за круглым столом. — Леонид мне твои соображения передал, я велел государеву надзору всё проверить, как ты сказал. Как закончат, тебе все бумаги доставят.

Хорошая новость, что тут скажешь. Прислушался ко мне государь наш Фёдор Васильевич…

— И ежели вправду воровство найдёшь, не торопись, — продолжал царь. — Мне сразу доложи, или через Леонида, а сам присматривайся, выведывай, оценивай. Эту заразу надобно будет сразу всю выжечь, да с примерной строгостью, чтобы другим неповадно было.

О, а это уже начальственная классика — взять предложение подчинённого, да ему же то предложение и выкатить в виде приказа. Впрочем, никаких внутренних возражений по данному поводу у меня не имелось, а уж таких, чтобы вслух высказать, тем более.

Далее царь пожелал узнать, что там с делом Ташлиной, и я обрисовал ему положение, не особо вдаваясь в подробности. Каких-либо замечаний или пожеланий Фёдор Васильевич не высказал, значит, будем с Иваном Адамовичем и дальше работать обычным порядком. Мы вышли к остальным, государь сказал нам ещё несколько добрых слов, на том всех и отпустил.

Честно говоря, я предполагал, что Леонид отправится в дом отца с нами вместе, но он остался в Кремле. А уже дома отец изложил мне, матушке и Василию царские указания относительно Леонида и Татьянки. Сватов засылать государь готов в любое угодное нам время, но не раньше свадьбы царевича Константина Васильевича, каковая уже назначена на конец мая, до того же сам сговор следует держать в тайне, и всё должно выглядеть, как сейчас. Матушка немножко поворчала, ей такое условие показалось странным, но оспаривать царскую волю не решилась. Хм, получается, отцу и дяде царь рассказал то же, что сам Леонид рассказывал мне, и на тех же условиях… Посовещавшись, мы мудро решили, что лучше бы ждать сватов в конце июня, чтобы Татьянка как раз закончила гимназию, самой же виновнице будущего торжества ничего не говорить, пока не принесёт домой гимназический аттестат.

…В Москву Гаврилов и Семёнов прибыли не с пустыми руками, а сопровождая первую партию револьверов своего имени. В магазин на Ильинке мы её отправили сразу же, и новые изделия нашего Александровского завода уже начали свой путь к покупателям. Самойлов молодец, часть револьверчиков велел изготовить в дамском исполнении — с перламутровыми накладками на рукоятки, серебряной инкрустацией и прочими украшениями. Ну да, самое то что надо для взыскательных покупательниц, посмотрим, как новые револьверы пойдут в продаже. Одного такого красавца мы сразу отложили для Митьки, пусть Лизоньке своей подарит.

На следующий день мастеров проводили обратно в Александров, и в тот же день посыльный из Военной палаты доставил приглашение от генерал-воеводы Романова. К генерал-воеводе мы отправились втроём с отцом и Василием, дядя, как это с ним нередко случается, погряз в делах Боярской Думы. Со стороны военных, помимо самого князя Романова, присутствовали всё тот же генерал-бригадир Бервальд и генерал пехоты Делирадович, командовавший русским корпусом в Персии.

В общем и целом от их превосходительств мы услышали примерно то же, что я уже слышал от генерала Бервальда — винтовкой в войсках довольны, карабином довольны, револьвером и карабином под револьверный патрон тоже довольны, а вот драгунской и казачьей винтовками — уже не так чтобы очень. Тут же, однако, выяснилось, что причины недовольства конников оказались несколько иными, нежели те, о которых говорил Генрих Арнольдович — винтовку драгуны и казаки поругивали не за отдачу, а за длину, делавшую стрельбу с седла не шибко удобным занятием, а уж о прицельности такой стрельбы вообще оставалось только мечтать. Интересно, почему эта особенность не проявилась на испытаниях пробной партии винтовок, что мы поставили Военной палате после показа в Вешняках? Хотя, скорее всего, их тогда испытывали только на стрельбищах. Впрочем, тут же мой интерес переключился на другое — генерал-воевода начал излагать то, чего я раньше не слышал вовсе.

Выяснилось, что в условиях жаркой и засушливой погоды, обычной для внутренних земель Персии, менять каучуковые уплотнители в затворах приходилось несколько чаще, чем это было рассчитано нами на заводе. Да, запасных уплотнителей мы поставили достаточно и до сложностей с ними дело не дошло, но сам факт приятным не стал. Генерал-воевода справедливо заметил, что зимние морозы могут оказаться для уплотнителей причиной ещё более частых замен, а у нас-то морозные зимы не редкость. Да, хорошо, что прошлой осенью я нагрузил Гаврилова с Семёновым провести опыты с горным льном, как тут именуют асбест. Промежуточные результаты выглядели обнадёживающе, так что, думаю, замена каучука на горный лён окажется удачным решением. Разумеется, я это соображение озвучил, и, разумеется, князь Романов тут же заказал нам партию новых уплотнителей на пробу, заодно и увеличив заказ на каучуковые.

Ещё одной сложностью с новыми винтовками стали, как это ни странно, штыки. В Персии обычные гранёные штыки имели наши пехотные и драгунские винтовки, для охотничьего батальона мы поставили винтовки со штыком-тесаком, казачьи винтовки и карабины штыков не имели вовсе. Тут мы ничего нового не придумали, а просто скопировали положение, приятное в армии на момент начала работы над винтовками. Но если старые пехотные ружья и штуцеры охотников и без штыков были принципиально разными системами, то наличие винтовки одного типа с разными видами штыков создавало некоторые затруднения, особенно в рассмотрении снабжения запасными частями.

— Следовательно, штык надо оставить тоже один, — пусть я тут был самым молодым, но раз винтовки мои, то мне и слово. — Вопрос только, какой: гранёный или тесак?

Генералы переглянулись. Многозначительно так переглянулись, видимо, сами этим вопросом задавались уже, наверняка ещё и спорили…

— Гранёный, — сказал генерал-воевода. — Он легче, надёжнее, лучше крепится и при всём том ещё и дешевле. Кстати, Алексей Филиппович, раз уж вы высказались по поводу штыка, что думаете делать с драгунской и казачьей винтовками?

— А так ли нужна спешенным кавалеристам дальность стрельбы, сравнимая с пехотой? — я захотел уточнить себе задачу. — Есть ли на сей счёт какие-то наблюдения?

— По опыту похода в Персию, действенная стрельба из ваших винтовок дальше четырёхсот саженей [1] возможна только залпами, — пояснил генерал Делирадович. — Но это для пехоты. Спешенные драгуны не стреляли на четыреста саженей даже залпами, а легкоконники с казаками и на двести-то саженей стрелять не брались.

— Стало быть, можно ограничиться карабином, — заключил я. — Возможно, несколько длиннее нынешнего, но короче драгунской и казачьей винтовок. И сделать его единым для кавалеристов, артиллеристов и сапёр, [2] чтобы бил на четыре сотни саженей.

Генералы снова переглянулись, на этот раз с некоторой смесью интереса и удивления.

— Единый карабин? — недоверчиво спросил генерал Бервальд. — Вы хотите оставить драгун без винтовок и штыков?

— Из слов его превосходительства, — я обозначил поклон в сторону генерала Делирадовича, — следует, что длинные винтовки не настолько драгунам и нужны. Что же касается штыков, как раз я бы предложил сделать этот единый карабин именно со штыком. Артиллеристам и сапёрам штыки не помешали бы.

— Но зачем штыки казакам? — Генрих Арнольдович откровенно удивился.

— В казачьих полках половина строевых вооружена пиками, — напомнил я. — Они обычно не спешиваются, потому как при рукопашной в пешем строю пики совершенно бесполезны. Так пусть у спешенных будет возможность не только стрелять, но и без стрельбы обойтись, если нужно. То же можно сказать и о легкоконных полках, где пики имеет четверть строевых.

— Но казаков же никогда не учили штыковому бою! — ахнул генерал-бригадир.

— Пластунов [2] учат, — пожал я плечами. — Так что есть там, кому учить.

Дело явно шло к оживлённой дискуссии, и я уже приготовил доводы для разрушения в умах их превосходительств привычных им представлений, но, видимо, в планы главноначальствующего Военной палатой оживлённое обсуждение этого вопроса не входило, поэтому он сразу же начал излагать своё мудрое решение.

Пунктом первым шло подтверждение заказа на пехотные винтовки с гранёным штыком. Количество называть не стану, чтобы не сглазить, но дух захватило не у меня одного — отец и брат тоже, как услышали, лишний раз вздохнуть остерегались.

Второй пункт прекращал недолгое существование особой винтовки для охотничьих батальонов, винтовка становилась единой и для линейной, и для лёгкой пехоты. Что ж, благодаря такому решению и нам выделка дешевле обойдётся, и казне закупка.

Пункт три включал заказ на пробную партию затворных уплотнителей из горного льна и на пятнадцать процентов увеличивал заказ на запасные уплотнители из каучука.

Четвёртый пункт обязывал нас представить Военной палате образцы карабинов для кавалеристов, артиллеристов и сапёр, дабы палата провела их всесторонние испытания.

Пункт пятый снова порадовал нас с отцом и братом заказом, в этот раз на револьверы и, что особенно погрело нам душу, ещё и на патроны к ним. Впрочем, размер заказа погрел душу ещё больше.

Шестым пунктом Военная палата заказала нам карабины под револьверный патрон. Заказала не особо много, а сказать по правде, так и просто мало, но на словах генерал-воевода Романов сообщил, что карабин будет включён в перечень оружия, рекомендованного и дозволенного господам офицерам к приобретению за собственный счёт и использованию в военное время на походе. Кроме того, генерал-воевода обещал утвердить карабин как дозволенное оружие для казаков, с некоторыми, однако, ограничениями.

Седьмой пункт оказался особенно приятным и полезным лично мне — Военная палата утвердила ремень с портупеей моего фасона для ношения господами офицерами при белом оружии и револьвере, а также забирала себе его выделку с оплатой мне уступки привилегии.

На столь благостном фоне, однако, темнело изрядных размеров пятно. Всё сказанное генерал-воеводой непреложно приводило к моему скорому отъезду в Александров для постановки Гаврилову с Семёновым задачи по новому карабину, и как этот отъезд увязать с расследованием убийства Ташлиной и Данилевича, а также происходящего в Палате государева двора, я представлял себе… Да никак не представлял, откровенно-то говоря. Оставалось лишь надеяться, что Палата государева надзора ещё какое-то время провозится с выявлением связи между Ташлиным, его подчинёнными и получателями денег, и молить Бога о том, чтобы провозилась она с этим делом как раз до моего из Александрова возвращения. Впрочем, это было бы идеально, а полагаться на идеал выглядело излишне оптимистичным. Что ж, выбора особого у меня нет, будем разбираться с трудностями по мере их поступления.

После оглашения своего решения генерал-воевода выставил скромное угощение — немного вина с холодными и горячими закусками — и в ходе застолья объявил, что послезавтра ждёт нас для переговоров о частичном откупе казной выделки винтовок. Выделкой займётся казённый Тульский завод, управляющий коим и явится в Военную палату, сам же князь Романов будет на тех переговорах присутствовать как заказчик. Ладно, бумаги, доказывающие пользу обучения артефакторов по моей методе, у меня приготовлены, вот и настанет время пустить их в ход. Тут же, однако, предвкушение очередного успеха в становлении моего учебного дела сменилось тревогой — учить-то тульских артефакторов мне придётся всё в том же Александрове, в Москве-то у меня места для занятий нет! Или даже в Тулу ехать, тут, что называется, хрен редьки не слаще… А значит, вот тебе, Алексей Филиппович, и ещё одна помеха участию в розыске, и помеха даже посильнее работы над новым карабином. И стоит ли удивляться, что я, едва вернувшись домой, немедля позвонил царевичу Леониду?..

[1] 1 сажень = 2,13 м

[2] Автор в курсе, что современные языковые нормы предписывают написание «сапёров», но использует именно устаревшее написание — для колорита

[3] Пластуны — пешие казаки

Глава 17. Дела оружейные и дело розыскное

— Быстро же вы, Алексей Филиппович, управились, — похвалил меня генерал-воевода. — Показывайте.

Ну да, быстро. А что, сама-то конструкция отработана, с чего бы тут задерживаться? Взяли за основу карабин, слегка его удлинили — и всех делов. Ну да, ещё справа откидной штык приладили, к месту вспомнил, что в моём бывшем мире такое сделали с мосинской трёхлинейкой. [1] За седмицу и управились. Ещё чуть больше ушло на подготовку выделки и выпуск пробной партии — и я снова в Москве.

Справедливости ради стоит сказать, что для ускорения работы над новым карабином я применил пусть и не самый человеколюбивый, зато очень действенный приём: отправился в Александров один, без Варвары, и, стремясь скорее вернуться к любимой жене, гонял Никифора, Ефима и всех прочих немилосердно. Такой подход сработал даже лучше, чем я ожидал — мало того, что удалось быстро сделать новый образец, так ещё и процедура воссоединения семьи прошла уж очень бурно и невыразимо приятно. Хорошо, в общем, получилось, надо запомнить, в будущем может ещё не раз пригодиться…

— А штык зачем такой сделали? — разобравшись с его переводом в боевое положение и обратно, спросил князь Романов.

— Во-первых, вес карабина что со штыком, что без него одинаков, — принялся я объяснять. — Стало быть, однажды пристрелянный карабин не потребует поправки при стрельбе, как это имеет место с пехотными винтовками, которые пристреливают со штыком, а потом могут стрелять и без него, но уже с поправкой. Кавалеристам и так-то стрелять нелегко, особенно с коня, для артиллеристов с сапёрами ружейная стрельба вообще дело не главное, потому и учат их этому в последнюю очередь. А так им всем прицеливаться легче и проще будет, может, и попадать почаще станут.

— А во-вторых? — одобрительно кивнув на мои пояснения, спросил генерал-воевода.

— Во-вторых, артиллеристам, а особенно сапёрам и без того приходится много что к поясному ремню цеплять, — заметил я. — Зачем ешё и ножны для штыка навешивать? Да и конникам тоже проще будет.

— И казаки, с их-то своеволием, так штыки, хм, не потеряют, — на замечание генерала Делирадовича генерал-воевода Романов и генерал-бригадир Бервальд отозвались понимающими усмешками.

— А что по цене? — поинтересовался главноначальствующий Военной палатой.

— На восемьдесят две копейки дороже карабина без штыка, на двадцать семь копеек дешевле предыдущего образца казачьей винтовки и на шестьдесят четыре копейки дешевле винтовки драгунской, — это уже отвечал отец, и скрыть некоторую гордость, на мой взгляд, впрочем, оправданную, у него не особо и получилось. — И ещё девяносто пять копеек экономии на ножнах для штыка у драгун. Это при выделке от пяти тысяч штук.

— По кавалеристам удешевление выходит, по артиллеристам с сапёрами удорожание, — педантично отметил Бервальд. — Но кавалеристов больше.

— Как скоро сможете поставить две тысячи этих карабинов для войсковых испытаний, Филипп Васильевич? — спросил князь Романов.

— Если без ущерба для выделки пехотных винтовок, то к маю месяцу, Константин Иванович, — ответил отец.

— Без ущерба, Филипп Васильевич, конечно же, без ущерба, — подтвердил генерал-воевода, и уже через час мы покинули Военную палату с подписанными бумагами. Отец отправился домой, я же поймал извозчика и двинулся в Знаменскую губную управу.

— О, Алексей Филиппович, рад вас приветствовать! — кажется, Крамниц и правда мне обрадовался. — Быстро же вы обернулись!

Ага, а вот и причина радости. Я перед отбытием в Александров предупредил Ивана Адамовича, что это может оказаться надолго. Ну кто ж тогда знал, что управление Тульского оружейного завода, поддавшееся-таки моему напору и согласившееся оплатить обучение у меня своих артефакторов, в последний момент решило перестраховаться и получить на это разрешение Палаты казённых имуществ! В итоге там всё ещё продолжалось согласование, а у меня обозначилось временное окно неизвестной пока что продолжительности.

— Быстро, но, боюсь, ненадолго, Иван Адамович, — развёл я руками. — Скоро, думаю, опять придётся из Москвы уехать. Порадуете чем, или как?

— Новости есть, — признался Крамниц. — А радоваться им или нет, вы сами решайте.

Нет, всё-таки что-то немецкое, кроме фамилии, у него явно имеется. Ну не характерна для нас, русских, такая вот привычка всё раскладывать по полочкам — вот вам, мол, новости, а вот право их оценивать, выбирайте на свой вкус. Ладно, и Бог бы с ним, меня сейчас больше интересовали как раз новости, а не особенности мышления Ивана Адамовича, поэтому, получив от пристава допросные листы, я сразу же погрузился в чтение.

В стене молчания прислуги Ташлиных появилась изрядных размеров брешь — заговорила Ефросинья Дударева, служанка Антонины Ташлиной. Правда, особых заслуг Крамница в том не было — Дударева явилась в губную управу и дала показания по собственной воле. Разумеется, Крамниц поинтересовался у неё причинами столь внезапной откровенности, и Дударева бесхитростно поведала, что Ташлин её рассчитал, в семье Фильцевых, откуда она пришла в дом Ташлина вместе с хозяйкой, ей теперь места тоже не нашлось, вот и захотела она отомстить хозяину дома, оставившему её без крыши над головой и средств к существованию.

Поначалу у меня складывалось впечатление, что на звание страшной мести показания Дударевой не тянули. Да, она подтвердила, что у Ташлиной был любовник. Да, данное ею описание того любовника, пусть и утверждала она, что видела его один лишь раз, вполне подходило Данилевичу. Но опознавать тело Данилевича Дударева напрочь отказалась, заявив, что страсть как боится лежалых покойников, и потому делать этого ни за что не будет, «вот хоть прямо сей же час велите меня в железо и в Сибирь!». Добрый Крамниц, предупредил её заранее, что тело не особо свежее…

Более того, то, что Дударева говорила дальше, смотрелось хорошим таким камнем в огород её покойной хозяйки. Оказывается, госпожа Ташлина перед каждым приходом Данилевича попросту усыпляла всю прислугу в доме. Делала она это с помощью магии, подробности из путаных объяснений Дударевой Крамниц не понял, а уж я тем более. Кстати, сама Дударева хозяйке в том помогала, каждый раз обходя дом и проверяя, на всех ли слуг подействовали усилия Антонины Георгиевны, после чего Ташлина усыпляла и её саму. Исходя из того, что накануне той самой ночи, когда в дом залез вор, усыпление прислуги тоже проводилось, можно было считать установленным, что застрелил вора как раз Данилевич.

Ещё Дударева изменила свои ранние показания. Если сначала она говорила, что хозяйка послала её нанять карету для поездки в имение, то теперь призналась, что соврала и на самом деле Ташлина велела нанять карету до постоялого двора в Беляеве. На слова Крамница о том, что ложные показания могут привести на каторгу, Дударева возражала, что лгала ему исключительно по приказу хозяйки, видимо, в её понимании это была уважительная причина для лжи. По поводу того, почему хозяйка отправилась в дорогу одна, без служанки, Дударева ничего сказать не смогла, не знала.

А дальше Дударева, надо полагать, вспомнила, что пришла к губным, чтобы отомстить Ташлину и наговорила много интересного и про Евгения Павловича. По её словам, хозяин и сам содержал любовницу, более того, супруга его о том знала и даже была с той самой любовницей знакома. Тут Крамниц, ясное дело, возжелал подробностей, и Дударева показала, что видела однажды хозяина с некоей, как она выразилась, «по виду барыней», о чём и доложила Антонине Георгиевне, а та лишь отмахнулась, сказав, что знает и об измене мужа, и саму его любовницу тоже знает, и ей, дескать, без разницы. Хм, может, когда Ташлина упрекала супруга в том, что он уделяет внимание не ей, а службе, она вовсе и не службу в виду имела? Надо бы Ивану Адамовичу подсказать, пусть потрясёт слуг на предмет того, о чём именно ругались хозяин с хозяйкой, хотя он-то почти наверняка и без моих подсказок за это уцепится. Но вообще интересная семейка, нечего сказать…

Из допросного листа следовало, что сначала Крамниц уцепился за любовницу Ташлина и принялся выпытывать у Дударевой подробности, в чём, однако, не преуспел — да, она видела, как Ташлин и та самая «по виду барыня», мило беседуя, вместе вошли в некий богатый дом в Скатертном переулке. Сколько-нибудь внятно описать «барыню» Дударева не смогла. Ну, дом-то Крамниц уж точно проверил, вот и расскажет потом, что там с ним такое…

Упомянула Дударева и о том, что Ташлин приносил домой старинные книги и вещи, нередко дорогие. Тут Крамниц зацепился за слово «дорогие» и взялся выяснять, почему они Дударевой такими показались. Даже на бумаге чувствовалась обида Дударевой на то, что пристав сказал, будто ей показалось — она уверенно утверждала, что там были и золотые вещи, и серебряные, и с каменьями, и вообще, мол, в дорогих вещах она понимает, потому как не в бедных домах служила. На вопрос, только ли приносил Ташлин домой такие вещи или и уносил тоже, Дударева внятно ответить не смогла, хорошо хоть, от себя додумывать ничего не стала.

— Как вам, Алексей Филиппович? — широко улыбнулся Крамниц.

— Увлекательное чтение, Иван Адамович, — столь же широко улыбнулся я, тут же постарался улыбнуться ещё шире, уж не знаю, насколько у меня это получилось, и спросил: — Но ведь у вас есть и что к нему добавить?

— Есть, Алексей Филиппович, как не быть, — улыбаться он продолжал, но соревноваться со мной в ширине улыбки уже не пытался. — Дом, куда Ташлин входил с той «барыней», это доходный дом купца Букреева. В первом этаже там ателье госпожи Бертольди, второй этаж снимает баронесса фон Альштетт, в третьем и четвёртом этажах сдаются меблированные комнаты. Из всех проживающих в доме лиц женского пола под определение «барыни» подпадает только упомянутая баронесса. Кстати, с Ташлиными она, похоже, и вправду была знакома, мой человек опознал её как присутствовавшую на похоронах Антонины Ташлиной. А потому — вот! — жестом фокусника Крамниц откуда-то извлёк лист бумаги и положил передо мной.

Так, и что тут у нас? Маргарита Фёдоровна фон Альштетт, урождённая фон Зальцен, двадцати трёх лет, римско-католического вероисповедания, дворянка, родилась в Риге, проживает в Москве в доме Букреева, нумер четвёртый по Скатертному переулку, вдова барона Фридриха Карловича фон Альштетта, скончавшегося три года назад, опекунша единственного наследника барона — его сына Фердинанда Фридриховича, двенадцати лет. По итогам испытания, проведённого при окончании Первой Рижской женской гимназии, выявлен второй разряд одарённости… И что у нас тут такого, что заставляет Ивана Адамовича хитренько так улыбаться?

Баронесса? Ну да, среди природного русского дворянства титул не употребляется, его носят те лишь остзейские [2] бароны, предки которых присягнули на верность русским царям при присоединении их земель к Царству Русскому. Никаких преимуществ перед прочими дворянами титул не даёт, но остзейские немцы упорно за него держатся, у кого он есть, конечно же. Так, а что ещё? Ну точно же, вот что!

— Сына барона фон Альштетта? — спросил я Крамница.

— Именно! — просиял он. — Сына, прошу заметить, от первого брака, на Маргарите фон Зальцен барон женился по смерти первой жены своей Гертруды Антоновны, каковая и была матерью наследника.

— Мне одному тут не нравится, что сначала умирает жена барона, затем барон женится вторично, умирает сам, а наследством его сына распоряжается вторая жена? — недоверчиво поинтересовался я. — И поправьте, если я ошибаюсь, барон был заметно старше этой самой второй жены?

— Всё так и есть, Алексей Филиппович, — подтвердил Крамниц. — Барон фон Альштетт скончался в возрасте сорока семи лет, а на семнадцатилетней Маргарите фон Зальцен женился, будучи сорока четырёх лет от роду.

— И почему мне кажется, что первая жена барона умерла при обстоятельствах, наводящих на мысль об отравлении? — продолжил я играть в угадайку.

— Мне и самому так казалось, — со вздохом признался Крамниц, — тем более, что Альштетты и Зальцены были соседями. Но нет. На барона с женой напали разбойники, обстреляв из ружей коляску, в которой ехали Фридрих и Гертруда фон Альштетты. Барона ранили в обе ноги и плечо, баронесса погибла на месте.

М-да, ошибочка вышла… Ну да ничего, бывает.

— И что собираетесь с этой баронессой делать? — спросил я.

— Допрошу, — деловито ответил Крамниц. — Для начала на предмет знакомства с обоими Ташлиными, а там посмотрим, что она ещё скажет. И последить за ней велю, предъявлять ей всё равно пока что нечего.

Ну да, тут он, пожалуй, прав. Предъявить баронессе и правда нечего, поэтому приделать ей хвост было бы неплохо. Ну и ответы её на вопросы Крамница почитать будет тоже интересно.

…От Крамница я сначала заехал в родительский дом. На Бархатную книгу я, конечно, подписался, но получать её начну только с нового выпуска, то есть с сентября месяца, а посмотреть, что там писано про баронессу фон Альштетт, хотелось. Посмотреть-то я посмотрел, но у меня осталось впечатление, что от Ивана Адамовича я узнал о баронессе намного больше. Тут мне пришло в голову, что есть ещё одно место, где об этой даме могут знать что-то интересное, и я заторопился домой.

— Варежка, — поначалу, было дело, любимая супруга пыталась возражать против такого к себе обращения, но когда я предложил ей вспомнить, сколько добра, тепла и уюта связано с этим словом, мнение своё поменяла. Единственное, она попросила называть её так только наедине, что я с радостью и обещал — слово-то и правда настолько тёплое и милое, что лучше так звать жену не при других. — Варежка, а ты часом не знаешь ли чего о баронессе фон Альштетт?

— Маргарита фон Альштетт? — переспросила Варя. — Нас взаимно представляли. Но я не скажу, что близко с ней знакома.

— Что так? — кажется, Варенька что-то не договаривала.

— Среди моих подруг приятельствовать с этою особою не принято, — улыбка у Варварушки получилась какая-то двусмысленная.

— Почему? — я имел твёрдое намерение преодолеть воздвигаемую Варей стену недоговорённости.

— Она такая… — Варя смешно наморщила личико, подбирая нужное слово, — такая… странная, — более подходящее слово на ум моей супруге так и не пришло.

— И в чём же странность баронессы? — заинтересовался я.

— Сегодня она вежливо беседует, а завтра запросто может сделать вид, что со мной не знакома, — растолковала Варя. — Ведёт себя так, будто ей всё равно, что о ней подумают и скажут.

Да уж, в глазах света такое недопустимо. Понятно, почему Варины подруги стараются не общаться с баронессой и Варю побуждают к тому же. Зато непонятно, как с таким характером баронесса вообще выбиралась в свет. И как ей удавалось приятельствовать с Ташлиной, тоже непонятно.

— Знаешь, Алёша, — Варенька поморщилась, — пока подруги не выказали мне неудовольствие, я успела несколько раз побеседовать с Маргаритой. И, честно говоря, мне жаль, что приходится теперь её избегать.

Я промолчал. Нет, очень хотелось спросить, почему, но промолчал. Вот прямо чуял, что сама сейчас скажет. И не ошибся.

— Она много где была, многое видела, — пустилась Варварушка в объяснения. — И рассказывает так интересно… Если бы только не эта её странность!

Действительно, странность. Крамницу надо будет сказать, его такое точно заинтересует…

[1] Последняя модификация русской винтовки — карабин обр. 1944 года

[2] От немецкого названия Балтийского моря — «Остзее».

Глава 18. Нагромождение лжи

Хорошие новости при розыске злоумышленников, если подумать, далеко не всегда действительно хороши. Скажем, удаётся как-то прознать, что именно вот этот человек совершил гнусное злодейство. Вроде и хорошо, потому как больше уже не совершит, да и накажут его, как оно положено, а всё равно на душе неприятный осадок остаётся — кого-то же этот негодяй успел убить или ограбить. Да и наоборот тоже бывает — узнаешь, что некто, кого в каком-либо злодействе подозревали, на самом деле его не совершал, так и порадуешься, что невиновный не пострадает, а где теперь, скажите, и как виновного-то искать? Вот примерно так я и оценивал услышанные от Крамница новости о баронессе фон Альштетт — саму баронессу они из-под подозрений вроде бы и выводили, но как и где искать убийц Ташлиной и Данилевича, мы с Иваном Адамовичем теперь просто терялись в догадках.

Во-первых, в тот день, когда Ташлина села в неизвестную карету на постоялом дворе в Беляеве, несколько заслуживающих полного доверия свидетелей видели баронессу в Москве, причём в такое время, что ни успеть отъехать в Беляево, ни тем более успеть оттуда вернуться она бы никак не смогла.

Во-вторых, неожиданно чистым оказалось дело с наследством барона фон Альштетта. Да, деньгами, что он завещал сыну, Маргарита Фёдоровна управляла, но и самой ей барон назначил неплохое содержание за счёт доходов с имения и процентов с положенного в банк капитала, и по оценкам Крамница оно в общем и целом вполне соответствовало нынешним расходам баронессы.

По счастью, именно в тот момент, когда мы с Иваном Адамовичем обсуждали, какой выбрать способ борьбы с овладевшей нами меланхолией — сварить ли кофею покрепче или сходить хлебнуть горячих щей в близлежащем вполне приличном трактире, Крамницу принесли в кабинет срочную депешу из Ярославля. Расписавшись в получении и отпустив посыльного, пристав сломал печати, вскрыл пакет, извлёк оттуда несколько листов бумаги, бегло их просмотрел, встал и истово перекрестился.

— Что такое, Иван Адамович? — заинтересовался я.

— Вор отыскался, которого господин Данилевич застрелил! — радостно ответил Крамниц, вернувшись за стол. — Да вы, Алексей Филиппович, сами и почитайте!

Да уж, отыскался… Ярославская городская губная управа уведомляла, что по присланному рисунку и описанию одежды, обуви, нательного креста и содержимого карманов в человеке, застреленном в доме Ташлиных, опознан Чернов Феофан Данилович, сорока восьми лет от роду, православного вероисповедания, купец третьей тысячи, проживающий в собственном доме нумер тринадцатый по Любимской улице, там же держащий и антикварную лавку. Отдельно было указано, что оный Чернов является действительным членом Ярославского общества любителей русских древностей.

Из приложенных допросных листов следовало, что двадцать пятого сентября прошлого уже одна тысяча восемьсот двадцать пятого года Чернов оставил лавку на сына Матвея, сказав, что ему надо отъехать по делам. Отъезжал он так часто, обыкновенно на седмицу-другую, куда именно, никогда и никому не говорил, поэтому поначалу семья не тревожилась, однако, когда Чернов не вернулся через три седмицы, сын подал на розыск.

— Я же говорил, среди антикваров да собирателей искать надо! — торжествовал Крамниц. Заслуженно торжествовал, чего уж там.

— Так, может, и о Данилевиче среди этой же публики поспрашивать? — предложил я.

— Спрашивал уже, — Крамниц заметно помрачнел. — По имени никто из московских антикваров и собирателей его не знает, что и странно, обыкновенно они все друг с другом знакомы.

Да уж, и правда странно. Очень и очень, я бы сказал, странно.

— Трое, правда, показали, что приходил к ним некто, назвавшийся Иваном Васильевым, спрашивал о ценах на старинные книги и рукописи, причём видно было, что человек в этом понимает. Описание, что они дали, Данилевичу вроде и подходит, но… — Крамниц махнул рукой.

— О ценах спрашивал? — ухватился я. Почему-то это показалось мне интересным. — Не купить или продать хотел, а только спрашивал?

— Именно так, — подтвердил Крамниц. — Как будто оценить хотел некую книгу или рукопись, не показывая, что она у него есть.

— Или у него её и правда тогда не было, — выдал я ещё одну возможность.

— Или так, — не стал спорить Крамниц. — Но в любом случае у меня есть теперь, о чём спрашивать Ташлина.

Мы ещё немного поговорили, уточняя и согласовывая наши будущие действия. Договорились, что Ташлина Иван Адамович допросит, но до получения сведений из Палаты государева надзора сделает вид, что удовлетворён его показаниями. Чернов был одним из тех, у кого приказной советник покупал древности, и вряд ли Ташлин не опознал его, увидев тело, так что мне и самому оставалось только гадать, как Евгений Павлович будет объяснять, почему он утаил личность убитого вора от губных.

По пути домой и дома я попытался свести вместе всё, что пока знал об этой до крайности запутанной истории.

Итак, Антонина Ташлина, ругая мужа за чрезмерную увлечённость службой, заводит любовника, тоже не чуждого интересу к древностям. В одну из ночей, когда она принимает у себя Данилевича, в дом проникает приехавший из Ярославля Чернов и Данилевич его убивает. Никакого иного объяснения действий Чернова, кроме стремления украсть что-то в доме Ташлиных, предположить невозможно, но вот почему Данилевич Чернова застрелил, а не воспрепятствовал ему иным способом, остаётся непонятным. Не знаю, насколько качественно Ташлина усыпляла прислугу и мог ли выстрел из карабина кого-то из слуг разбудить, но вот труп в доме просто обязан был стать для любовников источником некоторых, хм, сложностей.

Но тут Ташлин принимает всё на себя, выдумывая карточный долг, от уплаты которого он якобы скрывался, и заявляя, что вора застрелил именно он. Вора, заметим, а не знакомого ему антиквара и собирателя. Было какое-то давление на губных со стороны Палаты государева двора, не было — судить не берусь, но дело благополучно закрывают. А что? Убить проникшего в его дом вора Ташлин имел полное право, в убийстве сознался по доброй воле, кому и чего ещё тут надо?! Как сказал бы в данных обстоятельствах герой Анатолия Папанова: «Тебя застрелют, а ты не воруй!».

Проходит некоторое время, супруги Ташлины ссорятся и обиженная на мужа Ташлина заявляет ему, что уезжает в имение. На самом же деле она останавливается в Беляеве, где дожидается прибытия в карете с ненастоящим кучером некоей неизвестной дамы и уезжает с ней в неизвестном же направлении. То есть на постоялом дворе видели, что карета двинулась по Калужской дороге, но куда и когда она с неё свернула, никто не знает, хотя, скорее всего, свернула она в тот лесок, где и были найдены тела Ташлиной и Данилевича. Через месяц Ташлин узнаёт, что в имении его супруга даже не появлялась и подаёт на розыск.

Это, так сказать, то, что известно, дальше начинаются сплошные догадки и предположения. Но даже из того, что можно считать установленным, видно, что вся история представляет собой сплошное нагромождение лжи. Лживыми были упрёки Ташлиной в адрес мужа, раз и любовник её имел тот же интерес. Лживыми оказались показания обоих Ташлиных в том, кто убил вора. Лгал Ташлин, утверждая, что вор ему не знаком. Ложью стал отъезд Ташлиной в имение, и ложью, да ещё смертельной, обернулся выезд Ташлиной с постоялого двора, хотя, не найди её монахи, всё это походило на бегство неверной жены с любовником. Получалось, что Антонина Ташлина постоянно лгала, но в конце концов сама стала жертвой обмана. Да уж, хотите наглядно убедиться, что ложь вредна и опасна — вам сюда.

Но раз так, то все, так или иначе вовлечённые в дело, тоже должны лгать — кто не лгал, тому в такой компании делать было бы нечего. Впрочем, тот же Данилевич вполне имел право претендовать на сомнительной гордости звание лжеца — для чего-то же он пытался под вымышленным именем узнать цены на некий антиквариат. Но куда в таком случае девать баронессу фон Альштетт? Если она каким-то боком имеет отношение ко всему этому, тоже должна отличаться изрядною лживостью, но пока что на сей счёт ничего не ясно. Мысленно я отпустил в адрес баронессы несколько не самых приличных слов — уж очень подозрительным было всё с ней связанное, и слишком уж легко и просто от неё те подозрения отскакивали, что само по себе тоже смотрелось подозрительно.

Ну в самом-то деле — какая из неё была бы удобная подозреваемая в отравлении Ташлиной! Знакомая жертвы и любовница её мужа — ну как, как, скажите, такую не заподозрить?! И потому известие о том, что Маргариту Фёдоровну в день исчезновения Ташлиной видели в Москве — около полудня в Ильинском пассаже, а вечером в Большом государевом театре — я воспринял чуть ли не как личное оскорбление. Ладно, поглядим, что покажет слежка…

А служебные дела господина Ташлина? Ну хорошо, тут пока ничего определённого утверждать нельзя, следует подождать, пока закончит работать Палата государева надзора, но вот что хотите думайте, а я почти уверен, что воровство там отыщется. К месту вспомнились показания Дударевой о ценностях и древностях, которые Ташлин приносил домой, так что не могло с таким, как Ташлин, там без воровства обойтись, никак не могло. А где воровство, там снова ложь, столь характерная для всего дела, каковым нам с Иваном Адамовичем приходится заниматься. И как через это нагромождение лжи пробираться, одному Богу известно. Впрочем, как там отец Диомид говорил? Нечестиво возлагать на Бога то, что может сделать губной сыск? Что ж, раз нечестиво, то и не будем. Придётся самим разгребать…

С Крамницем мы решили, что допрашивать Ташлина он будет без меня — не следует пока приказному советнику знать, что к розыску по делу его жены я тоже прямое отношение имею, а уж начальству его того знать не следует тем более. Вот Иван Адамович и допросил Ташлина сам, а сейчас дал мне читать допросный лист.

Как сам Крамниц и предсказывал, Ташлин сказал, что убийство взял на себя, чтобы скрыть наличие у его супруги любовника. Ещё он утверждал, что кто этот любовник, так до сих пор и не знает — жена, мол, не призналась, уж как он её ни спрашивал. Не особо, честно сказать, верилось, но да оно пока не так и важно. Сокрытие знакомства своего с убитым Черновым Ташлин объяснял нежеланием портить отношения с антикварами и собирателями Ярославля, у которых он часто покупал древности, но особенно напирал на то, что раз Чернов забрался к нему в дом тайком, то явно же имел умысел совершить кражу, так что по заслугам и получил, пусть и не от самого хозяина дома. Вот тут Крамниц и принялся на Ташлина нажимать. Сначала он как бы мимоходом поинтересовался, на что бы такое мог антиквар и собиратель в доме позариться, если древности господин приказной советник покупает для казны. Ташлин ответил, что некоторые вещи он покупает лично для себя, мол, имея тесное общение с собирателями, и сам от них заразился той же собирательской страстью. Разумеется, строго на свои собственные деньги, никак не путая частный и казённый интересы. А когда пристав спросил, имеет ли господин приказной советник что сказать о своих отношениях с баронессой фон Альштетт, Ташлин заявил, что не намерен обсуждать своё приятельство с этой доброй женщиной, совершенно не отягощённое иными интересами, кроме простой приязни, тем более, баронесса приятельствовала и с его покойной супругой. Вопрос о том, могла ли баронесса содействовать госпоже Ташлиной в её супружеской неверности, Ташлин посчитал оскорбительным и пригрозил Крамницу обращением к его начальству.

— Что скажете, Алексей Филиппович? — спросил Крамниц, когда я закончил с чтением.

— Про желание скрыть измену жены Ташлин, скорее всего, не лжёт, — начал я за здравие и начал потихоньку переходить к заупокойной части. — Что о любовнике он, дескать, не знал, это и так, и этак может быть, как и с Черновым. А вот со строгим разделением частного и казённого интересов в собирательстве… Темнит Евгений Павлович, не иначе. Ну и нежелание говорить об отношениях с баронессой — уж лучше бы он молчал, тут сразу понятно, что есть ему что скрывать.

Крамниц, понятно, со мной согласился, тут-то я и выдал ему свои соображения насчёт нагромождения в деле одной лжи на другую.

— Да… — Иван Адамович задумчиво переложил стопку допросных листов с одного края стола на другой, — говорил мне Борис Григорьевич, что умеете вы самую суть в деле ухватить, вижу, что правильно говорил. Вот уж верно вы, Алексей Филиппович, сказали — нагромождение лжи! Оно самое и есть, одна ложь на другой. Что же, деваться нам с вами некуда, будем через это нагромождение пробираться…

— Будем, Иван Адамович, — подтвердил я. — Кстати, такой вопрос: вот управляет баронесса фон Альштетт наследством своего пасынка, а сам-то он где?

— В Усть-Невском царском лицее, на пансионном содержании на собственный счёт, — Крамниц в очередной раз показал, что ничего не упускает. — Оплата производится из суммы того самого наследства.

Логично. Пасынок этот, как я понимаю, не особо баронессе и нужен, вот и сдала она его в лицейский пансион, да ещё и оплачивает тот пансион из его же, пасынка, денег, чтобы не мешал он мачехе наслаждаться жизнью в столице, тем более, на жизнь эту муж ей деньги оставил. Неплохо, в общем, устроилась. Поймал себя на мысли, что у баронессы фон Альштетт немало общего с Ташлиными, по крайней мере в том, что касается детей — что Ташлины своих на пансионное проживание пристроили, что баронесса пасынка. Такое впечатление, что все они согласны с правилом английской воспитательной системы, о котором я читал в той ещё, прошлой, жизни: «До пяти лет детей не должно быть слышно, после пяти лет их не должно быть видно». А что, такая схожесть вполне могла стать одной из причин для дружеских отношений…

Мне, впрочем, такое не нравилось. Очень не нравилось. И не в том даже дело, что смотрелось оно не сильно правильно с точки зрения нравственной, нет. Что-то примешивалось ещё, какое-то смутное ощущение всё той же лжи, которой тут и без того хватает. И ещё больше мне не нравилось, что я так и не мог понять, в чём эта самая ложь здесь могла бы заключаться.

Слежка, кстати, что Крамниц установил за баронессой, пока ничего интересного не дала. Круг общения Маргариты Фёдоровны был не особо и широким, состоя преимущественно из тех же остзейских немцев, проживающих в Москве, и за пределами того круга баронесса с большим или меньшим постоянством посещала лишь католический храм Святого Людовика, всё тот же Ильинский пассаж, знакомую мне кофейню Берга, салон причёсок господина Бювье, да оба государева театра — Большой и Малый. Встречалась и с Ташлиным, но всего четыре раза и исключительно у себя, сама к нему за всё то время, что за ней присматривали люди Крамница, не ходила. Ну это как раз понятно — в своём доме Ташлин сейчас благопристойно соблюдает траур по супруге. Больше ловить в Знаменской губной управе мне пока было нечего, и я, простившись с Иваном Адамовичем, отправился домой.

Письмо из Тулы мне доставили, пока мы с Варей обедали. Управление Тульского оружейного завода подтверждало в полном объёме условия обучения у меня своих артефакторов, о которых мы договорились в Военной палате, уведомляло о согласовании тех условий в Палате казённых имуществ и вежливо осведомлялось, когда я прибуду в Тулу для проведения оного обучения.

Глава 19. Учить, учить и учить

С профессором Маевским я до отъезда в Тулу всё-таки встретился. Пока списался с управлением Тульского завода, затребовав с них провести отобранных для обучения работников через проверку разряда одарённости, пока договорился о сроках своего прибытия, пока вытребовал из Александрова Ваню себе в помощь, вот в перерывах между походами на телеграф и нашлось время побеседовать с Михаилом Адриановичем.

— Что же, Алексей Филиппович, сопоставление точно установленного разряда перед обучением и после него сделает вашу диссертацию новым словом в артефакторике, — сам же профессор подал мне идею, сам же её и нахваливал.

— Несомненно, Михаил Адрианович, — поддержал я профессорские надежды, — тем более, количество обучаемых будет намного большим, чем в прошлый раз. А у вас, кстати, не было желания познакомиться с моей методикой поближе? Я готов пригласить вас с собой, думаю, заводоуправление не станет возражать против присутствия столь уважаемого учёного…

— Увы, Алексей Филиппович, — развёл профессор руками, — с огромным сожалением вынужден отказаться. Сами же понимаете, оставить сейчас университет я просто не имею возможности.

— Понимаю, Михаил Адрианович, прекрасно понимаю, — покладисто согласился я. — Но знаете, это затруднение можно и разрешить…

— Каким же образом? — так, пробудить в профессоре надежду у меня получилось, пора развивать успех.

— Видите ли, Михаил Адрианович, — начал я, подпустив в голос тщательно отмеренную дозу сожаления, — проводить подобные занятия в Москве мне, увы, негде. Но я бы мог арендовать аудиторию в университете, разумеется, оплатив все связанные с тем издержки. Или же просить содействия университета в найме какого-либо иного приспособленного для учебных занятий помещения. Тогда для вас, как, впрочем, и для любых иных желающих профессоров, станет возможным непосредственное наблюдение за ходом обучения.

— Хм, вот как? — профессор ненадолго задумался. — А ведь и правда, мои коллеги тоже наверняка проявят интерес к вашим занятиям. Да и диссертация ваша станет для них более понятной, что немало поспособствует и её будущей защите… Давайте поговорим об этом по вашем возвращении в Москву? Я же со своей стороны обещаю вам всяческое содействие в разрешении дела.

Я в самых учтивых выражениях поблагодарил профессора и ушёл от него вполне довольным. Под университетскую вывеску, пусть и относящуюся только к помещению для занятий, набрать учеников мне будет проще. А что за вывеску придётся заплатить, так те самые ученики мне расходы и возместят. Нет, определённо, сотрудничать с профессором Маевским мне нравится!

Успел я встретиться не только с Маевским, но и с Леонидом, и с Крамницем. Царевича я попросил передать государю, что в Москву вернусь через неполных два месяца, и если до того Палата государева надзора наконец-то закончит поиски личных связей между получателям казённых денег и теми, кто их выдаёт, то результаты прошу до моего возвращения придержать. Леонид сказал, что царь о моём отъезде знает уже, князь Романов успел доложить, и всё понимает. Что ж, тем лучше.

Крамницу я наконец-то высказал свои соображения по поводу интереса Данилевича к чтению. Раньше как-то недосуг было за другими новостями, да и сам я свои догадки не раз проверил и перепроверил, чтобы ненароком не ввести Ивана Адамовича в заблуждение. В общем, сложилось у меня впечатление, что древности интересовали Викентия Васильевича исключительно в рассуждении их стоимости, о чём я Крамницу и сказал.

— Очень на то похоже, — подумав, согласился пристав. — Да и у антикваров Данилевич тоже цены узнавать пытался… А вам, Алексей Филиппович, не кажется, что он собирался обокрасть мужа своей любовницы? У самого-то Данилевича мы никаких древностей не нашли.

Вот что значит профессионализм! Обдумав догадку Крамница, я в ней никаких особых изъянов не нашёл, о чём приставу и сказал. Иван Адамович загорелся было желанием провести у Ташлина обыск, а потом долго и вдумчиво допрашивать приказного советника по его результатам, но я ему напомнил, что пока следует с этим повременить — во-первых, подождать окончания расследования Палаты государева надзора, во-вторых, постараться без обыска накопать на Ташлина побольше, чтобы Палата государева двора не ставила губным палки в колёса, когда те возьмутся за не последнего в ней человека всерьёз. Не скажу, что Крамницу моё предложение понравилось, но он всё-таки с ним согласился. Что ж, все свои московские дела я привёл в относительный порядок, теперь можно и в Тулу собираться.

…Тула встретила нас морозной и по-настоящему зимней погодой. Стоило, спрашивается, ехать почти двести вёрст на юг, чтобы из зимы в зиму же и попасть? Однако мёрзнуть не пришлось — нас уже ждал тёплый экипаж. Управляющий заводом генерал-поручик Николай Евграфович Тренков выделил нам с Варей дом в небольшом квартальчике на краю завода, Ивана поселили в том же квартале, в доме побольше, в меблированных, естественно, комнатах. Позже я узнал, что в тех же домах живёт и заводское начальство, и туда же селят всех прибывающих для каких-либо временных дел на заводе. Надо Самойлову идею подсказать, в Александрове нам бы такое не помешало. Правда, земли, уступленные тестем, мы уже почти все застроили, но, возможно, удастся выкупить под строительство участок в самом городе.

Обстановку в доме, который стал нашим жилищем на ближайшее время, Варварушка определила как вполне пристойную, хотя и тихонечко отметила, что «в Вене таких стульев уже давно не делают», но к чистоте, порядку и общему подбору всего необходимого для жизни ни у неё, ни у меня претензий не нашлось.

Дальше с новыми лицами повторялось всё, что уже было в Александрове — отдых с дороги, визит к управляющему и знакомство с его семьёй. Поскольку генерал Тренков и его супруга Екатерина Семёновна были намного старше нас, выяснить, где и как в Туле можно бороться со скукой, Варя не смогла, и это опечалило её куда больше, чем давно вышедшие из моды стулья. К счастью, Екатерина Семёновна затруднение моей супруги поняла и пообещала свести нам знакомство с капитаном Макушиным и его супругой — они, по словам генеральши, почти что наши ровесники и уж точно знают, как помочь Варваре Дмитриевне. Что ж, и то хорошо. Впрочем, первая наша с Варей ночь на новом месте заметно скрасила печаль любимой жены. Эх, что бы такого мне для Варварушки придумать?..

А потом началась работа. Сначала мы с Ваней, простите, с Иваном Ивановичем, конечно же, обошли заводские цеха, чтобы иметь представление о здешних особенностях использования артефактов. Впечатлились оба, но больше, правда, размахом — уровень работы как простых мастеровых, так и наладчиков, мастеров и артефакторов у нас в Александрове оказался вполне сравнимым, а в чём-то и повыше. Впрочем, Тула брала как раз количеством. Здесь было намного больше и самого оборудования, и людей, на нём работавших. Даже на обучение ко мне управление завода направило сто двенадцать человек — почти втрое больше, чем я учил в Александрове. Что ж, глаза, как говорится, боятся, а руки делают, вот я и взялся за дело, но прежде всё-таки за бумаги.

По бумагам выходило, что из этих ста двенадцати человек большинство — семьдесят девять — имело второй разряд одарённости. Мне даже интересно стало, откуда их столько взялось, и я не поленился изучить бумаги более внимательно, выискивая там не только сведения об одарённости, но и другие. Ну да, тех, кто родился в самой Туле или земле Тульской, среди них оказалось не так и много. Вот интересно, кстати, сами люди тянулись из других мест в Тулу работать на завод, или же заводское начальство как-то их привлекало? Надо будет спросить…

Из оставшихся тридцати трёх человек у пятнадцати был первый разряд, а у восемнадцати — аж третий. М-да, что одни, что другие станут источником некоторых сложностей — первым будет сложнее учиться, и мне придётся уделять им особое внимание, вторые же наверняка посчитают, что сами с усами, и слушать меня будут вполуха, так что и за ними надо будет следить в оба, чтобы не отлынивали от учения. Впрочем, это в том случае, если я, как это было в Александрове, буду заниматься с учениками, не деля их по разрядам. А если по этим самым разрядам их поделить? И учить потом отдельно?

Потратив несколько минут на вдумчивое осмысление этой идеи, я всё же от неё отказался. Во-первых, как ни странно, но для меня же так проще — сто двенадцать человек я поделю на четыре группы по двадцать восемь и будут они у меня учиться двумя потоками в две смены. Да, каждая группа получалась при таком раскладе в полтора раз больше, чем было на нашем заводе, но по тогдашнему своему опыту я испытывал полную уверенность, что справлюсь. А вот если сделать одну группу только с первым разрядом и вторую с третьим, то останется почти восемьдесят человек, которых опять же придётся делить на четыре, потому как группа в сорок учеников — это для меня слишком сложно. А значит, у меня получится не два потока, а три, из шести-то групп, и потрачу я на занятия с ними не восемь седмиц, а двенадцать, что при моих московских делах просто недопустимо.

Во-вторых, общие занятия с одарёнными разных разрядов, как показал опыт того же Александрова, да и Усть-Невского тоже, полезны для самих учеников — слабые будут тянуться хотя бы к среднему уровню, а сильным придётся им в том помогать, причём вне зависимости от своего на то желания, просто из-за того, что практические работы по учебному курсу предусматривают совместное выполнение.

Где-то к середине обучения первого потока я дал себе слово в дальнейшем группы более двадцати человек не собирать. Нет, и с этими, в полтора раза большими, справлялся, но именно что справлялся, всё же тяжко мне приходилось, и если бы не Ваня Лапин, я бы, наверное, имел весьма серьёзные основания опасаться за ход и качество обучения. Иван, дай Бог ему здоровья, помог мне с самым сложным и тяжёлым для преподавателя — с практическими работами, точнее, с контролем за их выполнением. Правильным выполнением. А объяснять и отвечать на вопросы у меня и без него неплохо выходит. Впрочем, я уже пару раз Ивану и некоторые вопросы учеников переадресовывал — и им полезнее получить ответ от более-менее опытного практика, и Ваня потихоньку привыкает к новому для себя делу. Вот честное слово, отправлю я Лапина в университет, чтобы ему там голову правильно настроили, не одному же мне в своей артефакторской школе преподавать…

Преподавать, однако, мне вскоре пришлось не только артефакторику и не только на заводе. Что с Варварой происходит что-то не то, я заметил где-то к концу работы с первым потоком учеников. Обещанное знакомство с супругой капитана Макушина, устроенное ей генеральшей Тренковой, поначалу имело вполне ожидаемые последствия в виде совместных походов в самые приличные в городе места, где можно предаться покупательству и сладкоедению за неспешной беседой о всяческих женских интересах, но вот потом… Я вдруг обратил внимание на то, что давно уже не видел супругу в её любимом розовом платье. Потом и в бирюзовом тоже. Потом Варенька под разными предлогами стала оттягивать до ночи совместное исполнение нами самой приятной из супружеских обязанностей, а раньше-то сплошь и рядом ещё засветло начинали. Я уж было подумал о том самом положении, которое применительно к благородным особам здесь именуют непраздным, но причина столь странного поведения Вари оказалась совсем иной.

— Нет! Не надо! — Варя сбросила мою руку со своего животика, едва я начал его поглаживать, побуждая супругу к ночным забавам. — Не трогай…

— Что такое, Варежка? — я, честно говоря, пребывал в полном недоумении, не сказать бы сильнее. — Что с тобой?!

— Я… я, — Варя почти по-детски всхлипнула, — я… потолстела! Корсет полностью не затягивается и лучшие платья уже не выходит застегнуть! — тут моя жёнушка по-настоящему, что называется, в три ручья разревелась.

Захлёбываясь плачем,Варенька жаловалась на свою горькую судьбу, нагромождая одно на другое самые ужасающие события, что неминуемо должны последовать за порчей фигуры — от угасания моего к ней интереса до жгучего стыда за свою внешность, что теперь будет преследовать её неотвязно.

Так, приехали… Для начала супругу пришлось успокаивать, заодно доказывая, что она для меня по-прежнему желанна, и доказательствами мы увлеклись настолько, что ни на что другое ни сил, ни времени не осталось. По счастью, случилось это накануне очередного свободного от занятий дня, так что с утра я принялся за Варю всерьёз.

От преподавательских привычек, коими я успел обзавестись, просто так не отделаешься, поэтому начал я с лекции о том, откуда вообще берутся жировые отложения и почему они имеют столь неприятное свойство расти. Не знаю уж, что по этому поводу думает и говорит здешняя медицина, я излагал Варе то, что знал из прошлой жизни, и, похоже, открыл любимой супруге много нового.

— Алёша, откуда ты всё это знаешь? — со смесью восхищения и изумления спросила Варенька. М-да, похоже, мои познания в этом вопросе несколько более обширны, нежели здешние…

— Когда в университете учился, было много приятелей с медицинского факультета, — по укоренившейся привычке я списал своё послезнание на немцев. Ничего, от них не убудет, они вообще далеко, поди проверь, что и как там у них на самом деле. Но вообще надо будет с доктором Штейнгафтом поговорить, а лучше попросить профессора Маевского свести меня с кем-нибудь из профессоров-медиков Московского университета.

В общем, с вопросом «кто виноват?», точнее, «что виновато?» мы кое-как разобрались, но тут же последовал и его вечный напарник — вопрос «что делать?». Однако в первую очередь я принялся говорить о том, чего делать никоим образом не следует.

Не следовало, по моему глубокому убеждению, прибегать к наиболее распространённому среди благородных сословий и вообще среди людей небедных средству борьбы с лишними дюймами на талии — к корсетам. Здесь они, слава Богу, не так сильно напоминают об инквизиции и гестапо, как это было в прошлом бывшего моего мира, но действуют по тому же принципу — на сам жир никакого влияния не оказывают, только маскируя его, а вот полноценной работе внутренних органов всячески препятствуют. Понятно, я не требовал от Варварушки вообще отказаться от корсета, это невозможно, но от соблазна делать на него упор в решении возникшей проблемы старательно супругу отговаривал. Кажется, не без успеха.

Дальше пошла пропаганда здорового образа жизни, а именно, правильного питания и гимнастических упражнений. Как и следовало ожидать, идея ограничить поедание пирожных Варю не особо вдохновила, но мои уверения в том, что речь идёт именно об ограничении, а не об исключении вообще, несколько облегчили её душевные страдания.

Прежде чем завести речь о гимнастических упражнениях, я попросил Вареньку показать те из них, которые ей приходилось выполнять в гимназии, у нас же тут обучение раздельное, сам я видеть такое не мог. Показала. Ощущения остались… Неоднозначные, скажу так. Упражнения, рассчитанные на выработку правильной осанки, выглядели наиболее продуманными и сложными, но именно что выглядели — Варя сказала, что по правилам выполнять их следовало в туго затянутом корсете. А вот с упражнениями, которые могли бы сжигать излишний жир, всё было вообще безрадостно — слишком простые и потому не особо действенные. Пришлось показать ей, что и как нужно на самом деле, заодно втолковав, что о корсете при их выполнении надо забыть. Надо отдать моей супруге должное, она тут же добросовестно принялась осваивать непривычные для неё занятия, но потом я, не подумав, вспомнил вслух, что заветные утехи тоже способствуют борьбе с жиром…

Глава 20. Пока меня не было в Москве

Ох, я так, пожалуй, и нос задеру… А что, имею основание — не каждому письма на дом царевичи носят! Строго говоря, и царевич, и письмо были в единственном числе, зато и принёс мне Леонид Васильевич не просто письмо, а доклад Палаты государева надзора, список, правда, а не подлинник.

— Сам-то читал? — поинтересовался я у царевича.

— Читал, — ответил Леонид. — И я читал, и брат тоже.

— Ну тогда и я почитаю, — взял я тоненькую стопку листов. — Я быстро.

— Да я тебе их оставлю, это именно для тебя список, — успокоил меня царевич.

Оно, конечно, хорошо, но мне нужно было хотя бы представлять себе содержание доклада для дальнейшего разговора, поэтому я всё же его просмотрел, отложив вдумчивое чтение на потом.

Да, печально, конечно, видеть свидетельство, мягко говоря, вольного отношения к казённым деньгам, зато слегка согревало душу сознание своей правоты. Из девятнадцати человек, неоднократно получавших от Палаты государева двора деньги за предметы старины, трое состояли в той или степени родства с Ташлиным, Серовым и Варчевским, ещё у одиннадцати связи с названными лицами обнаружились в виде совместной учёбы, службы или просто приятельских отношений. Остальные, надо полагать, либо были привлечены их знакомыми из числа родственников, однокашников, бывших сослуживцев и приятелей чиновников, либо им просто повезло неоднократно предложить Палате древности, заинтересовавшие её посланцев. Но главное, тех, кто получал казённые деньги по родству или знакомству, оказалось среди этих удачливых продавцов большинство, то есть мои предсказания сбылись с изрядной убедительностью.

— И что государь? — спросил я, потому как всё прочее зависело сейчас именно от того, что думает по этому поводу царь.

— Велел пока что оставить всё как есть, — сказал царевич. — Сказал, тебе в Палату тоже не ходить, а с губными по убийству Ташлиной продолжать. Он на днях сам тебе всё скажет. Но доволен, сам понимаешь, не был, — тут Леонид не особо весело усмехнулся.

Понятно, будешь тут доволен, когда у тебя воруют. А мне, значит, надо ждать вызова в Кремль, и уже скоро…

…Закончив обучение тульских артефакторов, я договорился с генералом Тренковым, что проверку разряда одарённости они пройдут через седмицу-другую, чтобы успели хотя бы немного привыкнуть применять в работе полученные у меня знания и навыки, после чего мы с Варей засобирались в дорогу. Варварушке, кстати, обучение у меня уж точно пошло на пользу — выполняя в течение неполного месяца упражнения, которым я её научил, и ограничив себя в пирожных, любимая супруга вернула себе способность носить розовое и бирюзовое платья. К причинам столь быстрого успеха, на мой взгляд, стоило отнести не только усердие, с которым Варя взялась за дело, но и хорошую породу Бельских, как и довольно юный возраст. На достигнутом, однако, Варенька не успокоилась, и продолжила упражнения после возвращения в Москву. А что, меня такое вполне устраивало, и я принялся думать, как бы ей в этом деле помочь. Тут у нас, надо сказать, с гимнастическими снарядами не густо, а те немногие, что имеются, более рассчитаны на мальчиков и юношей, а не на молодых барышень. Есть гантели привычного мне облика, есть гири, тоже такие же, как в прошлой моей жизни, есть турники и брусья, скакалка есть, да вот, собственно, и всё. А ведь в любых упражнениях важно не превращать их в однообразную рутину, которая рано или поздно может наскучить, да и для тела полезнее периодически менять виды нагрузок и движений. В общем, нашлось у меня над чем призадуматься. Мыслям этим, понятное дело, приходилось предаваться урывками, потому как ни моя диссертация, ни розыск по убийству Ташлиной никуда не делись. Начал я заново входить в привычную жизнь всё-таки с дела Ташлиной — день отдал на домашние дела, другой на общение с царевичем, а на третий отправился в Знаменскую губную управу.

Я, разумеется, и помыслить не мог, что за неполные два месяца моего отсутствия Крамниц сидел без дела, однако же когда он начал излагать свои успехи, мне они поначалу показались слишком уж скромными. Ну, установил он, что Ташлин и баронесса фон Альштетт продолжили свои встречи, теперь уже и дома у Ташлина, и даже однажды вместе показались на людях, ну и что? Положенный траур Ташлин выдержал, приличия с его стороны соблюдены, а к поведению вдов и вдовцов тут требования не столь жёсткие, как к молодым людям, в браке ещё не состоящим. Но дальше Иван Адамович начал говорить такое, что мнение о скромности его достижений мне пришлось поменять.

Пока я учил тульских артефакторов, умер отставной полковник Фильцев, отец Ташлиной, и было оглашено его завещание, согласно которому сын Ташлиных Павел Евгеньевич, наследовал за дедом по матери пять тысяч рублей, причём управлять и распоряжаться наследством завещатель доверил своей дочери и его матери. Теперь же, по её смерти, это право переходило к её мужу, то есть Ташлин получил от гибели супруги выгоду, пусть и не прямую, но тоже вполне ощутимую. Более того, Крамниц допросил поручика Фильцева и тот показал, что о завещании том Ташлин знал — тесть прямо его об этом известил. По словам поручика, отец не особо любил зятя и сообщил ему о таком завещании, чтобы выразить своё недовольство. Ташлин, которого Крамниц тоже допросил по открывшемуся поводу, признал, что о самом завещании тестя ему было известно, но утверждал, что завещанную сумму тесть ему не называл. В любом случае, это говорило о вполне возможной заинтересованности Ташлина в смерти жены.

— И знаете, Алексей Филиппович, — Крамниц как-то не очень добро усмехнулся, — подумалось мне, что слишком много у Ташлина и баронессы общего…

— И допросили её? — попытался я продолжить, но, как тут же и выяснилось, ошибся.

— Не понадобилось, — усмешка пристава на сей раз показалась мне откровенно злобной. — Я затребовал список завещания барона фон Альштетта, да вот сами и посмотрите.

Бумагу, поданную мне приставом, я просмотрел быстро и, кажется, уже и сам хищно осклабился — там совершенно определённо значилось, что завещание барон подписал в присутствии своей молодой жены. Впрочем, сразу же вспомнил, что пока у нас на баронессу ничего нет, и вернул своему лицу обычное выражение.

— Я, Алексей Филиппович, ещё и в Ярославль съездил, — Крамниц продолжал вываливать на меня новости, — с сыном Чернова побеседовал. И знаете что? О Ташлине я его не спрашивал, так Матвей Феофанович сам о нём разговор завёл!

— И что сказал? — заинтересовался я.

— Сказал, что папенька того Ташлина ругал матерно, проклятия страшные на его голову призывал да грозился всем в городе рассказать, что жулик Ташлин и прохиндей, а потому дел с ним иметь нельзя. Случилась там тёмная история…

История и впрямь смотрелась непонятно и некрасиво. Епархиальное правление провело ревизию в своём архиве, обнаружило там изрядное количество рукописей, к церковным делам отношения не имеющих, да и решило часть из них продать всем желающим. Чернов присмотрел себе какой-то старинный пергамент, но запросили за него столько, сколько у него с собой не было, а принять оплату чеком под каким-то неизвестным сыну Чернова предлогом епархиальные служители отказались. Но пока Феофан Данилович ходил домой за деньгами, рукопись купил Ташлин. Самое же тут интересное заключалось в том, что Чернов утверждал, будто доподлинно узнал, что Ташлину ту рукопись продали за деньги, намного меньшие, нежели запросили с него. Так ли оно было на самом деле и что это вообще была за рукопись, Крамниц установить не смог.

— Представьте себе, Алексей Филиппович, они там даже опись проданных бумаг не составили! — возмущался он. Да уж, понять его было можно. — Со слов Чернова-младшего, отец его считал, что названная ему цена, пусть и смотрелась немалой, на самом деле гораздо меньше действительной стоимости рукописи, почему и пошёл за деньгами. А тут Ташлин! Вот, надо думать, и решил купчина восстановить справедливость в его понимании, и рукопись ту у Ташлина выкрасть. А нарвался на Данилевича…

— Я потом с другими ярославскими собирателями поговорил, — продолжил пристав после приличествующей моменту паузы, — почти все они сказали, что отличался Феофан Данилович чутьём на действительно ценные древности, и ежели он посчитал ту рукопись ценною, то наверняка так оно и было. В общем, Алексей Филиппович, нужен обыск у Ташлина, просто необходим!

— На днях я с государем встречаться буду, — сказал я Крамницу. — Вашу историю тоже изложу. Но пока, Иван Адамович, придётся подождать.

Тут и Крамницу нечего было возразить, и мне нечем продолжить, а потому мы договорились подождать моей встречи с царём, на том я и откланялся.

Итак, наличие у Ташлина некоей ценной старинной рукописи можно было считать доказанным. Как и то, что именно её пытался украсть несчастный Чернов. И если мы с Крамницем не ошибались относительно желания Ташлиной и Данилевича обокрасть приказного советника, речь могла идти в том числе и о той же рукописи. Насколько я понимал, цели тут у Чернова и Ташлиной с любовником были разными — если купцу-собирателю та рукопись была нужна как украшение его собрания древностей, то неверную супругу и её сообщника скорее всего интересовали деньги, за которые оную рукопись можно продать. Вопрос: а кому продать? Кто мог бы её купить? Как мне представлялось, это должен быть некий частный собиратель и не абы какой, а отвечающий аж трём требованиям: он должен очень хорошо разбираться в старинных рукописях, чтобы понимать, что именно ему предлагают и сколько это стоит; он должен быть достаточно богатым, чтобы эту стоимость уплатить; и главное, он должен быть настолько одержимым собирательством, чтобы не задаваться вопросом, откуда вообще взялась рукопись у людей, в собирательской среде никому не известных. Как я понимал, продавцом тут выступал бы Данилевич, потому как фамилия Ташлиной могла бы навести покупателя на ненужные для продавцов вопросы. И, конечно же, отдельно стоял вопрос о том, удалось ли вообще Ташлиной с Данилевичем не то что продать рукопись, а и просто украсть её.

Скорее всего, не удалось. То есть украсть-то они её почти наверняка украли, но со столь же высокой степенью вероятности она была при себе либо у Данилевича, когда его застрелили, либо у Ташлиной, когда её отравили. А это, кстати, очень даже неплохой мотив для Ташлина. Куда более логичный, чем просто стремление наказать неверную жену и её любовника. Ещё бы разобраться, какое к тому отношение имеет баронесса фон Альштетт, и было бы совсем хорошо, но у баронессы, черти бы её взяли, алиби…

Кстати, если мои предположения верны, и женщина, сидевшая в карете, что увезла Ташлину (а с нею, надо полагать, и Данилевича) в последний путь, была сообщницей Ташлина, как и её «ряженый» кучер, встаёт вопрос, во сколько Ташлину обошлись их услуги. Как я понимаю, дёшево такие умельцы не взяли бы, и потому я снова вернулся к той самой ценной рукописи — сколько же она должна стоить, раз ради неё Ташлин пошёл на такие расходы?

Подумалось, что если царь дозволит обыск у Ташлина, вряд ли Крамниц эту рукопись у него найдёт — не такой Ташлин дурак, чтобы держать её сейчас дома. Одно убийство с ней уже связано, и если мои предположения верны, то и ещё два тоже. А где он может её прятать? У баронессы? В банке? В каком-нибудь тайнике?

…Обо всём этом я размышлял по дороге домой, сидя в извозчичьей коляске и щурясь на мартовском солнышке. А дома меня уже дожидался царский посыльный — урядник Кремлёвского полка, вручивший мне вызов в Малый Кремлёвский дворец на завтрашнее утро.

— Страшный ты человек, Левской, — насколько я понимал, государь изволил шутить, — страшный. Всё время прав оказываешься. Ты когда Леониду про воровство говорил, я ещё думал, посмотрю, как оно повернётся, а вышло по-твоему. Шум вокруг Палаты государева двора мне ни к чему, поэтому сделаем так, — царь ненадолго задумался. Мы с государем неспешно прохаживались по внутреннему дворику Малого Кремлёвского дворца, наслаждаясь тёплыми лучами солнышка, светившими в этот день уже и вправду по-весеннему. Царь сейчас, скорее всего, последний раз перед оглашением продумывал заранее принятое решение, я же размышлял, что страшным человеком меня называют третий уже раз и каждый раз люди, всё более и более важные. Первым был майор государева надзора Лахвостев, вторым — князь Бельский, тогда ещё не мой тесть, и вот теперь — сам государь. Расту…

— Сделаем так, — царь вышел из задумчивости. — В Ярославле и Твери, где предсказанное тобой воровство открылось, розыск будут вести губные под присмотром Палаты государева надзора. Серова и Варчевского я велю туда послать как бы по делам, там их и возьмут. А Ташлиным ты с этим приставом Крамницем сам будешь заниматься. И пока только по его жене. Вот как только вам с приставом ясно станет, причастен Ташлин к её смерти или нет, тогда и начнёте его по воровству трясти, но не раньше.

— Прошу простить, государь, — набрался я смелости возразить царю, — но там всё так перемешано, что, боюсь, уже и не разделить, где у Ташлина воровство, а где причастность к убийству жены.

— Это как же? — удивился Фёдор Васильевич, и мне пришлось рассказать откопанную Крамницем историю с рукописью из Ярославля и доложить, что Крамниц бьёт копытом и рвётся обыскать дом Ташлина.

— Тогда делайте, что хотите, — махнул рукой государь. — Висловатову я велю помалкивать и не мешать, но в Палату ты больше не ходи. И губным там без Палаты государева надзора делать тоже нечего. Надзорные с губными сами свяжутся.

Мне оставалось только принять царскую волю и порадоваться за Крамница.

— С тобой по-прежнему Леонид будет по этому делу связываться, — сказал царь. — Он у меня храбрый, тебя не боится.

М-да, любит государь пошутить… Юмор у нашего царя, конечно, своеобразный, но понимающую улыбку я обозначил.

— А за сестру свою, Левской, можешь быть спокойным, — царь неожиданно поменял тему беседы. — Она Леониду с самого начала по сердцу пришлась. Вы когда магазин на Ильинке открыли, Леонид мне сперва все уши прожужжал, какая красавица ему ножницы подносила алую ленту резать, и потом только про твои ружья да револьверы рассказывал. Вот так, — улыбка у царя на сей раз смотрелась по-настоящему доброй.

Что ж, раз так, то оно и к лучшему. Сам не так давно женился по велению сердца, и чувства Леонида хорошо понимал.

— И если что по части старых книг и рукописей узнать надо будет, обращайся к князю Белозёрскому, — царь вернулся к делу. — Я ему скажу, чтобы любую помощь тебе оказывал, какая потребуется.

Тоже хорошо, даже превосходно! Главный на сегодня знаток истории русской словесности уж точно с определением ценности той рукописи не ошибётся. Осталось только её найти…

На том царь меня и отпустил. Идя по Кремлю и потом в коляске извозчика я прокручивал в голове разговор с царём и в очередной уже раз уверялся в том, что царь мне определённо благоволит. Ну ладно, отбросив ложную скромность, я признавал, что есть за что, но… Но не покидало меня ощущение, что однажды придётся мне царю уж послужить, так послужить. С полным напряжением сил послужить, на пределе своих возможностей. Предвидение? Не иначе. И кто же тогда из нас с царём страшный человек? Мысленно усмехнувшись над этим «нас с царём», я задвинул свои опасения подальше. Чему, как говорится, быть, того, значит, и не миновать…

Глава 21. Дела домашние и не только

Письмо от графа фон Шлиппенбаха, доставленное утренней почтой, вернуло мне веру в справедливость мироустройства, изрядно подорванную длительным молчанием университетского приятеля. Особенно радовала толщина конверта, и я уже предвкушал, как буду наслаждаться талантом рассказчика, коим Господь щедро наделил достойного представителя прусской аристократии, однако же предвкушения мои, увы, оправдались лишь частично. Если выкинуть из письма восклицательные знаки и превосходные степени, каковых Альберт не пожалел, описывая свои впечатления от моих подарков, письмо усохло бы вполовину, а если отправить вслед за ними многословные извинения за недопустимо долгое молчание, то и оставшаяся половина стала бы вдвое меньше. Зато в той части, что от письма всё-таки осталась, Альберт развернулся — местами я не мог сдерживать усмешки, а разок даже от души посмеялся. Суть же письма сводилась к тому, что выписывать стволы и патроны из Москвы восточно-прусским покупателям получается больно уж накладно, и Альберт взялся рекомендовать мне некоего Людвига Пфайфера, надёжного и ответственного, по его словам, коммерсанта, готового вложиться в торговлю нашими револьверами, карабинами, охотничьими ружьями и патронами ко всем этим стволам в Пруссии. «Раз уж мои соседи не умерли от зависти, было бы нечестно лишать их возможности расстаться с деньгами в пользу создателя столь превосходного оружия», — в своей характерной манере витийствовал граф. В общем, в Знаменскую губную управу я двинулся, от души зарядившись хорошим настроением.

Досталось хорошего настроения и Крамницу, когда я передал ему дозволение царя на любые розыскные действия в отношении Ташлина. Я, правда, попытался отговорить Ивана Адамовича от немедленного проведения в доме Ташлина обыска, объясняя ему, что вряд ли он найдёт там ту самую рукопись из Ярославля, пристав на эти мои слова возразил, что наверняка найдёт много чего другого, а в свой черёд дойдёт дело и до рукописи. Против такого подхода доводов у меня не нашлось, но мне, однако, удалось убедить Крамница в ненужности моего участия в обыске — мало ли, вдруг придётся ещё с Ташлиным беседовать по его служебным делам, пусть уж он продолжает считать, что к губным я отношения не имею. Невелика, конечно, надежда на такое, но мало ли…

Поскольку делать мне у Крамница было пока больше нечего, а ему, напротив, предстояло заняться подготовкой к обыску у Ташлина, я покинул Знаменскую губную управу и отправился в родительский дом. Тот самый прусский коммерсант Пфайфер, о котором писал Альберт, времени даром не терял — с отцом уже списался и на днях должен был приехать в Москву. Что ж, вот и выход на заграничного покупателя… Отцу я, правда, напомнил, что хорошо бы как-то забросить наши стрелялки в Окказию, как тут именуют Америку. Север её от Англии пока не отделился, но, по идее, условия там должны быть теми же, что в моём бывшем прошлом — хороший аппетит колонистов на новые земли и воинственность диких туземцев, считающих эти земли своими. А раз так, то сравнительно лёгкое и удобное скорострельное оружие в виде наших револьверов и карабинов там пойдёт на ура, да и охотничьи ружья тоже. Отец сказал, что всё понимает, но пока таких связей у него нет. Потом просто посидели, пропустили по чарке, отец пожаловался на осаждающих его заводчиков, как-то прознавших о казённом заказе и теперь наперебой предлагающих металл, древесину для лож и прикладов и всё такое прочее.

— Я бы всех их послал куда подальше, — объяснял отец, да только из наших проверенных поставщиков увеличить поставки нам нужного материала могут лишь Антифеевы по жёлтой меди. [1] Стали те же Антифеевы дать больше хоть и готовы, да всё равно не столько, сколько нам теперь надо. Самойлов, молодец, нашёл нужную сталь на хороших условиях в Онежском товариществе, теперь рассылает людей туда, где дерево предлагают.

Рассказал отец и другие заводские новости. Самойлов начал-таки вводить новую рабочую одежду, и то, как он это обставил, вызвало у меня приступ восхищения умом и хитростью нашего управляющего. Сначала Фаддей Степанович через своих людей организовал, как сказали бы в прошлой моей жизни, утечку информации — мол, переоденут всех в новую одёжу, да из заработка за неё и вычтут. Ясное дело, работники начали недовольно ворчать, и тут Самойлов сделал два упреждающих хода. Во-первых, швей он набрал исключительно из семей заводских работников, что дало тем семьям какой-никакой приработок и добавило им денег. Во-вторых, обратился к благочинному, [2] тот объяснил задачу настоятелям храмов в Александрове и окрестностях, и с началом введения обязательного ношения новых роб батюшки в воскресных проповедях стали напоминать прихожанам евангельский эпизод, где охранявшие Голгофу римские солдаты делили по жребию одежды распятого Христа, [3] внушая пастве, что если Сам Христос одевался так, что его одежды представляли ценность для далеко не бедных легионеров, то и нам не грех одеваться пристойно, и раз уж мы исполняем завет Божий, в поте лица своего добывая хлеб свой, то и в работе приличные и добротные одеяния будут к месту. В общем, когда введение роб началось, работники хоть и продолжали ворчать, но уже тихонько и разрозненно, а когда после получки до них дошло, что вычеты за робы вполне терпимы, да ещё и взимаются в рассрочку, почти утихли. Так что против желания отца выписать Самойлову премию я возражать и не подумал — управляющий её честно заслужил.

Покинув отцовский кабинет, я засвидетельствовал почтение матушке, заглянул к Василию с Анной, выразив в должной мере умиление маленькой Катенькой, затем передал Татьянке приглашение Вареньки почаще заглядывать к нам. Это Варя здорово придумала — поддержать мою сестрёнку, пока она пребывает в недоумении и расстройстве из-за некоторой двусмысленности ухаживаний Леонида. Слово, данное царевичу, я нарушить не мог, поэтому Татьянка не вполне понимала, что происходит, и Варя, пусть и сама того не понимала, решила, что надо боярышню Левскую успокоить и утешить в столь нелёгкое для неё время. Приглашению Татьянка ожидаемо обрадовалась и ускакала к матушке испрашивать дозволения на поход в гости к любимому брату вот прямо сейчас.

Следующей целью моего похода по родительскому дому стала комната названой сестрицы. Оленька приветствовала меня радостным визгом, причём мне лично показалось, что причиной такой радости стала не сама по себе встреча с названым братом, а то, что эту встречу можно было назначить законным и оправданным поводом оторваться от выполнения домашних заданий, каковому занятию, судя по книгам и тетрадям на столе, предавалась сестрица перед моим появлением.

— О, Алёша, хорошо как, что ты пришёл! А у меня для тебя кое-что есть! — с этими словами Оленька взяла с полки картонную укладку, с шумом уронила её на стол и принялась развязывать шнурки. — Вот! — радостно и горделиво возгласила она.

Я принялся смотреть рисунки, коими укладка была наполнена, и тихонько присвистнул. Героев сказок, которые я рассказывал сначала Татьянке, а потом и Оленьке, названая сестрица изобразила настолько узнаваемо, что никаких пояснений тут и не требовалось. Юная художница нарисовала так много сцен, что ещё десяток-другой рисунков к каждой сказке — и можно было сделать комиксы. Нет, такое просто так оставлять нельзя. К месту вспомнился совет царя обратиться к князю Белозёрскому. Князь же свои труды издавал неоднократно, я их у Данилевича видел, так что может подсказать, к кому из издателей обратиться. Не скажу, что так уж сильно хотелось потешить своё тщеславие, но вот для Оленьки книги с её рисунками стали бы той самой сказкой, что обернулась былью.

Дальше я отправился в мастерскую к Пахому Загладину, имелось у меня дело и к нашему мастеру на все руки. Пахом как раз занимался с Никитой Пашковым, парнем, которого Смолин определил как будущего домашнего мастера в моём доме, а я отправил его к Пахому в учение. Поинтересовавшись, как идёт обучение, я похвалил обоих — Пахома за старание и Никиту за усердие — и выдал Пахому заказ. Что мне от него нужно, Загладин сообразил не сразу, а когда после моих разъяснений сообразил, всё равно не понял, зачем оно мне надо, но сделать обещал к концу седмицы. Вот и отлично, будем с Варей здесь на воскресном обеде, сразу и заберём…

К себе домой я двинулся в обществе Татьянки, матушка её отпустила. Едва мы пришли, сестрёнка попалась в цепкие ручки Варварушки, и супруга утащила золовку к себе, пообещав мне, что на обед они выйдут, а до того настрого запретив нарушать их уединение. Ну да, будут сейчас его высочеству косточки перемывать язычками. Впрочем, пусть их, у меня есть чем заняться.

Занятием, правда, мои действия, назвать было бы сложно. Велев подать себе чаю покрепче, я устроился в кресле и предался размышлениям. Мне очень, очень и очень хотелось понять — за что именно следовало потянуть, чтобы гора лжи, нагромождённая вокруг дела об убийстве Ташлиной, рассыпалась подобно карточному домику. Где та самая ложь, разоблачение которой обрушит эту гору? А если сразу и не обрушит, то хотя бы тому обрушению поспособствует… Должно же быть нечто такое, что было бы не так уж сложно раскрыть и увидеть в истинном свете! Всё же одна мысль, претендующая на звание умной, мне пришла, и я твёрдо вознамерился несколько позже заняться её осуществлением вплотную.

Тем временем Варвара с Татьянкой выбрались из покоев моей супруги и я велел подавать обед. За обедом супруга и сестрица держались непринуждённо и даже весело, не иначе, Варварушка наговорила Татьянке чего-то хорошего и доброго. Однако же, едва с обедом было покончено, они снова скрылись в Варвариных покоях, и мне пришлось вернуться к своим размышлениям. Впрочем, ничего толкового я не измыслил, поэтому принялся приводить в порядок некоторые бумаги по своей диссертации, рассудив, что в данный момент пользы от этого будет больше. Заодно составил себе список дел на завтра, с учётом того, что Крамниц почти наверняка потратит день на обыск у Ташлина. Потом отвёз на извозчике Татьянку домой, сдал её в целости и сохранности матушке, пропустил по чарке с отцом и Василием, и снова вернулся к себе.

— Алёша, ты бы поговорил с царевичем, — выдала Варенька, едва мы устроились для наших обычных вечерних посиделок. — Татьяна, похоже, не в шутку влюбилась.

— Судя по слову «похоже», прямо Татьянка тебе о том не сказала? — пришлось мне ответить вопросом на вопрос.

— Не сказала, — подтвердила Варя. — Но, Алёша, я же на примере Александры знаю, как это выглядит! У Татьяны всё то же самое!

— А у Леонида ты это не разглядела? — с улыбкой спросил я.

— Нет, — начала было Варвара и тут же умолкла. Молчание её затянулось где-то на минуту, я тоже молчал, стало интересно, до чего она додумается.

— Но ты же потом мне расскажешь? — хитро улыбнувшись, поинтересовалась Варя. Да, в чём другом, а в сообразительности моей половинке не откажешь.

— Расскажу, — согласился я. — Потом. А сейчас мне нужна твоя помощь.

— Какая? — ага, вон как глазки-то заблестели! Даже жалко, что придётся говорить о скучном…

— В следующий раз напомни Татьянке, что любовь любовью, а через два месяца у неё в гимназии выпускные испытания, — ну вот, куда-то весь блеск из глаз подевался. — Это тебе так повезло, что мы встретились, когда ты гимназию уже закончила, — напомнил я, — а Татьянке, раз уж у неё по-другому сложилось, нужно разбираться с трудностями по мере их поступления.

— Ох, Алёша, ну ты скажешь! — посмеялась Варя. — По мере поступления, хи-хи! В царевича-то она раньше влюбилась!

— Но с выпуском из гимназии Татьянке придётся развязываться раньше, чем разрешится у неё с Леонидом, — показал я очевидное. — Так что пусть пока что сосредоточится именно на этом.

— Ты прав, Алёша, — признала Варварушка. — Я поговорю с Татьяной. Ей так и самой полегче будет.

Это да, если Татьянка сумеет по-настоящему вовлечься в подготовку к выпуску, ей и правда станет полегче. Переключение внимания ей бы не помешало, вопрос тут в том, чтобы оно у неё получилось. Что ж, надо, значит, сестрицу накручивать в эту сторону… Ладно, перейду-ка я к следующему вопросику.

— Варя, — начал я, — у меня к тебе ещё одна просьба.

— Тоже насчёт Татьяны? — Варя пригляделась ко мне и, кажется, сообразила, что речь пойдёт о другом. — Или?..

— Или, — пусть её догадка и оказалась лишь частичной, некоторого поощрения в виде её подтверждения супруга заслуживала. — Ты могла бы познакомить меня с Маргаритой фон Альштетт?

— Но зачем? — искренне удивилась Варенька.

— Мне неясна роль баронессы в одном очень запутанном деле, — вдаваться в подробности у меня никакого желания не было, — и я хотел бы составить себе личное о ней впечатление.

Что ответила Варя не сразу, а после некоторого раздумья, мне понравилось, потому как получить от супруги ответ необдуманный не хотелось бы. Но вот сам ответ…

— Алёша, это невозможно, — Варя тяжко вздохнула. — Своей последней выходкой баронесса преступила все границы, теперь любое общение с нею признано в нашем кругу недопустимым.

— Вот как? — настала моя очередь удивляться. — И что же такое она учудила?

— У неё хватило ума обидеть Софью Линёву, — сообразив, что я не знаю, кто это, Варвара пустилась в пояснения: — Софья из всех нас лучше всего к Маргарите относилась, и раз уж эта фон Альштетт нанесла обиду ей, такое терпеть не станет никто.

— Что за обида, если не секрет? — стало мне интересно.

— Она не поздоровалась с Софьей, встретившись с ней лицом к лицу в чайной галерее, — сказала Варя, — а когда Софья спросила, в чём дело, сделала вид, что не признала её и даже не подумала принести извинения! Буркнула что-то невразумительное и пошла дальше, как ни в чём ни бывало!

— А ты это сама видела или тебе рассказали? — по здешним понятиям, выходка и правда на грани дикости, и потому мне захотелось уточнить, так сказать, источник информации. Всё-таки раз репутация у баронессы не ахти, могли, скажем так, преувеличить…

— Я не видела, — честно призналась Варвара, — но мне рассказала сама Софья. Она была просто раздавлена. Алёша, она же с Маргаритой почти дружила!

— И когда это случилось? — спросил я.

— В день, когда к тебе посыльный из Кремля приходил, — ответила жена.

— А Софья когда тебе о том рассказала? — продолжил я расспросы.

— Вчера, — сказала Варя. — Анастасия Лобнева, Дарья Артамонова и Машенька Симонова мне и раньше рассказывали, но я им не особо верила, думала, мало ли… Я же тебе говорила, что мне с Маргаритой интересно было, вот и решила, что наговаривают на неё. Но когда сама Софья рассказала… Маргариту мы единодушно решили не замечать, не разговаривать с нею и даже не здороваться, так что прости, Алёша, но тут я тебе ничем помочь не могу.

— Да нет, можешь, — Варя так искренне переживала, уж не знаю, за Софью ли, или за то, что не может тут ничего для меня сделать, что мне захотелось её успокоить.

— Чем же? — недоумённо спросила супруга.

— Если вдруг Маргарита фон Альштетт ещё что-то выдаст в том же духе, будь добра мне о том сообщить, — сказал я. — Желательно в тот же день. Раз уж я не могу (слово «пока» я благоразумно опустил) сам получить впечатление от неё, буду пользоваться твоим. Поверь, Варюша, мне это очень нужно.

Вареньке осталось только пообещать, что так она и сделает.

[1] Жёлтая медь — старое название латуни

[2]Руководитель церковного округа (благочиния) из нескольких по соседству расположенных храмов и их приходов

[3] «Распявшие Его делили одежды Его, бросая жребий, кому что взять» (Марк, 15: 24)

Глава 22. Вопросы с ответами и без оных

Говоря откровенно, рассказанная Варварушкой история повергла меня в состояние, близкое к полному замешательству. Всё, что я раньше знал о баронессе фон Альштетт, говорило о том, что женщина она если и не умная, то уж в любом случае хитрая и расчётливая, но после рассказа Варвары определения для баронессы напрашивались совсем иные. В самом деле, выходка с этой Софьей Линёвой выставляла баронессу дамочкой, по меньшей мере неуравновешенной и не склонной задумываться о последствиях своих поступков. Хотя и в прошлой, и в этой жизни приходилось слышать, что сумасшедшие бывают очень хитрыми и изобретательными, когда им это надо, но и такое в случае с баронессой смотрелось как-то не особо убедительно. Больше верилось в то, что баронесса на самом деле старательно изображает некоторую ненормальность. Но если так, то зачем ей это? Настраивать против себя тех, с кем так или иначе постоянно сталкиваешься в одном и том же месте — не самое выгодное поведение даже для сумасшедшей. И если баронесса на такое идёт, то что она рассчитывает с того получить? Нет, определённо надо мне на эту даму своими глазами посмотреть, желательно бы с ней ещё и побеседовать, тут без личного впечатления никак не обойтись… Но ладно, не буду пока что торопить события.

Идти к Крамницу смысла не было, он как раз сейчас должен проводить обыск у Ташлина, в университете, пока из Тулы не пришлют списки новых разрядных листов моих учеников, мне тоже делать нечего, поэтому я занялся диссертацией, систематизируя свой тульский опыт и упорядоченно излагая его на бумаге. По горячим следам, пока я помнил все подробности своей работы в Туле, дело шло споро и легко, я в бодром темпе исписал несколько листов, на чём и остановился. Разогнавшийся мозг требовал, однако, ещё работы, и я привёл в порядок свои мысли относительно трудностей, связанных с созданием стальных нарезных пушек, в том смысле, что изложил эти мысли на бумаге в виде записки для генерал-воеводы князя Романова, уж он-то наверняка разберётся, какую из перечисленных мной задач кому поручить. Тут моя совесть была чиста — наша семья стальные пушки не потянет, потому как здесь сначала пришлось бы решать задачи чисто металлургические, а мы ими отродясь не занимались, покупая что для Александрова, что для Коломны, что для Костромы готовую сталь. Ну и про химию с бездымным порохом не забываем, тоже не по нашей части. Но если кому показалось, что об интересах семьи я не подумал, то напрасно. Нам я оставил вторую часть новой артиллерии — снаряды. Да, что и как в моём бывшем мире было с бездымным порохом, я точно не помнил, зато мог без запинки произнести слово «тринитротолуол», помня и то, что для начинки снарядов он вполне годится. Тут хотя бы ясно, что именно с химиков спрашивать. Опять же, патроны с медными гильзами никто пока, кроме нас, не делает, так что и снарядные гильзы сделать нам будет проще, чем кому другому. Да и записку эту я генерал-воеводе отправлю после того лишь, как обсужу вопрос с отцом, дядей и братом. Ну и ещё кое-какие соображения относительно участия нашей семьи в развитии артиллерии и её боеприпасов у меня имелись, но это задача не на сегодня и не на завтра.

Покончив с писаниной, я велел подать чаю покрепче, без сахара, зато с медовыми и имбирными пряниками, и когда всё это разместилось на столе, устроился поудобнее в кресле, вновь предавшись размышлениям. Итак, как всё известное мне выглядит с учётом открывшихся обстоятельств?

Ташлин в Ярославле уводит из-под носа Чернова некую старинную рукопись, которую купец-собиратель считает исключительно ценной. Переполненный негодованием Чернов едет в Москву восстанавливать справедливость в том виде, в каком он её себе представляет, и ночью проникает в дом Ташлина, где нарывается на Данилевича. Тут я снова вынужден был взяться за карандаш и бумагу — появились у меня вопросы, и я посчитал полезным их записать.

Первым нумером шёл вопрос о том, какие именно древности оприходовала Палата государева двора после возвращения Ташлина из Ярославля. Я-то был уверен, что ценность рукописи Ташлин понял и сам, однако стоило точно убедиться в том, что он оставил её себе.

Сразу за ним шёл и второй вопрос: а где господин приказной советник был в ту ночь, когда Чернов забрался в дом?

Я было собрался записать и третий вопрос — что именно произошло между Ташлиной, Данилевичем и Черновым, но не стал. Доподлинно мы этого никогда уже не узнаем, поскольку все трое мертвы, но логично было бы предположить, что либо Чернов нашёл искомую рукопись, после чего Данилевич его застрелил и рукопись забрал, либо Данилевич застукал Чернова раньше и рукопись они искали вместе, после чего Данилевич убил ненужного свидетеля и рукопись опять-таки забрал. Да не так оно теперь и важно.

Поэтому третьим вопросом я записал совсем другой — узнать у Ташлина, почему он, заявив о пропаже жены, не указал, что подозревает её в краже принадлежавших ему древностей. То есть узнавать тут нечего, и так всё понятно — потому что ко времени обращения к губным Ташлин уже вернул себе украденное, ведь Антонина Ташлина была уже давно мертва. Зато очень интересно, что именно ответит Ташлин, при том, что любой ответ будет против него самого.

Просмотрев ещё раз записанные вопросы, с сожалением подумал, что хорошо было бы поставить их перед обыском у Ташлина, и поставить Крамницу, а не листу бумаги. Но царь дал отмашку, а я передал её Ивану Адамовичу… Кстати, с чего бы это государь переменил своё решение? Говорил же мне Леонид, что царь был против немедленного ответа на воровство… Хотя… Раскрыв укладку, где у меня хранились записи по делу, я нашёл оставленный мне Леонидом список с отчёта Палаты государева надзора. Ну да, он был отправлен царю, пока я учил тульских артефакторов, то есть между ним и дозволением царя на снятие всех ограничений с розыска прошло две с половиной седмицы, так что время обдумать своё решение у государя Фёдора Васильевича имелось. Объяснение такой перемены государем своего мнения я, прикинув и так, и этак, нашёл только в своей догадке относительно царского ко мне благоволения — ведь свободу действий для нас с Крамницем государь объявил сразу после моих слов о невозможности разделить розыск по воровству в Палате государева двора и по убийству Антонины Ташлиной. Получается, не к царю тут вопрос, а ко мне самому. Да уж, боюсь даже предположить, что царь от меня за этакую благосклонность потребует…

Я вернулся к нашей запутанной истории и записал четвёртый вопрос: как Ташлин узнал, что в доме был кто-то чужой, помимо Чернова? Насколько я понимал, жена его могла свалить убийство вора на кого-то из слуг, но Ташлин был уверен, что Чернова застрелил именно её любовник. Знал об измене жены и раньше? Или что? На том вопросы по гибели Чернова у меня и закончились, я подвёл под их перечнем черту и принялся размышлять, стоит ли прямо сейчас собирать вместе вопросы по бегству Ташлиной, закончившемуся её смертью, или лучше будет подождать итогов обыска. В итоге решил подождать — вот уж в этой истории столько всего неизвестного и непонятного, что не сразу-то и сообразишь, о чём спрашивать.

День тем временем шёл обычным порядком — вернулась Варя, мы отобедали, отдохнули, супруга уделила некоторое время гимнастическим упражнениям, я обсуждал со Смолиным различные вопросы домашнего обустройства — а телефонного звонка от Крамница всё не было и не было. В конце концов я мысленно отпустил в адрес пристава несколько не самых приличных слов и мы с Варварушкой предались занятию куда более приятному, нежели сыскные дела или написание диссертации, а утром я, не дожидаясь звонка, сразу после завтрака направился в Знаменскую губную управу.

— Здравствуйте, Алексей Филиппович! Простите великодушно, я вчера с Ташлиным только ближе к ночи и закончил, не посчитал возможным беспокоить вас в такой час, — Крамниц совместил приветствие с извинениями, не иначе, для удобства. — Вы предпочтёте допросные листы прочитать или я вам расскажу?

— А давайте, Иван Адамович, совместим, — предложил я. — Сначала почитаю листы, а потом, если чего-то уточнить понадобится, у вас и спрошу.

Крамниц возражать не стал. Он выдал мне допросные листы, отослал из кабинета писаря и предложил мне место за освободившимся столом.

Начал я с описи изъятого имущества. Изъяли у Ташлина немало — и книг, и рукописей, и драгоценностей, и тот самый карабин тоже. К каждому предмету имелось кратенькое описание и указание на происхождение, разумеется, со слов самого Ташлина. Я, конечно, не знаток, но ничего похожего на какую-то ценную рукопись в описи не увидел. Если верить пояснениям Ташлина, все изъятые у него книги и большую часть рукописей он купил у частных собирателей в Москве и Твери, а две рукописи — на той самой распродаже в епархиальном архиве Ярославля. Происхождение драгоценностей Ташлин объяснял их покупкой у частных лиц, собирателями не являвшимися, назвав по каждому предмету имя продавца, день покупки и уплаченную им цену.

Чтение допросного листа Ташлина быстро убедило меня в том, что на вопрос к Ташлину, почему он не заявлял о пропаже ценностей, я возлагал надежды напрасно — Крамниц-то Ташлина спросил, не пропало ли что из них с отъездом жены, Ташлин же ответил, что ничего не пропадало. Понятно, что почти наверняка врал, но как легко и изящно выкрутился!

По поводу ярославской истории Ташлин утверждал, что да, мол, купил рукопись, к которой Чернов приценивался, купил задёшево, потому как дороговизне там взяться неоткуда, а если Чернов говорил, что рукопись, дескать, ценная, и даже украсть её пытался, то ошибиться никому не зазорно, даже такому знатоку, каким был покойный Феофан Данилович, да простит ему Господь все прегрешения, вольные и невольные. Крамниц напомнил Ташлину, что Чернов говорил о пергаменте, Ташлин на это ответил, что речь, стало быть, идёт о какой-то другой рукописи, поскольку те, что купил он сам, обе были на бумаге.

Раз уж Ташлин сам вспомнил Чернова, Крамниц тут же спросил, где же на самом деле был приказной советник в ночь, когда Чернов забрался к нему в дом. Ташлин отнекивался, пытался кормить пристава отговорками, но в конце концов признал, что три дня и две ночи, в том числе и ту самую, провёл у баронессы фон Альштетт. Крамниц, разумеется, немедленно поинтересовался, почему Ташлин раньше о том не говорил, как и не признавал свою связь с баронессой, Ташлин ожидаемо ответил, что теперь скрывать эту связь не имеет смысла. Вспомнилось, как ещё при нашем знакомстве Крамниц обозначил Ташлина как человека неприятного и скользкого. Да уж, и то правда, изворачивается Ташлин старательно и, надо признать, довольно ловко.

Пристав, однако, на том не успокоился, и поинтересовался, а как вообще Ташлин собирался продолжать свои отношения с баронессой при живой-то жене. Ташлин ответил, что раз уж его супруга знала о Маргарите и потом сама завела себе любовника, то каких-то сложностей он тут не видел и даже сам был рад, что оно так обернулось. Крамница, однако, на кривой козе не объедешь — Иван Адамович, услышав такое, напомнил Ташлину о его же показаниях относительно ссоры с женой, после которой она и уехала якобы в имение, и о том, что именно невнимание мужа было причиной и иных их ссор. Попытка Ташлина показать, что и он не лыком шит, даже на бумаге выглядела не особо убедительно, потому как приказной советник не придумал ничего лучше, как объяснить эти ссоры исключительно скверным характером покойной жены.

Хм-хм-хм… Насколько я себе представляю официальное отношение к нравственности у нас в Царстве Русском, Ташлин, мягко говоря, заблуждался, не видя сложностей в своих отношениях с Маргаритой фон Альштетт. Его связь с любовницей при живой супруге рано или поздно стала бы известной, и не позже чем на следующий день ему бы предложили выбор — порвать с баронессой или оставить службу в Палате государева двора. Так что не нужна была Ташлину супруга живою, никак не нужна. Об этом я и сказал Крамницу, закончив чтение допросного листа.

— Соглашусь, Алексей Филиппович, — пристав не стал спорить с очевидностью. — Было бы, конечно, интересно знать мнение на сей счёт самой Антонины Ташлиной, но увы…

— Мне больше интересно, где застрелили Данилевича и куда он на самом деле уехал, сказав Силаеву, что едет на вокзал, — вздохнул я.

— Мне это тоже интересно, — улыбнулся Крамниц. — И за два месяца вашего отсутствия мои люди опросили всех московских извозчиков. Почти всех, — тут же уточнил он, — остальных опрашиваем по мере их возвращения в Москву.

— По мере возвращения? — не понял я. — Какого возвращения?

— Видите ли, Алексей Филиппович, — должно быть, вид у меня был ну очень растерянный, уж больно мягким голосом пристав начал объяснять, — почти половина московских извозчиков живёт не в Москве, а в сёлах и деревнях земли Московской. Те, что поближе живут, так каждый день в Москву и ездят с утра, а к ночи домой. А те, что подальше, седмицу-другую в Москве углы снимают, а потом какое-то время отдыхают дома, когда дня три-четыре, а когда и седмицу-другую. Если вдруг придётся ночью на извозчике ехать, имейте в виду, он, скорее всего, издалёка. Они предпочитают по ночам ездить, так заработать можно больше, чтобы не сильно терять, отъезжая домой. Да и углы они снимают по двое-трое, спят по очереди. Пока никто из опрошенных Данилевича не возил, вот и проходим по извозчикам снова и снова, чтобы уж точно все нам попались.

Ну да, профессионал, он и есть профессионал. Я-то над такими вопросами и не задумывался никогда, для меня извозчик и есть извозчик, а оно вот как обстоит. Что ж, буду знать, может, когда и пригодится. О, кстати о профессионализме…

— Иван Адамович, а как вы тогда догадались, что Ташлин дома не ночевал в ночь, когда Чернова застрелили? — спросил я.

— Так я же весь дом осмотрел, — усмехнулся Крамниц. — Все бритвенные принадлежности были совершенно сухими, а Ташлин пришёл свежевыбритым. Бритву и тазик, конечно, он мог и протереть, но вот помазок высохнуть никак бы не успел, побрейся Ташлин дома.

М-да, век живи, век учись. В качестве ответной любезности я поделился с Крамницем своими соображениями относительно проверки приходования Палатой государева двора предметов старины по прибытии Ташлина в Москву после той самой поездки в Ярославль. Крамниц со мной согласился, но теперь это нужно было делать через Палату государева надзора. Впрочем, пристав уверил меня, что ответ ему передадут быстро, потому что чиновник оттуда уже сидит у них в управе. Да, быстро у нас выполняют царские поручения…

Вопрос относительно того, почему Ташлин сразу решил, что Чернова застрелил любовник Антонины Георгиевны, а не кто-то другой, я Крамницу тоже подарил, и Иван Адамович сказал, что обязательно Ташлина о том спросит.

И на фоне столь благостного единства и согласия в наших с Крамницем делах я сначала рассказал Ивану Адамовичу о с трудом поддающихся объяснению странностях в поведении баронессы Маргариты фон Альштетт, а потом и попросил устроить мне личное знакомство с оной баронессой. Странностям этим пристав и сам удивился, пообещал пригласить меня на первый же допрос баронессы, но, посоветовавшись, мы с Иваном Адамовичем пришли к выводу, что спрашивать у неё, как это ни печально, пока что и нечего.

Глава 23. Толковое разъяснение и коварный замысел

— Ваше сиятельство, извольте пройти, его светлость примет вас немедленно, — секретарь князя Белозёрского пригласил меня в кабинет. Провожаемый завистливыми взглядами немногочисленных посетителей, ожидавших в приёмной, я встал и прошёл в услужливо распахнутую дверь.

Да, вот и настала пора встретиться с крупнейшим в Царстве Русском знатоком письменных памятников старины. Разумеется, предварительно я нашёл время поговорить с дядей Андреем, чтобы получить первоначальное представление о князе. Рассказ дяди меня впечатлил, уж больно незаурядной личностью оказался его светлость Владимир Михайлович князь Белозёрский. Герой войны со шведами (не той, где побывали мы с Василием, а той, что закончилась сорок с лишним лет назад), действительный академик Русской Академии наук, почётный профессор Московского, Киевского, Юрьевского, Варшавского и Берлинского университетов, непременный секретарь Царского общества русских древностей, член попечительского совета Царского Исторического музея и глава попечительского совета Царской библиотеки, автор основополагающих научных трудов по истории русской словесности, непререкаемый авторитет в своей области знаний и многих орденов кавалер — вот к кому я сегодня пришёл.

Обликом своим князь Белозёрский, надо сказать, больше походил на образцового аристократа, нежели на учёного мужа. Породистое лицо, которое морщины украшали, а не портили, идеально выровненные и тщательно начёсанные белоснежные бакенбарды, превосходно сшитый и безукоризненно сидящий кафтан, явно новенький, но с отставанием фасона от последней моды на пару лет, и аккуратнейшим образом повязанный галстук с обманчиво скромной заколкой (даже боюсь представить стоимость украшавшего её крупного сапфира) выразительно показывали, что на всю современную суету князь смотрит с высоты семидесяти восьми прожитых им лет и смотрит, прямо скажем, без особого одобрения.

— Государь предуведомил меня о вашем визите и просил оказать вам содействие, — перешёл князь к делу после положенных приветствий. Да, не каждый так скажет — «государь просил», и не у каждого эти слова будут звучать так легко и естественно, как в устах Владимира Михайловича. — Я вас слушаю, Алексей Филиппович.

— В ходе розыска по чрезвычайно запутанному делу, связанному в числе прочего с воровством некоторых чинов Палаты государева двора, всплыло упоминание о некоей старинной рукописи, якобы исключительно ценной, — начал я.

— Всплыло упоминание? — переспросил князь. — У вас, должен признать, интересная манера высказываться.

— Благодарю, Владимир Михайлович, — склонил я голову и продолжил: — Некоторое количество старинных рукописей губные изъяли. На мой взгляд, среди них ничего такого уж очень ценного нет, но хотелось бы узнать ваше мнение на сей счёт. Рукописи у меня с собой.

— Что же, Алексей Филиппович, показывайте, — дозволил князь.

Я извлёк из портфеля трофеи Крамница, помещённые поодиночке в особые укладки, и выложил их князю на стол. Знакомился с ними князь неспешно, но и не особо мешкая, заметно было, что много времени, чтобы составить мнение об увиденных древностях, ему не требовалось.

— Вот эта, — Владимир Михайлович отложил в сторону один пожелтевший лист с тёмно-бурыми письменами, — заслуживает введения в научный оборот как крайне любопытный источник, однако какой-то особенной ценностью не обладает. Остальные же — обычный рукописный материал, интересный разве что историкам или же не очень разборчивым собирателям. Должен сказать, давно уже Палата государева двора не радовала открытием каких-либо исключительных письменных древностей.

— Скажите, пожалуйста, Лев Михайлович, а какими свойствами должна отличаться старинная рукопись, чтобы считаться действительно исключительно ценною? — спросил я.

— Прежде всего она должна быть действительно старинною, то есть написанною не позднее четырнадцатого века, — над ответом князь долго не думал. — Либо, если содержание её представляет ценность для исторической науки или истории словесности, быть более поздним списком со старинного оригинала, что должно быть неопровержимо доказано тщательным её изучением.

— И в каком случае она будет представлять ценность для исторической науки? — захотел я уточнения.

— Если будет повествовать о каком-либо историческом событии, мало изученном либо же вообще неизвестном, — ответил князь.

— А для истории словесности? — не унимался я.

— Это должен быть неизвестный ранее памятник письменности, — просветил меня князь. — Слово, поучение, летопись, составленная в месте, ранее как источник летописания не отмечавшемся, и так далее.

Да, сразу видно — настоящий знаток, причём именно здешнего образца. В моём-то бывшем мире излагать свои мысли с такой ясностью у многих профессиональных гуманитариев считалось дурным тоном. Мне оставалось только с поклоном принять столь чёткое и понятное объяснение.

— Владимир Михайлович, — я решил, что от вопросов о рукописях пора переходить к вопросам об их ценителях, — а много ли собирателей способны оценить такую рукопись по достоинству?

— Понять, что рукопись и вправду ценная, смогут почти все, — сказал князь. — Представить, сколько она могла бы стоить, уже немногие. А заплатить эту цену — и того меньше.

— А если продавец не сможет внятно объяснить, откуда у него эта рукопись? — зашёл я с более интересной для меня стороны.

— Вы говорите о краденой рукописи? — князь понял меня правильно, но захотел, надо полагать, чтобы это сказал я.

— Да, — не стал я играть словами.

Князь на какое-то время ушёл в себя, я же сидел тихо, не смея нарушать ход его размышлений и терпеливо ждал.

— Алексей Филиппович, подробностями со мной не поделитесь? — наконец вышел князь из задумчивости.

— Рукопись была куплена на распродаже списанных бумаг, проводившейся Ярославским епархиальным архивом, — поведать князю те самые подробности я посчитал возможным. — Что это была за рукопись, установить пока невозможно, в архиве опись списанных и проданных бумаг не составлялась.

— Должна остаться общая опись архива, — напомнил князь. — Даже если её составили в новом виде после списания части бумаг, старая должна храниться в том же архиве. Но продолжайте.

Я мысленно сделал себе заметку передать напоминание Крамницу и продолжил:

— Куплена она была вроде бы законно, хотя есть подозрения, что имел место сговор покупателя с архивным служителем, продававшим бумаги. Далее её украли, причём кража была сопряжена с убийством, затем хозяин вернул её себе после двух других убийств.

— Жуткие вещи вы рассказываете, Алексей Филиппович, — князь поморщился.

— Уж какие есть, Владимир Михайлович, — вздохнул я. — Пока всё это точно не установлено, но в скором времени губные все необходимые доказательства соберут.

Тут я, конечно, скорее, выдавал желаемое за действительность, но мне было проще, потому как сам я именно так и считал.

— Как я понимаю, продавец рукописи пожелает скрыть столь неприятные подробности, а потому крайне невнятно изложит покупателю обстоятельства, при которых он стал её владельцем, — пояснил я.

— Что и позволит покупателю изрядно сбросить цену, — отметил князь. А вот тут он прав… — Впрочем, если ценность рукописи будет в самом деле очень высокой, купит её с такой историей только тот собиратель, который рассматривает своё собрание древностей прежде всего как вложение денег в предметы, что со временем будут лишь дорожать, — резонно заметил Владимир Михайлович.

Медленно склонив голову, я показал полное согласие с выводами князя. А как не показать, если почти наверняка так оно и есть?

— В Москве я вам назову только одного такого собирателя, — без долгих раздумий сказал князь. — Купец первой тысячи, заводчик Родион Максимович Долгогривов. Он уже давно прекратил сношения с иными собирателями, в общество платит взносы для того лишь, чтобы получать издаваемые обществом ведомости, собрание своё никому не показывает.

— Что же, Владимир Михайлович, я искренне признателен вам за помощь, — со всем почтением поблагодарил я князя.

— В качестве ответной услуги попрошу вас, Алексей Филиппович, оставить мне на седмицу-другую вот эту рукопись, — князь показал на бумагу, обозначенную им как достойную введения в научный оборот. — Надеюсь, вы покажете мне и ту самую рукопись, о коей вы говорили, когда она будет найдена.

— Всенепременнейше, — с поклоном заверил я князя и на том мы простились. Владимир Михайлович оказал мне честь, проводив до дверей кабинета, и ещё через пару минут я покинул княжеский дворец.

Дворец князя Белозёрского стоял на Поварской улице, до Знаменской губной управы почти что рукой подать, и потому я с удовольствием прошёлся пешком, помахивая тростью, но не опираясь на неё. Крамниц за слова князя Белозёрского об общей описи епархиального архива ожидаемо ухватился, но посетовал, что послать в Ярославль ему сейчас некого и обещал сегодня же запросить список с описи срочной депешей. Ещё Иван Адамович порадовал меня, сказав, что уже на днях закончится опрос московских извозчиков, и мы наконец-то узнаем, куда на самом деле отправился из дома Данилевич. Что ж, дело явственным образом продвигалось, пусть и очень медленно, зато верно, и за неимением иных для себя занятий в губной управе я отправился домой.

— У Варвары Дмитриевны посетительница, — доложил Смолин, поприветствовав меня. — Удалились в покои Варвары Дмитриевны и просили не беспокоить, пока сами не выйдут.

Ну да, если в покои, то уж точно не беспокоить, логично… Предположения, чем супруга с посетительницей могли там заниматься, у меня имелись, вот и посмотрим, угадал я или как. И попрошу отставить глумливое хихиканье и непристойные догадки! Как я понимал, Варварушка решила приучить кого-то из своих подруг к гимнастическим упражнениям, каковые они обе сейчас и выполняли. С чего я это взял? Да просто у Варварушки уже, наверное, с седмицу как появилось желание завести себе напарницу, а то одной скучно, а со мной упражнения очень уж быстро становятся, хм, несколько другими…

Я же, когда в родительский дом ходил, что Пахому заказал? Пару гимнастических обручей. Да, деревянных, но, уж простите, алюминия и пластика у нас тут нет. Впрочем, обручи получились довольно лёгкими, потому что использовал Пахом липу. Каких трудов стоило Пахому выстругать длинные тонкие прутья, а потом загнуть их в идеально ровные круги и намертво склеить концы, я его и спрашивать не стал, всё равно не пойму или не поверю.

Понятно, первые попытки Вареньки крутить обруч оказались неудачными, но приноровилась к новой забаве моя супруга с похвальной быстротой, а потом вошла во вкус и уже на третий день стала устраивать мне такие зажигательные представления, что стоило большого труда прямо сразу на неё не наброситься.

Зашёл Смолин доложить, что Варвара Дмитриевна с гостьей ожидают в гостиной. Что ж, пойду посмотрю, кого там супружница решила приобщить к здоровому образу жизни…

— Алёша, позволь представить тебе боярыню Лобневу, Анастасию Никитичну, — ожидала меня Варя в обществе молодой женщины чуть постарше, весьма симпатичной, но с уже заметными признаками излишней полноты. — Анастасия, мой супруг боярин Левской, Алексей Филиппович, — представила Варя меня.

Я в самых учтивых оборотах выразил радость от столь приятного знакомства и предложил дамам подкрепить силы чаем и шоколадом, на что дамы, как я и предполагал, с радостью согласились. Я соответствующим образом распорядился, мы устроились в креслах и в ожидании вкусностей предались необязательной беседе, каковую и продолжили за непродолжительным чаепитием, после чего боярыня Лобнева отбыла восвояси.

— И как успехи Анастасии Никитичны? — поинтересовался я, когда мы с Варей остались вдвоём.

— Для первого раза очень неплохо, — ответила Варя. — Она, кстати, справлялась, где можно приобрести такой обруч.

— Нигде, — честно признался я, но, увидев разочарование на лице Вареньки, добавил: — Или у меня. То есть у тебя. Я закажу Пахому несколько штук, а ты будешь пристраивать их своим подругам.

— Спасибо, Алёша! — что-то мне подсказывало, что выражение настоящей благодарности Варя отложила на после ужина. — А то ещё Софьюшка Линёва и Машенька Симонова интересовались гимнастикой для хорошей фигуры…

— Похвасталась? — с улыбкой спросил я.

— Так есть же чем! — пылко отозвалась Варенька. — Да ты же и сам видел, — с хитрецой в голосочке добавила она.

Ну да, и видел, и на ощупь пробовал…

— Значит, у тебя три подруги заинтересовались? А из скольких? — в моей голове начал вызревать коварный замысел.

Варя призадумалась, явно подсчитывая в уме.

— Из восьми. И ещё двум я пока не говорила, — наконец выдала она.

Хм, три из десятка — уже почти треть, а из восьми — так почти две пятых. А неплохая выборка… Тут я начал прикидывать перспективы и постепенно углубился в такие дебри, что едва там не заблудился.

— Алёша? — вернул меня к действительности голос супруги. — Ты о чём задумался?

— Да вот, Варежка, думаю, как у тебя дальше дальше пойдёт с распространением гимнастики, — я напустил на себя озабоченный вид, что далось мне без труда — и так было чем озаботиться.

— Наверное, так и пойдёт, — озабоченность мою Варя, похоже, не разглядела.

— А потом так и прекратится, — пришлось принять вид, уже не озабоченный, а прямо-таки печальный.

— Почему? — не поняла Варя.

— Потому что мужьям твоих подруг и учениц не очень понравится, что их жёны в полураздетом виде выполняют красивые телодвижения в моём доме, — я вернул своему лицу серьёзное выражение.

— Но ты же нас при том не видишь! — удивление Вареньки было настолько искренним, что мне даже стало жалко развеивать её надежду на чужой здравый смысл.

— Возьмёшься доказывать это тому же боярину Лобневу? — спросил я. — Или другим, причём каждому по отдельности?

Времени на обдумывание моего вопроса у Вари ушло немало, но, судя по тяжёлому вздоху, выводы из своих раздумий она сделала верные. Умная она у меня…

— Но ты же уже придумал, что и как тут можно сделать? — ну точно, умная!

— Ты же сама в женской гимназии училась, — напомнил я, и видя, что Варя не поняла, принялся напоминать более развёрнуто: — В отдельном здании, где всех мужчин — только истопник да ночной сторож.

— Хочешь сказать, что… — тут у Вареньки перехватило дух, и я продолжил вместо неё:

— …что нужно женское общество со своим зданием, где женщины и девицы будут предаваться гимнастическим упражнениям совершенно отдельно от мужчин. А мужчинам потом останется лишь восторгаться их совершенными и прекрасными фигурами.

От этаких перспектив Варя аж зажмурилась, но уже через несколько мгновений вернулась с небес на землю.

— Но это же сколько денег надо… — разочарованно протянула она. — Или… — тут в её глазках снова вспыхнул огонёк надежды, — …или ты и об этом подумал?

— Подумал, — признал я. — Татьянку к гимнастике надо приохотить.

— Зачем? — удивилась Варя. — У неё и так превосходная фигура!

— Во-первых, ещё лучше станет, — обнадёжил я супругу. — А, во-вторых, подумай сама, кому собрать деньги на покупку или строительство дома в Москве будет легче: просто женскому гимнастическому обществу или женскому гимнастическому обществу под покровительством царевны Татьяны?

— Алё-о-оша! — Варя чуть не задохнулась от восторга. — Какой же ты у меня хитрый!

Слов Варварушке оказалось недостаточно, и выражать своё восхищение она тут же принялась ещё и жаркими поцелуями. Стоило большого труда оторваться — надо же было перенести подачу обеда на полтора часа…

Глава 24. Сведения, предположения и домыслы

Ох, вот, честное слово, не зря не хотел я с делом Ташлиной связываться, не зря. Нет, я понимаю, против царской воли не пойдёшь, но дело от этого моего понимания лучше не становилось, продолжая оставаться крайне неприятным, и это я ещё предельно мягко и скромно выражаюсь. Мало того, что одна ложь в деле громоздилась на другую, так ещё и любое продвижение в розыске ставило куда больше новых вопросов, чем давало ответов на вопросы старые. Вот и сейчас получилось всё то же самое.

Да, методичность и терпение Крамница принесли свои плоды — нашёл-таки Иван Адамович извозчика, увозившего Данилевича из дома в день, когда Силаев видел своего хозяина в последний раз. Увозившего, как мы и предполагали, вовсе не на вокзал. Приехал в тот день Данилевич в дом некоего Федота Маркелова в селе Воронцово Беляевской волости Московского уезда земли Московской. Сам хозяин дома перебрался в Москву и даже успел переписаться из крестьян в мещане, а пятистенок, [1] доставшийся ему в наследство от отца, у коего был единственным сыном, всё никак не мог продать из-за бедности крестьян в селе и ненужности дома никому за его пределами. Правда, по весне и осени Маркелов сдавал дом крестьянам да мелким купчикам, возившим товары на московские рынки и использовавшим его для последнего отдыха по пути в Москву. Из-за близости того самого постоялого двора в Беляеве сдавал по дешёвке, поэтому когда прошлой осенью к нему обратился некий Юрий Артамонов и предложил аж пять рублей за две седмицы, да ещё и с платой вперёд, Маркелов несказанно обрадовался и, получив деньги, даже ни разу не съездил в родное село поглядеть, что там с его домом и как.

Губной артефактор, повозившись с поисковым артефактом, уверенно заявил, что человек в доме умирал последний раз примерно полгода назад, может, на пару седмиц раньше или позже, а также обнаружил на полу замытые следы крови. День прибытия в дом Данилевича в названный срок вполне укладывался, так что, пусть и нельзя считать выводы артефактора прямым доказательством, но на звание доказательства косвенного оно вполне годилось. Ещё Крамниц отметил, что дом стоит на отшибе и если Данилевича тут и застрелили, то вряд ли в селе эти выстрелы могли слышать, как и то, что село Воронцово стоит по той же Калужской дороге неподалёку от Беляева, где последний раз видели живою Антонину Ташлину. Вдохновившись такими достижениями, Иван Адамович поговорил с сельским старостой и тот привёл приставу Сидорку, местного дурачка. Детинушка, по словам Крамница, обладал медвежьей силой и мозгами ребёнка, и именно его человек из дома Маркелова нанял за двугривенный да пригоршню «конфектов» грузить вещи — дорожный сундук и «каки-то чумаданы» — на «господский воз», не иначе, карету. Описать наружность нанимателя и вид «воза» Сидорка не смог, а про то, когда это было, неуверенно промямлил, что «по осени вроде». Впрочем, за неимением иных свидетельств пришлось приставу довольствоваться и этим.

На выезд в Воронцово у Крамница ушёл целый день, а на следующий мы с Иваном Адамовичем обсуждали за чаем итоги этой экспедиции. Обсуждение как-то само собой перешло в попытку выстроить на основе того, что нам известно, непротиворечивую картину. Попытку, сразу скажу, неудачную. Не вырисовывалась такая картина, вот никак не вырисовывалась.

Итак, получалось, что и Ташлину, и Данилевича каким-то образом заманили к местам их гибели, а затем тела обоих увезли в сторону от Калужской дороги и прикопали в лесу. Тем самым подтверждалось высказанное Иваном Адамовичем в самом начале розыска предположение о двух убийцах, один из которых застрелил Данилевича, а другой (или другая) отравил Ташлину. Но, как я уже говорил, это потянуло за собой новые вопросы вместе с новыми усилиями в поиске ответов на них.

Нам обоим, например, бросилось в глаза обилие в деле мест, привязанных к Калужской дороге, и Крамниц собрался поискать связи с оными местами у всех, кто так или иначе попал при розыске на заметку. Разумно, нечего сказать, но это опять трата времени и сил. Да, не моего времени и не моих сил, но всё же…

Тут же встал и вопрос о человеке, назвавшемся Юрием Артамоновым. Раз именно он снял дом Маркелова накануне убийства Данилевича, то и заподозрить его в убийстве было бы оправданным. Как раз перед нашим чаепитием Крамниц закончил допрашивать Маркелова и поделился со мной итогами. Подробно описать наружность съёмщика Маркелов не смог, несмотря на все свои старания, до пристава ему удалось довести то лишь, что по виду своему и манере говорить похож тот Артамонов на чухонца, [2] что лет ему двадцать пять или около того, что он круглолиц, белобрыс и одет по-господски. Деньги за наём дома он передал Маркелову и получил ключ от замка в Москве, больше того Артамонова Маркелов не видал. Впрочем, Крамниц сумел Маркелова разговорить и тот вспомнил, что Артамонов, высказывая желание снять дом, сказал, будто обратиться к Маркелову его надоумил общий их знакомец Аким Семихин, но обрадованному было Крамницу тут же пришлось и разочароваться, потому что Семихин, по словам Маркелова как раз в конце той осени и умер. В общем, где и как искать Артамонова, мы с Иваном Адамовичем и понятия не имели. Оставалось лишь надеяться, что если Крамниц выяснит, кто и каким образом из причастных к делу имеет отношение к Калужской дороге, тут что-то прояснится.

— Иван Адамович, — после третьего стакана чаю я разглядел и ещё один вопрос, — вот вы про извозчиков такое знаете, о чём я раньше и не подозревал. — Крамниц с довольным видом приосанился. — А не скажете, есть ли на каретных дворах, что сдают кареты внаём, такая услуга, как наём кареты без кучера?

— Да что вы, Алексей Филиппович! — возмутился Крамниц, как будто это я ему предложил сдать мне карету на таких условиях. — Невозможно это, никак невозможно! Что кареты, что лошади денег изрядных стоят, никто их чужим людям не даст без своего пригляда ни за какие деньги!

— Вот и я так же полагаю, — покладисто согласился я и, дождавшись, пока на лице пристава не проступит недоумение, продолжил: — Но и на собственной карете убийцы вряд ли бы за Ташлиной поехали, не так ли? Уж больно приметно вышло бы.

Крамниц без особого понимания кивнул. Ну да, мысль я высказал вроде и дельную, но при чём тут, спрашивается, заведомо невозможный способ наёма кареты? Ничего, сейчас я ему объясню…

— Помните, хозяин постоялого двора в Беляеве говорил, будто кучер ненастоящий? — фамилию хозяина я вспомнить не смог, потому и переложил этот труд на Крамница. — Вы, Иван Адамович, совершенно справедливо сказали, что чужим людям карету и лошадей никто ни за какие деньги не даст, — подлил я бальзама на душу пристава. — А если не чужим? Если поискать, кто и с какого каретного двора имеет связи с героями, так сказать, нашего романа? Ряженый там кучер был или нет, править лошадьми он умел, и ежели в каретном дворе о том знали, то и карету, и лошадей ему доверить вполне могли, особенно за денежку.

— Хм, — Крамниц ненадолго задумался, — предположение ваше, Алексей Филиппович, представляется, прямо скажу, неожиданным, но, боюсь, придётся его проверить.

М-да. Как я понимаю, только вежливость не позволила Ивану Адамовичу сказать, что ничего другого, как проверять самые, выражаясь его же словами, неожиданные догадки, нам и не остаётся. И опять, кстати, ему же и придётся этим заниматься. Даже совестно как-то стало. Впрочем, долго меня совесть не мучила — это служба Крамница и он за неё жалованье получает. На том я и отбыл домой.

Варя обрадовала меня известием о скором, вот уже после обеда, прибытии Татьянки. Это хорошо, и им будет чем заняться, и я смогу спокойно подумать над нашими с Крамницем затруднениями. Пришла тут ко мне по пути домой интересная мысль…

Варвара утащила Татьянку к себе, я же устроился в кресле и принялся додумывать то, что пришло мне в голову по дороге, а именно, какой личный интерес мог быть у каждого из засветившихся в деле об убийстве Антонины Ташлиной и Викентия Данилевича. Вот с них решил и начать. Тут вроде всё выглядело понятным — Ташлина решила сбежать с любовником, прихватив предварительно кое-какие ценности у мужа, а Данилевич в добыче тех ценностей ей по мере сил помогал. Но сразу же появлялись вопросы… Вот, спрашивается, зачем Данилевичу бросать постоянный доход с имения и ценных бумаг ради пусть и немалого, но всё равно разового прибытка с продажи краденых древностей? И зачем Ташлиной уезжать неведомо куда от возможности управлять наследством, доставшимся сыну? Про то, для чего Ташлиной бросать своих детей, я уже и не спрашиваю.

Вот и выходило, что далеко и надолго бежать Ташлина с Данилевичем не собирались. Скорее всего, Данилевич и Ташлина намеревались пересидеть где-то, пока… Пока — что? Чего намеревались они дождаться? Развода, что даст Ташлин неверной супруге? Вот уж вряд ли… Данилевич, помнится, слуге своему Силаеву говорил, что на пару месяцев отъезжает, а развод тут у нас — процедура куда более длительная. Хотя, если подумать, за такое время отсутствие супруги вполне давало Ташлину законный повод для развода. Так, надо у дяди Андрея поинтересоваться, что теряла в этом случае Антонина Ташлина, в особенности, как бы развод отразился на её управлении деньгами, что завещал внуку полковник Фильцев. Так или иначе, ожидание начала процедуры расторжения брака выглядело наиболее вероятным объяснением бегства любовников, потому что остальные смотрелись просто неубедительно. Если вдруг Данилевич с Ташлиной хотели подождать, пока приказного советника Ташлина отправят на каторгу за вольное обращение с казёнными деньгами, почему в таком случае никто из них, да и никто вообще на Ташлина не донёс? А если, что смотрелось совсем уж невероятно, они надеялись дождаться смерти Ташлина, то какие у них были к тому основания? Так что скорее всего это всё-таки была надежда на развод, да ещё совмещённая с подталкиванием Ташлина именно к такому решению.

А что у нас с самим Ташлиным? Прежде всего, он получил от гибели жены и её любовника выгоду. К нему вернулись украденные ценности, пусть пока ни их кража, ни их возвращение не доказаны, но мне пока что хватало собственной и Ивана Адамовича уверенности. К нему перешло распоряжение деньгами, завещанными его сыну. Но всё это в том лишь случае, если не будет доказана причастность Ташлина к убийству жены. Да, ни её, ни её любовника Ташлин не убивал, уж в этом-то у нас с Крамницем сомнений не было. Но вот организовать и спланировать оба убийства мог запросто, тем более, повторюсь, сам он имел с них очень даже изрядную выгоду. А ещё Ташлин теперь может открыто встречаться с баронессой фон Альштетт, и пусть к выгоде такое не отнесёшь, но всё равно же приятный момент в жизни. И вот тут мне очень захотелось сказать: «Кстати, о баронессе». Настолько захотелось, что я не отказал себе в удовольствии произнести эти слова вслух.

Так вот, кстати о баронессе. Каким боком прислонить её к делу, кроме как в виде любовницы Ташлина, я и близко себе не представлял. Нет, я по-прежнему считал, что в роли отравительницы она смотрелась бы идеально, но это её распроклятое алиби! Ну да, теоретически баронесса могла посылать вместо себя другую женщину, соответствующим образом загримированную (я не смог придумать, как можно назвать двойника в женском роде), но тогда она должна была озаботиться полным сходством не только в облике, но и в поведении, а не допускать таких провалов, из-за которых теперь подруги Варвары постановили оную баронессу игнорировать! Конечно, не стоило исключать, что Маргарита фон Альштетт с помощью своей напарницы целенаправленно создавала себе образ особы взбалмошной и несносной — во-первых, такую уж точно запомнят в том же Ильинском пассаже или в театре, во-вторых, от такой никто не будет ждать умных и хитрых поступков. Но применительно к нашему делу это имело бы смысл в том лишь случае, если бы от смерти Ташлиной с Данилевичем баронесса получила бы выгоду, причём выгоду немалую, а таковой пока что не просматривалось, если не считать, что им не удалось обокрасть Ташлина, и у того осталось больше денег, которые он может теперь потратить на баронессу. Значит, надо эту выгоду искать. А мне остро необходимо составить личное впечатление об этой женщине.

Теперь вот ещё благодаря Крамницу в деле появился и новый персонаж — Юрий Артамонов, почти наверняка убийца Данилевича. Но у него-то какой интерес? Мы же ничего об этом Артамонове не знаем, за исключением того, что он чухонец. Хм… Чухонец, значит? Ну да, вполне может оказаться, что на самом деле он какой-нибудь Юри Артмани или как там ещё. Но много ли чухонцев видел московский мещанин Маркелов, чтобы именно так определить человека, что снял его дом? Ну пусть не чухонец, а кто-то, на чухонца похожий. А кто может быть похожим на чухонца? Да кто угодно из народностей балтийского побережья! Хм, балтийского побережья, значит? У нас, между прочим, та же баронесса фон Альштетт с балтийского побережья… И если Артамонов с помощью деревенского дурачка Сидорки грузил сундук на карету, отчего бы не посчитать, что он тою каретой затем и правил? А никакой баронессы Сидорка не помнит не только из-за невеликого своего ума, но и потому, что сидела она в это время в карете и окошки, скорее всего, занавесила, не иначе как из природной скромности.

Выглядело такое допущение очень удобно, а если допустить, что в Москве баронессу в день убийства Ташлиной изображала другая женщина, то и правдоподобно. Вот только основывалось это правдоподобие исключительно на моих домыслах, а не на достоверно известных фактах. Ну и ладно, попробую-ка я домыслить дальше, глядишь и ещё чего дельного в голову придёт…

Пришло. Прислуга из местных уроженцев у остзейского дворянства — явление в тех местах обычное и естественное, поэтому наш Артамонов или как его там вполне может служить у баронессы. Нанимая жильё в доходном доме, баронесса собственный выезд не держит, а значит, карету для поездки в Воронцово, Беляево и далее тоже у кого-то нанимала. Именно карету с лошадьми, кучер у неё был свой. И, кстати, исполнительницу роли баронессы для создания алиби искать тоже следует среди прислуги. Актриса-служанка для самой баронессы очень удобна — всегда под рукой и привыкла выполнять приказы хозяйки. Ну да, всё это притянуто даже не за уши, а уж и не знаю, за что, но… Но уж больно уместно Маргарита фон Альштетт смотрелась бы в качестве соучастницы Ташлина.

Человек, как известно, всегда готов обмануться, если этот обман его устраивает. А уж если речь идёт о самообмане, то готов ещё больше. Вот и я чувствовал в себе полную готовность самообмануться, потому как меня полностью устраивал результат в виде стройной и непротиворечивой картины преступления. Да, строить что-то серьёзное на столь зыбком основании было бы глупо, но кто мне мешает искать то, что сделает это основание твёрдым и прочным?

Кто? Да есть один человек… Губной пристав Иван Адамович Крамниц. Если он не примет мои домыслы, они так домыслами и останутся. Вот чтобы не остались, надо подумать, как бы их Ивану Адамовичу преподнести, чтобы и он пожелал копнуть под баронессу поглубже…

[1] Пятистенок — изба с перегородкой между жилой и нежилой частями, выполненной как единое целое со всем срубом

[2] Чухонцы (чухонь, чухня, чухно) — распространённое в русском простонародье название представителей прибалтийских финских народностей

Глава 25. Малые успехи и большие задачи

— Вот как? — сказать по чести, слова Крамница меня откровенно удивили. — И какие же доказательства предъявила баронесса?

…Нельзя сказать, что мы с Крамницем прямо-таки ругались, но дискуссия у нас с приставом вышла, скажем так, до крайности оживлённая. Иван Адамович остро критиковал меня за попытки оторваться от действительности и уйти в область ошибочных догадок, неоправданных предположений и совсем уж беспочвенных домыслов, я же предлагал ему непредвзято оценить то крайне незавидное положение, в коем пребывал розыск по убийству Ташлиной и Данилевича, развёрнуто объяснял приставу, как именно мои догадки могут вывести нас из тупика и закончил риторическим вопросом, что Крамницу нравится больше — топтаться на месте, как оно происходит сейчас, или же проверить мои догадки, которые, пусть и выглядят чрезвычайно смелыми, но имеют все возможности привести нас к прояснению дела и его успешному раскрытию. Пытаясь опровергнуть мои умопостроения, Крамниц напомнил мне, что никакой выгоды от участия в этом гнусном преступлении закона Божьего и человеческого баронесса фон Альштетт не имела бы при наличии вполне законного дохода в виде назначенного ей покойным супругом содержания, и в подтверждение своих слов упомянул о неопровержимых доказательствах этого, представленных самой баронессой. Нет, слова пристава о доходах баронессы я помнил, но доказательства их как-прошли мимо меня, вот я и заинтересовался.

— Справочную выписку Рижского отделения Русско-Балтийского банка, — ответил Крамниц. — Вот, Алексей Филиппович, извольте посмотреть. Я изъял её до закрытия дела.

Так, помещённый в банк капитал, начисленные проценты, общий итог по годовому доходу… Всё вроде чисто, пусть и не покидало меня ощущение, что тут что-то не так.

— Вот ещё, — Крамниц подал мне справку управляющего домом Букреева о размере платы баронессы за наём жилья. Хм, если прибавить к той плате жалованье прислуги и примерную стоимость регулярных походов в Ильинский пассаж и театры, получается, что баронесса и вправду тратит почти столько же, сколько получает. Настолько всё ровно и аккуратно, что даже не верится…

— А откуда у барона такие деньги, не знаете? — спросил я. — Уж больно богатым был покойный, если к тем средствам, что он оставил на содержание вдовы, добавить ещё и наследство сыну.

— Знаю. Интересовался, — суховато ответил пристав. — Барон фон Альштетт был в тех краях одним из крупнейших землевладельцев и земли сдавал в аренду крестьянам на условиях, которые впору назвать кабальными. С должниками же своими барон поступал безо всякой пощады, обдирал их чуть ли не до исподнего. Как я полагаю, именно это и стоило жизни его первой супруге.

— Даже так? — нахмурился я.

— Да, — подтвердил Крамниц. — Трое разбойников, стрелявших в барона и баронессу, были убиты при преследовании их охранной стражей, ещё двоим удалось скрыться, они так до сих пор и не пойманы. И в охранной страже, и в губном сыске уверены, что именно крестьяне тамошние помогли разбойникам скрыться. Да и само по себе нападение скорее всего было устроено при пособничестве крестьян.

Ну да, сочувствующие таким робингудам найдутся всегда и везде, а уж при таком-то раскладе найтись просто обязаны. Кстати, и самими разбойниками, о коих шла речь, вполне могли быть те же пострадавшие от жадности барона крестьяне, я бы, например, такому повороту удивляться не стал. Но Крамниц молодец, ничего не скажешь! За время моего тульского сидения и тут покопался, наверняка же дело о гибели барона фон Альштетта и прежней баронессы затребовал…

— А что баронесса нынешняя? — стало мне интересно. — Как она распорядилась землёю?

— Сам же барон и распорядился, — ответил Иван Адамович. — По завещанию почти все земли были проданы, а выручка определена в наследство сыну. Помимо этих денег, барон наследнику только саму усадьбу оставил, и то баронесса её почти сразу же внаём сдала, а сама в Москву перебралась.

— Что же барон так сына обидел? — вот тут я уже удивился по-настоящему.

— Не иначе, посчитал, что ни супруга, по женскому естеству своему, ни сын, по малолетству, держать арендаторов в ежовых рукавицах не сумеют, — как о чём-то само собой разумеющемся сказал Крамниц и добавил: — И управляющего хорошего у фон Альштетта не было, барон все дела сам вёл.

Ну да, немец немца всегда поймёт, а уж в том, что Иван Адамович при всей своей русской наружности самый настоящий немец и есть, я уже успел убедиться. И всё же что-то во всей этой истории с доходами баронессы мне не нравилось. Очень не нравилось.

Крамниц вышел из кабинета распорядиться насчёт чаю, и я решил скрасить ожидание повторным просмотром справочной выписки из банка. Ну да, вот и оно самое…

— Иван Адамович, Ташлин ведь прошение о розыске жены двадцать четвёртого ноября подал? — спросил я Крамница, когда он вернулся.

— Да, именно так, Алексей Филиппович, — на лице Крамница явственно проступило непонимание смысла моего вопроса. — А в чём дело?

— Вот, посмотрите, — я ткнул пальцем в две самых последних строки выписки, где значилось, что составлена она по собственноличному запросу баронессы фон Альштетт, поступившему письмом от двадцать четвёртого дня ноября месяца 1825-го года, и составителем был указан счетовод Фихтель. — Вам не кажется странным, что именно в тот же день, когда Ташлин начал изображать расстройство пропажею супруги, баронесса озаботилась запросом справочной выписки о своих доходах? Чтобы заранее иметь её на руках, когда губной сыск проявит к ним интерес?

— И правда, — с некоторой задумчивостью признал Крамниц, — столь заблаговременная предусмотрительность действительно представляется весьма подозрительною…

Служитель управы принёс и поставил на стол пристава поднос с двумя стаканами крепко заваренного чаю и горкой румяных баранок, умопомрачительно благоухавших ванилью. Дождавшись, пока он нас оставит, Крамниц недолго помолчал и вздохнул.

— Мои поздравления, Алексей Филиппович. Вам удалось-таки заставить меня заинтересоваться вашими догадками относительно баронессы фон Альштетт, — с лёгкой досадой в голосе произнёс пристав. Уж не знаю, что опечалило Ивана Адамовича больше — необходимость признать поражение в нашей дискуссии или то, что обратить внимание на дату запроса баронессой справочной выписки должен был он, а не я.

— И вот что, — Крамниц тряхнул головой будто сбрасывая с себя досаду и уже с бодрой деловитостью продолжил: — Я уже знаю, под каким предлогом осмотрю занимаемый баронессой этаж в доме Букреева.

— И под каким же? — поддержал я порыв пристава наводящим вопросом.

— Под предлогом розыска Юрия Артамонова, утверждавшего, будто служит он у баронессы фон Альштетт, — Крамниц довольно усмехнулся.

— А он разве такое утверждал? — не сразу сообразил я.

— А разве нет? — Крамниц довольно убедительно изобразил удивление. Вот это он здорово придумал!

— Будете у баронессы, не забудьте присмотреться к служанкам, — напомнил я приставу своё предположение. — Может, увидите ту, что походит на свою хозяйку.

— Присмотрюсь, — посерьёзнел Крамниц. — Обязательно присмотрюсь.

Что ж, я имел полное право праздновать успех. Да, пока ещё маленький, да, я и понятия не имел, чем это обернётся и удастся ли Крамницу вообще найти что-то или кого-то у баронессы, но всё равно это был успех. Пока ещё мой личный, но имевший возможность стать успехом розыска по этому запутанному делу…

— Прощения прошу, Иван Адамович, — в кабинет заглянул немолодой уже дьяк, — вот перечень, что вы затребовали, — на стол пристава легли два исписанных аккуратным и чётким почерком листа бумаги.

— Перечень всех московских каретных дворов и краткие сведения об их владельцах, — пояснил Крамниц, когда дьяк вышел. А молодец Иван Адамович, взялся-таки! — Что, Алексей Филиппович, угадаете сами, кого я взял на заметку? — закончив просматривать лист, пристав передал его мне, хитровато усмехнувшись. Что ж, поглядим…

— Вот этот? — я повернул лист к приставу, держа палец напротив одной строки и вызвав тем самым у Крамница довольную улыбку.

А чего ещё следовало ожидать, если среди владельцев каретных дворов Москвы под нумером четвёртым значился некий купец третьей тысячи Франц Антонович Ланг, тридцати шести лет, римско-католического вероисповедания, уроженец Риги, и именно напротив записи о нём я палец и держал?

За чаем мы решили, что начать всё же следует с баронессы — если бы Крамниц сначала навестил каретный двор Ланга, оставалась вероятность того, что Ланг пожелает, а главное, успеет предупредить землячку, если, конечно, карету и лошадей для поездки за Ташлиной предоставил баронессе именно он. Я спросил, как идут дела с поисками связей интересующих нас лиц с Калужской дорогой, но тут Крамницу хвастаться было нечем. Оно и понятно — дело это нескорое, и пребывало оно в самом начале. Что же, моё присутствие в управе более не требовалось, и после чаепития я Крамница покинул.

Говоря откровенно, полностью удовлетворённым я себя не ощущал. Что у меня получилось заинтересовать Крамница моими предположениями, это, безусловно, хорошо. Завтра с утречка он двинется к баронессе, а послезавтра — в каретный двор Ланга. Стало быть, послезавтра к вечеру или, в крайнем случае, через два дня я узнаю много нового и интересного. Ещё сколько-то времени, уж не могу предсказать, сколько именно, уйдёт у губных на поиск того, кто из наших фигурантов что позабыл на Калужской дороге, и мы с приставом будем знать и понимать, почему Ташлину и Данилевича прикопали именно в том месте, где их нашли, а это позволит не только изловить убийц, но и прижать их как следует, чтобы представить суду неопровержимые доказательства. А там и похищенные ценности найдём, да обратим их в доход казны. Картина, в общем и целом, вырисовывалась вполне себе благостная и то, что её существование полностью зависело от верности моих умственных построений, не особо меня и пугало. Даже если я в чём-то ошибся, даже если мы с Крамницем ошиблись относительно каретного двора, оставались итоги завтрашнего похода Ивана Адамовича, которые в любом случае нулевыми не будут — хоть что-то пристав накопает. Куда больше в моих догадках мне не нравилась их неполнота.

Да, именно неполнота. Если мотивы несостоявшегося бегства Ташлиной и Данилевича я себе примерно представлял, пусть, возможно, и не во всех подробностях, то вот с мотивами действий Ташлина и баронессы у меня полный ноль, не сказать бы грубее. Ну в самом деле, чего ради затевал всё это Ташлин? Наказать неверную жену, пусть и сам не хранил ей верности? Вот уж скорее поверю, что наказать её приказной советник хотел не за неверность, а за кражу у него ценных древностей. Или древних ценностей, это уж кому как больше нравится… Унаследовать распоряжение теми пятью тысячами рублей, что полковник Фильцев завещал внуку? Тоже так себе предположение.

С отношением Ташлина к Данилевичу дело обстоит понятнее, отставной капитан и на имущество его, и на жену покусился, а для большинства мужчин оставлять такое безнаказанным недопустимо. Но убить? Ладно бы, в порыве страсти и негодования, но вот так — расчётливо и продуманно, да ещё и не лично, а с привлечением умельцев со стороны… Тем более, обойтись Ташлину такие умельцы должны были ох как недёшево, что сильно сокращало его выгоду от смерти жены.

Тут и вставал вопрос: а мог ли Ташлин обойтись без убийств? Чужая душа, конечно, потёмки, но на мой взгляд, вполне мог, и как раз из-за своей расчётливости. Запустив процедуру развода по вине неверной супруги, Ташлин избавлялся и от неприятностей на службе, и от неприятия светом его последующей связи с баронессой фон Альштетт, а вернуть украденное можно было и без смертей — уж чем припугнуть супругу, Евгений Павлович при таком раскладе точно нашёл бы.

И уж совсем непонятными смотрелись тут мотивы госпожи баронессы. У неё-то какой был интерес? Да, думал я о том и раньше, и тоже толком ничего предположить не мог, как и сейчас. Только и оставалось считать, что её устраивает Ташлин как нынешний любовник или будущий супруг, но особой уверенности тут у меня не было. И не будет, пока лично на эту баронессу не посмотрю и не составлю своё о ней мнение.

И что ведь особенно обидно? По бестолковости своей дело, коим мне приходится заниматься вместе с Иваном Адамовичем, никак не уступало самому первому моему в этом мире расследованию, когда мне, едва поселившемуся в теле Алёши Левского, пришлось с ходу разбираться с попытками убить меня, такого хорошего и доброго. Но тогда-то одновременно приходилось ещё и всячески убеждать родных и близких перестать воспринимать меня как балбеса, коим Алёша считался до моего подселения и считался, чего уж теперь греха таить, заслуженно. [1] А сейчас я действую с ведома и по поручению самого царя нашего государя Фёдора Васильевича, да ещё царь мне дал свободу действий, пусть и в некоторых пределах, довольно, впрочем, широких, а я при всём при том толковую непротиворечивую версию не могу сформулировать! Стыдно, Алексей Филиппович, очень и очень стыдно!

Впрочем, этот приступ самокритики превратиться в сеанс самобичевания так и не успел — коляска извозчика остановилась у дома, а несколько позже остатки этих нехороших мыслей выветрились из моей головы благодаря любимой супруге, вывалившей на меня радостное известие, что сегодня мне ещё предстоит встреча с младшей сестрой. Поскольку до прибытия Татьянки времени хватало, обсудили Варины гимнастические дела. С некоторым трудом, но мне всё же удалось убедить супружницу, что гимнастический обруч должен остаться в истории её изобретением а не моим — раз предназначен он для улучшения женской красоты, кому, как не женщине, его изобрести-то? Убедил, и теперь надо готовить обращение боярыни Варвары Левской в Палату новшеств и привилегий. Шума в свете будет немало, дело-то по местным меркам неслыханное — представьте себе, женщина что-то изобрела, да ещё и привилегию по всем законам и правилам застолбила! Так через тот шум и на рекламе сэкономим, тоже неплохо, хе-хе. Да, приём девиц в университеты здесь прямо запрещён, и не у нас одних, а во всём цивилизованном мире, но вот никаких писаных запретов на законное оформление привилегии на изобретение для женского пола нет, а что не было отродясь такого, так всё когда-то случается в первый раз. Да и ставить препоны супруге племянника старосты Боярской Думы желающие вряд ли найдутся, но прошение для Палаты новшеств и привилегий должно быть составлено по всем правилам, чтобы ни к единой буковке придраться никто вообще не рискнул. Оленьку, кстати, привлечь надо будет для пояснительных рисунков к прошению, заодно и саму к гимнастике приохотить — девчонке двенадцать уже, самое время хорошей фигурой озаботиться.

А ведь не успеешь оглянуться, пора придёт и о замужестве названой сестрицы подумать… Понятно, что ни княжичем, ни бояричем её жених не будет, но и в мещанское сословие отдавать Агалину дочку не хотелось. Купцы или лица свободных занятий смотрелись предпочтительнее, а дворяне так и ещё лучше, но тут всё будет зависеть от качеств самого жениха и его семьи. И да, мне нужно будет вклиниться в определение судьбы Оленьки, когда в семье о том заговорят, а лучше бы вообще руководство этим делом перехватить. Но это дело будущего, пусть уже и скорого, сегодня и завтра мне других дел хватит выше крыши…

[1] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 26. Ожидания и реальность

Утро порадовало почтой, пусть и состоявшей из одного лишь пакета, зато пухлого и увесистого, а главное, исключительно ценного и до крайности долгожданного. Управление Тульского казённого оружейного завода прислало наконец списки с новых разрядных листов моих тамошних учеников.

Разумеется, тащить весь пакет в университет смысла не было, поэтому сразу после завтрака я засел за сортировку его содержимого и составление соответствующей ведомости. Итак, что мои подопечные получили после обучения?

Из ста двенадцати человек разрядные листы более высокого уровня получили сто семь. Все пятнадцать перворазрядников свой разряд повысили — четырнадцать до второго, а один — аж сразу до третьего. Из семидесяти девяти моих учеников, имевших перед обучением второй разряд, на том же уровне остались двое, у семидесяти трёх разряд стал третьим, у двоих даже четвёртым. Среди восемнадцати человек, пришедших учиться с третьим разрядом на том же уровне остались трое, остальные пятнадцать теперь имели четвёртый. Просмотрев свои более ранние записи, я обратил внимание, что из пяти учеников, не повысивших своего разряда все, кто был с третьим разрядом, и один из тех, кто со вторым, и без того показывали лучшие успехи в практических работах. Всё же несколько позже надо бы и их на повторные испытание отослать…

В любом случае, это даже лучше, чем в Александрове — там перепрыгиваний через ступеньку не случилось ни одного, а доля оставшихся на прежнем уровне что в Александрове, что в Туле была почти одинаковой. Ну да, в Александрове она чуть превышала четыре с половиной процента, а в Туле до тех же четырёх с половиной процентов слегка не дотягивала, но это уже, как говорили в бывшем моём мире, лежало в пределах статистической погрешности. Что же, теперь у меня есть с чем идти к господину профессору Маевскому.

В университет я отправился, прикинув, по опыту учёбы в Мюнхене, время завершения лекционных часов к моему прибытию. То ли в университетах всего цивилизованного мира примерно одинаковое расписание, то ли мне просто повезло, но профессора я застал как раз закончившим на сегодня общение со студентами.

В чтение составленной мною ведомости Михаил Адрианович погрузился, что называется, с головой. По счастью, ведомость у меня получилась очень сжатая, так что утонуть в моих выкладках профессору не грозило, зато я потом чуть не утонул в восторженных оборотах, коих не пожалел высокоучёный муж, вдохновенно комментируя её содержание. Слушал профессора я, честно говоря, вполуха, потому как меня больше волновал вопрос о учебных занятиях на университетской базе, и я уже примеривался, как бы к нему плавно и естественно перейти, как профессор, закончив с неумеренными похвалами, зашёл совсем с другой стороны.

— Кстати, Алексей Филиппович, а сами-то вы не желаете Разрядную палату посетить? — своим вопросом профессор меня просто ошарашил. Ну что ж такое-то?! Я же сам должен был догадаться! Нет, учитель из меня, конечно, неплохой, но до профессорского уровня мне ещё расти и расти…

— Думаете, имеет смысл? — попытался я скрыть свою растерянность.

— Имеет, непременно имеет! — насел на меня профессор. — Если ученики совершенствуются, то и учитель просто-таки обязан совершенствоваться и сам! Пройдите испытание, Алексей Филиппович, всенепременнейше пройдите! Для вашей диссертации это будет крайне полезно!

— Если мой разряд поднимут, — обозначил я условие таковой полезности.

— Если и нет, не настолько это будет печально, — моментально возразил Маевский. Должно быть, в отличие от меня, проблему он обдумал заранее, и обдумал с должным тщанием. — Вы в таком случае пройдёте испытание несколько позже и вероятность повышения разряда одарённости тоже повысится. Вместе же с тем будет видно и соотношение скорости роста уровня одарённости у учеников и преподавателя.

Значит, господин профессор предлагает поставить эксперимент на себе? Хм, а почему бы и нет?.. В общем, дал я господину профессору себя уговорить, и в один из ближайших дней точно отправлюсь в Разрядную палату. Кстати, раз уж пошёл такой разговор, я без особого сожаления отложил на потом свой коварный замысел использовать университетские возможности для своих учебных затей и решил прояснить один вопрос, давно уже вызывавший у меня интерес.

— А скажите, Михаил Адрианович, — начал я, — вот я в своей жизни трижды проходил испытание на одарённость. И, должен вам признаться, особой разницы в своих магических способностях и возможностях ни разу не ощущал.

— То, что вы эту разницу не ощущали, вовсе не означает, что её не было, — усмехнулся профессор. Я ожидал продолжения, по своему опыту как в качестве ученика, так и в качестве учителя зная, что хорошие учителя наиболее подробно отвечают либо на очень умные, либо на слишком глупые вопросы учеников. Учителем профессор Маевский, насколько я знал, был хорошим, потому я и задал ему вопрос именно глупый. Посмотрим, что он скажет…

— Про первое и второе испытания много говорить не будем, — Маевский махнул рукой, словно отбрасывая этот вопрос как неуместный, но тут же и продолжил: — Их вы проходили во время учёбы в гимназии и при её окончании, а для гимназистов участие в магических практиках не предусмотрено. Именно потому никакой разницы вы и не увидели. После же третьего испытания вы не ощутили разницу по той лишь причине, что только-только отучились в университете и потому все ваши успехи в магии относили на счёт знаний и навыков, полученных при университетском обучении. А теперь, Алексей Филиппович, подумайте сами: смогли бы вы сразу по окончании университета заниматься артефакторикой с теми же успехами, кои вы столь наглядно и убедительно показываете сейчас?

— Но у меня же была изрядная практика, — напомнил я.

— Учить других — тоже практика, — легко парировал профессор. — И, простите великодушно, я навёл о вас справки и знаю, что вы ещё изобретатель и удачливый заводчик. А такие успехи сами по себе, знаете ли, не появляются.

— Мои изобретения не имеют отношения к артефакторике, за исключением того лишь, что при выделке многих из них используются различные артефакты, — о том, что на самом деле изобретения эти имеют отношение больше к послезнанию, я, понятно, даже заикнуться не попытался.

— Вот именно! — профессор Маевский торжествовал. — Вот именно, Алексей Филиппович, артефакты используются при выделке! И настоящее, и будущее магии именно в артефакторике! Да, без знаний и навыков в области натуральной магии артефакт не наполнить, но, скажите, долго ли вас учили натуральной магии?

— Меня ей особо и не учили, — вспомнил я университет. — Показали основные пассы мануалистики, помогли выработать привычку к правильному их выполнению, и объяснили, что формулы инкантации следует брать в справочниках по артефактуре.

— Вот! — Маевский воздел перст к потолку. — Не хочу обидеть коллег натуральных магов, но уже скоро в чистом виде их умения только и останутся почти исключительно в одном целительстве… Но простите, Алексей Филиппович, я несколько отвлёкся. Проходите испытание и, каким бы ни оказался его итог, жду вас у себя. Тогда и поговорим о вашем предложении относительно занятий у нас в университете.

Профессора я, конечно, поблагодарил, но, вот честное слово, так и не понял смысла его последних слов — то ли это он так меня обнадёжил, то ли подготовил почву для вежливого отказа, то ли даже оставил себе открытыми оба названных пути, так, на всякий случай. Так или иначе, зайти в Разрядную палату мне на днях будет необходимо.

Остаток дня я провёл, без особого упорства работая над диссертацией, а уже вечером, ближе к ужину, мне позвонил Крамниц с приглашением зайти завтра к нему в управу часа в два пополудни, не раньше. Телефоны здесь сильно искажают голос, так что настроение пристава я из короткого разговора понять не сумел. Впрочем, переживать по этому поводу я не стал, рассудив, что если не понял сегодня, то уж точно пойму завтра при личном разговоре.

…Поход в Разрядную палату не задался ещё до моего выхода из дома. Испытание одарённости проводится на голодный желудок и спать перед ним полагается не более шести часов, а мне, как назло, и спать, и есть ну просто жуть как хотелось, так что вышел я из дому в препоганейшем настроении, которое никак не улучшил итог испытания — как пришёл я в Разрядную палату с пятым разрядом, так с тем же пятым разрядом её и покинул. Оно, конечно, отсутствие результата — тоже результат, но, увы, не тот… Примириться с неудачей помогла маленькая кофейня рядом с Палатой, куда я завернул, подгоняемый острым желанием хоть что-то перекусить. Пара пирожных и неплохо сваренный кофе настроили меня на философский лад, и я решил, что не так оно и страшно. Обидно, это да, но не настолько, чтобы сильно из-за того переживать. Следующее испытание я теперь мог пройти не ранее, чем через семь седмиц, а для срока, отпущенного мне на подготовку диссертации, это мелочь. Успею ещё.

… — Даже не знаю, с чего начать, Алексей Филиппович, — Крамниц выглядел весёлым и довольным, не иначе, опять что-то откопал.

— С начала, должно быть, — я через силу выдал ответную улыбку.

— Тогда распоряжусь подать чаю, — Иван Адамович вежливо хохотнул над моей незатейливой шуткой, — а вы пока почитайте прямо за моим столом, — он поднял со стола несколько листов бумаги, помахал ими и вернул обратно.

Хм, с чего бы вдруг такое благорасположение? Усаживаясь за стол пристава, я обратил внимание на усердно строчащего писаря, удалять которого из кабинета Крамниц не стал. Так, и что тут у нас?..

А тут у нас допросный лист того самого Франца Антоновича Ланга, содержателя каретного двора, что на Дорогомиловской заставе. И из листа следует, что в середине октября, Ланг сказал, что день точно не помнит, он за более чем изрядную плату сдал карету на день некоему Юргену Артману, сыну своего давнего, с тех ещё времён, когда Ланг жил в Риге, приятеля. Сдал, замечу, не только без кучера, но и без соответствующей о том записи. Юрген, значит, Артман? Ну-ну…

— Иван Адамович, а как вам удалось разговорить этого Ланга? — спросил я, когда мы принялись за чай и бублики. До конца я не дочитал, но ничего, Крамниц мне и расскажет. — Если он записи не сделал, легко мог бы и утаить?

— Мог бы, — охотно признал Крамниц, — и даже отрицал всё поначалу. Да только я ему пообещал карантинную команду прислать, мол, донос поступил, будто на его дворе одна лошадь сапом [1] заболела.

Да, в моём бывшем мире такое обозвали бы полицейским произволом, а то и вообще ментовским беспределом. И ведь мог бы Ланг от такого наскока отбиться, да ещё и возмещение себе высудить из кармана пристава, потому как карантин по сапу больно ударил бы купца и по кошельку, и по доброму имени, но, видимо, сообразил, что влип во что-то совсем уж нехорошее и почёл за лучшее на вопросы Крамница ответить.

— Карету, тёмно-синюю, кстати, мы с Ильёй Модестовичем осмотрели, — упомянул Крамниц губного артефактора, — и господин Пронин со всею уверенностью утверждает, что полгода назад в карете случилась смерть человека.

Ну да, к прямым доказательствам такое заключение не отнесёшь, но в ряду улик косвенных смотрелось оно очень даже убедительно.

— Про Артмана Ланг показал, что тот незаконнорожденный сын рижского немца-купца и его служанки латышки, что с малых лет служил он у барона фон Альштетта, но уехав шесть лет назад из Риги Ланг никаких известий о нём не имел, и увидел после того только в Москве, — продолжал Крамниц. — Чем Артман занят в Москве, Ланг говорит, что не знает, но карету он ему сдал, как из уважения к приятельству с его отцом, так и потому, что знал — править лошадьми Артман умеет. По возвращении кареты Ланг Артмана более не видел.

— Что-то с трудом верится, — прокомментировал я пересказ Крамницем слов Ланга.

— Мне тоже, — согласился пристав. — Но Ланг теперь не денется никуда, надо будет, ещё допрошу.

— А что с баронессой? — подтолкнул я Крамница перейти к той части рассказа, что для меня представляла куда больший интерес.

— С баронессой… — Иван Адамович странно покривился. — С нею всё непросто.

Как это было и после допроса Ташлина, Крамниц поинтересовался, буду ли я слушать его или читать допросные листы, я, как и в тот раз, выбрал живые впечатления, пусть пристав и имел привычку излагать их суховато и скучновато. Если что, допросный лист я и потом могу почитать, да и вряд ли в нём изложение будет живее.

— Так вот, — Крамниц глубоко вздохнул и приступил к рассказу. — Что Юрген Артман тот самый Юрий Артамонов и есть, баронесса подтвердила. Он, по её словам, так русским представлялся, чтобы удобнее было. Что служил он у неё экономом, она подтвердила тоже. Но она его ещё в октябре месяце рассчитала, говорит, на руку был нечист. Прислуга слова баронессы подтверждает и даже более того, некоторые служанки сказали, будто был тот Артман любовником баронессы.

Интересно… Значит, жили не тужили, но после смерти Ташлиной и Данилевича баронесса своего милого друга поменяла на приказного советника Ташлина. Вроде и ничего необъяснимого — уж приказной-то советник всяко солиднее, нежели эконом, но что-то такое совпадение большого доверия у меня не вызывало. Да и, как я понимал, ценность в качестве любовника Артман для баронессы представлял исключительно в постельном рассмотрении, а уж там он должен был бы дать Ташлину сто очков вперёд, хотя бы потому, что моложе.

— И что же дальше? — спросил я, когда мы с Крамницем уполовинили наши стаканы.

— Баронесса сказала, что куда делся Артман после увольнения, ей всё равно, и она ничего о том не знает, — продолжил Крамниц. — Но одна из служанок показала, что Артман говорил ей, будто вернётся в Ригу. Я в Рижскую губную управу запрос на розыск и поимку Артмана не то Артамонова отправил уже, будем ждать. На всякий случай и в Московскую городскую управу написал, мало ли, что он там говорил служанке. На том мои вчерашние успехи и закончились.

— А с неудачами тогда что? — заинтересовался я.

— Никакого пергамента Илья Модестович не обнаружил ни в покоях баронессы, ни в комнатах прислуги, ни в хозяйственных помещениях, — поведал пристав. Так, стало быть, той самой рукописи у неё нет… — Ядов не найдено тоже. Среди служанок баронессы ни одна ни лицом, ни сложением, ни даже возрастом и близко на хозяйку не походит.

М-да, а вот это и правда неудача… Неужели я так позорно ошибся?

— Изъял я у баронессы брошь золотую с изумрудом, — продолжал Крамниц, — что, по показаниям Дударевой, на Ташлиной была в день её отъезда из дома, но баронесса утверждает, будто брошь ту сам же Ташлин ей и подарил, как траур соблюдать закончил. Допрошу Ташлина, и ежели он слова баронессы подтвердит, вернуть ей брошь придётся.

Хм, а вот это уже интересно… Сам я в драгоценностях не особо сведущ, но Варенька уж всяко лучше меня в них понимает. Что-то мне кажется, тут не просто так…

— Иван Адамович, — я постарался вложить в голос побольше убедительности, — а не дадите мне эту брошь дня на три-четыре? А я вам за это узнаю, когда эту брошь на баронессе видели. Вдруг ещё до того, как Ташлин перестал показывать, как он горюет о смерти супруги?

— Это вы, Алексей Филиппович, неплохо придумали! — оживился пристав. — Я следить за баронессою своим людям велел крепче прежнего, но если ещё и на этом её ухватим, тоже делу не помешает!

[1] Сап — опасное инфекционное заболевание, поражающее кожные покровы, лёгкие, костные и мышечные ткани. Болеют преимущественно лошади, но сап может передаваться и человеку.

Глава 27. Лёд тронулся!

Есть, есть всё-таки в мире справедливость! Уж сколько мы с Иваном Адамовичем хлебнули неприятностей с этим делом, а тут, наконец-то, удача! Да, маленькая, но всё равно удача же!

Варенька и её подруги со всею уверенностью брошь Ташлиной признали, а две из них вместе с моей супругой столь же твёрдо стояли на том, что видели украшение на баронессе фон Альштетт ещё в декабре и январе. Пусть зацепка и невелика, пусть самой баронессе с нею ничего особо и не грозит, но вот Ташлина теперь есть на чём прищучить. Я на всякий случай слова боярынь Левской, Линёвой и Симоновой записал, и они составленную мною бумагу подписали собственноручно. Сгодится такая бумага Крамницу в дело подшить, хорошо, не сгодится, всё равно знать будет, а если очень понадобится, то и сам боярынь опросит. Надо ли говорить, что Крамниц, получив обратно брошь, а в приложение к ней такую бумагу, принялся радостно потирать руки? Я ему, правда, слегка ту радость подпортил, напомнив о сохранении вероятности того, что брошь могла носить и изображавшая баронессу другая женщина, как и о том, что женщину ту надо искать. Для порядка напомнил, исключительно для порядка, а вовсе не по злобе…

Сходил я и к профессору Маевскому. Итогу моего испытания Михаил Адрианович, понятное дело, был не особо рад, но и каких-то сильных переживаний я у него тоже не заметил. А вот относительно проведения моих занятий при университете Маевский меня обнадёжил, сказав, что затея вызвала на факультете определённый интерес, хотя некоторые из господ профессоров и выразили определённые опасения — а не собирается ли посторонний соискатель хитрым образом использовать престиж университета, чтобы с тем же университетом соперничать? Тем более, речь-то идёт о Левском, а Левским, как все знают, палец в рот не клади, руку откусят. Вон, и в Боярской Думе верховодят, и с военными у них дела, и царевич Леонид за их боярышней вовсю ухлёстывает, и сам государь им благоволит, вот как тут за родной университет спокойными быть-то?

Я подсказал Михаилу Адриановичу действенный способ развеять эти опасения — предложить кому-нибудь из университетских профессоров самому провести занятия по моей программе и лично убедиться на практике, что до университетской она не дотягивает. Тут выражать опасения начал уже сам Маевский, обратив моё внимание на то, что неосмотрительно было бы ожидать преподавательского усердия от тех, кто заранее настраивает себя на недоверие если и не к самой моей системе, то к движущим мною побуждениям. В ответ я предложил поучить артефакторов по моей методе самому господину профессору под наблюдением его коллег, что вызвало у Михаила Адриановича неподдельный интерес и он пообещал мне, что если вообще удастся провести мои занятия в университете, то он обязательно так и поступит.

Зато моя идея с патентованием учебной методики поставила профессора в тупик. Поначалу он вообще встретил её в штыки, заявив мне, что распространение образования не должно чем бы то ни было ограничиваться, затем, подумав, признал, что вроде бы определённые права у меня как у первооткрывателя данного направления и могут наличествовать, обещал провести консультации с профессорами-правоведами, однако особых надежд посоветовал мне не питать хотя бы ввиду полного отсутствия подобных прецедентов. Что ж, профессора я, конечно же, поблагодарил, но предвидение подсказало, что губу, раскатанную мною на доходы с патентования учебной методики, придётся, пусть и с сожалением, закатать. Обидно, я так на них рассчитывал… Ладно, затевать по этому поводу судебную тяжбу или нет, я ещё подумаю в более спокойной обстановке, но в любом случае буду работать над получением дохода с самого обучения.

…Время, как это всегда с ним бывает, шло исключительно в одну сторону. Уже полностью вступила в свои права весна с её надеждами и предвкушениями, но дело по убийству Ташлиной и Данилевича до сих пор пребывало в зимней спячке. Кое-какие подвижки, впрочем, имелись, но по незначительности своей на общее незавидное положение не влияли. Да, с брошью теперь можно было прижать Ташлина, но из-за недостка иных улик Крамниц с этим пока не спешил. Зато он повторно допросил некую Марту Карлину, одну из тех служанок баронессы фон Альштетт, что рассказали ему о любовной связи хозяйки с Артманом-Артамоновым, рассудив, что ежели она охотнее других говорила об одной тайне своей госпожи, то и о других секретах баронессы поговорить будет не против. Карлина и правда показала, что да, имелась у баронессы служанка Эльза, фамилию она не помнила, и была та Эльза на баронессу очень даже похожей, вот только прямо перед переездом в Москву взяла расчёт, потому как не хотела оставлять в одиночестве больную мать. Что ж, я имел полное право гордиться верностью своей догадки, а Крамниц получил возможность впечатлиться мощью моего разума. Разумеется, мы с Иваном Адамовичем ни на секунду не поверили в то, что эта самая Эльза в Москву не поехала и пристав отправил в Ригу ещё одну срочную депешу, в коей запрашивал выяснение фамилии служанки, потому как искать в Москве просто Эльзу было бы недопустимой, а главное, почти что бесполезной тратой времени и сил.

Должен, кстати, признать, что после таких поворотов мнение моё об умственных способностях баронессы поначалу заметно упало и мне даже стало не так и интересно сводить с нею личное знакомство. Нет, ну в самом деле — не озаботиться заклятием прислуги на верность! Да, я свою прислугу тоже на верность не заклинаю, но так я и ни к каким тёмным делишкам не причастен, а уж баронесса-то должна была, если я правильно всё понимаю, принять меры к защите своих секретов. Однако же, поразмыслив, я сообразил, что дело тут в другом — просто баронесса играет по каким-то своим собственным правилам, смысл коих от меня успешно ускользает. А поскольку правило «не понимаешь — насторожись» никто не отменял, меня такое непонимание как раз и настораживало.

Крамниц тем временем сложа руки не сидел и ему удалось прояснить ещё одну сторону дела, и снова далеко не самую существенную. Иван Адамович сделал правильные выводы из нашего с ним недавнего разговора о том, что хозяин каретного двора Ланг рассказал ему не всё, и побеседовал с Францем Антоновичем ещё раз. Да не просто побеседовал, а выяснил, что незадолго до того, как нанять у Ланга карету, Артман-Артамонов дважды нанимал у него ещё и двуколку, в которой Ланг обыкновенно разъезжал сам. Брал он её каждый раз рано утром, а возвращал уже к вечеру. Дней Ланг опять-таки точно не помнил, но уверял, что это было точно до наёма кареты. Иван Адамович пребывал в убеждённости, что уж один из тех разов ездил Артман на двуколке копать могилу для Ташлиной и Данилевича. С приставом я тут был согласен — мы знаем, что Ташлину тёмно-синяя карета забрала с постоялого двора в Беляеве в пять часов пополудни, стало быть, если бы яму не заготовили заранее, копать её пришлось бы в сумерках, а то уже и в темноте. Но теперь надо ждать, когда в Риге губные схватят Артмана и привезут его в Москву, тогда уже всё прояснится окончательно.

А потом Крамниц затих. Первые дни я как-то и не обращал на это внимания, своих дел хватало, потом решил, что пристав заработался, ещё дня два-три тешил себя надеждами, что Иван Адамович накопал чего-то такого-этакого и много, затем предвкушал, как он все свои находки на меня вывалит, но когда подходила к концу вторая седмица его молчания, не выдержал и позвонил Крамницу по телефону. Я, помнится, жаловался уже, как безбожно здесь телефоны искажают голоса, но даже через телефон чувствовалось, что пристав сильно устал, что Иван Адамович немедля и подтвердил.

— В понедельник приходите, Алексей Филиппович, может, хотя бы день отдохну, — попросил он. Что ж, в понедельник, так в понедельник. Надо ли говорить, что в понедельник я двинулся в Знаменскую губную управу прямо к самому началу присутственных часов?

Крамниц, едва я прибыл, велел подать чаю и начал знакомить меня с положением дел среди проживающих в Москве остзейских немцев. Поначалу я не понял, зачем приставу это понадобилось, однако же рассказывал он очень интересные вещи и я быстро втянулся, внимательно его слушая.

Если верить Ивану Адамовичу, а не верить ему у меня никаких оснований не было, какого-то единого общества остзейских немцев в Москве не имелось. Прежде всего разделялись они по сословной принадлежности, причём купцы и мещане немецкие, как приехавшие в Москву с берегов Балтики, так и потомки таких приехавших, держались друг за друга куда как крепче, нежели представители благородных сословий. Более того, многие дворяне из остзейских немцев, состоявшие на государевой службе, вообще не поддерживали связей с земляками.

— Как вы, например, Иван Адамович? — поинтересовался я.

— Я не остзейский, — с заметной гордостью ответил Крамниц. — Мои предки из Бранденбурга!

Но всё же несколько дворянских семей с остзейскими немецкими корнями общались между собою довольно тесно, вплоть до того, что и браки устраивали исключительно со своими остзейскими земляками. Неформальным, как сказали бы в моей прошлой жизни, лидером этой немногочисленной компании был барон фон Лауэн. Да-да, такой же чисто номинальный барон, как и Маргарита фон Альштетт, зато, в отличие от названной госпожи, вес в Москве у фон Лауэна был вполне реальным — он держал карандашную фабрику, а также торговлю привозимыми из Германии стальными перьями. Я уже вновь собирался вклиниться в повествование, спросив пристава, какое это имеет отношение к нашему делу, как Иван Адамович сам всё и объяснил.

Оказывается, место, где мы нашли тела Ташлиной и Данилевича, соседствовало с имением того самого фон Лауэна, находясь почти на самой его границе. Имение купил ещё отец барона, а нынешний хозяин ездил туда развлекаться охотою да устраивал там праздничные собрания для своих земляков. Когда Крамниц сообщил, что среди завсегдатаев тех собраний числилась и баронесса фон Альштетт, я уже не удивился.

Итак, нам с Крамницем стоило записать в заслугу то внимание, которое мы обратили на связь изучаемых нами событий с Калужской дорогой. В особенности, конечно, это заслуга Ивана Адамовича, потому как именно он нашёл здесь связь не только с событиями, но и с персоналиями розыска. Что же, раз уж дело, как я говорил, пребывало в зимней спячке, то теперь лёд тронулся — все предшествующие маленькие подвижки накопились и общими усилиями столкнули, наконец, розыск с мёртвой точки. Мы с Иваном Адамовичем имели бы полное право принимать поздравления, если бы было кому нас поздравить. А раз некому, то я от души поздравил Крамница, а он меня.

— И что дальше делать будем? — спросил я Крамница, когда мы отметили успех, выпив по рюмочке.

— Ждать, — ответ, признаться, меня удивил.

— Чего же именно? — затребовал я разъяснений.

— Завершения розыска по воровству в Палате государева двора, — Крамниц хитро улыбнулся. — Тогда Ташлина и возьму. Держать его по обвинению в воровстве казённых денег можно будет сколь угодно долго, вот под такое дело мы его и по убийству жены с любовником прижмём.

Да, это Иван Адамович хорошо придумал, при таком-то раскладе Ташлин не отвертится. Ещё бы на баронессу накопать чего такого, чтобы можно было и её прищучить. Хм, а похоже, есть что… Ну точно, как же я сразу-то не подумал!

— Иван Адамович, — я терпеливо дождался, пока Крамниц завершит излагать своё видение незавидного положения, в каковом уже скоро окажется Ташлин, — мне кажется, я знаю, где искать ту самую Эльзу.

— И где же? — какое-то время у пристава ушло на то, чтобы переключиться и сообразить, что я ни с того, ни с сего заговорил о похожей на баронессу служанке, но, надо отдать Ивану Адамовичу должное, недолгое.

— Тут же мало одной лишь внешней схожести, не так ли? — поставил я риторический вопрос. Крамниц согласно кивнул. — Надо ещё, чтобы Эльза изображала баронессу именно тогда, когда госпоже это необходимо?

— Верно, — на этот раз пристав выразил согласие ещё и голосом.

— Следовательно, у баронессы с этой Эльзой должна иметься быстрая и надёжная связь, — продолжал я.

— Должна, — подтвердил Крамниц.

— Но это не телефон, вряд ли телефон может быть в жилье, которое прилично снять мещанке или крестьянке, — обозначил я ограничение.

— Не телефон, — не стал спорить пристав.

— Значит? — я сделал паузу.

— Меблированные комнаты в том же доходном доме! — всего несколько мгновений понадобилось приставу, чтобы её прервать. — Превосходно, Алексей Филиппович! Сей же час пошлю туда! Да какое пошлю, сам отправлюсь!

Ну да, когда Крамниц был у баронессы, вряд ли кто из прочих губных чинов так уж сильно к ней приглядывался, чтобы потом признать схожесть в другой женщине. Я решил проехаться с приставом, и уже скоро мы оказались на месте — тут и пешком-то недалеко.

…Маргариту фон Альштетт я пока так ни разу и не видел, но если занимавшая маленькую комнату в четвёртом этаже доходного дома Эльза Липпе и впрямь так сильно на неё походила, стоило признать, что и лицом своим, и сложением баронесса была особою, несомненно, впечатляющею. Дорогих платьев в комнате мы не нашли, украшений, что дорогих, что не очень, тоже, видимо, баронесса давала Эльзе свои, но зато хватало других недешёвых предметов дамской амуниции — шёлковых чулок, шёлковых же и кружевных перчаток, лаковых туфель и прочего. Даже пара шляпок и превосходного сукна епанча [1] нашлись. Забрав всё это добро и его хозяйку, мы вернулись в управу, где и приступили к допросу.

Что несколько раз она выдавала себя за баронессу фон Альштетт Эльза Липпе, двадцати лет от роду, римско-католического вероисповедания, мещанка, родившаяся в Риге, проживающая в Москве в доме купца Букреева, нумер четвёртый по Скатертному переулку, девица, признала сразу же, но сразу же начались и странности. Во-первых, Липпе заявила, что делала такое не по приказу баронессы, а только по собственному произволению. Во-вторых, сама баронесса, за которой Крамниц послал двоих губных стражников, на очной ставке также наотрез отрицала своё участие в этих подменах. В-третьих, когда Крамниц попытался поймать обеих на лжи, спрашивая, откуда в таком случае Липпе брала платья и драгоценности, та отвечала, что забирала их, пробираясь в покои баронессы тайком, затем так же тайком возвращала обратно, а баронесса очень натурально изображала изумление и возмущение столь неслыханной дерзостью. Надо сказать, обе оказались превосходными мастерицами морочить головы, и в конце концов Крамниц, которого этот театр вывел из себя, отправил их прочь. Баронессе он велел до особого распоряжения сидеть безвыходно дома, для чего показал её четверым стражникам, каковым предстояло посменно сторожить выходы из дома Букреева, не выпуская Маргариту фон Альштетт на улицу, а Эльзу Липпе поместил в камеру.

— И что это было? — с недоумением спросил я, когда мы с Иваном Адамовичем остались вдвоём и пропустили ещё по рюмочке, исключительно для успокоения.

— Мне более интересно, сколько баронесса этой Липпе заплатила, — задумчиво сказал Крамниц, и, видя мой вопросительный взгляд, пояснил: — Попытки обманом выдать себя за особу дворянского сословия Липпе сама и признала, а это три года работ в казённых парусных мастерских, и хорошо, если на Чёрном море, а не на Белом. И то, если тем обманом она ни с кого не поимела выгоду. Вот я и думаю — что Эльза Липпе получила, чтобы на такое согласиться?

— А мне, Иван Адамович, кажется, я это знаю, — медленно начал я.

[1] Епанча — длинный широкий плащ без рукавов с очень широким отложным воротником, которым можно было накрыть голову на манер капюшона. Шились епанчи из толстого сунка и использовались для защиты от холода и дождя

Глава 28. Одно к одному

— Вот как? И что же? — немедленно заинтересовался пристав.

— Помните, служанка, которую вы ещё потом допрашивали, как там её…

— Карлина? — переспросил Крамниц.

— Точно, Карлина! — теперь и я вспомнил. — Так вот, Карлина говорила, что у Эльзы больная мать. Может, запросите рижских губных, что с её матерью? Баронесса ведь могла заплатить доктору, и хорошо заплатить…

— Хм, — призадумался пристав. — А ведь и правда, Алексей Филиппович, такое очень даже может быть. Что же, ещё один запрос в Ригу отправлю.

Да уж, они там, наверное, без запросов Ивана Адамовича уже соскучились, хе-хе… А если всерьёз, то да, за оплату лечения матери Эльза Липпе вполне могла и согласиться не только изображать баронессу, но и взять на себя ответственность за это. Что и понятно — за присвоение себе чужого имени и положения накажут её далеко не так строго, как за соучастие в двойном убийстве. И уж точно не сама Липпе всё это придумала, так что все свои сомнения в умственных способностях баронессы мне пришлось отбросить. Впрочем, сама баронесса пока что не торопилась блистать этими своими способностями, во всяком случае, на первом допросе она их никак не показывала.

Но дамочка непростая, та ещё штучка… Каким-то совершенно непостижимым образом в ней совмещались холодная северная красота и то, что в прошлой моей жизни назвали бы сексуальностью, а здесь именуют похотью, причём похотью необузданной. Таким сочетанием красоты и похоти Маргарита фон Альштетт напоминала мне другую, настоящую, баронессу Катю фон Майхоффен. [1] Только у Кати тогда это только-только начиналось, и то она пыталась меня подчинить, а эта особа уже умелая, опытная и привыкшая к победам. Хм, а ведь что я, что Катя, что эта вот фон Альштетт — мы же ровесники. М-да, боюсь даже представить, какая Катя сейчас… Так или иначе, теперь я хорошо понимал, на что повёлся Ташлин, стремясь избавиться от жены, и совсем не понимал, как рядом с баронессой фон Альштетт умудряется сохранять спокойствие и деловитость Иван Адамович.

Ещё пара дней прошли тихо и спокойно, а затем неожиданно проявился царевич Леонид. Перед обедом позвонил мне, а после обеда уже и прибыл. Отдав дань приличиям и с четверть часа пообщавшись втроём с Варей, мы с царевичем уединились в моём кабинете.

— Серов и Варчевский Ташлина сдали, — царевич сразу перешёл к новостям. Так, значит, с подчинёнными Ташлина дело закончено. — Их самих и дело, что по их воровству вели, из Твери в Москву на днях уже привезут. В Ярославле тамошние губные с Палатой государева надзора тоже многое отыскали, — всё это Леонид говорил мне с таким кислым лицом, что даже смотреть на него не хотелось. Ну да, не успел ещё по молодости толстую шкуру отрастить, хоть и царевич, переживает нечестность государевых людей…

— Много украли-то? — спросил я.

— Даже больше, чем ты насчитал, — скривился Леонид, — точно установили пока что около двенадцати тысяч.

Ну да, у меня, помнится, чуть больше восьми с половиной тысяч получалось. Не всё, значит, заметил. Или они ещё и потом постарались.

— Боярина Висловатова брат от исполнения должности отстранил до окончания розыска, потом решать будет, что с ним делать, — продолжил царевич. Да, не позавидуешь Висловатову, вряд ли царь вернёт теперь его на то же место, да и наказать может запросто. Как же, прошляпил боярин воровство прямо у себя под носом…

— Ясно, — ответил я. — Значит, будем Ташлина брать. А то дело по убийству жены его у нас застоялось, а так по воровству губные его посадят к себе, и убийство раскрыть легче станет.

— Пасха скоро, — должно быть, столь резко сменить тему Леонида побудила подача вина и сырного набора. — Загляну к вам на Светлой Седмице?

— К нам с Варварой? — понимающе усмехнулся я. — Или к нам с Татьянкой?

— Всё тебе шутки шутить, — Леонид вернул мне усмешку. — А я теперь сиди, жди лета…

— Ну да, — я сочувственно вздохнул. — Самое поганое дело — ждать и догонять.

— Это ты, Алексей, хорошо сказал, правильно, — согласился царевич, мы ещё посидели, попили вина, снова немного побеседовали втроём с Варварой и на том закончили.

Проводив гостя, я подумал, что да, сказал-то я правильно, только хорошего в том ничего нет. Ладно Леонид, его мучения скоро уже закончатся, а вот нам с Крамницем только и остаётся, что ждать, потому что мы теперь всецело зависим от известий из Риги. Эльза Липпе так и стоит на своём, Ташлина Крамниц возьмёт, получив бумаги из Палаты государева надзора, а вот как баронессу раскалывать? Напрашивался допрос этой самой Эльзы под заклятием, но я видел тут больше сложностей, чем возможностей. Самая главная из тех сложностей, как мне представлялось, состояла в том, что кого-кого, а уж Эльзу-то Липпе баронесса просто обязана была заклясть на верность — слишком многое от этой её верности для Маргариты фон Альштетт зависело. То есть допрос под заклятием был бы в таком случае самым верным способом отправить Липпе на тот свет, причём куда быстрее, чем она успеет что-то рассказать. Снимать заклятие на верность — дело тоже крайне сложное и тоже с пусть и не гарантированной, но очень даже возможной смертью допрашиваемой. Опять же, вряд ли остзейская баронесса заклинала по-русски и уж точно не по-церковнославянски, скорее всего, по-латыни или по-немецки, а снимать заклятие, наложенное на чужом языке, ещё труднее и вероятность того, что всё пойдёт не так, ещё выше.

Можно, конечно, отдать Эльзу Липпе церкви, но что-то и тут у меня имелись сомнения — опять-таки из-за языка заклятия. И ещё я даже понятия не имел, какие при таком раскладе могли быть скрыты тонкости из-за канонических различий православной и католической церквей. Не стоило, кстати, исключать и того, что даже при успешном снятии заклятия на верность Липпе могла продолжить упорствовать в своих показаниях уже из любви к матери. Ну это, конечно, если верна моя догадка насчёт способа, которым баронесса оплатила услуги девицы-двойника.

Оставалась ещё возможность допросить под заклятием саму баронессу, но и тут не всё так просто. Лицо благородного сословия просто так под заклятием не допросишь, если только речь не идёт о государственной измене или иных государственных преступлениях, но это не наш случай — никаких оснований обвинять баронессу в соучастии в воровстве казённых денег Ташлиным и его подручными у нас не было. А на допрос под заклятием лица благородного сословия по розыску об уголовных преступлениях требовалось дозволение Палаты государева надзора, но и это, опять-таки, не с тем, что у нас было на баронессу. В общем, касательно баронессы оставалось только надеяться, что её сдаст со всеми потрохами Ташлин, когда за него возьмутся всерьёз. Уж его-то допросить под заклятием ничто не мешало.

Кстати, а что я всё про баронессу?! А если всё вообще наоборот? Если баронесса сама вела себя на людях не пойми как, а убивать Ташлину послала эту Эльзу? Почему я исключаю такую возможность?! Ведь в таком случае для баронессы всё вообще выходило бы превосходно! Никакого обмана с подменой не было вовсе, а что баронесса приличий при встречах со знакомыми не соблюдала, так её в те дни мигрень мучила, женским недомоганием она маялась, встала не с той ноги, да мало ли что ещё! Да и в то, что столь гнусное преступление, как отравление доверившейся, совершила какая-то мещанка, а не благородная госпожа, и присяжным, и судье поверить будет проще.

Обдумав эту мысль и так, и этак, я увидел аж целых два довода в её пользу — во-первых, для самой баронессы такое было куда более выгодно, а что своего эта дама не упустит, я уже почувствовать успел, во-вторых же, оплатить с преизрядной щедростью именно такую работу баронесса могла даже скорее, чем одно лишь создание себе алиби.

Доводов против имелось тоже два, но выглядели они, должен признать, предпочтительнее. Как со слов Дударевой, что была у Ташлиной в услужении, так и со слов самого Ташлина мы знаем, что Антонина Ташлина и Маргарита фон Альштетт приятельствовали. А дурить головушки знакомых на уровне «здравствуй — до свидания» завсегдатаек Ильинского пассажа или публики в театре — это вовсе не то, что пытаться обмануть приятельницу. Вряд ли Ташлина могла бы так ошибиться. Да и Ташлин наверняка бы не одобрил вовлечение в дело лишней участницы. Эх, как же не хватает этому миру дактилоскопии!..

Что ещё меня в положении дел с розыском удручало, так это полное отсутствие каких-либо следов тех самых древних рукописей. У Ташлина их не нашли, у баронессы не нашли — как в воду канули. Где теперь прикажете их искать? О каких-то тайниках, коими могли бы пользоваться Ташлин или баронесса, мы с Крамницем и понятия не имели, но тут же ещё не в каждый тайник такое упрячешь. Это золото, серебро да каменья драгоценные можно хоть в землю зарыть, хоть в стену замуровать, хоть в воде утопить, и ничего им не сделается, а пергаменту и бумаге надобны благоприятные условия, оберегающие их от сырости, плесени, гниения, пересушивания, да Бог знает, от чего ещё.

Я попытался прикинуть путь этих рукописей. Вероятнее всего, в момент бегства Ташлиной и Данилевича из Москвы они были у Данилевича. В самом деле, не могла же Ташлина прятать их у себя, живя под одной крышей с супругом, хотя полностью исключать такое тоже не стоило бы. Но продолжу. Итак, если они были у Данилевича, их забрал Артман не то Артамонов и передал затем баронессе. Если же они были у Ташлиной, их забрала баронесса или Эльза Липпе, что, в общем, одно и то же. То есть так или иначе попасть они должны были к баронессе. И тут встаёт вопрос: передала она их Ташлину или нет? Вероятность того, что рукописи уже проданы Долгогривову, тоже имелась, но её я пока отложил в сторону. На мой взгляд, рановато, такие вещи продают в более спокойных условиях. Для продавца спокойных, я имею в виду, а у продавцов со спокойствием пока что не очень. Ладно, уже очень скоро можно будет как следует потрясти Ташлина, и тогда, надеюсь, всё с этим прояснится.

Утром следующего дня выяснилось, что о рукописях я накануне размышлял не зря. Крамницу как раз прислали обе описи Ярославского епархиального архива — до и после распродажи, и он, задав работы своим людям, уже имел перечень всех распроданных единиц хранения. Ясное дело, тут же Иван Адамович спихнул его мне. Так, и что тут?

А тут полное отсутствие у архивных служителей фантазии и желания помочь ближнему своему быстро найти нужную запись. «Историческое повествование года от Р.Х. 1474-го», «Хозяйственная запись года от Р.Х. 1562-го», «Купчая года от Р.Х. 1663-го» и далее в том же духе. Поискав запись с самым старым годом, я обнаружил «Историческое повествование года от Р.Х. 1408-го, список с более старого». Что ж, скорее всего, это оно и есть, по крайней мере, по датировке условиям, обозначенным князем Белозёрским, примерно соответствует, а соблюдение прочих условий проверить можно будет, лишь когда мы найдём саму рукопись.

Чисто ради вежливости я поинтересовался, есть ли что новое с Эльзой Липпе и получил ожидаемый ответ, что никаких новостей тут нет. Липпе упорно продолжала твердить всё то же самое, что и на первом допросе. На всякий случай я изложил Крамницу свои соображения относительно вероятности заклятия девушки на верность, Иван Адамович выслушал меня с интересом, однако же допрашивать Липпе под заклятием пока что и сам не собирался, полагаясь на то, что подробности убийства Ташлиной и Данилевича мы узнаем, когда возьмёмся за самого Ташлина. Делиться с приставом размышлениями насчёт того, что Ташлину отравить могла как раз Липпе, я вообще не стал — раз уж я сам же посчитал, что доводы против такой версии перешивают доводы в её пользу, то тем более нечего смущать Ивана Адамовича, ему и без того сейчас нелегко. Однако уже вскоре мне стало не до этих размышлений.

…Помнится, говорил я как-то ещё майору Лахвостеву в Усть-Невском, что одиночка, каким бы ловким и изворотливым он ни был, против организованной силы государства никто и ничто. Вот и у нас вышло то же самое — из Риги пришёл ответ на запрос Крамница о розыске Юргена Артмана, он же Юрий Артамонов. Получив такое известие, я немедленно двинулся по поднадоевшему уже маршруту и вскорости лицезрел губного пристава, пребывавшего в состоянии некоторого недовольства.

— Что такое, Иван Адамович? — встревожился я.

— Да сами и прочтите, Алексей Филиппович, — проворчал Крамниц.

Я взял поданные приставом листы и начал читать. Да уж, проявить недовольство Крамниц имел полное право, я и сам не обрадовался. Нет, каких-то претензий к рижским губным у меня не возникло, люди добросовестно исполнили службу, и я бы не взялся утверждать, что в изложенных условиях у них был какой-то иной выбор. Тем не менее они, пусть и сделав всё правильно, оставили нас без весьма перспективного подозреваемого, расколов которого, мы бы узнали об убийстве Ташлиной и Данилевича очень и очень многое.

Свой хлеб Рижская губная стража ела не зря и разыскала Артмана довольно быстро, однако же первая попытка рижских губных взять его закончилась плачевно. Артман неожиданно для чинов губной стражи принялся отстреливаться из револьвера, убив на месте одного стражника и ранив двоих, один из коих уже к вечеру того дня умер. Скрыться после того Артману удалось, но ненадолго — обозлённые гибелью товарищей губные выследили его с похвальной быстротой. Как и в прошлый раз, Артман схватился за револьвер, но теперь губные были к такому готовы, а численный перевес и превосходство в огневой мощи оказались на их стороне, что закономерно привело бывшего эконома баронессы фон Альштетт к бесславной смерти.

Но Артман, конечно, тот ещё фрукт… Чуть что — сразу стрелять. Как он с таким подходом к жизни не был убит раньше, даже не возьмусь гадать. В прошлой жизни читал где-то, что в царские времена самые отмороженные преступники как раз из латышей были, видимо, оно и здесь примерно так — Артман же по матери именно латыш. Ладно, пёс с ними, с латышами, посмотрим, что тут дальше…

Подписавший бумагу старший исправник фон Треппе сообщал также, что вместе с ответом на запрос высылает все вещи Артмана, как бывшие при нём, так и изъятые по месту его проживания. Дочитав до этого места, я осмотрелся в кабинете Крамница и обнаружил вещи на писарском столе.

— Смотрели уже, Иван Адамович? — поинтересовался я.

— Смотрел, конечно, — недовольство на лице пристава сменилось если и не удовлетворением, то этакой весёлой хитростью. — Рукопись ярославская, похоже, нашлась, да вы и сами посмотрите.

Так вот почему её не нашли ни у Ташлина, ни у баронессы! Интересно, Артману эту ценность на хранение дали, подальше от Москвы, пока решат её продать, или опять вор у вора дубинку украл?

Рукописей, судя по количеству уже знакомых мне картонных укладок на манер тех, с коими я ходил к князю Белозёрскому, тут было немало, но моё внимание сразу привлёк кожаный тул. [2] С великой осторожностью я извлёк из него пергаментный свиток, ещё более аккуратно его развернул и…

…и едва не выругался. От полноты чувств исключительно. Ох, как я понимал героиню слышанного в прошлой жизни анекдота про учительницу, прыгнувшую с парашютом! [3]

[1] См. роман «Пропавшая кузина»

[2] Тул — кожаный тубус для хранения бумажных или пергаментных свитков

[3] Учительница русского языка, впервые в жизни прыгнувшая с парашютом, была потрясена, удивлена, крайне обескуражена, но вслух кричала совсем другое…

Глава 29. Открытия и признания

— Вы, Алексей Филиппович, хотя бы представляете, что вы мне принесли?! — закончив чтение, князь Белозёрский ещё какое-то время молчал, прежде чем спросить. Вопрос, конечно, образцом изысканной вежливости не назовёшь, но понять князя было можно — показывать волнение и растерянность, пусть даже и вызванные приятными новостями, у аристократов старой школы считается дурным тоном, вот его светлость и попытался скрыть охватившие его чувства таким образом. Не очень удачным, да, но так уж вышло.

— Как мне кажется, Владимир Михайлович, вполне представляю, — ответил я. — Уникальный памятник русской словесности, по достоинствам своим превышающий все известные тексты своего времени, да и многие последующие тоже.

— Превосходно, Алексей Филиппович! Лучше бы я и сам не сказал, — похвалил князь и, всё ещё пребывая в переизбытке чувств, нараспев продекламировал первые слова: — «Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудных повестий о пълку Игореве, Игоря Святъславича?». Великолепно! Просто великолепно!

Слегка склонив голову, я обозначил полное согласие со словами князя. Да, в моём бывшем мире «Слово о полку Игореве» открыли раньше и не при таких обстоятельствах, но здесь, надеюсь, оригинал, точнее, более поздняя копия с утраченного в темноте прошедших веков оригинала, не пропадёт. Хотя бы потому, что не будет причин, которые в истории моего прошлого привели к Московскому пожару двенадцатого года…

— Алексей Филиппович, каково сейчас положение рукописи в правовом рассмотрении? — поинтересовался князь. — Её необходимо переложить на современный язык и опубликовать, но кто обладает законными правами и к кому обращаться за разрешением?

— Пока что рукописью на законных основаниях владеет приказной советник Ташлин, — начал я, князь воспользовался паузой и немедленно вставил вопрос:

— Ташлин? Евгений Павлович? Из Палаты государева двора?

— Именно так, Владимир Михайлович, — подтвердил я. Удивляться тому, что князь знает о чиновнике, занимающемся пополнением казённых хранилищ древностей, я не стал, уж кому такого человека не знать, как одному из крупнейших знатоков тех самых древностей? — Но в настоящее время, — продолжил я, — Ташлин состоит в розыскании по обвинению в воровстве казённых денег, так что к тому времени, как вы подготовите рукопись к печати, она будет обращена в казну.

С этим тут у нас строго. По делам о казнокрадстве конфискация имущества всегда идёт обязательным приложением к каторге. Впрочем, мера эта применяется с известной осмотрительностью и, насколько я понимал, часть денег, вырученных от продажи имущества Ташлина, пойдёт на содержание его детей в пансионах казённых учебных заведений.

— Ташлин, было дело, подавал немалые надежды, — задумчиво сказал князь. — И ценные находки на его счету имелись. Но, должен сказать, что-то очень редкое он не находил уже давно. А теперь, стало быть, нашёл и решил оставить себе… Кстати, Алексей Филиппович, не удовлетворите моё любопытство: за сколько Ташлин эту рукопись купил?

— Не знаю, Владимир Михайлович, — пожал я плечами. — Не знаю. А за сколько он мог бы её продать, на ваш взгляд?

— За сколько? — переспросил князь. — За сто рублей, за тысячу, за десять тысяч… Ценность этого слова невозможно пересчитать в деньги, поэтому речь здесь может идти о той лишь цене, на которую согласились бы продавец и покупатель.

— И именно эта цена стала бы начальной при следующей перепродаже, — показал я понимание экономической стороны вопроса.

— Теперь никаких перепродаж не будет, — князь произнёс эти слова не допускающим возражений тоном. — Рукопись займёт почётное место в Царской библиотеке. Вас же, Алексей Филиппович, я попрошу составить перечень лиц, содействовавших открытию рукописи и её вызволению от воров, дабы оные лица не остались без государева поощрения. Я понимаю, что перечень вы могли бы подать государю и сами, через вашего дядю или, — тут князь позволил себе добродушную улыбку, — через царевича Леонида Васильевича, но, согласитесь, применительно к имеющимся обстоятельствам более уместным будет именно моё в том посредничество.

Мне оставалось лишь признать правоту князя Белозёрского. Действительно, если он передаст царю рукопись вместе с переписью отличившихся, это будет наилучшим способом испросить для них награды.

— Ещё одна просьба, Алексей Филиппович, — я уже понимал, чего пожелает князь, тем приятнее было получить подтверждение. — Оставьте мне рукопись. Я не знаю, сколько ещё отпустит мне Господь, и хочу успеть самолично подготовить её к изданию. Это стало бы достойным завершением моих трудов.

Что ж, угадал. Крамницу я вчера ещё говорил, что князь почти наверняка о том попросит, и убедил-таки Ивана Адамовича пойти навстречу, хоть оно и стоило мне некоторых усилий. Ничего, вот скажу ему, чтобы готовился к царским милостям, пусть порадуется, заодно и поймёт, что не зря я его уламывал.

Ради такого случая мы с князем пропустили по паре чарок можжевеловой под ветчину и паштет, потом чаю попили да побеседовали. Князь поделился со мною воспоминаниями о предпоследней войне со шведами, я с ним — впечатлениями о войне последней. Владимир Михайлович оказался замечательным рассказчиком и прекрасным слушателем, и я, слегка расслабившись, как-то само собой пропустил несколько словечек и оборотов из прошлой жизни, за которые князь немедленно и уцепился.

— Вам бы, Алексей Филиппович, себя в изящной словесности попробовать, — с доброй усмешкой посоветовал князь, выслушав историю про Кошкина Деда. — Если у вас получится писать столь же живо и ярко, как вы говорите, ваши сочинения обязательно найдут благодарный отклик у читателя. Или вы уже что-то успели сочинить? Признайтесь, ведь я прав?

Да уж, князю бы розыск проводить вместо меня, хе-хе… Правда, не сочинил, а пересказал, но для здешнего мира это всё равно что сочинил — тут такого никто ещё не написал. Может, и правда, есть смысл стать первым? Кстати, а кто мешает мне и в самом деле сочинить пару-тройку небольших рассказов о той же войне?

— Да, Владимир Михайлович, успел, — со вздохом признался я. — Правда, там ничего серьёзного… Сказки для младшей сестрёнки сочинял.

— Так издайте их, — в устах князя это звучало скорее повелением, чем советом. — Хорошие сказки тоже нужны, а плохих вы, Алексей Филиппович, не сочинили бы, я в том уверен.

— Ну что вы, Владимир Михайлович, — запротестовал я. — Мне невместно. Я магистр артефакторики и магиологии, сейчас вот диссертацию пишу, доктором стать собираюсь, я известен как изобретатель, скоро и как преподаватель артефакторики известен стану, а тут вдруг — сказки…

Что самое смешное, я же и сам не так давно думал об издании сказок, и сейчас не столько отнекивался от предложения князя Белозёрского, сколько проверял пришедшее мне в голову соображение, как тут лучше поступить.

— А под псевдонимом их издать ежели? — ну точно, князь высказал точно ту же самую мысль, до коей додумался я сам. — Я вам издателя Смирнова готов рекомендовать, Ивана Фёдоровича, он хоть и из купеческого сословия, человек честнейший, и ежели вы с ним уговоритесь, что под псевдонимом издаваться будете, он ваше имя никому и никогда не раскроет. Я, кстати, у него и «Слово о полку Игореве» печатать собираюсь, заодно и ваши сочинения ему присоветую.

Нечего и говорить, что такое решение, да ещё и такая протекция меня более чем устраивали, и я дал князю себя уговорить. Не уверен, что книги принесут мне много денег, но всё больше, чем ничего, лишними они точно не будут. Главное, от этого издателя Смирнова я буду всеми правдами и неправдами добиваться, чтобы мои сказки вышли именно с иллюстрациями Оленьки и никак иначе. Да, и не забыть потом уши ватой заткнуть, когда отпечатанные книги названой сестрице принесу, а то от радости она так завизжит, что как бы со мной чего не надо не случилось…

Уходил от князя Белозёрского я в прекраснейшем настроении. После беседы с Владимиром Михайловичем я ощущал себя отдохнувшим и полным сил, готовым на всяческие подвиги и беспримерный героизм. Что ж, откладывать совершение подвигов в долгий ящик не стоило, и я отправился прямиком туда, где те самые подвиги от меня сейчас требовались — в Знаменскую губную управу.

Едва я переступил порог кабинета Крамница, пристав вывалил на меня новости. Новостей, правда, имелось всего две и по странному совпадению обе были связаны с доставкой служебных бумаг.

Во-первых, Палата государева надзора прислала-таки дело о воровстве в Палате государева двора. Крамниц уже отправил стражников брать Ташлина, чтобы тот посидел в камере, пока мы присланное дело изучим. Сидеть Ташлину, как я понимал, предстояло не менее чем до завтра, так что у него будет достаточно времени проникнуться тяжестью своего положения, а значит, мы имеем право ожидать от пока ещё приказного советника и большей разговорчивости на допросе.

Во-вторых, из Риги мы получили справку по мещанке Кларе Липпе, чья дочь Эльза занимала сейчас в управе камеру, соседнюю с той, куда скоро поселят Ташлина. Согласно присланной справке, Клара Липпе уже много лет страдает суставною ломотою, [1] а полтора года назад болезнь почти лишила женщину возможности не только самостоятельно передвигаться, но и зарабатывать шитьём, чем она занималась ранее. Однако же осенью прошлого года лечить Клару Липпе взялся известный в Риге доктор Клотц, состояние больной стало улучшаться и к настоящему времени Клара Липпе смогла вернуться к своему занятию. Отдельно указывалось, что заработки оной Липпе не позволяли ей оплачивать услуги доктора Клотца, но двадцать пятого сентября прошлого года Клотц получил в Рижском отделении Русско-Балтийского банка сто пятьдесят рублей по чеку, подписанному Маргаритой фон Альштетт, а двадцатого октября — ещё двести семьдесят пять рублей также по чеку. Будучи опрошенным, доктор Клотц показал, что в начале сентября получил от баронессы фон Альштетт письмо с просьбой пользовать Клару Липпе и обещанием оплаты по названным им расценкам. Выслав баронессе свои условия, он получил в ответ чек с задатком и затем, по окончании лечения, с окончательным расчётом. Письма баронесса посылала ему из Москвы. Каких-либо претензий к баронессе доктор не имел. Сама Клара Липпе показала, что поиском денег на лечение занималась её дочь Эльза, кто дал дочери деньги, она не знает, и у кого дочь сейчас служит, не знает тоже.

Отдельно прилагалось письменное ручательство самого доктора Клотца в том, что лечение суставной ломоты у Клары Липпе проводилось в полном соответствии с правилами, установленными Рижской гильдией врачей, а также перечень применявшихся в ходе лечения лекарств и артефактов.

Я предложил Крамницу допросить Эльзу Липпе прямо сейчас, раз уж Ташлина он собирался трясти завтра, пристав без особых раздумий согласился, и уже через четверть часа девица сидела перед нами.

— Липпе, ты понимаешь, что тебя не в попытках выдать себя за благородную госпожу обвинять будут, а в пособничестве в предумышленном отравлении? — спросил Крамниц, дав ей в очередной раз повторить уже знакомые нам слова.

— Но почему?! — мне удивление непризнанной актрисы показалось наигранным. — Я никого не травила!

— Не травила, — согласился Крамниц. — Травила баронесса, а ты в это время её изображала на публике, чтобы все думали, что она в пассаже была и в театре.

— Или, может, она там и была? — подключился я. — А травила ты?

— Нет! Нет! — а вот испугалась она уже по-настоящему.

— Так травила или нет?! — рявкнул Крамниц.

— Нет!!! — чуть не завизжала Эльза.

— Значит, баронесса травила? — не унимался пристав.

— Н-не знаю, — о, проняло-таки! Хоть какое-то отличие от прежнего упорства…

— Ты тринадцатого октября прошлого года в Ильинском пассаже была? И в театре? — нажимал Крамниц.

— Я… я не помню, — затряслась она.

— А ты вспоминай, — посоветовал ей Иван Адамович. — Воды вот попей, успокойся и вспоминай, — пристав сам налил из графина в стакан и подвинул его к Эльзе.

Стуча зубами о край стакана, девушка сделала несколько маленьких глотков.

— Был день, когда я днём в пассаж ходила, а вечером в театр, — слова давались ей с трудом. — Но я не помню, в какой день это было… Честное слово, не помню!

— А день такой один был? — ухватился пристав за слова Эльзы.

— Д-да, да, один! — часто закивала она. — в другие дни я только в пассаж ходила или только в театр!

— Тогда вспомни! Раз он один такой был! — Крамниц опять повысил голос.

— Не могу! — девушка, похоже, готова была расплакаться. — Не могу! Давно же было!

— Пьесу какую давали в тот день, когда ты в театре была после пассажа? — вклинился я.

— Смешную… комедию, — Эльза шмыгнула носом.

— Himmelherrgott! [2] — от избытка чувств Крамниц воскликнул по-немецки. — Какую комедию?! Как называется?!

С совсем уж нечленораздельным мычанием девушка замотала головой. Ну вот, только этого нам не хватало… Крамниц плеснул ей ещё воды и чуть ли не силой заставил выпить.

— О чём была пьеса, помнишь? — я попытался зайти с другой стороны.

— Да… — отозвалась она не сразу, уж не знаю, вспоминала или успокаивалась. — Там граф пытался помешать женитьбе своего управляющего, чтобы овладеть его невестой…

Ага, «Женитьба Фигаро», стало быть. Мы с Крамницем переглянулись, видно было, что он тоже сообразил. Что ж, пусть ненамного, но уже легче — надо выяснить, по каким дням в октябре месяце давали комедию, а главное, давали ли её тринадцатого числа.

— Я вспомнила! — ожила Эльза. — Вспомнила! В тот день в театре их высочества царевич Владимир и царевна Ирина были! Их приветствовали перед началом представления!

Ну вот, уже лучше. Уж это мы выясним точно.

— Моли Бога, чтобы это тринадцатое октября было, — угрожающе прорычал Крамниц.

— Но почему? — Эльза снова зашмыгала. — Почему это так важно? Я не понимаю…

— Вижу, что не понимаешь, — Крамниц усмехнулся. — Понимала бы — давно уже вспомнила и признала, что это баронесса тебя посылала.

— Но… — Эльза растерянно захлопала глазами, — но она же доктору заплатила… он матушку мою вылечил…

— Заплатила, значит, на суде ей оно зачтётся, — отмахнулся Крамниц. — А ты, надо полагать, признаёшь, что выдавала себя за баронессу по её наущению?!

Помявшись, Эльза кивнула.

— Не слышу! — нажал Крамниц.

— П-признаю… — кое-как выдавила из себя девушка.

— Что признаёшь?! — Крамниц продолжал давить.

— Что изображала госпожу баронессу по её велению, — тихо сказала Эльза. — Но только чтобы госпожа доктору заплатила!

— Schafskopf, [3] — с облегчением выдохнул пристав. — Судить тебя за пособничество в отравлении всё равно будут. Но если в суде ты сразу признаешься, а не так, как мне голову морочила, то пожалеют тебя присяжные или нет, не знаю, но судья скорее всего пожалеет. А если скажешь, что баронесса твоя врачу заплатила, чтобы он мать твою лечил, то, может, и её не повесят. Алексей Филиппович, присмотрите за ней, я сейчас, — выбравшись из-за стола, Иван Адамович вышел из допросной.

Вернулся он минут через пять с бутылкой вина. Заставив несчастную девушку выпить целый стакан, пристав велел стражнику увести её в камеру.

— Уснёт, проспится, полегчает, — обрисовал он перспективы. Добрый, однако…

[1] Суставная ломота — артрит

[2] Господи Боже мой! (нем.)

[3] Дура ( букв. «овечья башка», нем.)

Глава 30. Допросные страсти

Дальнейшие события наглядно показали, что в доброте и человеколюбии Иван Адамович превзошёл даже самого себя. Благодаря столь достойным человеческим качествам пристава я получил целых два свободных дня, потому что Крамниц решил закончить с воровством Ташлина, прежде чем плотно браться за приказного советника по делу об убийстве его супруги и Данилевича. О том, чтобы поступить именно так, мы с Иваном Адамовичем договорились уже давно, как и о том, что моё присутствие на допросах о воровстве вовсе не требуется. А зачем? Само воровство я открыл, Палату государева надзора работой обеспечил, дальше у них самих прекрасно получилось, теперь пусть и губной пристав всё надлежащим образом оформит и передаёт суду.

Перед началом допроса Ташлина по убийственному делу Крамниц порадовал меня пусть и ожидавшейся, но всё равно хорошей новостью — сличение пуль, выпущенных из револьвера Артмана, что с прочими его вещами прислали из Риги, с пулями, извлечёнными из тела Данилевича, доказало, что отставной капитан был убит именно из этого револьвера. Ещё пристав рассказал о допросах Ташлина по воровству. По его словам, Ташлин не признавался в каждом отдельном воровском деянии, пока его не прижимали доказательствами, но будучи прижатым к стене, уже особо не отпирался. Мы оба посчитали, что и на допросе по убийствам он будет вести себя так же, поэтому каких-то особенных сложностей не ждали. Как несколько позже выяснилось, сложности тут обнаружились совсем с другой стороны.

— Итак, господин Ташлин, прежде чем начать допрашивать вас об убийстве супруги вашей и господина Данилевича, — объявив Ташлину суть обвинения и разъяснив, что он волен опровергать обвинение и даже вообще молчать, но всё, им сказанное, будет записано и представлено суду, Крамниц перешёл к сути, — должен вас спросить: не желаете ли вы по собственной воле и с чистою совестью признаться в причастности к оным убийствам?

— Не желаю, — твёрдым голосом ответил Ташлин, хотя глаза опустил. — Признаю, что хотел отобрать у неверной жены и её любовника принадлежащие мне ценности, но убивать их не просил и не приказывал. Это всё Маргарита.

— Маргарита фон Альштетт? — уточнил Крамниц.

Ташлин утвердительно кивнул.

— Извольте отвечать словами, — напомнил пристав.

— Да, Маргарита фон Альштетт, — отозвался Ташлин.

— Поясните, — потребовал Крамниц.

— Мы с Маргаритой договорились, что она подговорит Антонину бежать с любовником, чтобы я получил законное основание для развода, — всё так же не поднимая глаз сказал Ташлин. — Ценности она должна была выманить у них обманным путём. О том, что они были убиты, Маргарита мне сказала уже позже.

— И что же она вам сказала? — недоверчиво поинтересовался пристав.

— Что они поняли её обман, принялись сопротивляться, напали на Маргариту и её слуга, спасая госпожу, обоих застрелил.

— И вы на том настаиваете? — в голосе Крамница слышалось торжество.

— Настаиваю, — подтвердил Ташлин.

Крамниц забрал у писаря допросный лист, чернильницу и перо.

— Пишите внизу: «записано с моих слов, мною собственноручно подписано», — предложил он Ташлину.

Вообще, здешние правила обязательной подписи допрашиваемого под допросным листом не требуют, достаточно подписи лица, допрос проводившего. Но с подписью самого допрошенного такие листы куда более благосклонно воспринимается судьями и особенно присяжными. Ташлин обмакнул перо в чернильницу, старательно вывел затребованную Крамницем надпись и аккуратно поставил подпись.

— Хорошо, господин Ташлин, допрос я прерываю, — деловито сказал Крамниц, — отдохните пока что.

Велев присутствовавшему при допросе десятнику увести Ташлина в камеру и дождавшись исполнения приказа, Крамниц аж просиял.

— Как вам, Алексей Филиппович, а? — спросил он. — Теперь остаётся доставить сюда баронессу и устроить им с Ташлиным очную ставку!

Оспаривать столь мудрое решение я и не пытался. Вряд ли баронессе понравится этакое изложение событий, тем интереснее будет выслушать её собственный рассказ. Ташлина понять было можно — переваливая всё на подельницу, он пытается избежать смертной казни и сократить, насколько получится, срок будущей каторги. Не лучший выбор, понимаю, но Ташлину в его положении ничего иного и не остаётся. За воровство ему и так дадут немало, за жену с любовником ещё никак не меньше, но в таком виде, как он пытается представить дело нашему вниманию, плаха с топором ему не грозит. Интересно, чем на это ответит его теперь уже бывшая любовница?

…Начиналась очная ставка чинно и спокойно. И Ташлин, и баронесса подтвердили, что друг друга знают, показали, что знакомы они чуть более двух лет, не скрывали своего прелюбодейства. А потом Крамниц прочитал баронессе показания Ташлина и показал его подпись под допросным листом.

Это было что-то!.. Баронесса, срываясь на визг, ругалась по-русски и по-немецки, выдавая такие образчики словесности, отнюдь не изящной, что впору было за ней записывать, обвиняла любовника во всех грехах от непомерной лживости до мужского бессилия, а уж каким многочисленным и разнообразным оказался зверинец, вдохновлявший её на сравнения! Кончилось всё куда драматичнее — сначала нам с Иваном Адамовичем пришлось эту разъярённую тигрицу удерживать, чтобы она не разорвала Ташлина в клочья, а здоровенный десятник держал Ташлина, не давая тому отвесить своей даме сердца успокоительную оплеуху. Смирившись с тем, что применить к Ташлину карательные меры ей не дадут, баронесса, кое-как отдышавшись, наотрез отказалась говорить в его присутствии, и Крамниц вновь водворил её бывшего любовника в камеру.

— Всё было полностью иначе! — нервно заявила баронесса.

— И как же? — Крамниц показал самое заинтересованное внимание.

— Евгений сразу захотел убить жену и её любовника, — ну да, другого ожидать от баронессы было бы сложно. — Он только поставил условие, чтобы Антонина не мучилась. А как умрёт Викентий, ему было всё равно.

— Викентий? — ухватился Крамниц. — Вы его тоже знали, как и Антонину Ташлину?

— Так, немного, — попыталась вывернуться баронесса. Не вышло.

— При каких обстоятельствах вы свели знакомство с Викентием Данилевичем? — выпускать птичку из когтей Крамниц не собирался.

— Нас взаимно представила Антонина, — занервничала баронесса. — Но я виделась с ним только два или три раза, сегодня точно уже не упомню.

— А с Антониной Ташлиной вы когда и каким образом познакомились? — тут же спросил Крамниц.

— Два года назад в театре. Наш общий знакомый, палатный советник фон Визин, знакомил нас, они с Евгением вдвоём были, — кажется, баронесса не вполне понимала, зачем её обо всём этом спрашивают. Да и ладно, понимать тут что-то от неё не требовалось, от неё нам с Иваном Адамовичем нужны были исключительно ответы на вопросы.

— Расскажите о ваших отношениях с Евгением и Антониной Ташлиными, — велел Крамниц.

— Они оба были несчастны в браке, — баронесса изобразила приличествующую моменту печаль, — чужие друг другу. Антонина очень этим тяготилась, и я ей посоветовала найти милого друга на стороне. И когда Евгений стал проявлять известного рода интерес ко мне, она перенесла это легко, потому что была уже счастлива с Викентием. Нас с Антониной такое положение даже забавляло.

Хм, по своему небольшому опыту общения с Антониной Ташлиной я бы не сказал, что эту женщину хоть что-то в жизни забавляло. Но я и видел её один только раз…

— Получается, с Ташлиной вы дружили? — сделал вывод Крамниц.

— Да, мы с ней были подругами, — опрометчиво согласилась баронесса.

— То есть вы вот так просто и легко отравили вашу приятельницу и велели вашему эконому убить её любовника? — пристав заманил-таки баронессу в тупик.

— Нет! — баронесса опять чуть не сорвалась на визг. — Это не я! Я в Москве была, а отравила Антонину Эльза! А Юргену убить Викентия приказал Евгений!

— Бросьте, госпожа Альштетт, — Крамниц отмахнулся от её выкриков. — Артман был в услужении у вас, а не у Ташлина, стало быть, и приказывать ему Ташлин не мог, а вы могли. Что же касается вашего местонахождения в тот день, скажите, какую пьесу давали в театре?

— «Женитьбу Фигаро», — ответила баронесса уверенно, но одарила пристава таким злобным взглядом, что могла бы, казалось, прожечь в нём дырку. Ну да, опустив в обращении приставку «фон», Иван Адамович показал, что как особу благородного состояния более её не воспринимает. Но возражать не пыталась, должно быть, понимая бесполезность любых протестов в своём нынешнем положении.

— Кто из высоких особ присутствовал на представлении? — не останавливался Крамниц.

— Царевич… Владимир, — прижать бывшую (да, теперь уже бывшую) баронессу не вышло, хотя заминку с ответом заметили мы оба. Но заминку эту к делу не пришьёшь… Впрочем, всё правильно — Липпе должна была отчитываться перед хозяйкой о своих выходах. И если для девушки из простого народа посидеть в одной зале с царевичем и царевной стало событием, которое она не забыла, то для дворянки оно было, в общем-то, делом более-менее привычным, и вспомнить доклад служанки она смогла с некоторым трудом.

— Ну хорошо, вижу, вы это знаете, — с обманчивой покладистостью согласился Крамниц. — Но откуда эти подробности знать Эльзе Липпе, если в театре были вы, а не она? Что вы ей о том сказали, мне говорить даже не думайте — ни за что не поверю, будто вы ей докладывали. А она знает, у нас её слова записаны.

Не только записаны, заметил я про себя, но и проверены. За эти дни я через Леонида выяснил, что его брат Владимир с супругою ходили на «Женитьбу Фигаро» как раз-таки тринадцатого октября прошлого года.

— И ещё: неужели вы и вправду полагаете, будто присяжные поверят в то, что какая-то служанка могла обмануть Ташлину, выдавая себя мало того, что за особу благородного происхождения, так ещё за хорошо знакомую ей приятельницу? — с усмешкой поинтересовался Иван Адамович.

Дыра, которую наша вынужденная собеседница снова попыталась прожечь взглядом в приставе, на этот раз явно задумывалась как ещё большая по размеру, но у Маргариты Фёдоровны опять ничего не вышло.

— Да, — через минуту вынужденно признала Альштетт, но тут же попыталась извернуться. — Да, это я отравила Антонину. Но я не могла иначе! Евгений… Вы ему не верьте, это страшный человек! Он сказал, что убьёт меня, если я его ослушаюсь!

Крамниц выслушал этот театральный монолог с показным сочувствием. Да, актриса из неё могла бы получиться неплохая… Но не с такими зрителями.

— Каретой Артман правил и тела он же закапывал, — Крамниц не спрашивал, а требовал подтверждения этих своих слов.

— Да, — с бывшей баронессы можно было писать картину «Обманутая и покинутая».

— Ценности старинные почему Артману передали? — строго спросил пристав.

— Я не передавала, может, Евгений передал? — не врать, похоже, давалось ей с огромным трудом.

— И как бы Ташлин передал их Артману, если они после убийств у вас же с ним и были? — ехидство из Крамница так и сочилось.

— Мы хотели за границу уехать и связаться с покупателем уже оттуда, — нехотя выдавила Альштетт.

— «Мы» — это вы с Ташлиным или вы с Артманом? — Крамниц удостоился очередного прожигающего взгляда, впрочем, такого же безрезультатного, как и предыдущие.

— Я не буду на это отвечать, — бывшая баронесса всё же решила показать зубки.

— Не будете сейчас — ответите потом, — безразличие пристав изобразил вполне убедительно. — О смерти Артмана вам уже известно?

— О смерти? — растерялась Альштетт. — Как о смерти?!

— Юрген Артман оказал вооружённое сопротивление сопротивление губной страже и был застрелен, — сухо объявил Крамниц.

— Дурак… — бывшая баронесса грустно улыбнулась. — Бешеный дурак. Всегда таким был… Был…

Надо же, она, оказывается, способна на живые человеческие чувства. Да уж, а бежать-то она и впрямь не с Ташлиным собиралась…

— Увести, — приказал Крамниц.

Сцену гневного возмущения госпожи Альштетт своим водворением в камеру я, пожалуй, пропущу. Вот только что была женщина как женщина, переживающая смерть своего мужчины, и на тебе — снова поток яростной ругани, визг, праведное недоумение и прочие уже знакомые актёрские приёмы. Вот интересно, она что же, всерьёз надеялась, что после всего ею сказанного ей разрешат вернуться под домашний арест?

Крамниц велел писарю переписать набело допросные записи, а мы тем временем отправились попить чаю. А что, уж Иван Адамович перерыв заслужил честно, да и я таких гадостей наслушался, что перевести дух не мешало. Пристав после чаепития собирался снова допросить Ташлина, и я мог такое его стремление дожать обоих только приветствовать.

За чаем мы молчали. Крамниц и без того наговорился в допросной, я же никак не мог отделаться от ощущения, что за услышанным есть какой-то второй слой, и слова отравительницы надо воспринимать не сами по себе. Да, сказала она многое, и присяжным её показаний на обвинительное постановление вполне хватит. Но куда больше занимало меня то, что она не сказала. Сообразить бы ещё, что именно…

— Читайте, господин Ташлин, — пристав положил перед ним допросные листы, — госпожа Альштетт тут много чего наговорила. Теперь опять хочу вас послушать.

Читал Ташлин медленно, каменея при этом лицом. Неужели за два года он не настолько хорошо узнал свою любовницу, чтобы так сильно переживать сейчас её предательство? Вот уж правду говорят — любовь слепа…

— Вы же должны понимать, что утверждение ваше, будто вы не хотели убивать жену и её любовника, выглядит совершенно несостоятельным, — давил Крамниц. — Даже без показаний Маргариты Альштетт понятно, что время, требуемое для рассмотрения прошения о разводе, вас не устраивало. Вы не могли бы встречаться с вашей любовницей, чтобы виновной в разводе выглядела именно ваша жена, не могли бы и продавать ценности, потому что за вашим имуществом наблюдали бы на предмет недопущения неправомерных действий с приданым супруги. Не могли вы обойтись без убийства, никак не могли.

— Я бы мог, — похоже, просто так сдаваться Ташлин не собирался. — Не могла Маргарита. Она убедила меня, что для нашего с ней счастья Антонина должна умереть. Мне оставалось лишь настоять на том, чтобы Антонина умерла без мучений.

Честно говоря, хотелось встать и без затей дать Ташлину в морду. Впрочем, вряд ли бы он понял, за что. Если человек и правда верит, что счастье с одной женщиной можно построить, убив другую, то не человек он вовсе, а так, не знаю даже что, и не поймёт он ни человеческого с собой обращения, ни человеческого себе наказания.

— Мы с Маргаритой хотели за границу уехать, — продолжал Ташлин. — Долгогривов, которому мы большинство старинных рукописей и книг продать собирались, каждый год в Карлсбад [1] на воды ездит, там бы встретились с ним и всё совершили.

Да, правильно князь Белозёрский определил наиболее вероятного покупателя. Хорошо, что Ташлин с любовницей отложили продажу до лучших времён — и для них те времена не наступили, и «Слово о полку Игореве» станет событием в культурной жизни Царства Русского, а не безвестной ценной бумагой в несгораемом шкафу.

— Ну вот, Алексей Филиппович, и всё, — Крамниц встал и с удовольствием потянулся, — дело хоть сейчас можно в суд передавать.

— Нет, Иван Адамович, не всё, — я наконец-то сообразил, о чём столь искусно умолчала бывшая баронесса. — Не всё.

[1] Карлсбад (чешское название «Карловы Вары») — город в Судетских горах, курорт, известный своими геотермальными источниками целебных минеральных вод

Глава 31. Конец — делу венец

— Не всё? — удивился Крамниц. — Как не всё? Чего ещё вам не хватает, Алексей Филиппович?

— Полноты картины, Иван Адамович, —улыбнулся я.

Да уж, чего другого, а как раз полноты мне и не хватало. И не мне даже, а самой картине. Не было в ней того последнего элемента, что связал бы её собственно в картину, а не оставил в виде отдельных пятен.

Да, мы выяснили, что произошло с Ташлиной и Данилевичем. Мы знаем, где эти печальные события происходили и кто в них виновен. Мы понимаем, для чего всё это было совершено. Но при всём при этом мы могли только представлять, и то довольно приблизительно, как оно происходило, и что двигало Ташлиным и теперь уже бывшей баронессой на самом деле. Вот всё это я Крамницу и высказал, а мысленно ещё добавил, что не люблю незаконченности в таких делах. Сказать по чести, меня до сих пор печалит, что я так и не узнал, какую тайну унесла с собой в могилу Евдокия Ломская. [1] Ладно, там всё-таки царь прямо запретил мне продолжать розыск, но здесь-то такого запрета и близко не было! А вот чего я не стал добавлять даже мысленно, так это свои соображения и представления относительно обозначенной задачи.

Крамниц над моими словами задумался и после недолгих размышлений предложил вернуться ко всему этому завтра. Я пристава понимал — сегодня у него, как ни крути, триумф, и перебивать Ивану Адамовичу такое настроение не захотел, а потому с его предложением незамедлительно согласился.

Дома я застал Татьянку, они с Варварушкой пили кофе и увлечённо о чём-то болтали, как я подозревал, о скором визите Леонида. Ну да, три дня — и начнётся Страстная седмица, а там и Пасха, а на Светлой седмице у Татьянки день рождения, аж шестнадцать годочков исполнится, и угадать, кто добавится к обычному семейному кругу поздравляющих, было несложно. Присоединившись к супруге и сестре в их приятном занятии, я подумал, что за эти три дня нам с Крамницем просто необходимо покончить, наконец, с делом. Нет, Иван Адамович, как государев человек, и на Страстной, и на Светлой седмицах на службу приходить будет, ежели то потребуется, но всё-таки лучше бы ему, как и всем обычным людям, эти две седмицы провести дома, честно заслужил. Поэтому, когда Варенька и Татьянка скрылись в Варвариных покоях, я вернулся к соображениям, коими пока не поделился с Крамницем. Приведя свои мысли в порядок, я с некоторым удивлением обнаружил, что каких-то затруднений с пониманием сути всей этой истории у меня не осталось. Перебрав в уме то, что Ташлин и Альштетт говорили на допросах, я окончательно убедился — мне тут всё ясно. Оставалось лишь найти способ заставить их обоих подтвердить мои догадки, а заодно и придумать, как объяснить происхождение этих догадок Крамницу. Это я могу себе позволить догадываться по наитию, а он мало того, что немец, так ещё и на службе, ему надо предъявить нечто такое, что можно осмыслить и принять именно разумом.

К месту вспомнилось предупреждение Левенгаупта о возможных изменениях в проявлении у меня предвидения. Может, это самое наитие и есть те изменения? Да нет, вряд ли, оно ж не само по себе произошло, а из услышанного на допросах. Ладно, подумать о том у меня время ещё будет, не это сейчас главное. Главное — закончить с делом, и закончить вот прямо завтра.

…С моей просьбой отдать мне ведущую роль в допросе Крамниц согласился неожиданно легко, но удивило меня другое. Удивило меня, насколько быстро Иван Адамович принял моё предложение перед допросом поговорить с Маргаритой Альштетт без записи. Почему пристав пошёл мне навстречу? Не знаю… Может, подумал, что раз я хочу восполнить картину, то мне и карты в руки, а может, ему было уже всё равно — дело-то суду передать можно и в таком виде, в каковой оно пришло вчера, и никаких сложностей с осуждением Ташлина и Альштетт не ожидать.

— Порадовать вас, Маргарита Фёдоровна, мне нечем, — скрывать от недавней баронессы тяжесть её положения я не стал. — Присяжные обязательно признают вас виновной, и если судья не отправит вас на виселицу, я очень удивлюсь. — Она попыталась прожечь глазами во мне дыру, как это было вчера с Крамницем, и, как и вчера, у неё не вышло. Но, похоже, просто так сдаваться эта женщина не собиралась.

— Мне пришлось отравить Антонину, иначе Ташлин убил бы меня! — повторила она вчерашнюю попытку.

— И как вы можете это подтвердить? — поинтересовался я. — Предупреждаю сразу: просто так вам не поверит никто — ни я, ни господин пристав, ни присяжные. А без ваших показаний, причём показаний убедительных, Ташлин запросто может казни избежать.

— Как избежать?! — взвилась Альштетт.

— Сам он никого не убил, — напомнил я.

— Хорошо, — подумав, согласилась Альштетт. — Ташлин не угрожал мне смертью. Но это он придумал выманить Антонину и Викентия из Москвы и сделать так, чтобы всё выглядело, будто они сбежали.

— Зовите писаря, Иван Адамович, — я вздохнул с облегчением.

…Говоря откровенно, я так и не решил для себя, кто в этой истории с двумя убийствами играл первую скрипку. Понятно, что в изложении бывшей баронессы она лишь исполняла коварный замысел Ташлина, как понятно и то, что сам Ташлин будет уверять, будто его любовница и подельница придумала всё сама. Впрочем, он уже это и говорил вчера, но вскользь и двусмысленно, так что можно было и посчитать, что сейчас Маргарита Альштетт получила некоторое преимущество в увлекательной игре «сдай подельника». С её слов выходило, что сама идея выманить Ташлину и Данилевича из Москвы порознь для облегчения их убийств принадлежала Ташлину, как Ташлин же придумал и приманку для обоих — якобы они должны были жить по подложным бумагам в Брянске, дожидаясь, пока брошенный муж оформит развод. За собой Альштетт признала исполнение замысла — именно она внушила Ташлиной и Данилевичу, что несколько дней перед выездом из Москвы им не следует встречаться, дабы усыпить бдительность Ташлина, а затем, пользуясь разделением любовников, сказала Данилевичу, что с Антониной они встретятся в Воронцове, а Ташлиной пообещала встречу с Викентием в Малоярославце. В итоге же встретились они в неглубокой яме, где и были обнаружены сначала молитвенным розысканием, а затем и губным сыском.

— Мои показания помогут приговорить Ташлина к смерти? — с надеждой спросила Альштетт, закончив свой рассказ.

— Вам, Маргарита Фёдоровна, остаётся только надеяться, теперь это зависит уже не от вас, — обнадёживать её я не захотел. — Кстати, поправьте меня, если я ошибся, но вы же и Ташлина бы потом убили?

— Да, — охотно согласилась она. — Убила бы. Я ещё не успела придумать как, но убила бы. Жить за границей я собиралась с Юргеном. Сделала бы ему бумаги о дворянстве…

— А рассчитали вы его для того, чтобы он смог, не вызывая подозрений, уехать из Москвы и держать старинные ценности у себя? Подальше от Ташлина? — захотел я уточнить.

— Я же не могла полностью доверять Евгению, — усмехнулась она. — Да и убить его нужно было в удобное для меня время. И пока он не владел этими древностями, он никак не мог мне помешать, — кажется, Маргарита Альштетт гордилась собой. Имела право, чего уж там…

— Вы, госпожа Альштетт, особа преступная и порочная, — жёстко сказал Крамниц. — Нельзя создать счастье на убийствах.

— Не вам меня судить! — гордо вскинув голову, отрезала она.

— Не нам, — согласился Крамниц. — Судить вас будут присяжные, а приговор выносить — судья. Увести! — скомандовал он стражнику.

Вернув отравительницу в камеру и наказав страже следить за арестанткой с особым тщанием, выслушивать ещё и Ташлина пристав не пожелал. Да и не сказал бы нам Ташлин ничего нового. Мы переместились к Крамницу в кабинет, и Иван Адамович достал из шкафа бутылку яблочной настойки да пару чарок. Выпили, не закусывая, помолчали. На душе у меня, да и у пристава, как видно, тоже, было погано, так что когда Крамниц налил по второй, я противиться не стал. Впрочем, повторяли уже под закуску — у пристава нашёлся относительно свежий бублик, который мы и поделили пополам.

— А как вы, Алексей Филиппович, догадались, что она и Ташлина убила бы? — поинтересовался Крамниц, распорядившись насчёт чаю.

— Так по-другому тут никак быть не могло, — ответил я.

— Да, — кивнул пристав, — не могло. Но я-то только сейчас это вижу, а вам как удалось раньше разглядеть?

— Знаете, Иван Адамович, я просто обратил внимание, что гибель Ташлиной и Данилевича самую большую выгоду принесла именно баронессе, теперь уже можно считать, что бывшей. Куда больше, нежели Ташлину. Сами судите: со смертью Ташлиной её муж получил то лишь, что она увезла с собой из дому, а старинные ценности, что были при себе у Данилевича, достались Артману, то есть, считайте что баронессе. Рано или поздно у Ташлина возникли бы вопросы к любовнице относительно тех ценностей, так что выбора особого у неё и не оставалось, — объяснил я.

— Да, Алексей Филиппович, это вы удачно подметили, — заключил пристав. — Удачно и верно.

Я промолчал. Иван Адамович, конечно, может хвалить меня сколько угодно, но сам я всю эту историю своей удачей никак не считал. Единственное, что мне тут можно было записать в неоспоримую заслугу, так это открытие воровства в Палате государева двора, да и то, Ташлину, Серову и Варчевскому удавалось проворачивать свои делишки только из-за полной расслабленности тамошнего начальства. А так… Нечем мне тут гордиться, вот прямо скажу — нечем.

Что ж, пусть так, но и устраивать перед Крамницем сеанс торжественного самобичевания я тоже не собирался. За чаем мы с приставом прикинули перспективы дела в суде и пришли к тому же, что я уже сегодня озвучил — почти что предрешённому смертному приговору Маргарите Альштетт и очень высокой вероятности того, что Евгений Ташлин столь незавидной участи избежит. Крамница такой расклад категорически не устраивал, и он поделился со мной своим коварным планом — пока у них в управе сидит представитель Палаты государева надзора, выйти через него на палатного советника Чарцева и уговорить его взять на себя обвинение в суде. Чарцев славился своей совершенной непримиримостью и изрядной удачливостью в судебных заседаниях, оправдательных постановлений после его речей присяжные не выносили ни разу, да и судьи обычно назначали наиболее суровые приговоры из предусмотренного законом выбора. Крамница я понимал — пусть сам Ташлин и не убивал, но, по справедливости, смертной казни был достоин никак не меньше своей подельницы. Я пожелал Ивану Адамовичу удачи, на том мы и расстались.

Извозчичья коляска, должен сказать, очень хорошо подходит для размышлений — обзор из неё при поднятом верхе возможен только вперёд, да и то перекрыт спиною самого извозчика, ничто не отвлекает, сиди да думай. По пути домой я вернулся к размышлениям о том, с чего бы это я попал в милость к царю нашему государю Фёдору Васильевичу? Ведь как ни крути, а после моего возвращения из Мюнхена царь будто ведёт меня за руку. Сразу определил в помощники майору Лахвостеву в расследовании истории с Усть-Невским маньяком, провёл дядю Андрея в старосты Боярской Думы, винтовки наши принял… Ну ладно, с винтовками там всё по делу, они и правда вышли хорошо, но дальше же опять — и с тестем моим государь обошёлся по-Божески, и с Александрой дело решил к общей пользе, и брату дозволил к Татьянке свататься, и мне Ташлина подбросил… Думать тут можно что угодно, но если это не очевидное благоволение, то я уж не знаю кто, но никак не меньше Папы Римского или японского императора. О том, что царь с меня за все эти милости потребует, я уже не раз и не два думал, но пока без особого успеха.

Что сразу приходило в голову — царю нужна моя отмеченность. Вот только не надо говорить, будто он не знает — как говорили в моём прошлом детстве, «верю-верю, сам болтун». Сам я о той отмеченности не каждый день и вспоминаю, каких-то особенных сверхспособностей за собой не замечал. Считается, отмеченным свойственна удачливость, это да, это есть, но опять же не сказать, что прямо что-то из ряда вон. Как царь эту мою удачливость мог бы использовать… Ну, тут, конечно, понапридумывать себе можно было много чего, но всё это относилось к текстам, писанным вилами по воде, а это, сами понимаете, крайне ненадёжные источники сведений и предсказывать что-то на их основании никто в здравом уме не стал бы, я тоже.

Другие предположения, времени от времени посещавшие мою головушку, тоже так или иначе сводились к моей удачливости, а стало быть, и отмеченности. Перечислять их я, пожалуй, не стану, чтобы не позориться, но в том, что рано или поздно царское благоволение придётся отрабатывать, и отрабатывать старательно, я не сомневался. Насколько я успел узнать нашего государя, своего он не упустит, а своим он мог посчитать что угодно, и посчитать, прямо скажем, не без оснований. Но, как говорится, Бог не выдаст, свинья не съест, так что сильного страха по этому поводу у меня не было.

Остаток дня я провёл в отдыхе и расслабленности, которые посчитал пусть и кое-как, но заслуженными. Надо было готовиться к делам учебным — профессор Маевский согласился преподавать по моей методике и даже обещал привести полтора десятка учеников, ещё двое профессоров выразили желание наблюдать учебный процесс. Мне это встало в оплату университетского помещения и тетрадей с карандашами для раздачи ученикам, ну и, понятно, личного труда Михаила Адриановича. Правда, запросил он с меня на четверть ниже университетской платы за лекции, лишний раз показав свой интерес к моим трудам. Вот со следующего утра я как раз собирался вплотную заняться той самой подготовкой, но не вышло — утром ко мне пришёл царевич Леонид.

После обязательных посиделок с Варварой мне пришлось обстоятельно и подробно излагать царевичу дело Ташлина и его любовницы. Слушал Леонид о-о-очень внимательно, даже в книжечку иной раз что-то записывал. Почему царь захотел получить доклад не от меня лично, а через брата, я и предположить не мог, но он царь, ему виднее. Помимо доклада, я передал через Леонида просьбу устроить поручику Фильцеву опеку над племянником и племянницей, ежели он о том попросит, потому как матери они лишились, а вскоре и отец отправится то ли на каторгу, то ли на виселицу, то ли на плаху. Дети-то не виноваты, что им так не повезло с родителями…

Следующим днём я посетил генерала Бервальда, то есть, конечно же, поручика Фильцева. От особых подробностей я его избавил, назвав, однако, имена убийц его сестры и поинтересовавшись, собирается ли он опекать племянников. Поручик моему вопросу удивился, так что мне же пришлось и принести ему извинения за то, что невольно усомнился в его родственных чувствах. Впрочем, меня это вовсе не расстроило — с извинений от меня не убудет, а устроенная судьба детей того стоит.

Сам генерал напомнил о статье о национальной безопасности для «Военного вестника», отвертеться у меня никаких возможностей не оставалось, так что пришлось пообещать, что к концу мая сделаю.

Домой от генерала я пошёл пешком, наслаждаясь ярким солнечным денёчком и предаваясь размышлениям о человеческой хитрости на примерах Ташлиных, Данилевича, баронессы, да и себя самого тоже. Что ж, в который уже раз убеждаюсь, что хитрость хитрости рознь…

[1] См. роман «Семейные тайны»

Эпилог

Суд над Евгением Ташлиным, Маргаритой фон Альштетт и Эльзой Липпе стал главным событием весны в московской жизни. Поскольку участие моё в открытии воровства Ташлина не имело надлежащего оформления установленным порядком, то и давать показания мне не пришлось — их представляла Палата государева надзора. Правда, дело о воровстве быстро выделили в отдельное производство, так что после суда по обвинению в убийствах Ташлиной и Данилевича Ташлину предстояло сменить на скамье подсудимых общество баронессы и Эльзы на компанию Серова и Варчевского.

Не имея особого желания наблюдать суд лично, я тем не менее следил за его ходом по газетам. Для московской же публики суд стал увлекательным зрелищем и зала судебных заседаний была постоянно переполненной. Даже не могу сказать, что больше привлекало зрителей — неотразимость доводов обвинителя Чарцева, полемическое мастерство защитника Ливанова или восхитительная актёрская игра подсудимой фон Альштетт. Заключительные речи Чарцева и Ливанова, как и последнее слово баронессы, напечатали все московские газеты, и почти сразу подсуетился тот самый издатель Смирнов, коего рекомендовал мне князь Белозёрский, выпустив эти речи отдельной брошюрой, которую раскупили столь быстро, что пришлось допечатывать дополнительный тираж. Маргарита Фёдоровна, надо отдать ей должное, просто блистала, изображая смирение и раскаяние, а её просьба не вешать их с Ташлиным на одной виселице заставила публику чуть ли не рыдать от восторга.

Пришлось, однако же, признать, что ни старания защиты, ни игра баронессы даром не пропали — не меня одного приговор удивил своей неожиданной мягкостью. Ташлин и столь красиво порвавшая с ним любовница были лишены дворянства и осуждены на вечную каторгу, их имущество отходило в казну, Эльзу Липпе на пять лет отправили даже не на каторгу, а в исправительные работы. Ташлину, правда, ещё что-то достанется на суде по воровству в Палате государева двора, но к вечной каторге сколько лет ни прибавляй, её продолжительность от того не изменится.

Крамницу было выражено царское благоволение с записью в послужную ведомость, что при любом следующем поощрении и отсутствии до вынесения такового взысканий автоматически влекло за собой награждение орденом Михаила Архангела четвёртой степени. Таким же образом царь поощрил чинов Рижской губной стражи, участвовавших в деле с Артманом. Раненый стражник и семьи погибших получили довольно изрядное казённое пособие.

Владимир Фильцев, недавно из поручиков произведённый в капитаны, подал прошение об установлении опекунства над детьми сестры, каковое и было удовлетворено с неимоверной скоростью — ответ он получил менее чем через седмицу. Над сыном барона фон Альштетта установили казённую опеку за неимением родни по отцовской линии. Имущество Викентия Данилевича отошло в казну, а его слугу Дементия Силаева принял в службу я, очень уж мне глянулась его солдатская основательность.

Но это дело уже прошлое. Очередная страница жизни перевёрнута и осталась в воспоминаниях. Дела же сегодняшние смотрелись поинтереснее. Главным, конечно, было назначение дня свадьбы царевича Константина, то есть уже в августе можно ожидать сватов от Леонида. Наконец-то матушка успокоится, а то празднование Татьянкиного шестнадцатилетия дало очередную пищу для светских пересудов. Не само по себе празднование, понятно, а присутствие на нём царевича Леонида. Сейчас, однако, Татьянке не до романтики, проходит выпускные испытания в гимназии.

Со Смолиным я, как мы и уговаривались, на днях простился. Денег, что заплатил ему, не жалею, у меня теперь дома всё налажено и работает как будто само по себе.

Послезавтра начинаю занятия по своей методе при университете. То есть не я, а профессор Маевский, вот и посмотрим, как оно работает не в моём исполнении. Вот на том и закончу — некогда мне, пойду проверю, должным ли образом всё подготовлено…

Читателям

Уважаемые читатели!

У меня для вас три новости — хорошая, плохая и так себе. По традиции, положено начинать с плохой, но я начну с той, которая так себе.

Итак… Я знаю, что книга получилась не лучшей. Надеюсь, всё же, что и не самой плохой. Что ж, нет предела совершенству и есть стимул сделать лучше.

Теперь плохая новость: это будет не скоро. Надо старательно обдумать всё и продумать, а для начала просто тупо (или умно, это уж как получится) отдохнуть. Никаких сроков обещать не буду, чтобы вдруг это обещание не нарушить, но… В общем, не раньше февраля.

Ну и новость хорошая: цикл будет продолжен. Обязательно! И да, ещё не одной книгой.

На том спасибо за внимание и до новых творческих встреч!

С уважением,

Ваш автор

Content

Хитрая затея

К читателям

Пролог

Глава 1. Самомнение

Глава 2. Дурацкая история

Глава 3. Наука и жизнь

Глава 4. Снова завод

Глава 5. О делах и скуке

Глава 6. Вперёд в будущее!

Глава 7. Дела семейные, оружейные и научные

Глава 8. Предложение, от которого можно отказаться

Глава 9. Предложение, от которого нельзя отказаться

Глава 10. Рождество

Глава 11. Святки

Глава 12. О делах скорбных

Глава 13. О старинных вещах и современных делах

Глава 14. Хорошие новости на плохом фоне

Глава 15. «В.Д.»

Глава 16. Царские милости и большой заказ

Глава 17. Дела оружейные и дело розыскное

Глава 18. Нагромождение лжи

Глава 19. Учить, учить и учить

Глава 20. Пока меня не было в Москве

Глава 21. Дела домашние и не только

Глава 22. Вопросы с ответами и без оных

Глава 23. Толковое разъяснение и коварный замысел

Глава 24. Сведения, предположения и домыслы

Глава 25. Малые успехи и большие задачи

Глава 26. Ожидания и реальность

Глава 27. Лёд тронулся!

Глава 28. Одно к одному

Глава 29. Открытия и признания

Глава 30. Допросные страсти

Глава 31. Конец — делу венец

Эпилог

Читателям