Бобби Палмер

Айзек и яйцо

Bobby Palmer

Isaac and the Egg

© 2022 by Bobby Palmer

© Гаврикова Е. И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

– Одно дело сделано! – сказал Жаб и вычеркнул первую строчку:

Проснуться

Арнольд Лобел

Часть первая. Яйцо

Один

Айзек Эдди стоит на мосту, раздумывая: прыгнуть или нет. Его пальцы впиваются в ледяной каменный парапет. Дыхание клубится паром, застилает глаза. Он переминается с ноги на ногу – тротуар хрустит под его ступнями утренним инеем. Если он и правда пытается набраться храбрости, чтобы перекинуть замерзшие ноги через край и нырнуть в разверзшуюся где-то внизу пустоту, то безуспешно. Айзек наклоняется над парапетом и видит реку, в бешенстве оплевывающую плотину белой пеной. Он вглядывается в бурлящий поток, моргает. Он не плачет, хотя пролитых им за последние несколько недель слез хватило бы на еще одну такую же реку. Может быть, слезы сбивает с глаз ветер. Может быть, они превращаются в льдинки, не успевая скатываться по щекам. Он не плачет – но это вовсе не означает, что Айзек потерял способность чувствовать. Просто его совершенно не трогают вода и разделяющая его с ней пропасть. Он думает о других вещах. Его душа не здесь. Река скалится, рычит на него – но Айзек Эдди слишком далеко, чтобы обращать на ее потуги внимание.

Он вдыхает, потрясенно и хрипло, как будто только что нечаянно переместился сюда из каких-то неведомых мест. Легкие заполняет ледяной воздух. Он осматривает мост – поворачивает голову в одну сторону, в другую. Его тело окоченело от холода. Окоченело настолько, что даже дрожь уже отступила. Айзек щурится, пытаясь вспомнить, как он здесь очутился. Он узнает это место – и понимает, что пришел сюда не пешком. Не получилось бы пешком – при всем желании. Потому что оказался он у черта на куличках. Он явно пил, а после явно сел за руль. Плохое сочетание. Он не сомневается, что был пьян – он чувствует во рту алкогольный привкус многочасовой выдержки. Еще меньше он сомневается в том, что приехал сюда на своей машине – вон она, стоит в рытвине у моста, с включенными фарами и открытой нараспашку водительской дверью. Двигатель давится холостыми оборотами. Машина напоминает сбитое на дороге животное, издыхающее в канаве под белесым, словно кости, небом. Шум реки почти полностью заглушает настойчивое динь-динь-динь, напоминающее об открытой двери. Айзек и правда не помнит, как вышел, не захлопнув ее. Он не помнит дорогу, не помнит рассвета, который совсем недавно начал разгораться на горизонте – где-то между машиной и его дежурной точкой на мосту. Он не помнит, как попал сюда, откуда приехал. Он вообще мало что помнит.

Айзек снова опускает взгляд на воду – она приветствует его порывом ветра в лицо. Он мерзнет. Теперь он чувствует, как холод впивается в горло, заползает за воротник грязной рубашки, сдавливает ребра. Как выжимает из него воздух, обездвиживает – так что Айзеку остается только дрожать, еще крепче вцепившись в парапет. Снега нет, но ощущение такое, будто он попал в метель. Он представляет свои посиневшие уши и нос. Айзек понятия не имеет, где оставил пальто, а костюм, в который он одет, меньше всего предназначен для защиты от разгульного речного ветра. Он хочет немного растереть продрогшие плечи и пытается пошевелить руками. Бесполезно, тело его не слушается. Айзек завороженно наблюдает, как река перекатывается по блестящим камням и сломанным ветвям, гадая, не несет ли она свои воды еще и по собачьим трупам.

МОСТ СОБАК-САМОУБИЙЦ

Перед глазами всплывает газетный заголовок. Он ведь не придумал его? Айзек, конечно, мало что помнит, но новость, слепленную из пары наспех состряпанных анекдотов и местной городской легенды, он не забыл. Собаки, которым случается бывать на этом мосту, частенько спрыгивают с него. Некоторые утверждают, будто несчастных животных пугает обосновавшийся здесь дух злобного мастифа. Другие, чье мнение кажется более экспертным, винят во всем зов природы, точнее – запахи, доносящиеся из прибрежных зарослей. Еще точнее – запах поселившихся в них куниц. Собаки кидаются по следу, не успевая вовремя осознать, что совершают роковую ошибку. В погоне за едой прыгают навстречу смерти.

Айзеку бы такую целеустремленность.

Кого он обманывает? Айзек ни за что не прыгнет. Даже чертенок на его плече – этот тонкий голосок, раздающийся в голове, который вроде бы должен подстрекать его к решительному шагу, – протестует.

«Не прыгай! – пищит он насмешливо. – Тебе есть ради чего жить!»

Айзек понимает, что чертенок считает эту шутку забавной. А еще он не сомневается, что будет следовать его приказам. Он закрывает глаза, раскачивается взад-вперед на каблуках, перегибается через край парапета, будто хочет упасть случайно, ненароком. Стоит разжать руки – и гравитация сделает все за него. Он снова распахивает глаза – и перед глазами распахивается бездна. У Айзека сводит живот. Возможно, всему виной инстинкт самосохранения. Но куда вероятнее – выпивка. Он закашливается, сплевывает. Айзека рвет прямо в пропасть. Содержимое его желудка отправляется в свободное падение, подхватывается ветром и пропадает из виду. Он смаргивает слезы, к горлу подступает желчь иного рода. Далеко внизу бурлит – словно закипает – черная как смоль вода. В груди Айзека тоже что-то закипает. Вена на лбу пульсирует так, будто готова вот-вот лопнуть. Он отчаянно хватается за парапет – шершавый камень вгрызается в его ладони – и наконец кричит.

Кричит болезненно. Были бы здесь птицы, он бы непременно их распугал. Крик эхом отлетает от каменного моста, от лесистых речных берегов, от самой воды. Бурный поток перестает вспениваться, врезаясь в плотину, стихает, вслушивается. Деревья замолкают. Кажется, само время замирает. Наконец – из ниоткуда – раздается ответный крик.

Вообразите себе картину: Айзек, перевесившись через парапет старого каменного моста, склоняет голову набок – на манер любопытного пса – и всматривается в заросли на берегу реки, в те самые, у которых он оставил свою машину. От его губ тянется вниз, покачиваясь на ветру, блестящая нить слюны. Вообразите себе непроходимый лес, землистый склон, изрытый змеящимися к воде корнями. И вообразите этот звук. Не динь-динь-динь, доносящееся из рычащей машины, не рев воды. Вообразите себе крик – леденящий кровь, мурашками пробегающий по коже, сводящий желудок крик. Тот, что вырывает тоску из груди Айзека и размалывает ее в пыль. Люди так не кричат. И куницы, кем бы эти зверьки ни были, так не кричат. Этот крик не может принадлежать ни одному животному в мире. Вообразите себе крик, который не похож ни на человечий, ни на звериный, ни на нечто среднее. Вообразите мутную реку вероятностей, уволакивающую вас в свою пучину. Любой, пребывающий в здравом уме и рассудке, разогнулся бы, запрыгнул в машину и уехал навстречу рассвету так быстро, как только смог бы. Но Айзеку до здравого ума далеко, к тому же в этом вое ему что-то послышалось. Что-то безнадежное. Беспомощное. Айзек не успел вытереть рот, когда понял: он последует за криком.

Он утирает губы. Разгибается. Едва не опрокидывается на дорогу и наконец, пошатываясь, отходит от края. Айзек, шаркая подошвами по заледенелому асфальту, направляется туда, где его все еще ждет продолжающая упорно пиликать машина. Он сходит с моста и сворачивает от автомобиля в сторону леса. Под ногами похрустывает лесная подстилка из сгнивших цветов и целлофанового мусора. Он добирается до первого дерева и, затаив дыхание, вглядывается в распластавшиеся за ним тени. Лучшие детские сказки начинаются с похода в лес, только вот история Айзека вовсе не для детей. Он уже слишком взрослый, чтобы его взялись воспитывать волки, слишком большой, чтобы провалиться в кроличью нору, слишком искушенный, чтобы прельститься пряничным домиком. Свой счастливый конец он уже получил – и уже потерял. Айзек колеблется, оглядывается на свою машину. Как нарочно, снова раздается крик. Сколько боли – до боли знакомой. Не удостоив тени повторного взгляда, Айзек ныряет в подлесок.

Пока он съезжает по береговому склону, мох оглаживает склизкими пальцами спину его пиджака. Айзек крадется по устилающей землю влажной листве, отбиваясь от низко свисающих ветвей. Сучья и шипы впиваются в предплечья и ладони. Переплетающиеся между собой корни изо всех сил стараются сбить Айзека с ног. Пару раз они даже преуспевают – и этого достаточно, чтобы его черные брюки промокли насквозь, а некогда выходные ботинки захлюпали, словно напитавшиеся водой кухонные губки. Он не переживает о переохлаждении или обморожении. Он думает только о крике, крике, представляющемся невозможным в этом лесу, завеса которого заглушает даже рев близлежащей реки. Он снова в нерешительности замирает. Что, если лес водит его за нос? Айзек вертится по сторонам, будто из-за ветвей за ним наблюдают тысячи глаз. Он трезвеет. Он крутится и крутится, оглядываясь назад – на свою машину, всматриваясь вперед – в неизвестность. Он дезориентирован. Он даже не может вспомнить, откуда пришел. Ему тоже хочется закричать, хочется позвать на помощь. Его останавливает божественное вмешательство разгорающейся зари. Занавес царящей в лесу тьмы мгновенно поднимается, чудотворные лучи солнца пробиваются сквозь ветви и освещают подлесок. Тогда Айзек видит его.

Яйцо. Посреди поляны, купаясь в небесном свете, который, кажется, бросает вызов и без того отступающему ночному мраку, сверкает яйцо. Только вот картина эта не поддается никаким законам логики. Сама поляна, идеально круглая и неестественно первозданная, освещенная лучами, струящимися через такой же идеальный просвет в лесном навесе, выглядит искусственной. Кажется, будто что-то примяло чащу в этом месте – и получилась лужайка, напоминающая гигантское гнездо. Яйцо белеет в самом ее центре, под сенью мокрых листьев и ветвей. Белеет жутковато. Как жемчужина в пасти огромнейшей в мире устрицы. Нет, белее жемчужины. Белеет, как ничто на свете. Овал пустоты, вырезанный из чистого листа бумаги детскими ножницами. Вырезанный и посаженный на клей-карандаш в центр этой поляны. Только капли росы, дрожащие на белой поверхности яйца, убеждают Айзека в его реальности и трехмерности. Айзек трет глаза. Яйцо не исчезает. Яйцо остается объемным. Яйцо по-прежнему завораживает, и его великолепие только подчеркивается тусклыми грязно-коричневыми, приглушенно-зелеными красками фона и сверкающими на белой скорлупе бриллиантами конденсата. В лучах солнца, струящихся сквозь прогалину над головой, оно блестит, будто произведение Фаберже, подсвеченное на витрине. Только оно крупнее. Гораздо крупнее. Больше полуметра, навскидку.

Впервые за несколько недель Айзек испытывает чувство, отличное от отчаяния. Он несколько раз моргает, трет и без того красные глаза. Ну, здравствуй, старое доброе любопытство. Приоткрыв рот, Айзек вглядывается в переплетение ветвей, со всех сторон обвивших поляну, в поисках хоть какого-нибудь намека на происхождение яйца. Он осматривает землю на предмет огромных следов. Поднимает голову, почти ожидая увидеть в небе силуэт какого-нибудь еще более огромного зверя. Ему вспоминаются «Парк Юрского периода» и рябь, пробегающая по поверхности налитой в стакан воды при приближении тираннозавра. Но на поляне царит пронзительная, мертвая тишина. Взгляд Айзека снова падает на яйцо. Он ничего не может с этим поделать. В яйце есть нечто всепоглощающе притягательное, кажется, что эта его белоснежно-чистая невероятность досуха выпивает все цвета подобравшегося слишком близко леса. На нем нет ни пятнышка грязи. А какого оно размера!

«Ложкой такое яйцо не разобьешь, – проносится в голове у Айзека, – разве что лопатой или кувалдой».

Айзек сглатывает, внезапно осознав, где находится. Он чувствует кислый привкус во рту. Яйцо порождает множество вопросов одним лишь фактом своего существования, и на самый важный из них Айзек все еще не знает ответа. Откуда донесся тот крик?

Айзек снова осматривает поляну, нервно переминаясь с ноги на ногу, и сухие ветки, устилающие землю, хрустят под его ботинками. Он пугается этого хруста и скрючивается в позе эмбриона. Зажмуривается, обхватывает руками колени. Но никто не нападает. Айзек приоткрывает один глаз, затем другой и прячется за ближайшим деревом. Он продолжает всматриваться в тени: вдруг среди них затаился кто-то громадный – мать, способная отложить такое яйцо. Блуждающим взглядом он ощупывает округу, то и дело косясь на центр поляны. Как-то раз Айзек видел на развернувшемся посреди города фермерском рынке страусиное яйцо – и его находка выглядит в четыре, а возможно, в шесть или даже в восемь раз больше. Примерно как яйцо динозавра. Хотя яйцо динозавра он тоже видел – в Музее естествознания. И оно было бежевым, похожим на пятно от пролитого чая, а не вызывающе белым, будто замазка на тетрадном листе. Айзек размышляет, что может скрываться внутри, что из него вылупится. Он снова вспоминает крик, источник которого так и не смог определить. В его голове он теперь звучит агрессивным рыком, а не жалобным плачем. В прежней жизни Айзек уже бежал бы к своей машине. Сейчас смерть в когтях птеродактиля кажется ему милосердно быстрой.

Айзек оглядывается через плечо, затем снова всматривается в яйцо. Он мечтает, чтобы оно было больше, намного больше. Чтобы оно опрокинулось и расплющило его под своей гладкой белой скорлупой. Какая легкая была бы смерть. Раз уж Айзек так и не набрался смелости спрыгнуть с моста, почему бы гравитации не настигнуть его иным образом? Интересно, убило бы такое яйцо Айзека Эдди, если бы упало посреди этой поляны? Похоронило бы оно под собой не только Айзека, но и всю его боль? Айзеку уже кажется, будто он очнулся на мосту давным-давно, будто река бушует за тысячу километров от этого места. Сейчас он всем своим существом сконцентрирован на обнаруженном в лесу яйце. Он смотрит на него и внезапно вместо желания умереть чувствует нечто совершенно противоположное – стремление жить и бороться за жизнь. В нем будто бы просыпается первобытный материнский инстинкт. Он знает, что тот крик был криком безнадежности, криком утраты. Знает – в глубине души, – что яйцо бросили. Прямо как его. Знает, теперь уже знает, что собирается забрать яйцо домой.

Любой, оказавшись в промокшей шкуре Айзека, почувствовал бы то же самое. А что еще делать? Оставить яйцо на растерзание лисам и совам? Оставить гнить на радость куницам и собакам с суицидальными наклонностями?

Айзек даже не осознает, что двигается. Кажется, ноги – которые совсем недавно слушались крайне неохотно – сами выносят его из-за дерева на середину поляны. Просто в какой-то момент он обнаруживает себя над яйцом. Он неуверенно покачивается, щурится, пытаясь разглядеть между деревьями красноречивое свидетельство приближения карающего материнского когтя. Затем откашливается.

«Возьми яйцо», – нашептывает ему внутренний голос.

Он в последний раз оглядывается через плечо, а затем наклоняется и поднимает яйцо. Оно легче, чем он думал. И мягче. Скорлупа не оказывается ни жесткой, ни холодной, как у любого нормального яйца. Оно податливое и влажное, будто шарик только что замешанного теста. Будто очищенное вареное яйцо. Правда, это явно не очищено. От него веет знакомым запахом мокрой – и ни капельки не мертвой – собаки. Из-под влажной скорлупы пробивается тепло, которое может исходить только от живого существа. От которого в душе Айзека начинает тлеть воспоминание, вписанное в мышечную память: на ощупь его находка слишком мало похожа на найденное посреди леса яйцо и удивительно сильно – на грелку в плюшевом чехле. Почему ему в голову пришла именно эта ассоциация? Айзеку двадцать девять лет, и по крайней мере двадцать из них в плюшевых грелках он не нуждался. Откуда они взялись в его жизни? От нее, конечно. Все в его жизни – от нее. Когда Айзеку невыносимо жарко, она каким-то образом умудряется – умудрялась – мерзнуть. На эти случаи у нее была припасена грелка в плюшевом чехле. Которую она укладывала в кровать между ними.

Айзека охватывает ужасное, до боли знакомое чувство. Будто земля уходит из-под ног, будто каждое из столпившихся вокруг него деревьев с корнями вырвали из почвы, будто все в мире расплющилось – все, кроме Айзека, – и у него не осталось ничего, только настежь распахнутое небытие, пронизывающее его с хлестким упорством тысячи зимних ветров. И все эти ветра, все эти ледяные реки, с которых они приносятся, заключены внутри одного тела. Все начинается с дрожи в животе. Желудок словно подскакивает до границы с верхними слоями атмосферы и, за неимением альтернатив, падает вниз. Сердце екает – и отправляется следом. Внутренности будто рассыпаются, рассыпается само его существо, и Айзек начинает судорожно хватать ртом воздух. Гравитация ополчается против него. Айзек стоит посреди поляны – слишком далеко от дерева, о которое он опирался пару минут назад. Он захлебывается, как будто тонет в пучине, задыхается, словно с поляны выкачали весь воздух. Наконец он падает на колени, но яйцо не роняет. На всякий случай он прижимает его к себе еще сильнее, чем раньше.

«Что я творю? – спрашивает Айзек сам себя. Воздух застревает у него в горле, кровь в венах густеет. Он в напрочь загубленном костюме стоит на коленях посреди мокрой от росы поляны в незнакомом лесу и, изо всех сил пытаясь восстановить дыхание, баюкает огромное белое яйцо, найденное им в ворохе лесного перегноя. – Что мне делать?»

На мгновение Айзеку кажется, что он заблудился. С трудом дыша, с трудом разбирая дорогу, он пробивается через подлесок обратно к мосту. Потом он слышит доносящееся издалека динь-динь-динь и замечает сочащийся сквозь кроны деревьев утренний свет. Он идет им навстречу – и они выводят его к дороге, к машине, к реальности.

Случайному наблюдателю эта картина показалась бы до смешного нелепой: измученный мужчина, ковыляющий на рассвете из леса с необычайно легким для таких внушительных размеров яйцом в руках. Он держит его неловко, между локтем и изгибом шеи, будто пытается найти ключи от дома, не уронив пакет с продуктами. Кряхтит, ощупывая пассажирскую дверь в поисках ручки. Но никаких случайных наблюдателей, готовых составить мнение об увиденном, здесь нет. Айзек открывает дверь, осторожно перекладывает жестяную коробку из-под песочного печенья «Олд Уокерс» на заднее сиденье и водружает яйцо на пассажирское кресло. Сам он усаживается рядом и, вцепившись в руль, пристально вглядывается в собственное отражение в зеркале заднего вида. В свою посеревшую за последнее время кожу. В поседевшие волосы. Цвет сохранился только в его усталых глазах, и этот цвет – красный. Его рубашка разукрашена грязью и мхом, а лучший костюм непоправимо испорчен. Список недавно утерянных вещей пополнил еще и галстук. Зато он кое-чем разжился – огромным, более чем полуметровым яйцом с гладкой белой скорлупой и выраженным затхлым запахом. Айзек пристегивает свою находку ремнем безопасности. Он понятия не имеет, что кроется внутри, и определенно не настроен убивать утро на очистку ковриков своего «Форда Фиеста» от размозженного полулитрового желтка. Он смотрит на яйцо и снова – в свои воспаленные глаза в зеркале заднего вида. Затем переводит взгляд на небо, разверзшее свою белесую пасть над скользким асфальтом. Айзек припоминает лампы, которыми они в школе обогревали куриные яйца, и включает подачу теплого воздуха. В памяти всплывает бег с яйцом на ложке[1] и бодрящий прилив адреналина после успешного преодоления финишной черты с уцелевшим грузом. Айзек качает головой, включает первую передачу и уезжает.

Мост перекинулся через реку за городом, минутах в пятнадцати езды от дома Айзека, путь которого лежит теперь по, благо, пустынным проселочным дорогам. По дороге Айзеку не встречается ни одной живой души, и он наконец задает себе, яйцу и даже перекочевавшей на заднее сиденье жестяной коробке из-под печенья все те вопросы, что роятся в его стремительно трезвеющем сознании.

Что же внутри?

Что-нибудь опасное?

Как скоро оно вылупится?

Надо было оставить его в лесу?

Может, отнести его туда, где взял?

А если вернусь – и станет еще хуже?

Но разве забрать яйцо – преступление?

Допустим, но могут ли меня поймать?

А посадить в тюрьму за это могут?

На сколько же лет это потянет?

Может, избавиться от яйца?

Может, приготовить?

Как приготовить?

У Айзека у самого мозги всмятку – какие уж тут ответы. Жестянка из-под печенья солидарно помалкивает. Как и яйцо, которое ввиду своей яичной природы говорить не умеет. Но Айзек все равно продолжает спрашивать, не уверенный, про себя он это делает или вслух. Он нервно барабанит ладонями по рулю и время от времени бросает тревожные взгляды в зеркала, надеясь не увидеть в них синие огни, нагоняющие его в сопровождении визгливой сирены. Он уверен, что яйцо – контрабанда. В нем могут быть наркотики, или оружие, или что-то похуже. Уиу-уиу. Он ругается себе под нос. Если в окно его машины постучит полицейский, Айзеку придется опустить стекло.

– Не спится, сэр? – может спросить полицейский, и лоб Айзека непременно покроется испариной. Патрульный нахмурится и укажет ручкой на пассажирское сиденье: – Омлет готовите?

Айзек подозрительно громко рассмеется, и его участие в перевозке контрабандой… чего-то… перестанет быть тайной. Он знатно перебрал – и алкотестер выдаст его с потрохами. И что тогда? Айзек бросает очередной взгляд на яйцо. На языке вертится еще один вопрос. Он хочет увериться, что не сходит с ума. Но, прежде чем он успевает уточнить у своих молчаливых слушателей эту деталь, он осознает, что приехал домой.

Айзек выходит из машины, которую он припарковал прямо на тротуаре. Сейчас это кажется мелочью. Бледное зимнее солнце быстро карабкается по небосводу – совсем скоро вслед за ним потянутся и соседские жалюзи. Даже любопытно, спишут ли они его неподобающую парковку и еще более неподобающий внешний вид не на недавние события в его жизни, а на яйцо? Наверняка его находка вызовет у них множество вопросов, на которые у Айзека, как он уже понял, ответов нет. Он не хочет делиться яйцом с посторонними.

«Оставь мне хотя бы это», – думает он.

Убедившись, что все окна, выходящие на улицу, задернуты шторами, Айзек отстегивает своего необщительного пассажира и, кое-как прикрывая его полой вымокшего пиджака, направляется к входной двери. По крайней мере, на этот раз ему не придется возиться с ключами – он никогда не запирает дом. Айзек толкает дверь – и встречает сопротивление подпирающей ее лавины нераспечатанных писем, счетов и рекламных буклетов. Дом выглядит заброшенным. В каком-то смысле Айзек и правда освободил его несколько недель назад. Он не живет здесь – просто существует. А вот дом живет: цепляется за лодыжки Айзека ворохом нетронутой почты, приветствует его чахнущими, умирающими цветами на столике у стены и прогорклым запахом испортившийся еды, которым веет из-за приоткрытой кухонной двери. Откуда-то доносится звук капающей из крана воды. В одной из комнат жужжит муха. Мгновение Айзек нетрезво покачивается, молча прислушиваясь и не выпуская яйцо из рук. Как будто ждет, что кто-то выйдет встретить его. Но никто не выходит. Его горло сдавливает спазм. Глаза наливаются лихорадочным блеском. В прихожей зябко, и по его спине пробегает дрожь. Кажется, яйцу в руках Айзека тоже холодно, лучащееся из-под скорлупы тепло стремительно угасает. Айзек снова вспоминает грелку в плюшевом чехле. Вспоминает, как она засовывала ее в пижамные штаны, чтобы уложить поближе к животу. Не лучший ее образ. У него на телефоне даже сохранилась фотография. И думать не смей ее выкладывать! Вспоминает, как они смеялись до слез. Вспоминает ее холодные ноги, холодные руки. Вспоминает, как она касалась его под одеялом – словно тайком проносила в их постель кубики льда. Как подсовывала, пытаясь согреться, свою босую стопу под его ногу, а руку – под его голую спину. Как он ворчал и извивался.

– Как ты умудряешься постоянно мерзнуть? – не мог понять он.

– Все относительно. Как ты умудряешься постоянно меня согревать?

В доме Айзека царит холод не меньший, чем на реке, в которую он, к сожалению, так и не прыгнул. Он стоит в сугробе запечатанных писем и выдыхает клубы теплого воздуха. Он принюхивается и опускает взгляд на яйцо. Его глаза округляются. С губ слетает очередное ругательство. Он роняет яйцо на подушку из долговых выписок и меню на вынос, вылетает на улицу и бежит по дорожке к своей машине, обе дверцы которой он оставил открытыми. Айзек хватает с заднего сиденья жестяную коробку из-под печенья и, прикрыв глаза, прижимается лбом к холодному металлу. Затем захлопывает дверь и возвращается в дом. Снова замирает в бумажном сугробе, размышляя, что делать дальше. Он разглядывает яйцо, угнездившееся в ворохе писем у его ног. Белоснежная скорлупа потускнела, будто под ней погас свет. И что тут можно предпринять? Она бы знала. У нее были ответы на все вопросы. Айзек прокручивает в голове бесконечную киноленту их разговоров в поисках чего-нибудь применимого к ситуации. Однажды она рассказывала ему историю об осиротевшем ягненке с фермы, на которой она выросла. Она всегда выкармливала из бутылочки оставшихся без матери барашков. Но был один, который никак не мог согреться. Ягненка заворачивали в пледы, в полотенца, она даже пожертвовала собственное одеяло – впустую. Потом кому-то пришла в голову гениальная в своей простоте идея – «Ага»[2]. Рискуя в конечном итоге получить на обед жареного ягненка, маленькое дрожащее тельце затолкали прямо в разогревающуюся духовку. И это сработало – агнец не пал невинной жертвой. Услышав эту историю, Айзек, который и ферму-то впервые увидел, только будучи подростком, рассмеялся, покачал головой и высказал предположение, что росла она, поди, на страницах одной из книг Беатрикс Поттер[3]. У кого дома стоит духовка фирмы «Ага»? Кто станет кормить ягнят из бутылочки? Она пожала плечами и сообщила ему, что, пока он сидит в своей скорлупе, мимо проплывает целый неизведанный мир.

Айзек запирает входную дверь, направляется в гостиную и осторожно ставит жестянку на каминную полку. Затем возвращается и забирает яйцо, валяющееся на перине из заполонивших прихожую писем. Откуда в этом маленьком убогом домишке взяться элитной духовке? Хотя яйцо и не поместилось бы в ее компактные недра. Зато под каминной полкой притаился самый примитивный очаг – к нему-то Айзек и переносит яйцо. Сквозь жалюзи в комнату начинают пробиваться солнечные лучи, поэтому Айзек опускает глаза в пол. Свет он не включает. Он действует медленно, размеренно. Укладывает в очаг несколько поленьев, старую газету и щепы для растопки. Поджигает – и тут же гасит спичку, не желая освещать все то, что он не хочет видеть. Айзек стаскивает раскиданные по комнате подушки и пледы к камину и мастерит на полу импровизированное гнездо. Устроив в нем яйцо, он принимается ворочать поленья. Пламя начинает разгораться. Айзек сидит на коленях, не отрывая взгляда от яйца. Здесь, на полу гостиной, перед камином, его скорлупа сияет белизной пуще прежнего. Но это еще не все. Оказавшись у потрескивающего пламени, вдали от холодной сырой поляны, яйцо наконец начинает высыхать. И по мере высыхания оно… обрастает. То, что еще недавно казалось гладкой скорлупой, вздымается и растрепывается. От удивления Айзек приоткрывает рот. Он забывает, как дышать, волосы на руках встают дыбом. Айзек приходит к осознанию, что на яйце никогда не было скорлупы, зато был мех. Прилизанный утренней росой, а теперь распушившийся, как, должно быть, шерсть на том осиротевшем ягненке, пока он грелся в духовке. Айзек не может до конца поверить своим глазам. Яйцо и впрямь покрыто мохнатой белой шубкой.

– Что же ты такое? – шепчет Айзек.

Но яйцо остается яйцом в достаточной мере, чтобы по-прежнему не уметь ответить. Айзек не знает, сколько времени проходит, пока он зачарованно рассматривает свою находку. В камине подрагивает пламя, яйцо по-прежнему молчаливо ютится у огня, а Айзек, так же молчаливо, сверлит его взглядом. Наконец колени начинают ныть, а пламя – затухать. У Айзека слипаются глаза. Возможно, его разморило идущее от огня тепло. Или дает о себе знать усталость – он не спал со вчерашнего утра. Айзек, позевывая, отступает в противоположный конец комнаты – к дивану. Еще несколько минут он наблюдает за яйцом оттуда, затем натягивает на ноги один из многочисленных пледов. Он никогда не понимал, зачем им столько одеял – куда уж жарче. Но она мерзла – и теперь он благодарен ей за их изобилие. Ему становится все тяжелее держать глаза открытыми, он ложится и почти сразу начинает храпеть, впервые с начала января погружаясь в настоящий, полноценный сон. Сквозь дрему он смутно различает, как галдят на улице разбредающиеся по школам дети, как пробивается сквозь жалюзи утренний свет, как время от времени потрескивают в камине поленья. К тому времени, когда яйцо начинает шевелиться, Айзек уже крепко спит.

Сначала от пушистой скорлупы отделяется небольшая лента. Она скользит по округлому боку яйца, словно язычок замысловато вшитой молнии. Затем к ней присоединяется вторая – только она начинает разматываться с противоположной стороны. Наконец вся шубка яйца начинает искриться рябью и бурлить стремительными волнами, будто торнадо в отрисованном старательными аниматорами «пыльном котле»[4]. Но диковинное представление заканчивается, едва успев начаться. По обеим сторонам яйца теперь свисают две пушистые белые ленты. То, что находится между ними, все еще напоминает по форме яйцо, хотя таковым оно, очевидно, не является.

Одно из поленьев в камине с треском переламывается пополам. Пламя победоносно шипит, салютуя искрами, и яйцо, словно откликаясь огненным всполохам, открывает глаза.

Два

– Ты сидишь?

Тогда все и рухнуло. Ничего хорошего такой вопрос не предвещает. А уж если его задает теща, да еще и по телефону, догадаться о содержании плохих новостей не составляет почти никакого труда. Ее дочь испортила этот сюрприз много лет назад, когда они, валяясь в постели за чашкой кофе, делились откровениями о родительских причудах. Отец Айзека был попросту неспособен написать сообщение без использования заглавных букв. А мать до ужаса боялась собак, зато одарила именами всех кошек округа. Его тесть не мог взяться за дело, даже самое плевое, не напевая. Правда, назвать мелодии, которые он гундосил себе под нос, песнями можно было разве что с большой натяжкой – они скорее походили на какофонию случайно оказавшихся рядом нот. Ну а теща… Теща не умела сообщать плохие новости в лоб, какой бы серьезной ни была ситуация. Подхватила ли собака ушную инфекцию, подала ли на развод одноклассница, пропавшая со всех радаров на семнадцать долгих лет, теща всегда начинала издалека. Она всегда уточняла, сидит ли ее собеседник.

– Ты сидишь?

Все, что случилось после того злосчастного звонка, заледенело, затуманилось в сознании Айзека. Но все, что было до, он помнит в мельчайших подробностях. Выкрученный на полную громкость динамик проигрывал плей-лист под названием «Готовим под итальянскую музыку» – он всегда запускал эти задорные песни, когда экспериментировал на кухне. Сам Айзек, старательно подпевая итальянцам на каком-то своем, несуществующем языке, стоял у разделочного стола и лепил приправленный луком и кориандром фарш из баранины на деревянные шампура. Он готовил кофта-кебабы. За окнами, запотевшими из-за кипящей на плите воды, уже стемнело, а температура успела опуститься ниже нуля. Айзек сделал мысленную зарубку – опустить жалюзи, как только смоет с рук сырое мясо. До этого так и не дошло. Едва он облепил фаршем третий шампур, итальянская музыка захлебнулась мелодией звонка – такая же стояла у него на будильнике. Возможно, именно из-за этой мелодии он занервничал прежде, чем поднял трубку. А может быть, из-за того, что, спеша отмыть жирные, заляпанные сырой бараниной и нарезанным луком руки, умудрился ошпарить их брызнувшим из крана кипятком. К тому времени как Айзек, вытерев ладони кухонным полотенцем, подбежал к столу, телефон перестал верещать. У него даже от сердца отлегло. Но, едва оборвавшись, звонок раздался снова. Айзек глянул на экран.

Эстер Морэй

Когда он увидел высветившееся имя, его обдало волной паники – с чего бы Эстер ему звонить? Почему она, почему не ее дочь?

– Привет, Эстер. Все в порядке?

– Ты сидишь?

Никакого «Привет, Айзек». Никакого «Как дела, Айзек?». Никакого «Как выходные?». Всего два слова.

Айзек не сидел. Он готовил кофта-кебабы. Он мог бы сесть, если нужно. Нужно ли? Нужно. С этого момента его сознание и подернулось вязкой дымкой. Как будто, ответив на телефонный звонок, он захлопнул ловушку и запустил механизм подачи усыпляющего газа, как в старых шпионских фильмах. Как только Эстер начала говорить, в комнату стали просачиваться невидимые пары. Газ проникал через щели оконных рам, стелился из-под дверей, выползал из духовки и холодильника. Айзек помнит, как нетвердой рукой потянулся к стулу, помнит, как опустился на него, помнит, как задрожали колени. Ему показалось, что комната, будто нарочно стараясь сбросить его со стула, покачнулась, – и он ухватился за стол. Во рту у него пересохло. В груди, в голове, даже в шее бешено запульсировала кровь.

– Сижу.

Собственный голос показался ему чужим. Как и голос Эстер.

– Случилось кое-что ужасное, – сказала она. И ей даже не нужно было продолжать. Айзек знал, что Мэри больше нет.

Айзек Эдди лежит на диване, зависнув между сном и пробуждением, еще не до конца понимая, жива его жена или все же нет. Что может быть хуже, чем очнуться от мирного сна, чтобы вернуться в кошмар наяву? Он не спешит открывать глаза. Он надеется, что реальность окажется дурным сном, что он сможет прожить другую – нафантазированную – жизнь. В мире, созданном Айзеком по ту сторону его век, есть и чертенок, который смеялся над ним на мосту. Теперь он уверяет Айзека, что Мэри наверху.

«Вы же просто поцапались, – объясняет чертенок. – Свари кофе, извинись – делов-то. И все станет как прежде».

Сколько бы Айзек отдал за то, чтобы обнаружить себя спящим на диване из-за разыгравшейся накануне ссоры. Пусть даже самой сильной из всех, когда-либо случавшихся. Как же они иногда друг на друга орали! Вот бы они могли поорать так и сейчас.

Вырасти уже. Как она любила это повторять. Неужели нельзя хоть раз повести себя по-взрослому?

Он вспоминает, как постоянно пытался рассмешить ее, как однажды оторвал от рабочего звонка, чтобы показать «шишку на голове», как раздраженно она закатила глаза, когда узрела эту самую шишку – сосновую. Вспоминает, как она возмущалась, что он никогда не гладит одежду, не чистит плиту и даже не пытается научиться пользоваться счетчиком – и как он смеялся в ответ на ее недовольство, показывал язык и отмахивался от всех претензий коротким «хорошо, мам». Принимать вещи всерьез Айзек попросту не умел. Раньше. Айзек начинает неуверенно нащупывать сгустившуюся вокруг реальность. Начинает вспоминать, что произошло на самом деле, – и неловко соскальзывает с дивана. Его воспоминания – и его тело – с глухим ба-бах впечатываются в ковер.

Айзек не открывает глаз, не сбрасывает пледа. Он лежит, уткнувшись лицом в пол, и чувствует, как что-то сдавливает грудную клетку. Айзек вздрагивает и еще сильнее прижимается лбом к ковру, вспоминая, почему спит не наверху, не в их постели, не с ней. Одной только мысли об этом хватает, чтобы он снова начал рыдать. Он заснул на диване – а его Мэри заснула навсегда. Он лежит распластанным на полу их дома, в котором его Мэри больше нет. У него раскалывается голова – а его Мэри умерла. Вспомнив о главной трагедии, он позволяет себе подумать и о куда менее значительных, но все же неприятных вещах. Например, о собственном похмелье. Каждый всхлип отдается в голове тупой, пульсирующей болью. Кожа натянута, а горло саднит от сухости. Во рту – стойкий привкус содержимого пылесборника, а язык кажется таким же шершавым, как приютивший Айзека ковер. Если ему не изменяет память – которая теперь не отличается особенной верностью, – за последние несколько недель его не раз уговаривали бросить пить. Он делает себе только хуже. Он не жалеет окружающих. Его тело истерзано, его эго не просто истрепано – оно стерто с лица земли. Просто никто не испытывает той боли, какую испытывает он. Ничто не способно принести столько страданий, сколько ее отсутствие на белом свете. Какая разница, где лежать: на этом ковре, или на линолеуме, устилающем больничную палату, или на бетонном полу камеры в полицейском участке – боль все равно останется такой же.

Полицейский участок. Айзек смутно припоминает, что боялся столкнуться со стражами правопорядка. Припоминает, как разводил в камине огонь, давно погасший, но все еще потрескивающий дотлевающими угольками. Несмотря на то что в комнате уже успела обосноваться былая прохлада, Айзеку кажется, будто его, прямо в костюме, зажатого между ковром и пледом, поджаривают на вертеле. Зачем он растапливал камин? В голову лезут печи и крематории. И она. Его Мэри, которой больше нет, – разве Айзек может думать о чем-то другом? Он выпрастывает руку из-под пледа, только чтобы впиться зубами в грязный палец. Он плачет и дрожит, лежа на полу собственной гостиной и ожидая, когда кто-нибудь избавит его от страданий, точно попавший в капкан олень. Голосит он определенно по-оленьи. Он жмурится, трется лицом о ковер и кричит так, как кричит теперь при каждом пробуждении. По крайней мере, при каждом, которое сохранилось в его памяти. Этот ужасный, сдавленный звук мало чем отличается от вырвавшегося из его груди на мосту. Поначалу он похож на очередной стон, жалкий и тихий, нарастающий до тех пор, пока не превратится в настоящий вопль, жуткий, леденящий кровь и пускающий мурашки по коже. Это крик человека, потерявшего все. Очень, очень одинокого человека. Тем удивительнее услышать, как что-то кричит в ответ.

Айзек открывает глаза, перестает грызть свои пальцы и сквозь завесу слез невидяще смотрит в пол. Только что он слышал чей-то крик. Громкий. Раздавшийся совсем близко. Теперь, когда он оборвался, Айзек внезапно начинает чувствовать чье-то присутствие, ощущает затхлое тепло чужого дыхания и влажный жар маленького тела. Все еще кутаясь в плед, Айзек тщательно продумывает свой следующий шаг. Он упирается лбом в пол, приподнимаясь в подобии стойки на голове, и ему открывается вид на его грязную, сплошь изодраную шипами и ветками рубашку. Костюмные брюки порваны и измяты, на коленях красуются комья налипшей грязи и мха. Теперь он вспомнил. Лес. Поляну. Как растопил камин и соорудил гнездо. Как положил в него что-то. Положил… нет, не может быть. У самого его правого уха раздается любопытное сопение. Айзек мог бы вздрогнуть, но вместо этого он впадает в оцепенение. Медленно, с трудом он высовывает свои исцарапанные руки из-под пледа и упирает их в ковер на уровне груди, будто собирается принять упор лежа. Наконец Айзек берет себя в руки и с резким вдохом подскакивает. Он поворачивается, собираясь встретиться с незваным гостем лицом к лицу, отбрасывает плед, откидывается назад, упирается спиной в диван и широко распахивает глаза, увидев перед собой источник звука.

Глаза черны

Перед ним сидит яйцо. Которое вовсе не яйцо. Которое, прежде чем оказаться между вытянутыми ногами Айзека, успело выбраться из гнезда и превратиться в нечто совершенно иное. Оно, моргая, рассматривает Айзека – глазами, которых определенно раньше не было. Айзек вглядывается в него своими – сонными, полными слез. Что это такое? Айзек тут же вспоминает «Инопланетянина»[5] – момент, когда мальчик впервые встречает в лесу испуганное маленькое существо. Но Айзек не в лесу – уже нет. Он лежит на полу в своей гостиной и переводит взгляд с двух утопающих в ковре пухлых желтых стоп на два огромных, уставившихся на него черных глаза. Айзек вспоминает «Инопланетянина» не потому, что считает, будто перед ним пришелец, и даже не потому, что нашел этого самого пришельца в лесу неподалеку от дома. На мысли об «Инопланетянине» его наталкивает крик. Айзек и Мэри старались проводить любимые праздники за совместным просмотром жизнеутверждающих фильмов. Это стало чем-то вроде традиции. «Грязные танцы» на День святого Валентина, «Охотники за привидениями» на Хеллоуин – правда, смотрелось все в полглаза, за сбором пазла и кружкой обжигающе горячего чая. В детстве Мэри почти не смотрела классику кинематографа – она росла скорее книжным червем, чем киноманом. Зато Айзек смотрел – и решил собственноручно заняться пробелами в ее образовании. Они начали с «Бэйба»[6], удачного для приобщения девушки с фермы – каковой она и была – к миру большого кино, а затем пробежались по списку, в котором признанные критиками картины соседствовали с нелепыми, но греющими душу фильмами. Они посмотрели кучу всего: от «Ферриса Бьюллера» до «Танца-вспышки». В детстве Айзек просто обожал «Инопланетянина». Он до сих пор помнит, с каким удовольствием разыгрывал некоторые сцены оттуда – в тех годах, когда давно пора было бы из этого вырасти. Он заворачивался в одеяло, изображая инопланетянина, а его сестра с непревзойденно кислой физиономией сидела на велосипеде, притворяясь Эллиотом. «Айзек звонить дом», – входил Айзек в роль. Он помнит, как до дыр засматривал кассету с этим фильмом. Как смеялся над криком ужаса, вырвавшимся из груди Эллиота при первой встрече с Инопланетянином в лесу. Уморительнее этого был разве что ответный крик самого Инопланетянина, которому человеческий ребенок казался не менее устрашающим, чем нечто внеземного происхождения – человеческому ребенку. И вот Айзек сталкивается лицом к лицу со своим собственным неопознанным существом, пучеглазым и пугающим, и, по примеру Эллиота, кричит.

Он кричит – и яйцо кричит в ответ. Яйцо кричит – и в ответ вопит уже Айзек. Так они вторят друг другу в течение минуты: Айзек шире распахивает глаза и повышает голос, существо тоже таращится и завывает еще громче. Айзек срывает связки до хрипоты, заплаканные глаза болят от напряжения, в и без того пересохшей ротовой полости каким-то образом становится даже суше. Иногда они с Мэри тоже кричали друг на друга – совершенно иначе, на эмоциях. Сейчас Айзек кричит всего лишь потому, что так надо, так принято. А яйцо, кричащее в ответ на его вопли и притихающее, стоит Айзеку замолкнуть, кажется, просто повторяет за ним.

Бока как снег

Наконец Айзек перестает кричать. Яйцо тоже успокаивается, но продолжает сверлить его взглядом. Айзек отвечает взаимностью. Значит, там, в лесу, кричала вовсе не мать – это было само яйцо. Которое вовсе не яйцо. Айзек предполагал, что рано или поздно пушистая белая скорлупа расколется и выпустит на волю какое-нибудь ужасное существо, но скорлупа предпочла стать ужасным существом. Это неведомое создание по-прежнему напоминает яйцо. Просто теперь оно скорее походит на яйцо-пашот. Или даже на глазунью: посреди некогда белоснежного овала теперь красуется яркий желток. Нет, не так, не желток. Лицо. Грубое, неровное, словно покрыто цитрусовой кожурой, лимонно-желтое лицо.

Взгляд Айзека падает на пушистые ленты, свисающие с боков существа и ворохом громоздящиеся по обеим сторонам от него. Ленты рук. Их всего две, но каждая – раз в пять длиннее самого яйца. Должно быть, именно в них ныне «распакованное» существо и прятало лицо. Ленты грудами лежат на ковре, будто брошенное на пол грязное белье. Никаких локтей. Никаких костей. Айзек мог бы принять эти руки за боа из белых перьев, если бы каждую не венчало по три похожих на сосиски пальца цвета желтого заварного крема. Не считая этих пальцев, лица и коротких желтых ножек, торчащих из-под брюха, яйцо являет собой сверкающий ком белого меха. Из-подо рта торчит белая борода, над огромными черными глазами белыми же фейерверками разлетаются ресницы, а вокруг глаз желтым пятном туго натянута бугристая кожа. Ниже, под этими круглыми совиными глазищами, кожа сморщивается и собирается в маленькую мордочку, как у мопса, прорезанную двумя тонкими полосками ноздрей и складкой рта с подергивающимися, опущенными уголками. Яйцо едва заметно щерится, но его взгляд не выдает ничего, кроме любопытства.

Лицо желто

А потом существо исчезает. Не растворяется в воздухе – просто отправляется в коридор, неспешно, пошатываясь, на манер заводной игрушки. Оно огибает дверь гостиной и скрывается за ней, его присутствие теперь выдают только скользящие вслед за ним безвольные длинные руки. Через некоторое время за дверью наконец скрываются кончики желтых пальцев, и Айзек остается в одиночестве. Он смотрит на покинутое яйцом гнездо, на пустующий средний план, протянувшийся между ним и дотлевающим очагом, на примостившуюся над камином жестяную коробку из-под печенья. Он дышит слегка прерывисто, сквозь приоткрытые губы. Айзек знает, что такого не бывает. Не может быть. Он знает, что в реальном мире маленькие яйцеподобные монстры не шлепают прочь по ковру гостиной, решив осмотреться. Однако реальный мир уже перевернулся для Айзека с ног на голову. А его собственная голова – все еще тяжелая и пульсирующая тупой болью – просто не в состоянии осмыслить происходящее. Он готов полностью смириться с мыслью о том, что это всего лишь очередной вздор, который оплетает руины человеческой жизни. Его жизни.

Айзек запрокидывает голову на мягкое диванное сиденье и трет лицо. Он слышал о состояниях фуги и когнитивных провалах, но представить не мог, что и сам испытает их.

– Он тронулся рассудком, – фыркнули бы люди, если бы узнали. – Горе свело его с ума.

И были бы правы. Разум оставил его, как неизвестная мать оставила яйцо на пустынной лесной поляне. Айзек ушел так далеко от своего привычного «Я», что не уверен, сможет ли однажды найти дорогу назад. Не уверен, хочет ли он этого. Он размышляет о возвращении в реальный мир и о принятии произошедшего в этом реальном мире до боли реального события – его дыхание тут же перехватывают прерывистые рыдания. Айзек снова вгрызается в костяшки пальцев, пытаясь проглотить подступающий крик – тот самый. На этот раз выходит тише, Айзеку почти удается удержать его внутри. Наконец Айзек выпрямляется, вытирает глаза, шмыгает носом. Сидя на некогда чистом ковре, он осматривает себя, свою испорченную рубашку и запачканные грязью брюки, различая свежие пятнышки слез и просохшие следы росы. Он переводит взгляд на ведущую в коридор дверь, из-за которой доносятся странные звуки. Ням-ням-ням. Айзек сглатывает, потирает впалые щеки. Может быть, он и правда сходит с ума. Может быть, безумие станет его отдушиной. Подарит ему то, на что он переключится. В таком случае Айзек примет его с распростертыми объятиями.

Ням-ням-ням. Снова оно. Гортанный, кряхтящий, чавкающий звук доносится из коридора. Безошибочно узнаваемый звук поглощения пищи. Раньше, услышав подобный звук в стенах своего дома, он пришел бы в ужас, но теперь страх стал ему так же чужд, как улыбки, смех и надежда на светлое будущее. Поэтому, пребывая в разве что легком замешательстве, Айзек сглатывает и поднимается на ноги. Он передвигается, как раненый, от одной точки опоры к другой. Сначала он наваливается на журнальный столик, затем на спинку дивана и в конце концов припадает к двери. Добравшись до коридора, он слышит только удаляющееся шлеп-шлеп-шлеп, издаваемое крошечными утиными лапками, и понимает, что предоставил существу достаточно времени, чтобы убежать. Айзек успевает увидеть, как со скрипом затворяется кухонная дверь. Дневной свет, проникающий сквозь матовое стекло входной двери, обнажает учиненный существом беспорядок. Оно успело от души попировать наваленными в прихожей письмами. Некоторые конверты обслюнявлены и изорваны в клочки, некоторые – разодраны пополам. Следы укусов, оставленные на бумаге, выглядят настолько карикатурно, что перепутать их с чем-то другим попросту невозможно. Айзек отводит глаза, чтобы не видеть разгрома. Чтобы не видеть изорванных конвертов, в адресной строке которых значится имя Мэри, пожеванных открыток, уведомляющих о глубочайших и искренних соболезнованиях отправителей, и даже клочков назойливых писем из налоговой, которые Мэри, будь она жива, не позволила бы ему игнорировать. На глаза Айзека опять наворачиваются слезы, но тут до него доносятся новые необычные звуки. Из-за кухонной двери слышится громкий металлический лязг. После небольшой паузы раздается уже знакомое ням-ням-ням. Айзек делает осторожный шаг в сторону кухни, потревоженная им гора изуродованных конвертов рассыпается по полу. Он фокусируется на двери и неуклюже, опираясь на стену, направляется к ней. Четыре шага – и вот он на позиции. Айзек прислоняется к деревянному косяку и прислушивается. Наконец, затравленно вдохнув, он толкает дверь.

Он вообще заходил сюда с той ночи? Его память затуманена, но комната кажется точно такой же, какой он ее оставил. Жалюзи подняты, дневной свет заставляет изголодавшегося по солнцу Айзека зажмуриться и вскинуть руки в попытке защититься. Когда глаза привыкают, перед ним словно оживает фотография из затертого памятью прошлого. В инвертированной, негативной контрастности. Ты сидишь? Он думал, в тот момент ему просто показалось, будто стул позади него с грохотом рухнул на пол, – списал это на драматическое клише из сентиментальных фильмов, заботливо подкинутое меркнущим сознанием. Но стул и правда опрокинут. Он лежит под частично накрытым столом: две тарелки и два ножа в ожидании двух так и не присоединившихся вилок. Холодильник утыкан реликвиями из его прежней жизни. Рулон просроченных купонов на пиццу, который Мэри наотрез отказалась выкидывать. Скучный магнит, привезенный сестрой с одной из юридических конференций. Перечень покупок, написанный рукой Мэри. Таблетки для посудомоечной машины, арахисовое масло, бананы, молоко. У Айзека перехватывает дыхание: то ли от увечной нормальности всего этого, то ли из-за запаха. Ни спертый аромат его грязной рубашки, ни его затхлое дыхание не могут тягаться с вонью, выползающей из открытой кухонной двери. Желудок сводит. На плите стоит кастрюля с чем-то заплесневелым, наполовину приготовленным, но почти аппетитным по сравнению с тем, что лежит на полу. Противень для запекания перевернут, его содержимое разбрызгано по кафелю. Плитка покрыта кляксами сырых кофта-кебабов разной степени готовности и аналогичной степени разложения. В ноздри бьет запах… запах протухшего мяса трехнедельной давности, брошенного на пустой немытой кухне на радость каким-нибудь личинкам. Лопающее заплесневелое мясо существо, похоже, все устраивает.

Айзек давится подступающей тошнотой. Глаза начинают слезиться. Он зажимает нос, чтобы не чувствовать этой ужасной вони. Яйцо наблюдает за ним, не отрываясь от трапезы. Его руки двигаются: зачерпывают толстыми желтыми пальцами гниющий на полу фарш и, изгибаясь, как цепкие хвосты двух непоседливых обезьянок, подносят и деловито засовывают комья сырого мяса в непрерывно жующий рот. Его движения можно было бы назвать грациозными, если бы не отвратительность самой сцены. Ням-ням-ням. Айзек в ужасе взирает на существо, время от времени протирая глаза в надежде, что оно исчезнет. Но исчезать оно, похоже, не планирует. Либо у Айзека начались галлюцинации – что плохо, либо у него на кухне хозяйничает самое настоящее чудовище – что еще хуже. Он бьет себя по щекам, щипает, даже лупит ладонями по собственному затылку, пытаясь выбить навязчивый мираж из головы. Что бы он ни делал, яйцо упорно не хочет растворяться в воздухе. Оно заинтригованно следит за его потугами, не переставая запихивать в рот пригоршни разлагающегося сырого мяса. Оно поглощает фарш, будто лопает попкорн, устроившись перед киноэкраном. А в программе сегодня – Айзек Эдди.

Ням-ням-ням. Интересно, что крутится в мыслях этого существа, пока оно жует, вперив в Айзека любопытные, размером с грейпфрут, круглые глаза. Если оно видит человека впервые, то, должно быть, испытывает то же отвращение, которое испытывал Инопланетянин: к человеческому носу, человеческим ушам, пучкам шерсти над маленькими человеческими глазами и колючему меху, шипами торчащему над прочерченным полосками морщин лбом. Возможно, Айзек выглядит для яйца голым, как ощипанный цыпленок. Возможно, цыплят яйцо тоже не видело. Его глаза не выдают никаких эмоций. О чем бы существо ни думало, его маленькое приплюснутое лицо – если это можно назвать лицом – остается совершенно бесстрастным, а взгляд не теряет пристальности.

– Что… – Айзек запинается. – Как… – Айзек снова замолкает, но предпринимает еще одну попытку: – Что ты такое?

Зовется???

Яйцо перестает жевать гнилое мясо и мгновение раздумывает над вопросом. Отвечает оно поразительно громкой отрыжкой. Затем существо снова отправляется в путь, раскачиваясь из стороны в сторону. Оно неуклюже семенит по кафелю – шлеп-шлеп-шлеп – и снова исчезает, на этот раз удаляясь в гостиную. Руки волочатся за ним по плитке, как скакалки за выдохшимися школьниками по спортзалу. Айзек смотрит ему вслед, в сторону гостиной, из-за двери которой снова доносится ням-ням-ням. Он переводит взгляд на холодильник, на список покупок, – и чувствует резкую, жгучую боль. Потом он обращает внимание на кран, на немытые стаканы в раковине – и его одолевает невероятная жажда. Он уже готов напиться и снова разрыдаться, свернувшись калачиком на гноящемся кухонном полу, но кое-что его останавливает. Из гостиной доносится скрип. Айзек оборачивается. Снова яйцо. Точнее, пол-яйца. Высунув из-за двери гостиной хохлатую голову, оно смотрит на Айзека своими огромными глазами. Он моргает – яйцо моргает в ответ. Какое-то время Айзек соображает, чего оно хочет. И наконец понимает: яйцо ждет, что Айзек последует за ним, бросится в погоню. Яйцо уверено, что они играют.

– Я… – Айзек запинается, так и не определившись, куда он, собственно, направляется.

Яйцу все равно. Яйцу достаточно реакции. Оно снова исчезает и, как по команде, заводит свое ням-ням-ням. Айзек вздыхает, качает головой и послушно тащится в гостиную. За дверью обнаруживается та же обстановка и те же действующие лица. На полу валяются испачканные одеяла, в камине остывает зола. Перед очагом, утопая мясистыми желтыми лапками все в том же развороченном гнезде из подушек и тряпья, стоит яйцо. Его руки громоздятся на ковре, а ладошки заталкивают в рот одну из рождественских открыток с каминной полки. Существо поднимает глаза на Айзека и принимается жевать быстрее, будто беспокоится, что он вот-вот отберет лакомство. Подобных попыток Айзек не предпринимает. Яйцо снова отрыгивает, поворачивается к камину и присматривается к другим открыткам, расставленным на каминной полке, будто выбирает кусочек с сырной тарелки. Его руки поднимаются над головой, словно кто-то дергает за невидимые нити. Пухлые желтые пальцы нетерпеливо шевелятся.

– О-о-о-о-о, – выдает яйцо одновременно пронзительно пискляво и утробно ворчливо.

А потом происходит сразу несколько вещей. Яйцо определяется с выбором и протягивает парящие руки к одной из рождественских открыток. В своем нетерпеливом рвении оно задевает жестяную коробку из-под печенья, стоящую в центре каминной полки. Коробка поворачивается вокруг своей оси и начинает раскачиваться на краю, как раскрученная монета. Тоскливое изнеможение на лице Айзека сменяется гримасой ужаса, и он с криком: «Нет!» – бросается вперед.

Он двигается быстрее, чем двигался за все эти последние недели: в три шага проскакивает гостиную и проезжается по ковру на коленях, врезаясь в разбросанные перед камином подушки. Напуганное резким выпадом Айзека существо распластывается по полу, перекатывается и отскакивает от дивана, как мяч для регби. Айзеку удается. Коробка, катапультированная с края каминной полки, благополучно приземляется в его протянутые руки. Испуганное яйцо поднимается на ножки и, захлебываясь визгом, убегает в коридор. Айзек этого даже не замечает. Он стоит на коленях, согнувшись пополам, зажмурившись, изо всех сил стараясь вдохнуть. Его сердце бешено колотится. Ему кажется, будто метель застала его в доме с выбитыми окнами и сорванными жалюзи, будто ледяной ветер с ревом врывается внутрь и обкрадывает его: лишает голоса, лишает мыслей. Он хочет кричать – но у него не получается. Он пытается вдохнуть – но не может сделать и этого. Нет, его терзает не метель. Нечто совершенно противоположное. Огонь. Он стоит на коленях перед камином, обливаясь потом, и вряд ли сумел бы ощутить разницу, стой он посреди ревущего жгучими языками костра. Он в аду, которого, он знает, не существует. Он воздевает глаза к небесам, на которых, он знает, нет никакого рая. Если бы он существовал, Айзек чувствовал бы ее присутствие. Но он не чувствует. Не чувствует ее. Ни там, ни здесь, ни где бы то ни было.

Какой смысл в молитве, не подкрепленной верой? Айзек хочет попытаться поговорить: с ней, с Богом, с любым, кто готов его выслушать. Он отдаст все за возможность передать ей послание и получить хоть какой-нибудь знак, предвещающий им новую встречу. Пусть даже он знает о безнадежности этого предприятия. Библия вроде бы не жалует еретиков? А возможности покаяться у Мэри явно не было. Оба разочаровали своих родных. Она росла в семье убежденных шотландских пресвитериан, его каждые выходные бесконечного детства тащили на унылую мессу. Ради чего, спрашивается? Он все равно стал агностиком. А Мэри предавалась открытому и гордому атеизму, но, не оставив никаких конкретных инструкций на случай своей кончины помимо места, где следует развеять ее прах, похоронена была по христианским традициям. В тридцать лет даже о прахе подумать – и то казалось впечатляющим. Она бы не допустила торжественной службы с молитвами и песнопениями и рассмеялась бы, увидев Айзека сейчас: стоящим на коленях у алтаря, в который превратилась каминная полка в их гостиной, и ищущим спасения. Из них двоих упертым почему-то считали Айзека, но на деле упрямство Мэри ему и не снилось. Она шла по жизни со спокойной уверенностью человека, которому не нужно было нести ответ перед какой-то там высшей силой – только перед собой. Этим она доводила до белого каления своих родителей, братьев, иногда – мужа. Но положа руку на сердце стиль жизни Айзека кажется куда более раздражающим. Он живет по шаткому принципу «никогда не говори никогда», мечется, не может поверить – как не может и отринуть веру полностью. Не может признать, что от Мэри остался один только прах. Она считала религиозность нелепой. Предлогом для оправдания всевозможных грехов. А для Айзека не существует ничего нелепее перспективы жизни без нее. Айзек всхлипывает. Бог его не слушает – он опускает глаза и обращается к жестяной коробке из-под печенья.

– Что мне делать? – спрашивает Айзек. – Пожалуйста, скажи мне, что делать.

В ответ раздается тонкий писк. Не из жестянки, не с небес. Он доносится с порога гостиной. Испуганно высунувшись из-за дверного косяка, яйцо молча наблюдает за ним из тени. Сейчас оно напоминает ребенка после взбучки.

Айзек шмыгает носом, вытирает глаза и теснее прижимает коробку к груди. Яйцо бросили. И он забрал его домой. Что, черт возьми, Айзеку теперь делать? Он же не нянька. Он и кактус-то выходить не смог. И за соседскими детьми соглашался присматривать исключительно потому, что эту ношу разделяла с ним Мэри. Из них двоих с детьми ладила она. В конце концов, она была детской писательницей. Айзек помнит, как, стоя в дверях библиотеки, наблюдал за тем, как она читает. Помнит, какими завороженными казались ее слушатели, как неподвижно они сидели, как очарованно внимали. Она была настоящим Крысоловом[7], Айзека же дети всегда вгоняли в оцепенение, а связанная с ними ответственность пугала. Он и сам-то не шибко перерос тот возраст. Стоит Айзеку остаться одному, он обязательно что-нибудь сломает, прольет, испортит. В последний раз, пока Мэри не было, он умудрился загубить их постельное белье в машине для сушки. Неужели нельзя хоть раз повести себя по-взрослому? И вот теперь он оказался один на один с малышом-монстром, а Мэри рядом нет, и некому направить его. Айзек вглядывается в полуметровое яйцо, пушистым белым пятном застывшее в тени. Оно выжидающе моргает своими блестящими, как отполированные мраморные шарики, глазами. Айзек задается вопросом, уж не видит ли яйцо в нем мать. Он качает головой. По мнению его собственной матери, на «что, если» полагаются только дураки. Но, рассматривая замершее на пороге, внимательно следящее за ним яйцо, Айзек невольно спрашивает себя: «Ну, а что, если?»

– Привет, – наконец произносит Айзек.

Существо еще раз моргает. А затем кричит. Айзек вздрагивает от неожиданности, но крик не кажется ни испуганным, ни пугающим.

Яйцо кричит. И в его крике слышится: «Привет».

Три

Может быть, Айзек Эдди – робот? Может быть, настоящего Айзека похитили и заменили бесчувственной машиной, которая теперь, в режиме энергосбережения, сидит здесь, в его гостиной, на его диване? Может быть, то, что сидит на диване напротив, имеет непосредственное отношение к происходящему? Раньше Айзек считал свою жизнь романтической комедией, потом она превратилась в трагедию, теперь же он понимает, что оказался в фильме ужасов. Только вот ужас, невинно хлопающий глазами по ту сторону грязного журнального столика, не выказывает даже малейших признаков дурных намерений. Он просто… здесь. Айзек не чувствует необходимости искать этому причины, предпочитая киснуть на диване со стабильно однопроцентным зарядом. А за вечно закрытыми жалюзи без устали всходит и заходит солнце – как и всегда. Айзек не знает, будние сейчас или выходные, утро или уже за полдень. Биологических часов у роботов нет, а встроенный компьютер, который должен отсчитывать минуты, неисправен, как и все остальные системы Айзека.

Айзек – робот, и вот доказательство: его лицо больше всего походит на натянутую серую маску с красными глазами и кривой прорезью на месте рта – сейчас он напоминает нечто среднее между Железным Человеком[8] и Стальным Гигантом[9]. А вот еще одно подтверждение: он больше не плачет. Прошлую неделю он провел в раздрае, беспрерывно рыдая и всхлипывая, но, проснувшись этим утром, обнаружил, что все его чувства напрочь исчезли. Будто слезы просочились в коммутатор и вызвали короткое замыкание. Совсем недавно Айзек начинал плакать, стоило ему увидеть туфли Мэри, неровным рядом выстроившиеся у входной двери, или флаконы ее духов, сгрудившиеся на раковине в ванной наверху. Он принимался реветь, обнаруживая в холодильнике сливочное масло со следами от ножа – окаменелыми отпечатками, некогда оставленными его Мэри. Да уж, ее никогда не смущали налипшие крошки. В груди Айзека болит разверстая дыра, как у Железного Дровосека. Дыра, которую расковыряли, как то масло, и заполнили желчью, пищевой содой и аккумуляторной кислотой. Только вот Железному Дровосеку повезло больше – для Айзека запасного сердца никто не предусмотрел. Вчера яйцо застало Айзека за рыданиями в том самом месте – на полу у холодильника. Отвращение к себе и смущение поджарили цепи его коммутатора. Айзек решил взять себя в руки – и отключился. Поэтому да, несомненно: Айзека Эдди заменили роботом. И сделал это не кто иной, как сам Айзек Эдди.

Айзек научился замирать. Если сидеть достаточно неподвижно и питаться черствым хлебом и однообразными кинолентами, можно притвориться, можно даже почти поверить, будто чувств нет. Как нет и самого Айзека. Если бы не белоснежные меховые росчерки, шныряющие на периферии зрения, и не мерное сопение, напоминающее дыхание плоскомордых мопсов, Айзек вполне мог бы игнорировать существование яйца. Словно догадываясь об этих его умозаключениях, яйцо не устает напоминать ему о своем присутствии. Маленькое любопытное создание ходит за ним по пятам – оно настигает Айзека даже в ванной. Его приближение всегда знаменуется уже привычным шлеп-шлеп-шлеп – звук шажков нарастает, выплескивается из соседней комнаты в коридор, и наконец в дверном проеме возникает запыхавшееся яйцо. А потом оно начинает кричать. После их знакомства в тот самый первый день приветственный крик стал для него своеобразной традицией – которую Айзек невольно и неизменно поддерживает. Многообещающе надвигающееся шлеп-шлеп-шлеп не помогает Айзеку подготовиться к появлению существа и его раскатистому верещанию – раз за разом его душа устремляется в район пяток, как и все, что он держит в руках, будь то зубная щетка, полотенце или холодная банка с фасолью. И да, он всегда кричит в ответ – и яйцу кажется, что он тоже его приветствует. Айзек пытается загнать эти вопли туда же, куда загнал рыдания, но особых успехов не достигает. Стальной Гигант ни за что не позволил бы себе испугаться чего-то размером чуть больше полуметра, но Айзек явно слеплен из более податливого материала.

Сегодня Айзек и яйцо смотрят «Волшебника из страны Оз». На экране резвятся жевуны[10], а Айзек пытается вспомнить, когда в последний раз мылся. Морщась от головной боли и опаляющих лучей солнечного света, пробивающегося сквозь щербатые жалюзи, он закидывает в рот холодную тушеную фасолину, найденную на воротнике халата, сморкается в грязную салфетку и бросает ее на журнальный столик. Когда-то, в другой жизни, столик служил пристанищем для начатых пазлов – они с Мэри любили их собирать. Теперь он стал пристанищем грязной посуды и скомканных салфеток. Небольшая горка тарелок, не нашедших себе место на столике, громоздится на другом конце дивана. Айзек не помнит, как поставил их туда. Ну, хотя бы яйцо сидит на чистом диване. Сегодня утром он поделился с существом завтраком, только вот, как ни странно, на его подбородке – в отличие от подбородка Айзека – не осталось и следа засохшего соуса от тушеной фасоли. Вид скопившихся на диване грязных тарелок пробуждает в Айзеке чувство стыда. Он накидывает на разгорающуюся совесть воображаемое одеяло – он поступает так со всеми непрошеными эмоциями. Яйцо завороженно смотрит в телевизор. Айзек шмыгает носом, набрасывает вполне себе материальное одеяло на грязные тарелки и снова погружается в происходящее на экране.

Айзек особенно сопереживает Железному Дровосеку, а вот яйцу, похоже, пришлись по сердцу летающие обезьяны. Когда они с улюлюканьем мчатся по лесу, яйцо криво приоткрывает свой маленький сморщенный рот, будто пытается подражать им. Айзек разглядывает яйцо. Он наклоняет голову набок, воображая щелкающий механический звук, сопровождающий это движение, переводит взгляд на обезьян, беснующихся на экране телевизора, и обратно – на яйцо. Обезьяны – яйцо. Яйцо – обезьяны. У них явно есть что-то общее. Может быть, он нашел какое-то экзотическое животное, сбежавшее из частного зверинца эксцентричного коллекционера? В конце концов, на примата яйцо походит куда больше, чем на собственно яйцо. Взять хотя бы его растрепанный, как у мартышки, затылок: квадратная макушка и топорщащиеся, похожие на монашескую тонзуру лохмы по сторонам. А белоснежная, как у гориллы-альбиноса, шерсть? А похожие на блюдца глаза? Вылитый долгопят. Ну и конечно, нещадно бьющее по барабанным перепонкам, достойное ревуна приветствие. Айзек знает, что Мэри пожурила бы его за неумение отличать приматов от обезьян. Как знает и то, что яйцо нельзя причислить ни к тем, ни к другим. Оно такое маленькое, такое круглое. Такое невыносимо желтое, такое ослепительно белое. Оно напоминает снежного человека, нарисованного ребенком на скорлупе вареного яйца в лавчонке на деревенской ярмарке, с воткнутыми по бокам руками из белой синельной проволоки[11].

Гиббоны – аутсайдеры мира приматов, не думал об этом?

Голова Айзека еще больше кренится набок. Руки у гиббонов смехотворно длинные по сравнению с туловищем – прямо как у яйца. А когда они сидят, ссутулив покатые плечи, подтянув колени к груди и скрестив запястья, то немного напоминают яйцо силуэтом. Но Айзек разбирается в гиббонах достаточно, чтобы понимать: подобрал он не гиббона. Гиббоны проводят всю свою жизнь на ветвях деревьев. Яйцо проводит ее на диване. Гиббоны способны развивать скорость до пятидесяти шести километров в час – выше всех прочих млекопитающих, обитающих на деревьях. Яйцо таким похвастаться не может: ноги у него курам на смех, и, даже чтобы слезть с дивана, ему приходится прикладывать колоссальные усилия. А еще гиббоны – социальные животные. Они выбирают пару раз и навсегда и живут семьями. И поют. Хором выводят сложные гармонии, разносящиеся сквозь густые кроны на мили вокруг. А вот крики яйца подхватывает только Айзек.

Айзек смотрит на яйцо, гадая, знает ли оно, что осталось одно. Скучает ли оно по кому-нибудь? Скучает ли кто-нибудь по нему? Мысли Айзека обращаются к одиночеству, и жалость к яйцу перерастает в жалость к самому себе, которая вскоре сменяется отвращением – к себе же. Как мерзко – сводить все только к своим проблемам. За отвращением следует паника. В спину ей дышит отчаяние. Зачем он вообще стал думать про гиббонов? Он чувствует, как его цепи снова начинает коротить, и безьяньи визги заглушаются бешено пульсирующей в ушах кровью и желчью, бурлящей в горле, как ведьмовское варево в котле. Это похоже на доносящийся издалека барабанный бой, и в каждом ударе слышится: МЭРИ МЕРТВА МЭРИ МЕРТВА МЭРИ МЕРТВА МЭРИ МЕРТВА. Игнорировать этот сейсмический гул становится все труднее. Он зарождается внутри, сотрясает диафрагму Айзека – и он же выползает из самых недр земли, прямо из-под дивана, на котором Айзек сидит. Айзек начинает раскачиваться. Сглатывает. Сжимает кулаки и вдавливает их в виски. Наконец барабанный бой выходит на крещендо, а робот Айзек – из строя. Он скулит, из-под сомкнутых век начинают сочиться слезы. Его все еще механическая рука вздымается вверх и, размахнувшись, ломает ближайшую вещь в пределах досягаемости.

ДЗЫНЬ

Айзек резко распахивает глаза. Паника отступает. Телевизор снова обретает голос, а комната, напротив, погружается в привычную тишину. Айзек сглатывает. Он понимает: он что-то разбил, – и переживает, не окажется ли этим чем-то яйцо. Неужто оно успело пришлепать и усесться рядом с ним, а Айзек совсем ничего не услышал? Съежившись, он подносит ладонь к глазам. Никакого желтка. Просто царапина. Он смотрит направо, изучает диванную подушку. Никаких осколков скорлупы. Просто торчащая из-под пледа разбитая тарелка. Он поворачивается к дивану напротив, и без того ощущая на себе пристальный взгляд пары черных глаз. Никакого яйца. Просто похожее на пресловутое яйцо и немного на гиббона существо, уставившееся на него в ответ. Только сейчас Айзек осознает, что по его щекам текут слезы, а грудь беззвучно разрывают сдавленные рыдания. Дал себе зарок не плакать, называется. Ему становится интересно, понимает ли существо значение слез. Несмотря на вечно скорченную в гримасе мордашку, яйцо редко проявляет эмоции. Айзек даже не уверен в наличии у него слезных каналов. И все же одного вида яйца – такого маленького, такого белоснежного посреди громадного дивана – достаточно, чтобы Айзек ясно почувствовал его, возможно, неосознанное, одиночество. Он задается вопросом, что оно здесь забыло – так далеко от дома, который у него, наверное, есть. Если существо прибыло с исследовательской миссией, с выбором подопытного оно явно прогадало. Человеческий образец, обитающий в доме Айзека, представлен в единственном и глубоко бракованном экземпляре. Его и образцом-то нельзя назвать. Слезы Айзека отличаются от слез тех, кого яйцо видит на экране. В кино люди плачут, прощаясь на вокзале, качая на руках новорожденных детей, сгорбившись у больничной койки дорогого человека, который никак не приходит в себя. Здесь же плачут, натыкаясь на туфли, заглядывая в масленку и наблюдая за заполонившими лес летающими обезьянами.

Айзек просыпается на скамейке в парке. Могло ли такое случиться с роботом? Айзек часто оказывается где-то, не имея понятия, как он туда попал, – не слишком ли спонтанно для программируемого, до винтика предсказуемого андроида? После случая на мосту это происходит не просто часто – постоянно. Иногда он обнаруживает себя дома: лежащим в пустой ванне, бродящим в высокой траве на задворках сада, покачивающимся перед запертой дверью на верхнем этаже. Порой он приходит в себя в общественных местах. На прошлой неделе Айзек очнулся в стерильном белом коридоре районной больницы. А три дня назад он оказался у своей парикмахерской – в халате и пижамных штанах. Томми, его мастер, постучал в окно и был награжден взглядом остекленевших глаз продрогшего, заблудшего человека. Сегодня Айзек материализовался в ближайшем парке, полураздетый, сонный, так крепко приросший к скамейке, что голуби приняли его за посадочную площадку. Его пробуждение, как и всегда, сопровождается леденящим душу криком, будто его режут, будто он буренка на бойне под дулом электрошокера. Он кричит каждый раз. Каждый раз задыхается, каждый раз судорожно хватает ртом воздух. И каждый раз справляется с приступом – рано или поздно.

«Снова забрел куда-то», – не по возрасту брюзгливо ворчит он на самого себя. Стыд и смятение подкрепляются ощущением собственной ненормальности. Айзек сидит на парковой скамейке и кричит, распугивая столпившихся вокруг него голубей. Потом встает и, пошатываясь, в одиночестве отправляется домой.

Возвращается он весь в порезах, шишках и синяках. Он стал много спотыкаться и падать, как ребенок, бросающийся вперед сломя голову, хотя и ходить-то еще не научился. Он не помнит, где умудрился получить все эти повреждения. Айзеку кажется, будто у него забрали не только Мэри, но еще и важную часть внутреннего уха, отвечающую за равновесие. И он сломался. Как же ему хочется поделиться этим странным открытием с Мэри, поразить ее неожиданным осложнением, возникшим после ее ухода, – осложнением, о котором она никогда не узнает. Иногда он ловит себя на том, что строчит ей сообщения – и тут же кидается удалять отправленные. Непрочитанные. Потом он прокручивает переписку назад и перечитывает случайные отрывки разговоров, просто чтобы снова ощутить ее присутствие.

Айзек я должна покаяться

Господи

Что такое

Я заказала электроодеяло

…

Что

Электроодеяло

Когда-то у меня такое было но увы перегорело

Пожалуйста скажи что пошутила

Да это же просто мечта

Не попробуешь не узнаешь

Звучит пожароопасно

Ну припечь оно может хорошенько

Привыкнешь

А ходунки ты не заказала

Смейся-смейся

И не жалуйся потом что на диване спать холодно <3

Айзек никак не может смириться с тем, что Мэри уже никогда ему не ответит. Время от времени его телефон оживает, вздрагивая от короткой вибрации, и всякий раз Айзек надеется увидеть сообщение от нее – вдруг, листая ленту, она наткнулась на такой смешной пост, что не смогла не поделиться с ним, даже находясь по ту сторону завесы. Он все еще видит ее: краем глаза улавливает знакомый силуэт, замерший в дверном проеме, прячущийся в глубине зеркал. Иногда посреди ночи он, толком не проснувшись, стучится в дверь ванной и зовет ее по имени. Но ее нет. Кров с ним делит только полуметровое яйцеподобное существо – молчаливый свидетель помрачнения его рассудка.

С тех пор как Айзек расплакался за просмотром «Волшебника из страны Оз», яйцо следит за ним пристальнее обычного. Оно напоминает давно забытого плюшевого мишку со встроенной в один из огромных немигающих глаз скрытой камерой – поди попробуй что-то утаить. Наверняка загадочные перемещения Айзека кажутся таковыми только ему – яйцо же, на основе своих неустанных наблюдений, должно быть способно составить хотя бы примерную картину происходящего. Оно не может не замечать, что Айзек то и дело пропадает – иногда на несколько часов, иногда на несколько дней. Оно сидит рядом, когда он запихивает зубную щетку в наспех собранную спортивную сумку и прямо в ночь укатывает куда-то на машине. Оно встречает его на следующий день, видит, как он прокрадывается в парадную дверь, смущенный и пахнущий чужим мылом. Улавливает беспрестанно наводняющую его глаза вину. Вину, которая переполняет Айзека с той самой ночи, когда он потерял Мэри. Возможно, именно из-за этого всепоглощающего чувства, вернувшись из очередной таинственной поездки, он проводит всю следующую ночь, качая и баюкая жестянку с каминной полки или рыдая в спальне, пока яйцо, как ему кажется, спит. Возможно, именно из-за этого чувства он отказывается говорить с кем-либо, кроме яйца, даже когда за жалюзи маячат навязчивые тени других людей, даже когда они застывают у входной двери и принимаются настойчиво барабанить по ней. Возможно, Айзек беседует с яйцом только потому, что знает: оно не сможет ему ответить. Не забросает его вопросами, которых он не хочет слышать.

Что сказали бы приятели Айзека, увидев его в таком состоянии? Что спросили бы друзья Мэри, случайно с ним столкнувшись? Что может быть хуже, чем объясняться с парами, с которыми они веселились на пьянках и пикниках? Конечно, когда-то у него были собственные друзья: из колледжа, из университета, из пары офисов, в которых он успел поработать, когда ему было около двадцати. Но сейчас Айзеку за тридцать, и со старыми приятелями он стремится общаться не больше, чем старые приятели – с ним. У каждого из них теперь своя жизнь. У Айзека она тоже была. И как бы ему ни хотелось сказать, что затворником его сделала смерть Мэри, потеря жены стала всего лишь последним кирпичом в стене, ограждающей его от внешнего мира.

«Я рядом, если буду нужен», – заверяют его эти самые приятели в сообщениях. Но Айзек не знает, нужно ли ему хоть что-нибудь.

«Может, встретимся? Выпьем?» – не унимаются они. Но Айзек бросил пить – спасибо его непреклонной младшей сестре. Встречаясь в пабе, мужчины чаще всего говорят о работе, женах и футбольных командах воскресной лиги. Айзек с друзьями обычно обсуждают супергероев, травят глупые истории о травмах, полученных в подростковом возрасте, и спорят, кто победит: утка размером с медведя или сотня медведей размером с утку. Пространные исповеди о прыжках с моста и ужасающих криках посреди городского парка не слишком вписываются в непринужденную беседу за кружкой пива и арахисом.

Айзек откидывается на спинку дивана, включает телевизор и запускает «Грязные танцы». Он старательно игнорирует существование телефона, лежащего экраном вниз на журнальном столике, и присутствие изучающего его со своего места на диване напротив яйца. Айзек больше месяца не виделся с родителями, хотя они беспрестанно донимали его звонками. Мать Мэри он и вовсе подумывает заблокировать: жестяная коробка из-под печенья, стоящая на каминной полке, стала очередным камнем преткновения в их и без того напряженных отношениях. Видится он только со своей сестрой Джой – мельком, из-за приоткрытой входной двери, когда вытягивает руку, чтобы схватить пакет с продуктами, который она оставляет снаружи. Психологически Джой всегда была взрослее Айзека. Хотя нет. Это Айзек всегда вел себя незрело по сравнению с сестрой – Джой отринула детские забавы намного раньше его. Даже повзрослев, Айзек едва мог о себе позаботиться, а теперь, приговоренный судьбой к мучительной смертной казни, он слишком изможден, чтобы тащиться в ближайший «Сейнсберис»[12]. Джой – из тех юристов, которые и на обед-то редко прерываются. Тем не менее раз в неделю она исправно находит время, чтобы завезти Айзеку продукты. Вот и очередной повод почувствовать себя виноватым и никчемным. Мэри устроила бы ему взбучку, если бы узнала, что он гоняет Джой за покупками. Но Мэри он потерял, как и способность чувствовать. Он робот, и, если он поблагодарит Джой за заботу, он рискует захлебнуться человеческими эмоциями. К тому же не так давно на его диване поселилось странное, маленькое, похожее на яйцо существо, и Айзек не испытывает ни малейшего желания знакомить с ним Джой. Он по-своему привязался к яйцу и боится лишиться еще и его.

По ту сторону экрана Дженнифер Грей слезает со сцены и бросается в объятия Патрика Суэйзи, по эту – душа Айзека всеми силами пытается вырваться из его тела. Он старается не встречаться с яйцом глазами, боясь прочитать в них неукротимое желание опробовать ту самую танцевальную поддержку из финала. Они с Мэри не единожды пытались ее повторить – по наущению старого доброго алкоголя, конечно же, – и всякий раз оказывались на полу. Айзек мысленно отставляет яйцо в сторону и изо всех сил – и без особого успеха – старается игнорировать разразившийся очередным звонком телефон. Сила воли подводит его: он переворачивает мобильный и смотрит на экран.

Эстер Морэй

Что еще он мог увидеть на дисплее? С той ночи на мосту она звонит ему по два раза на дню. Нервно косясь на жестяную коробку из-под печенья, Айзек сглатывает. Один глаз начинает неприятно подергиваться. Никто не умеет выводить его из подобия душевного равновесия так, как суровая и напористая шотландская теща. Она никогда не была с ним груба, но их беседы увядали и обрывались всякий раз, стоило Мэри выйти из комнаты. Айзек не мог отделаться от чувства, будто Эстер обижена на него: за то, что он увез Мэри из Шотландии, за то, что убедил ее не возвращаться, за шестнадцатичасовое путешествие, которого ей стоило присутствие на свадьбе собственной дочери. Встреча их семей на церемонии бракосочетания не уступала занимательностью битве на Стерлингском мосту[13]. Клан Эдди против клана Морэй. Айзек всегда баррикадировался шутками и, в нервной испарине, выставил на первую линию обороны свою свадебную клятву, сдобрив ее провальной отсылкой к «Храброму сердцу»[14]. Вы можете отнять у меня мою жену, но вы никогда не отнимите мою свободу[15]. Айзека все еще передергивает от этого воспоминания. Мэри рассмеялась, а вот на лице Эстер не дрогнул ни один мускул. Мэри убеждала Айзека, что он сам вбил это себе в голову в рамках любимого хобби – искать в окружающих признаки неприязни.

– Все относятся к тебе хорошо – кроме тебя, конечно, – поддевала она его, и в ее шутке присутствовала изрядная доля правды. Айзек не спорил. Он всегда думал, что больше всего на свете боится не нравиться окружающим. Как оказалось, этого он боится только во вторую очередь.

Айзек позволяет телефону давиться входящим звонком, но тут его вибрацию заглушают стенания настраиваемого саксофона. С самого приобретения этого дома Айзек и Мэри ежедневно выслушивали музыкальные экзерсисы живущего по соседству саксофониста. Хотя они переехали больше трех лет назад, они ни разу не видели его лица и не замечали хоть какого-нибудь прогресса в его мастерстве. Baker Street всегда перетекала в Careless Whisper, за которым следовала заглавная тема «Розовой пантеры», кощунственно плохо исполняемое попурри из композиций Чета Бейкера и на закуску What the World Needs Now is Love. Каждая первая нота запаздывала или, напротив, спешила, каждая пятая – звучала фальшиво, каждая шестая – срывалась. Мэри называла его манеру самобытной. Она утверждала, что наслаждается этим музыкальным сопровождением, воображая, будто слышит низкопробный саундтрек к их жизни. Сейчас от этого только хуже. Само существование соседей является для Айзека жестоким напоминанием о мире за пределами четырех стен. Какими бы милыми ни были Анна и Адам из дома напротив, передачки, которые они оставляют на его пороге, раздражают еще больше, чем саксофонист.

– Какие они замечательные! – не уставали умиляться Мэри и Айзек, глядя на супругов и их очаровательных малышей-близнецов. – Вот заведем своих – и наверняка с ними подружимся.

Теперь они стали одной из тех самых знакомых пар, которых Айзек изо всех сил старается избегать.

В груди Айзека разгорается ненависть. Некоторое время он смотрит на плохо выровненную стену, за которой, как ему кажется, прячется саксофонист, а затем швыряет в нее пульт от телевизора. Пролетая, он едва не задевает жестяную коробку. Сердце Айзека замирает. Он поворачивается к дивану напротив, собираясь поделиться своим облегчением многозначительным «фух», но с удивлением обнаруживает, что яйцо исчезло. На мгновение Айзек впадает в панику – и вдруг замечает существо на журнальном столике. Две кучки его рук громоздятся на ковре, а глаза устремлены на кухонную дверь. Вид у него недовольный.

– Пахнет? – догадывается Айзек.

Дверь плотно закрыта, но все нарастающая вонь от протухшего мяса проникает и из-под нее. Только теперь, когда существо ткнуло Айзека носом в эту смердящую проблему, на него обрушился весь ее выворачивающий наизнанку ужас. И как он мог не обращать на этот запах внимания? Как умудрялся есть на кухне, незамедлительно не отправляя еду из желудка в кухонную раковину? Яйцо на редкость по-человечески морщит нос и согласно кивает.

– Ладно, хорошо, – вздыхает Айзек. – Разберусь я с вонью.

Он медленно поднимается, с трудом выкапываясь из дивана, будто пустил в него корни, и тащится в сторону кухни. Слабыми пальцами он поворачивает дверную ручку. Айзек понимал, что ничего хорошего он там не найдет, но едва не уронившей его на колени ядовитой волны вони он уж точно не ожидал. Кашляя и отплевываясь, он хватается за дверной косяк. Скачущее вслед за ним яйцо врезается в его ноги и, как жук, опрокидывается на спину. Пока Айзек борется с рвотными позывами, оно встает и начинает заталкивать его в комнату. Он безнадежно пытается укрыться от яркого света, вихря мух и паров гнилого мяса. Яйцо тем временем кружит по кухне, вылавливает жужжащих насекомых – по две мухи зараз – и немедленно отправляет их в рот.

Айзек вновь переходит в режим робота. Он распахивает шкафчик под раковиной, вооружается губкой и бутылкой отбеливателя и принимается за уборку. Он то и дело прерывается, утирает лоб, ждет, пока отступит очередной приступ тошноты, и снова принимается за дело. Айзек в резиновых перчатках руками сгребает остатки мяса с пола, закидывает серую массу в глубины черного мусорного мешка и на всякий случай завязывает его на четыре узла. Затем он выдает пакет яйцу и кивает в сторону входной двери, а сам переносит противень в раковину и заливает его горячей водой. Когда Айзек снова поворачивается к существу, оно как раз заталкивает последние сантиметры черного мусорного мешка в свою раззявленную пасть. Айзек качает головой, достает из шкафа под лестницей швабру и принимается, то и дело вздыхая, оттирать пол. Яйцо возвращается к наблюдению за Айзеком, а саксофон за стеной обеспечивает уборку саундтреком. Оно следит, как Айзек драит столешницы под Careless whisper. Следит, как он загружает посудомоечную машину под заглавную тему из «Розовой пантеры». Наконец, когда саксофонист добирается до Чета Бейкера, Айзек ставит перевернутый стул обратно к кухонному столу и плюхается на него. Яйцо традиционно забирается на место напротив. Он устало трет глаза, смотрит на существо и зевает. Немного поразмыслив, яйцо зевает в ответ. Оно явно подражает Айзеку.

– Откуда ты такое взялось? – спрашивает он.

Разъяснений он, конечно, не ждет. Он не осознает, что впервые со дня их знакомства поинтересовался у яйца его биографией. Существо кривит свой маленький желтый рот, как будто снова пытается скопировать кривляющихся обезьян. Оно так сконцентрировано на этом процессе, что между его неплотно сжатыми подвижными толстыми губами надувается небольшой пузырек слюны. Айзек широко распахивает глаза и чуть меньше – рот. Он понимает, что происходит. Яйцо готовиться сказать свое первое слово.

– Уаууу, – глухо выдавливает из себя оно, как жаба из детского мультика.

Айзек растерянно моргает и дрожащим голосом уточняет:

– Уаууу?

– Уаууу.

– Ты с… – запинается Айзек. – С Ва… Уаууу?

– Уаууу.

Айзек снова моргает, размышляя. Яйцо выжидающе на него смотрит.

– А где это… «Уаууу»?

На этот раз моргает яйцо. Дыхание вырывается из его ноздрей с привычным, похожим на храп урчанием. То ли оно не понимает вопроса, то ли успело потерять к их беседе всяческий интерес. Оно молча смотрит на Айзека – из-за стола его мордашка видна лишь наполовину. На фоне сияющей после уборки кухни яйцо выглядит менее мультяшным и более осязаемым. На макушке сахарной ватой топорщится белый мех, кожа, вся в пятнах и рытвинах, напоминает хорошо выдержанный сыр. Все это время Айзек уверенно считал яйцо чьим-то детенышем – маленьким и неуклюжим. Но в этот самый момент ему в голову приходит совершенно противоположная мысль: может быть, оно старше самого Айзека? Как Йода. Его огромные глаза – больше, чем два высохших грейпфрута в миске на столе, – кажутся теперь неизмеримо мудрыми. Айзек будто заглядывает в две бездонные черные дыры.

Яйцо тоже не обделяет грейпфруты своим вниманием. Ленты его рук парят над столом, а пальцы, словно разведотряд крошечных желтых солдатиков, уверенно маршируют к миске. Фрукты ему принесла Джой: она всегда стремилась навязать своему ленивому брату здоровый образ жизни. На завтрак она советовала полгрейпфрута, чай матча и напиток с куркумой и имбирем. Раньше Айзек предпочитал здоровому завтраку шоколадные хлопья, превращающие молоко в какао, теперь он обходится неоправданно крепким черным кофе и холодной тушеной фасолью, которую ест прямо из банки. Так или иначе, грейпфруты всегда вызывали у него отторжение.

– Все не наешься? – понимающе протягивает Айзек, пододвигая миску с фруктами к существу. – Угощайся.

Пальцы яйца забираются в миску и вцепляются в добычу. Существо завороженно подносит грейпфруты к своим почти такого же размера глазам. С того места, где сидит Айзек, кажется, будто оно напялило сварочные очки.

– Это еда, – поясняет Айзек, демонстративным жестом закидывая невидимый кусок в рот. – Ее можно есть.

– Уаууу, – не выказывая никакой заинтересованности, отвечает яйцо.

Прежде чем Айзек успевает спросить, почему грейпфрут тоже «уаууу», его телефон разражается еще одним звонком. Он и не заметил, что взял его с собой. Телефон лежит на столешнице экраном вниз, невыносимо дребезжа на деревянной поверхности. Айзек переводит взгляд на мобильный. Существо отправляет один из грейпфрутов обратно в миску, а второй принимается вертеть в своих маленьких ладошках. Айзек ерзает, посматривая то на яйцо, то на грейпфрут, то снова на телефон. В конце концов, он переворачивает его и читает имя на экране. А потом уходит. Выбегает из кухни, чтобы ответить на звонок, и закрывает за собой дверь. Обрывки фраз, доносящиеся из коридора, не отвлекают существо от созерцания грейпфрута. Деревянная дверь и потуги саксофониста заглушают большую часть реплик.

говорю

в виду?

Я просто?

возможность?

что

моя

умереть?

не кричу

сегодня?

хочу сегодня

завтра

Айзек бросает трубку, подумывая бросить и сам мобильный. Разбить его вдребезги о деревянный пол – и дело с концом. Но вместо этого он роняет его в карман халата и устало прижимается лбом к холодной глади зеркала. Затем Айзек выпрямляется и, стиснув зубы в решительной попытке держать себя в руках, направляется обратно к яйцу. Он до белых костяшек сжимает пальцами дверную ручку и отворяет кухню.

Судя по обновившемуся за его короткое отсутствие интерьеру, яйцо тоже не любит грейпфруты. Вместо того чтобы им полакомиться, существо, похоже, раз за разом поднимало фрукт над головой и со всей силы, на которую только были способны его руки, впечатывало его в столешницу. Размозжив грейпфрут, оно, по всей видимости, не успокоилось и принялось крошечными желтыми кулачками вдавливать его ошметки в деревянную поверхность стола. На поверку грейпфрут оказался не таким уж и сухим: об этом свидетельствует и расползшаяся по столу влажная измятая кожура, и выкрашенные соком и мякотью пол, стены и шкафы. Айзек, чуть дыша, с трудом сдерживая рвущийся из груди крик, пытается оценить масштабы бедствия. Его губы плотно сомкнуты, кулаки сжаты. Осторожно переступая через кусочки развороченного грейпфрута и лужицы сока, он пробирается к яйцу и нависает над ним. В глазах существа, все еще наполовину скрытого столешницей, читается вызов.

– Уаууу.

– Настолько не любишь грейпфруты?

– Уаууу.

– Можно было просто сказать.

Айзек медленно тащится к кухонному шкафу. Дрожащие руки и ярость, с которой он распахивает дверцу, выдают его истинные чувства. Он производит столько грохота, что даже саксофонист, будто в растерянности, на мгновение прерывается. Пока дверца жалобно дрожит на петлях, Айзек копается в шкафу, тасуя банки и контейнеры, в поисках чего-нибудь, что могло бы понравиться существу. Его выбор падает на початую пачку уже зачерствевшего печенья.

– Вот, – бормочет он, возвращаясь к столу и швыряя на него свою добычу. – «Хобнобс»[16]. Все любят «Хобнобс».

Существо смотрит на Айзека, хлопая огромными глазами. Затем, словно желая проверить его теорию, кладет упаковку в рот. Айзек не дает ему сомкнуть челюсти, разжимает влажные десны, открывает спасенную пачку и протягивает яйцу одно печенье. Существо подносит его к свету, как до этого подносило грейпфрут. На секунду оно замирает, держа печенье в покачивающейся, как марионетка на извивающейся пушистой нити, желтой ладони. За мгновение до следующего движения яйца Айзек понимает, что оно готовится сделать.

– Не…

– Уаууу!

Существо поступает по-своему. Оно швыряет печенье на стол, как игрок в покер – выигрышную комбинацию. Свободной ладонью оно тут же начинает его дробить, вбивая крошки в уже пропитанную грейпфрутом столешницу. Его кулаки впечатываются в дерево, и халат Айзека обдает измельченными овсяными хлопьями. Очевидно, не удовлетворившись уже учиненным беспорядком, существо берет еще одно печенье и проделывает с ним то же самое. Потом еще одно. И еще. Айзек молча наблюдает, его лицо все больше искажается едва сдерживаемой яростью.

– Это все? – в конце концов интересуется Айзек. Пока ему удается не срываться на крик, но один его глаз неслабо дергается от нервного тика, что в сочетании с набухшей на виске жилкой придает Айзеку совершенно невменяемый вид.

– Д’оу, – отвечает яйцо.

– Д’оу? – повторяет Айзек. Что оно имеет в виду, гадать не приходится. – Прекрасно. «Хобнобс» больше не получишь.

Айзек возвращается к кухонному гарнитуру, с грохотом открывает хлебницу, отодвигает в сторону черствую буханку белого хлеба и находит такой же черствый, притаившийся в глубине круассан. Он хватает его, раздраженно топает обратно к столу и протягивает новое лакомство существу.

– Вот. Ешь.

Яйцо нюхает круассан, подозрительно осматривает его со всех сторон и наконец начинает есть. На этот раз оно не проглатывает еду целиком: оно грызет круассан то с одного, то с другого заостренного конца, мерно стачивая черствое слоеное тесто, казалось бы, беззубым ртом. Айзек снова молча наблюдает. Какой бы ужасный беспорядок ни царил сейчас на его только что начищенной кухне, то, как существо ест, сыпля лавиной крошек из уголков рта на пушистое пузо, стул и кафель, раздражает Айзека куда больше. За неимением слюнявчика он хватает с сушилки тарелку и с такой силой впечатывает ее в стол перед яйцом, будто собирается разбить. Существо перестает обгладывать круассан и, моргая, смотрит на Айзека. Он указывает на тарелку. От напряжения на его шее проступает рельеф мышц.

– Ешь отсюда, – стараясь говорить спокойно, командует он и снова делает вид, будто кладет в рот еду. Затем он складывает руки на груди. – И чтобы ни крошки.

Яйцо озадаченно моргает, рассматривая тарелку, потом снова переводит взгляд на Айзека, чьи распахнутые, налитые кровью глаза кажутся даже более вытаращенными, чем у пучеглазого существа напротив. Яйцо опять принимается изучать тарелку. На одно блаженное мгновение в Айзеке пробуждается надежда, что оно собирается воспользоваться его настоятельной рекомендацией. Потом оно кладет круассан на стол и берет в руки тарелку.

– Нет, – запрещает ему Айзек, уже предчувствуя неизбежное.

Хлоп. Хлоп.

Тарелка поднимается все выше и зависает над головой яйца.

– Даже не думай.

Тарелка продолжает свое вознесение, пока не оказывается выше стоящего у стола Айзека. Он сверлит существо пронзительным взглядом и выразительно, тоном школьного учителя произносит:

– Только попробуй это…

Его слова заглушает звон – тарелка врезается в кафельный пол и вдребезги разбивается. Осколки фарфора разлетаются во все стороны, отскакивая от ножек стула и голеней Айзека, от шкафов, разделочных поверхностей и холодильника. Айзек ошарашенно смотрит наверх – туда, где только что была тарелка. Яйцо неотрывно следит за ним.

– Уаууу, – удовлетворенно оглашает оно.

Айзек, терпение которого тоже вот-вот разлетится вдребезги, едва способен держать себя в руках. Он ногой отбрасывает пестрый фарфоровый осколок, будто зондирует окружающую его действительность на наличие миражей. Тарелка разбита и восстановлению не подлежит. Раньше это не показалось бы ему такой уж трагедией, но только не сейчас. Это была тарелка Мэри. Все тарелки в этом доме – ее. Она купила их в небольшой лавочке на Центральной улице – набор дизайнерской посуды от малоизвестного копенгагенского производителя. И что Айзеку теперь делать? Купить новую? Тарелки выбирала Мэри. Он мог бы найти такую же, но не ту же. Купить другие, предварительно разбив прежние? И пиалы тоже? И маленькие тарелочки под хлеб? Господи, неужели даже сервировочное блюдо? Все это – из одного набора, и все – придется выбросить. Ему предстоит начинать с нуля. Как это вообще возможно? Поток ужасающих мыслей обрушивается на него столь внезапно, будто яйцо разбило тарелку о его голову, а не о кафельный пол. Как он сможет выкинуть ее любимые кружки? Как сможет каждое утро готовить одну-единственную чашку кофе на этой самой кухне, где он всегда заваривал две? Сердце Айзека бешено колотится в груди, во рту пересыхает, он стискивает зубы, дыхание снова затрудняется. Они всегда хотели завести собаку. Теперь они этого не сделают. Всегда хотели купить ферму – теперь не смогут. Они всегда использовали именно это слово: «всегда». Теперь единственное «всегда» в жизни Айзека – это тот факт, что Мэри нет и ему придется влачить свое существование без нее. Как он может продолжать цепляться за жизнь, зная, что в ней больше нет и никогда не будет смысла?

Кухня погружается в тишину, словно над ней нависло око бури. Первым молчание нарушает саксофонист, выдувая несколько первых нот хита Берта Бакарака[17]. Айзек развивает музыкальную тему криком.

ааАааАААааАААааАААААААААААААААААААА

Саксофон замолкает. Зато в рядах фарфоровых осколков происходит пополнение. Айзек бросает на яйцо обвиняющий взгляд, но глаза существа устремлены на руку Айзека. Каждая его мышца до предела напряжена. Айзек с ужасом осознает произошедшее. Это он взял с сушилки еще одну тарелку. Он поднял ее над головой. Он, той самой рукой, которая сейчас дрожит напротив его лица, со всей силы швырнул ее на кафель – яйцу такой грохот и не снился. Он бы обвинил удобно устроившегося на его плече чертенка, но кашу заварило желтомордое существо. Айзек смотрит ему в глаза. Яйцо смотрит на него в ответ. Айзек отводит взгляд – и все летит в тартарары.

Айзек снова тянется к тарелкам. Снова кричит. На этот раз существо вопит вместе с ним. Яйцо с ловкостью гиббона перепрыгивает со стола на разделочную поверхность у плиты, присматривает себе деревянную ложку и начинает стучать ею по дну металлической кастрюли. Айзек хватается за тарелку на дальнем конце сушилки и изо всех сил дергает ее вперед. Все остальные тарелки в стойке могучим водопадом срываются на кафельные уступы. Айзек не дожидается, пока фарфоровый поток иссякнет, вместо этого он хватает тарелки с других полок и одну за другой, как фрисби, запускает их в холодильник. Яйцо распахивает шкафчик, из которого Айзек достал печенье, и цепкими, как обезьяньи хвосты, руками срывает деревянную дверцу с петель. Оно швыряет ее на пол и тут же выпускает по ней контрольный шквал из сушеных трав и специй. Знакомься, сливовое варенье: это кафель. Арахисовое масло, поздоровайся со стеной напротив. Горчичный порошок, позволь представить тебе пол. Последний, похоже, не слишком рад знакомству и взметается в воздух желтой пылью, которая моментально разлетается по кухне, заставляя обоих чихать. У левой ступни Айзека красной вспышкой взрывается паприка, справа от него рыжевато-коричневой волной вздымается тмин. Он кидается к кухонному столу и переворачивает его, как обезумевший викинг на языческом пиру. Грохот от его падения теряется за безостановочными криками Айзека и какофонией бьющихся банок, которой дирижирует яйцо.

Дальше все как в тумане. Уверенным движением заправского спецназовца Айзек размазывает по щекам соус песто. Существо танцует на винной стойке, скалкой разбивая бутылку за бутылкой. На полу разверзается ужасающее, беснующееся море красного вина. Айзек открывает холодильник, облизывает губы и решает провести посреди разноцветного порошкового облака импровизированный бейсбольный матч. Он прицеливается – и бросает банку майонеза в сторону существа. На прошлой неделе Айзек показывал яйцу «Поле чудес»[18], так что с правилами оно знакомо. Существо замахивается скалкой, успешно попадает ею по банке и с головы до ног уделывается желтоватой слизью. Судя по последующему «ооооооооо», оно собой довольно. Айзек подает бутылку кетчупа, и яйцо пробивает хоум-ран[19]. Потом в ход идут маринованные луковицы, консервированные лимоны и содержимое неприлично старого пакета картошки. Ударяясь о скалку, все эти снаряды взрываются, словно водяные бомбы. Брызги сока мягкого перележалого лайма разлетаются в опасной близости от глаз обоих игроков – и происходящее окончательно выходит из-под контроля.

Айзек отворачивается от пристально следящего за ним яйца и кричит. Существо немедленно начинает подвывать ему. Айзек бьет кулаком в стену, но на этот раз яйцо не спешит присоединяться. В отсутствие еды и бутылок, с которыми можно было бы поквитаться, Айзек принимается за себя. Его правый кулак врезается в твердую поверхность со звучным бум. В образовавшейся вмятине расцветает алая роза, но Айзек не чувствует боли. Он заносит руку для следующего удара. Бум. И еще разок. Бум. Айзек бьет в одно и то же место – снова и снова. Расползающаяся между кусочками потрескавшейся краски кровяная паутина разрастается с каждым новым ударом. Айзек бьет, кричит – и бьет снова. Бум. Бум. Бум. Он по-прежнему ничего не чувствует, несмотря на разбитые, опухшие костяшки изуродованных пальцев и крошащуюся под ними стену. Бум. Бум. Бум. Айзек останавливается только тогда, когда чувствует, что следующий удар станет последним либо для стены, либо для его запястья. Его тошнит. Он отшатывается от стены и, с явно сломанной, уже начавшей опухать рукой, падает на пол – в море «Мармайта»[20] и «Мерло».

В комнате снова воцаряется тишина. Громыхание этой бурной вакханалии явно сбило музыкальный настрой саксофониста – из-за стены не доносится ни звука. Айзек, вымазанный с головы до пят, сидит, прислонившись спиной к холодильнику, его запястье дрожит, пальцы раздулись от опухших ссадин и запекшейся крови. Комната, залитая разбрызганными соусами и приправами, напоминает картины Джексона Поллока[21]. Айзек замечает пробирающееся к нему яйцо – оно идет по щиколотку в винно-уксусной луже и походит на священника, шествующего по речному мелководью во время крещения. В глазах существа нет осуждения, как нет ни пятнышка на его белоснежном меху, несмотря на плещущееся вокруг пестрое болото из алкоголя, черничного варенья и кетчупа. Каким-то образом его пухлое брюшко не касается разлитой под ногами липкой жижи – оно будто парит над поверхностью. Айзек вспоминает похождения Иисуса, представляя его полуметровым яйцом с руками-ершиками. Он рассмеялся бы в голос, если бы ему не было так мучительно больно. Ну, хотя бы о телефонном звонке он не думает – большего ему сейчас и не нужно.

– Придется убираться по новой, – бормочет Айзек.

Яйцо замирает рядом с ним, его безвольные руки дрейфуют в алом океане помидорной пассаты и «Пино-нуар», как две аквапалки. Айзек чувствует, что должен извиниться перед ним или хотя бы сказать спасибо – правда, он понятия не имеет за что. Поразмыслив, вместо этого он молча протягивает изуродованную руку, водружает ее на макушку существа и неловко ерошит лохматый затылок. Это простое действие требует больше усилий, чем он предполагал, пальцы начинает щипать. В этот момент происходит нечто странное.

Яйцо не издает ни звука – просто закрывает глаза. Такого Айзек еще ни разу не видел: огромные желтые веки сливаются с выпуклым, теперь безглазым желтком. На мгновение Айзеку кажется, что существо заснуло. Внезапно по затопленному полу пробегает дрожь – и он проваливается. Периферийное зрение подергивается темной дымкой. Кухня развоплощается, его сознание, словно через воздушный шлюз, всасывается в незнакомый потусторонний вакуум. Спиной Айзек все еще чувствует стылый металл дверцы холодильника, под разбитыми пальцами по-прежнему ощущает всклокоченный мягкий мех – а вот глаза его перенеслись в какие-то неведомые дали. Он плывет в пустоте. Во тьме над ним зияет огромная металлическая конструкция метров пятнадцать в высоту, ее хребет сплошь утыкан вспыхивающими огоньками, а под ней зажигаются разбросанные в пустоте прожекторы. Впереди Айзек видит что-то вроде стеклянной пирамиды, за ее гранями он смутно различает движение. Выше, дальше от него ворочается огромное тело зверя – переливающийся огнями массивный куб из текучего обсидиана и железа. С пронзительным звуком, похожим на пение китов, огромный механизм пытается проглотить Айзека. Он испуганно отдергивает руку от головы яйца, и его вихрем втаскивает обратно на кухню. Айзек лежит на полу между освобожденным от содержимого холодильником и существом из другого мира. Он судорожно хватает ртом воздух и не без труда фокусирует взгляд на яйце, медленно открывающем огромные черные глаза.

– Что это было? – спрашивает Айзек. Кожу под рукавами халата пощипывает.

Яйцо молча хлопает глазами. Айзек моргает. Все его возвращающееся из небытия существо переполняет чувство вины: о скольком он не удосужился поинтересоваться, сколького не знает о поселившемся в его доме пришельце.

– Так откуда ты, говоришь, родом? – пытаясь совладать с пропавшим голосом, шепчет Айзек.

– Уаууу, – отвечает яйцо.

Четыре

Всякий раз, представляя Мэри, Айзек видит ее в толпе.

Этот образ пришел к нему из воспоминания. Но почему именно он? Мэри ненавидела большие скопления людей. Лучшей компанией для нее были книги. И животные. И Айзек. И все же именно такой она врезалась в его память. Вообразите себе их третье или, может быть, четвертое свидание. Айзек поднимается со станции метро «Брикстон» и оказывается на широком тротуаре, как и весь город в половине седьмого. Мимо него проталкиваются спешащие по домам и пабам люди. Самопровозглашенный проповедник возвещает что-то в мегафон, уличный музыкант зарабатывает себе на жизнь концертом для скрипки с оркестром – только без оркестра. Они стараются перекричать друг друга в борьбе за внимание толпы, и их голоса разливаются над смехом предвкушающих скорые выходные людей и гудением вкушающих четверговый час пик автобусов. Из небольшого ларька разносится сладкий запах благовоний, в котором теряются и выхлопные газы ползущих мимо «Рутмастеров»[22], и сигаретный дым. Человек в казенной красной куртке сует ему в руки экземпляр «Тайм-аута». Он пытается отказаться. Зачем ему журнал? У него свидание. Он встречается с Мэри.

А вот и она. Он отрывает взгляд от журнала и любуется ею. Безмятежная, возникшая словно из ниоткуда, Мэри напоминает спустившееся на землю божество. Она выделяется среди снующих по тротуару людей, будто подсвечена бьющим с небес прожектором. На самом деле заметной ее делает рост чуть больше ста восьмидесяти – она на целую голову выше всех бывших девушек Айзека. Конечно, Мэри к своим девушкам он причислить не может. Пока. Она стоит метрах в пятидесяти от него. Холодный оттенок зеленоватых глаз и теплое свечение медовых волос среди серых лиц пробегающих мимо незнакомцев делают ее похожей на цветок, пробившийся из трещины на асфальте. Она ищет его взглядом – и Айзек позволяет ей искать. Он стоит в бурном потоке людей, его то и дело толкают, с неба начинает накрапывать дождь – он едва замечает все это. Айзек прикрывает макушку журналом и улыбается, наблюдая за ней. Он старается запечатлеть этот момент, рисуя ее образ в воображении, как Боттичелли рисовал свою Венеру. Ее высокий лоб, острый подбородок, ее сияющие, ищущие его в толпе глаза. Ее губы, уголки которых приподнимутся, как только она увидит его. Возможно, Айзек всегда мысленно возвращается к этому моменту, потому что именно тогда он понял, по-настоящему понял, что Мэри – единственная. Она остается его единственной по сей день. И останется. Не будет другой Мэри – только ее портрет, воспоминание, зарисованное на обратной стороне его век, возникающее перед Айзеком всякий раз, когда он закрывает глаза. Иногда он задается вопросом, не выцветет ли это воспоминание. Или хуже: не исказится ли ее образ, не начнет ли память его менять – день за днем, неделю за неделей, год за годом, пока у Мэри из его головы и Мэри из его прошлого не останется совсем ничего общего? Поймет ли он это? Теперь она существует только в его воображении: высокая, бледная, с рыжеватыми волосами – его яркая Мэри на фоне серого неба, серых зонтиков и серых лиц, не подозревающая, как внимательно он за ней наблюдает.

Мэри была другой – не как Айзек. Оказываясь в многолюдных местах, она никогда не чувствовала себя в своей тарелке. Она любила Лондон, но предпочитала ему родную ферму. Предпочитала сидеть на мосту неподалеку от дома, в котором выросла, и вдыхать свежий воздух. По иронии Айзек, пребывая в глуши, очень быстро начинал тосковать по суете большого города. Они нередко расходились во мнениях, но главным камнем преткновения всегда становились споры о том, насколько сельской должна быть их совместная жизнь. Айзек никогда не считал себя отъявленным горожанином, но севернее Вала Адриана[23] жить отказывался. Купленный ими дом стал компромиссным вариантом – они поселились в зеленом пригороде с терпимо скорыми электричками, готовыми доставить затосковавшего Айзека в город. С фермой они решили пока не торопиться.

Родители не собирались оставлять Мэри дом и угодья, переходившие в их семье из поколения в поколение. Эта честь досталась ее братьям – близнецам Дункану и Деннису, которых из-за неразлучности и схожести с откормленными хайлендами[24] она называла Твидл-Дун и Твидл-Ден[25]. Прозвища к ним не привязались – как и они не были привязаны к своей сестре – и вызывали у обоих разве что любезные улыбки. Яркие огни Лондона прельщали обоих куда меньше, чем уход за ягнящимися овцами, поэтому наследниками дела Морэев стали именно они – не по праву первородства, но по духу. Так или иначе Мэри не уставала кичиться своей «шотландскостью» – и жизнь в городе ничуть не подкосила ее «племенную» гордость. Скрыть происхождение ей в любом случае было бы непросто: ее выдавали медово-рыжие волосы, которые солнце порой окрашивало в совсем уж морковный, и бледная кожа, моментально сгорающая без мощного защитного крема. Айзек, который на правах прожженного лондонца подходил ко всему с известным цинизмом, любил дразнить ее.

– Ты переехала сюда в восемнадцать лет и уже никогда не вернешься, – напоминал он ей. – Твои братья – шотландцы, а ты… Сейчас тебя и северянкой-то с трудом можно назвать, не говоря уже о том, по какую сторону баррикад ты живешь.

Ну и охламон же ты.

– Охламон? Это ж ирландское словечко. – Одно из его любимых.

И шотландское.

– Да какая из тебя теперь шотландка?

Уж получше, чем из тебя, охламон.

Мэри любила бывать за городом, но до прирожденной фермерши ей было далеко. Слишком много физической работы для человека, влюбленного в книги. Что касается Айзека, он и лопату-то держал с трудом, а уж водить трактор и доить коз не умел и подавно. Собственная ферма была чем-то вроде концепции, идеалистической картины спокойной жизни, которая однажды наступит. Конечно, ему пришлось бы научиться стричь овец, зато Мэри обещала собирать куриные яйца и насыпать корм цыплятам.

– Так и быть, когда состаримся, – отрезал Айзек поначалу.

– Так и быть, как только разбогатеем, – решил он некоторое время спустя.

– Ладно, но давай хоть до сорока доживем, – в конце концов сдался он.

Мэри не была синьорой эпохи Возрождения, какой запечатлелась в памяти Айзека. Ее твердолобости могли позавидовать самые упертые бараны, а ее идеализм частенько походил на фантазерство. Ферма была далекой мечтой, в которую она всем сердцем верила – не то чтобы из отсутствия здравого прагматизма, скорее из тоски по лучшим временам. Айзек всегда любил угождать людям – черта, часто соседствующая со слабоволием. По этой ли причине или по какой другой, но с каждым новым сумасшедшим годом идея Мэри о загородном фермерском доме из голого кирпича, в котором не будет никого, кроме его жены, детей, пяти коров и сорока цыплят, казалась ему все более привлекательной. Ах да, еще у них обязательно будет собака. Неизменным атрибутом фермы, на которой выросла Мэри, были бордер-колли. За тридцать лет своей жизни она застала трех или четырех. Кирсти, Клоду, Бонни и Клайда. Последний все еще жив – чего нельзя сказать о Мэри. Они и сами собирались завести собаку – просто откладывали это на следующий год. Раз за разом. И вот Айзек лежит в пустой постели в забытом городке вдали от Лондона и размышляет о том, что купил бы тысячу коров, если бы это помогло вернуть его Мэри.

Привет, шпион. Что, потерял меня?

Она и правда так сказала – на тротуаре возле станции Брикстон. А он и правда потерял ее. Заметив Айзека, Мэри растянула губы в дурашливой улыбке, которую он однажды до беспамятства полюбит. Но похожая на скот, брыкающаяся толпа усердно топтала тротуар и швыряла Айзека куда угодно – только не в нужном направлении. Все закружилось перед глазами: раскрытая газета, в мгновение ока превращающаяся в цветочный киоск, высокий мужчина в плаще, маленькая женщина с огромным зонтом… А Мэри исчезла. Сердце Айзека замерло. Где она? Куда делась? Ее как будто инопланетяне похитили: вот она стояла в толпе и вдруг – испарилась, оставив после себя зияющий посреди забитого тротуара просвет. Может быть, тот небесный прожектор оказался захватывающим лучом космического корабля и навсегда забрал у него Мэри? Но что инопланетянам могло от нее понадобиться? И заче…

Привет, шпион. Кто-то потянул его за руку, и сердце тут же перестало грозиться пробить грудную клетку. Должно быть, облегчение отразилось на его лице – на губах Мэри вспыхнула проницательная ухмылка, а зеленовато-серые глаза игриво сверкнули – до сих пор сверкают в его памяти. Что, потерял меня?

Айзек никогда никого не терял. Только бесконечное множество бумажников, телефонов и ключей. А еще любимую джинсовую куртку – когда был в командировке во Франкфурте, несколько незначительных ставок – за покерным столом, бессчетное количество носков и, к огромному удивлению Мэри, один ботинок из пары. Он никогда никого не терял. Его сестра с мужем, его коллеги и друзья, даже любимые школьные учителя – все пребывают в добром здравии. Его родители, хотя им уже под семьдесят, до сих пор как огурчики. Его бабушки и дедушки были настолько древними, что умерли до того, как у него появилась возможность узнать их. Домашних животных у него никогда не было, поэтому ему не приходилось терять даже четвероногих друзей. Айзеку Эдди повезло – он никого не терял, он мог похвастаться на редкость не омраченной скорбью жизнью. Теперь он не уверен, можно ли считать это везением. Теперь ему интересно, были ли все эти неслучившиеся смерти учтены и вписаны высшей силой в историю его болезни. Айзек задается вопросом, походила ли каждая не пережитая им потеря на маленькую волну. Не объединились ли они все – человек за человеком, волна за волной – в огромное цунами, которое начисто смело его жизнь. Смерть Мэри была для Айзека равносильна одновременной смерти всех близких людей. Он никогда никому в этом не признается, но он предпочел бы потерять всех до единого, если бы это значило не потерять ее.

В реальной жизни Мэри отыскала Айзека. Но в его кошмарах этого никогда не происходит, и видеть один и тот же сон ночь за ночью означает ночь за ночью ее терять. Вот он стоит у дверей станции метро «Брикстон», совсем не похожей на тот Брикстон, который он знает, и любуется своей Мэри, идущей в небесном столпе света. Чего-то не хватает, но он отчаянно не может понять чего. Он зовет Мэри по имени, но она его не замечает. Она без очков. Начинает накрапывать дождь, Мэри заслоняет глаза ладонью. Она выглядит расстроенной. Он хочет докричаться до нее, пообещать, что все будет хорошо. Ему тоже приходится прикрыть глаза, но толпа так похожа на скот. Брыкается. Топчет тротуар. Швыряет Айзека куда угодно – только не в нужном направлении. Все кружится перед глазами: раскрытая газета, в мгновение ока превращающаяся в цветочный киоск, высокий мужчина в плаще, маленькая женщина с огромным зонтом… А Мэри нет. Сердце Айзека замирает – и никогда уже не начинает биться. Он выкрикивает ее имя, но никто не отвечает. Он молотит кулаками по серым пальто и зонтикам, пытаясь заставить море таких же бесцветных лиц расступиться перед ним, как перед новым Моисеем. Он прорывается к месту, на котором только что стояла Мэри – к по-прежнему пустующему просвету в бегущей толпе. Никто не тянет Айзека за руку. С неба льет как из ведра, и Айзеку кажется, что он может утонуть. Он выкрикивает ее имя, но Мэри нет. На этот раз он знает, что потерял ее навсегда.

ДИНЬ-ДИНЬ

Айзек резко распахивает глаза. Поначалу, все еще стоя одной ногой на брикстонском тротуаре, он не может понять, где находится. Затем, ощутив, что лежит на подушке, кутаясь в одеяло, он отгоняет свой страшный сон и возвращается в кошмар, разворачивающийся наяву. Айзек приходит в сознание медленно, с трудом, как медведь, пробуждающийся от спячки. Мысли увязают в густом тумане, будто его настигло похмелье, но какая-то часть Айзека точно знает, что прошлой ночью он не пил. Голова тем не менее болит – и, господи боже, рука болит не меньше. Он не может понять, почему она горячо пульсирует от запястья до кончиков пальцев. Он пытается ее потрогать – и делает только хуже. Из груди вырывается привычное звуковое сопровождение его пробуждения – полувсхлип-полувопль. В дверь снова настойчиво звонят, и едва пришедший в сознание Айзек решает сползти на первый этаж и узнать, кто к нему явился.

– Что? – раздраженно бурчит он, отворяя.

Он не помнит, когда Джой завозила ему еду в последний раз, но впустить ее по-прежнему не готов. Даже узкая щель, на которую цепочка позволила двери распахнуться, не спасает глаза от слепящего утреннего солнца – Айзек понимает, что разговаривает не с сестрой, только когда слышит чужой голос.

– Ох, привет, – говорит Анна, соседка Айзека.

Он почти видит беспокойство на ее лице, замечает, как неловко она гладит рукой плечо. Айзек отступает на шаг назад – в тень.

– Из твоего дома тут доносилось столько… криков. И грохота. Некоторые твои соседи беспокоятся, и я решила проверить, все ли у тебя в порядке и можем ли мы чем-то…

Она обрывает фразу на полуслове. Темнота не мешает ей разглядеть, что он сотворил со своей рукой. Нужно отдать ей должное, сердобольное «ах» она сумела сдержать, но все равно покачнулась и прижала ладони к губам. Ее реакция наводит Айзека на мысль о необходимости осмотреть собственную травму при свете дня, после чего он заключает, что невозмутимости Анны можно только позавидовать. Его, мягко говоря, ноющая правая рука кажется оторванной от тела – то еще зрелище. Синюшные пальцы неестественно скрючены, костяшки покрыты ошметками запекшейся крови. Вся рука – пальцы, кисть, запястье – налилась пурпурно-красным и распухла раза в два по сравнению с нормальным размером. Он как будто отрастил себе клешню.

– Святые…

Договорить Анна не успевает – Айзек захлопывает дверь у нее перед носом. Он дважды проверяет цепочку, прячет руку под халат, пытаясь сделать вид, что ее не существует, потом разворачивается и тащится обратно – вверх по лестнице. Он заходит в ванную и глотает два ко-кодамола[26]. Вернувшись в спальню, он закрывает дверь, забирается под одеяло и накрывает голову подушкой – лишь бы не слышать шум внешнего мира, беспардонно прорывающийся в его дом.

ДИНЬ-ДИНЬ

Ему кажется, что Адам, муж Анны, пытается докричаться до него через почтовый ящик. Он всеми силами игнорирует эти звуки. Обезболивающее действует. Похоже, ему даже удается снова погрузиться в сон – когда он открывает глаза, он понимает, что и дверной звонок, и Адам наконец сдали свои позиции. Снаружи не доносится вообще никаких звуков. Зато откуда-то из-за двери в комнату просачивается запах. Запах гари. В спальне по-прежнему темно, шторы плотно задернуты, дверь приоткрыта. Щекочущий ноздри аромат трудно с чем-то спутать: у кого-то подгорает завтрак. Сначала Айзек по привычке пеняет на Мэри – наверняка снова что-то не ладится с картофельными оладьями. У нее ведь есть эта поразительная способность, сродни той, которая прославила царя Мидаса, – превращать все, что она пытается приготовить, в золу. Но потом реальность поднимает свою уродливую голову, и Айзек осознает невероятность этого предположения. Вот почему он так долго не ночевал в спальне: он чувствует себя медведем, проснувшимся посреди спячки, высунувшимся из своей пещеры и внезапно обнаружившим, что зима едва началась. Глубоко вздохнув, Айзек переводит взгляд на ту сторону кровати, где раньше спала Мэри. Она пустует – что неудивительно.

Никакой вмятины от лежавшей на матрасе Мэри не осталось. Кровать забыла о ней раньше всех остальных. Постель с ее стороны холодная, зато комната испещрена другими следами, оставленными ею при жизни. На тумбочке лежит роман, удостоенный Букеровской премии – она уже никогда его не дочитает, никогда не вернется к странице с загнутым уголком. Ее детская игрушка – плюшевый мишка, которого она всегда боялась потерять, – осиротело сидит на кровати, забившись в прогалину между подушками. На полу валяется скомканный верх от пижамы, которую больше никогда не наденут, не постирают и не погладят. К тринадцати годам Мэри наголову переросла всех своих одноклассниц. Из-за шишковатых коленей и рыжих косичек ее прозвали Пеппи Длинныйчулок. Повзрослев, она превратила купленные в раннем подростковом возрасте футболки в пижамы – носить их она стеснялась, но была слишком сентиментальной, чтобы выбросить. Что характерно, на каждой было написано «Я люблю». Предметы любви делали признания в разной степени ироничными: «Я люблю свою кровать», «Я люблю Нью-Йорк», «Я люблю коз». Последнюю она купила недавно, на пригородной ферме, куда они отправились в выходные смотреть свой первый дом. Айзек берет футболку и утыкается в нее лицом. Его взгляд падает на еще одну лежащую на полу вещь – ее грелку в пушистом чехле. Он хмурится. Принюхивается. И наконец понимает, у кого подгорает завтрак.

Сцены минувшего вечера врезаются в память Айзека, как влетевший в окно спальни кирпич. Он вспоминает телефонный звонок, грейпфрут, саксофон, и его желудок делает сальто. Вспоминает, как на пару с найденным в лесу яйцом потрошил свою кухню, – и съеживается. Теперь он по крайней мере знает, что случилось с его рукой. Уже не в первый раз Айзек задается вопросом о собственной вменяемости. Потеря рассудка видится ему желанным исходом. Он не сомневается, что погром ему не приснился, и прекрасно понимает, какое месиво обнаружит на полу, на стенах и, скорее всего, даже на потолке, когда заставит себя встать с кровати и спуститься вниз. Кажется, он перевернул кухонный стол? А еще играл с яйцом в бейсбол содержимым холодильника и выдолбил приличную вмятину в стене. Что еще? Айзек смутно припоминает, как ему помогли подняться по лестнице, как уговорили сменить пропитанные вином треники на пару чистых пижамных штанов, как уложили в постель, как пара длинных извивающихся рук накрыла его одеялом. Возможно, это был сон. Последнее, что он действительно помнит, – как, охваченный непреодолимой усталостью, привалился к холодильнику. Потом он коснулся головы существа и… Точно. Он что-то увидел. Айзек погружается в кинематографические чертоги своего разума. Спок[27], например, может почувствовать боль другого существа, коснувшись его лица четырьмя пальцами. А Инопланетянин способен исцелять своим сияющим прикосновением. Неудивительно, что и в жизни, водрузив руку на лоб потустороннего яйца, Айзек заглянул в его мысли. Конечно, учитывая, как сильно сейчас болит его кисть, он куда больше обрадовался бы умению Инопланетянина.

Айзек пытается мысленно воспроизвести видение. Огромная конструкция, зависшая посреди бездны. Впереди возвышается стеклянная пирамида, внутри которой клубятся неясные тени. Массивная металлическая штуковина, плывущая в эфире. Немудрено, что существу пришлось пойти на аварийную посадку и его занесло в лес. Но стало ли оно единственным гостем на планете Айзека? Кто знает, может быть, это невероятное сооружение парит над ними и сейчас, накрыв собой весь город, как в «Дне независимости»[28]. А может, оно уже бороздит просторы космоса за много световых лет отсюда. Или же оно было уничтожено, дезинтегрировано, и яйцо, последнее и одинокое, застряло на чужой планете. Айзек качает головой, пытаясь вытряхнуть из нее эту мысль. Расставание с рассудком оказалось неожиданно увлекательным времяпрепровождением – вот его и занесло. Но, даже если так, Айзек не понимает, почему он до сих пор не изучил яйцо, не попытался выяснить, откуда оно взялось и зачем прибыло. Желание докопаться до сути жжет его огнем – а яйцо жжет… Айзек принюхивается и устанавливает, что существо занимается изничтожением тушеной фасоли. Ясное дело – почти всю остальную еду они извели еще вчера. Они с Мэри покупали консервы ящиками – в «Костко»[29] – и хранили их в чулане под лестницей. Значит, существо обнаружило фасоль и решило попытаться ее приготовить – оно пару раз видело, как это делает Айзек. Судя по запаху гари, к которому успел присоединиться дым и – только что – пожарная сигнализация, дела у существа идут скверно. Айзек недовольно кривится, собираясь выползти из-под одеяла, размять затекшие ноги и заняться устранением проблемы. Но этого не требуется – проблема является к нему собственной персоной.

Дверь спальни со скрипом открывается. В комнату протискивается густое облако дыма. Яйцо выглядит так, как будто его обсыпали сухим льдом. Айзек кашляет, отплевывается, разгоняет дым руками. Различить маленький силуэт, застывший в темном дверном проеме, ему удается с трудом. Пожарная сигнализация продолжает пронзительно причитать: бип-бип-бип. Существо выжидающе буравит Айзека взглядом больших влажных глаз, не обращая никакого внимания на клубящийся вокруг дым. Оно держит что-то в руках и, кажется, хочет вручить это что-то Айзеку. Он едва верит своим глазам: похоже, существо принесло ему завтрак в постель. В некотором роде. Если бы тосты с фасолью готовил Айзек, он бы, скорее всего, поджарил хлеб, разогрел бобы и аккуратно положил все на тарелку. Чуть перца, щепотка соли, возможно, немного тертого сыра. Но яйцо все сделало по-своему – главным образом потому, что, по-видимому, сегодня утром у него был кулинарный дебют. Все то немногое, что оно успело узнать о человеческой пище, было почерпнуто им из наблюдений за рыдающим, неуклюже варганящим что-нибудь на скорую руку Айзеком. Нужно отдать яйцу должное, какую-то часть процесса оно запомнило. Оно прекрасно знает, что в деле замешан тостер. Не менее хорошо оно осведомлено о том, где найти фасоль. А еще оно явно понимает концепцию топпинга. Проблема возникла на этапе поджарки: существо вывалило тушеную фасоль на хлеб, целиком засунуло получившиеся бутерброды в тостер и запекло их. Много раз. Так как тарелок после их импровизированного турнира по фрисби в доме не осталось, яйцо вырвало вилку тостера из розетки и притащило загубленный завтрак наверх. Сейчас оно напоминает ребенка, сжимающего в руках игрушечную собачку на игрушечном поводке. Оно и само похоже на игрушку. На Ферби[30]. Или, может быть, на Гизмо[31]. Яйцо стоит в дверях спальни Айзека и гордо демонстрирует ему тостер, начиненный обугленным до черноты хлебом и густо измазанный спекшимся, пузырящимся бобовым соком. Липкие фасолины медленно скатываются по толстым желтым пальцам существа и по внешней стороне тостера, в конце концов приземляясь на устилающий спальню кремовый ковер. Некоторое время Айзек следит за их неторопливым скольжением, потом переводит взгляд на яйцо. Пожарная сигнализация все так же оглушительно верещит. Как хорошо, что хотя бы существо больше не порывается приветствовать его пронзительными визгами.

– Доброе утро, – наконец отваживается заговорить Айзек.

Существо непонимающе хлопает глазами и, поразмыслив, направляется к нему. Оно ковыляет через всю спальню и обходит кровать, торжественно сжимая в желтых ладонях испорченный тостер, как будто спешит преподнести ему подарок рождественским утром. Следом за ним по ковру ползет провод. Яйцо останавливается рядом с Айзеком: между кроватью и встроенными шкафами. С тем же выжидающим взглядом, что и раньше, оно разматывает руки и подносит тостер к лицу Айзека. Теперь, когда тостер завис прямо перед его глазами, ему удается получше рассмотреть последствия кулинарных экспериментов существа: черные как смоль, местами все еще догорающие ломтики хлеба; потрескивающую и лопающуюся, как попкорн, фасоль. Сам тостер раскалился настолько, что его серебристая поверхность зарумянилась до бронзового цвета. Он так и пышет дымом, словно паровой двигатель, способный привести в действие разве что истошно вопящую пожарную сигнализацию. Айзек понимает, что яйцо пытается всучить ему обжигающе горячий тостер. Айзек рассматривает явно асбестовые[32] пальцы маленького чудища, потом вскидывает руки – одна из которых в пару раз превышает нормальные размеры – и качает головой.

– Не могу, – объясняет он. – Слишком горячо.

Яйцо глубокомысленно кивает – и роняет угощение ему на колени. Айзек взвизгивает и подскакивает, бедрами подбрасывая тостер в воздух, – одеяло не способно уберечь от прикосновения раскаленного металла. Резким движением он хватает подушку и кидает ее на свои колени – сверху немедленно приземляется его упакованный в раскаленный металл завтрак. Неиллюзорная вероятность того, что на ногах останутся ожоги, беспокоит его несколько меньше вероятности возгорания наволочки. Айзек зажмуривается и изо всех сил дует на тостер. Потом опасливо приоткрывает один глаз. Убедившись, что пожара не предвидится, приоткрывает второй. Кажется, тостер начинает остывать, а его фасолевый камуфляж – впитываться в подушку. К счастью, он не схватил подушку Мэри – а другие его не волнуют. Пожарная сигнализация наконец умолкает, дым потихоньку рассеивается. Айзек с облегчением выдыхает и снова смотрит на яйцо. Твердое намерение отчитать его испаряется от одного только взгляда огромных щенячьих глаз. Айзек запинается. Яйцо кивает на тостер, а затем подтаскивает к мордашке покоящуюся на кровати ладонь и притворяется, будто кладет в рот еду, поразительно точно копируя движения Айзека, которые наблюдало накануне вечером на кухне. Надо сказать, на Айзека это зрелище производит некоторое впечатление.

– Уаб уоб, – произносит существо.

– Спасибо, – протягивает Айзек. – Выглядит очень вкусно, но…

– Уаб уоб.

– Просто я не то чтобы сильно голо…

– Уаб уоб.

Айзек понимает, что существо не примет отказа.

– Я не хоч…

– Уаб уоб.

– Я не смо…

– Уаб уоб.

– Я…

На этот раз Айзека обрывает не «уаб уоб». Существо хватает один из обугленных, пропитанных фасолевым соком ломтиков хлеба, снова разматывает длинную руку и впечатывает тост в лицо Айзека. Уже остывший бутерброд царапает его щеку, размазывая теплый соус по губам и ноздрям. Айзек не выдерживает и послушно открывает рот. Каким-то образом тост оказывается одновременно неприятно влажным и невероятно сухим. Чтобы прожевать и проглотить его, Айзеку требуется некоторое время. Кусок застревает в горле, но он не без труда проталкивает его дальше. Миссия выполнена. Здоровой рукой он утирает лицо и гладит себя по животу.

– Вкусно, – врет он. – Очень вкусно.

– Уаб уоб.

– Куда лучше, чем на вид.

– Уаб уоб.

Айзек понимает, что от него ждут еще одного укуса. Он чувствует себя достаточно виноватым, чтобы пойти на это. Он откусывает аккуратно, почти аристократично – главным образом потому, что боится сломать зубы, – и начинает так же осторожно жевать.

– М-м-м, – протягивает он, сопровождая свою ложь опровергающим ее содроганием.

Существо выглядит довольным – свою работу оно выполнило. С последним «уаб уоб» и выражением «всегда пожалуйста» на желтой физиономии оно разворачивается на пятках – если они у него вообще есть – и ковыляет прочь. Правда, топает оно не в сторону двери: яйцо снова обходит кровать и направляется к окну, чтобы, к вящему изумлению Айзека, раздвинуть шторы. Он прокручивает в голове вчерашний вечер, пытаясь понять, когда успел нанять яйцо в качестве камердинера. Может, пока Айзек спал, оно ознакомилось с «Аббатством Даунтон»?[33] Обдумать эту мысль ему не дает несколько более насущная проблема.

ДИНЬ-ДИНЬ

Айзек бросает усталый взгляд в сторону приоткрытой двери. Сколько часов прошло с тех пор, как он поговорил с Анной? Неужели Адам решил снова попытаться достучаться до него? Айзек переводит взгляд на яйцо. Нахмурив резиновый лоб, оно таращит на него свои огромные, полные любопытства глаза. Его ладони все еще цепляются за занавески, длинные белые ленты рук змеятся по ним пушистыми подвязками.

– Жди здесь, – велит ему Айзек.

Он выползает из-под одеяла и, шаркая, выходит из спальни. Уже на лестничной площадке он понимает: яйцо ждать не станет. Он буквально нутром чует. На самом деле он действительно это чувствует, потому что его уже дергают за край халата. Айзек качает головой, берет волю в кулак и тащится в кабинет Мэри, расположенный на другом конце площадки. Оказавшись в комнате, он не сводит глаз с ковра. Только бы не посмотреть на развешанные в рамках картинки, не бросить нечаянного взгляда на книжные полки и на монитор. Сегодня он еще не срывался и хочет продержаться хотя бы до тех пор, пока не выяснит, кто на этот раз обивает его порог. Он перегибается через стол, пальцы разбитой руки касаются лежащей на нем желтой тетради. Ее владелицу Айзек читал как открытую книгу, а вот ее записи всегда оставались для него запретной территорией. Айзек морщится и, как ужаленный, отдергивает руку. Пальцем здоровой руки он подцепляет край жалюзи и осторожно выглядывает в окно. На другой стороне улицы успела зацвести вишня. Надо же, он и не подозревал. Тротуар, дорога, припаркованные вдоль нее машины – все усыпано бледно-розовыми лепестками. Облетающие цветки можно было бы принять за снегопад, если бы не кристально чистое голубое небо и поснимавшие перчатки и шарфы прохожие. По противоположной стороне улицы одной рукой устало толкает пустую коляску измученный отец, в другой руке он держит ревущего младенца. Чуть ниже по улице громоздкий автомобиль пытается втиснуться на крошечное парковочное место. Ближе, под самым домом, на уровень ниже Айзека, яйца и окна, отделяющего их от внешнего мира, звонит в дверь неуемная гостья. На этот раз Анна пришла не одна: она стоит между мужчиной и женщиной в светоотражающих куртках. Она привела парамедиков. Нет, скорее, полицию. Офицеров из отделения общественной поддержки? Кем бы они ни были, они похожи на госслужащих. На очень обеспокоенных госслужащих. И они смотрят прямо на него.

– Черт! – слишком громко выкрикивает Айзек.

– Блоп! – вторит ему яйцо.

Айзек ныряет обратно за жалюзи и вжимается в книжный шкаф. Должно быть, они явились из-за пожарной тревоги. А Анна наверняка сообщила проверяющим, что на противника самосожжения он не похож. Айзек переглядывается с яйцом, которое уже солидарно пластается вдоль книжного шкафа. Оно явно не разделяет тревоги Айзека – главным образом потому, что не достает до окна и не знает, почему они кричат «блоп!». Оно непонимающе хлопает глазами, очевидно, ожидая разъяснений. Айзек опускает глаза и – приглушенным голосом – отвечает на безмолвный вопрос:

– Полиция.

Зря. Он показывал яйцу первых и вторых «Плохих парней». Оно знает, что появление полиции на пороге дома – по крайней мере в кино – ни к чему хорошему не приводит. Оно тут же воображает ломящихся в дверь спецназовцев в шлемах и бронежилетах. Воображает устрашающих мужчин со вскинутыми штурмовыми винтовками. Воображает переносной таран, которым они вышибают входную дверь. Воображает дымовые и светошумовые гранаты, летящие внутрь. Воображает, как его валят на пол, заковывают в крошечные наручники и сажают за преступления, которых яйцо, безусловно, не совершало. Вся эта цепочка ожидаемо повергает его в ужас.

– Блоп! – снова вопит оно и в панике хватается за шнур жалюзи.

Остановить его Айзек не успевает: жалюзи раскрывшимся парашютом взмывают вверх, и комната наполняется ослепительным светом. Айзек закрывает глаза руками и визжит так, будто и правда вот-вот загорится. Когда он снова обретает способность видеть, он еще раз ловит на себе взгляды Анны и ее полицейских компаньонов, жестом приглашающих его спуститься к ним. Айзек делает первое, что приходит ему на ум, – пригибается. Он стремительно ныряет вниз и с глухим стуком врезается в пол, выбивая из собственных легких весь воздух. Это резкое движение приводит яйцо в еще большую панику. Оно начинает верещать, крутиться на месте и попутно умудряется задеть складной стул, который тут же с грохотом падает на пол всего в нескольких сантиметрах от головы Айзека. Видимо, яйцо уверено, что теперь они оба вне закона. Оно беспокойно скачет по комнате, не переставая горестно завывать. Наконец оно находит дверной проем, вылетает на лестничную площадку и мчится вниз. Правда, поскольку Айзек снова лежит, прижавшись щекой к ковру, ему кажется, что оно катится по стене. Убегая, существо оголтело размахивает своими обыкновенно вялыми макаронными руками, будто надувной зазывала, которых иногда устанавливают на ярмарках.

– Не могли бы вы спуститься, мистер Эдди? – доносится снаружи.

В кармане халата начинает вибрировать телефон. Он лежит под столом и тихонько ругается. Голосящее яйцо уже вернулось на лестничную площадку и мечется между ванной и спальней, все так же размахивая руками. Оно снует туда-сюда мимо открытой двери, а громкость его воплей то нарастает, то затухает. Айзек приподнимает голову, как липучку отрывая колючую щетину от коврового покрытия, выплевывает то ли попавший в рот волос Мэри, то ли клочок меха бесновавшегося здесь существа и предпринимает попытку встать. Снова забыв об участи, постигшей его правую руку, он упирается ею в пол, издает мучительный вой и сворачивается в клубок. Отдышавшись, он осторожно поднимается на колени, выползает из кабинета, закрывает дверь и приваливается к ней спиной.

«Думай, Айзек, – мысленно встряхивает себя он, пытаясь отгородиться от голосов незваных гостей, столпившихся у двери его дома, и криков суетящегося прямо перед ним яйца. – Как ты собираешься из этого выпутываться?»

Он запоздало понимает, почему Мэри ненавидела бывать среди людей. Разве дом не должен был стать их крепостью? И вот: враги у ворот, а он потерял своего единственного союзника. Как бы он хотел, чтобы Мэри была здесь, чтобы она забрала его и обеспечила всей этой истории счастливый конец. Чтобы она просто сидела рядом и гладила его по волосам. Айзек роняет голову назад, бьется затылком о дверь и, уставившись в потолок, прикусывает губу. Его дыхание учащается. Грудь сдавливают набухающие рыдания. Глаза наводняются горячими слезами. Ему кажется, будто в горло впиваются чьи-то пальцы.

«Нечестно, – думает он. – Несправедливо. Почему она оставила меня? Почему не могут оставить все остальные?»

ДИНЬ-ДИНЬ

Дверной звонок отличается занудным постоянством, зато сопровождающий его голос неожиданно изменился.

– Айзек, – зовут его с порога. – Спустись, пожалуйста. Я просто хочу поговорить.

Айзек фыркает. Выпрямляется. Делает несколько глубоких вдохов. Затем, пошатываясь, поднимается на ноги и утирает глаза. Яйцо, похоже, окончательно вымоталось. Теперь оно прячется в ванной – его огромные черные глаза поблескивают из-за душевой шторки. Айзек жестом велит яйцу вести себя тихо и не высовываться, потом отворачивается от него, делает еще несколько вдохов и спускается вниз по лестнице. Очутившись в прихожей, он распинывает скопившиеся письма и отпирает замок. Еще несколько глубоких вдохов – и он открывает дверь во внешний мир.

– Айзек, – почти шепчет Джой.

– Прошу прощения, – не поднимая глаз, говорит он.

Он не знает, к Джой он обращается, или к полицейским, или к Анне, или, может быть, к самому себе. Это не имеет значения. Айзек сдается. И впервые за долгое время он позволяет кому-то себя обнять.

Пять

Айзек Эдди согласился на психотерапию. Он уверен, что в ином случае его попросту упекли бы куда подальше. Перед его глазами быстро пронеслись картины, красочно иллюстрирующие, как его хватают, запихивают в фургон и увозят куда-нибудь в лес. Картины ему не понравились. На самом деле он понятия не имеет, как обычно происходит «упекание». Джой сказала, что он несет чушь. Сказала, что все они пытаются ему помочь – как он этого в толк не возьмет? Айзек тоже решил попытаться и принять помощь, пусть даже она подразумевает регулярные вылазки из дома и беседы с посторонним человеком, длящиеся поболе десяти секунд. Джой думает, что он принял их предложение потому, что хочет выкарабкаться. В действительности же он всего лишь хотел выдворить ее, Анну и полицейских с порога. Если бы полиция учинила в его доме обыск, погром на кухне стал бы меньшей из проблем. Они бы увидели изукрашенную кровью стену. Могли бы выбить запертую дверь на верхнем этаже дома. Несомненно, нашли бы яйцо, притаившееся за шторкой в ванной. Как бы трудно ни было это признавать, Айзек начинает чувствовать ответственность за это нелепое существо и не может позволить упечь куда подальше еще и его.

С кухонного побоища прошла пара недель. Айзек сидит в прохладной белой комнате с высокими окнами, через которые струится первозданный небесный свет. Он попадает сюда так же, как и во все другие места, будто он герой фильма, просыпающийся посреди обломков разнесенного взрывом здания. В ушах у него звенит, зрение застилает белесая дымка, через которую постепенно начинают проступать высокие потолки и гладкие стены кабинета неподалеку от его дома в пригороде. Как ни странно, он сидит. Напротив него, позади стола терапевта, дугой выгибается большое эркерное окно[34], подоконник которого оборудован под диван. Айзек разглядывает этот уютный уголок, наверняка предназначенный для вдумчивого чтения и медитативных размышлений. Он моргает – и врывающийся через окно свет отступает, открывая вид на раскинувшийся за стеклом Эдемский сад. Пруд. Небольшая птичья поилка. Большая косматая ива, ревностно охраняющая свои подступы от солнечных лучей. Айзек не знает, любуется ли он городским сквером или чьей-то частной территорией. Не знает, в клинике он находится или дома у психотерапевта. Он понятия не имеет, как вообще попал сюда, но сидящей за столом женщине он в этом, конечно же, не признается. Вся доступная ему информация сводится к тому, что он очнулся в кресле напротив доктора, а его рюкзак лежит на стуле у самой двери, почему-то занимая самое стратегически выгодное положение: в поле зрения Айзека и вне поля зрения терапевта. Ах да. Точно. В рюкзаке же яйцо.

А что? Не мог же Айзек оставить его дома. Он помнит, чем закончилась попытка яйца накормить его тостами с фасолью. Да это же просто ходячая катастрофа. Интересно, что бы оно учудило, брось его Айзек в одиночестве. Он представляет, как существо проезжается по полу коридора в трусах и солнечных очках, точно танцующий Том Круз[35]. Представляет, как оно, по примеру Маколея Калкина[36], раскидывает по дому хитроумные ловушки, готовясь к следующему визиту полиции. Представляет, как оно открывает запертую дверь на верхнем этаже.

– О чем вы думаете, Айзек? – спрашивает терапевт. – Вы где-то очень далеко.

Ее голос звучит слегка искаженно, как будто она говорит через картонный тубус. Айзек натужно пытается вникнуть в ее слова. Он старается отгородиться от звона в ушах и стискивает зубы, чтобы сгоряча не ляпнуть лишнего. Не взболтнуть: мол, думаю о том, как не хотел тащиться к вам в одиночестве.

– Ни о чем таком, – пожимает плечами он.

Доктор Аббасс, весьма уважаемый психотерапевт средних лет, с мягким акцентом и тяжелым взглядом, специализируется на восстановлении после утраты. Она окончила Назаретский университет, получила докторскую степень в Тель-Авиве и считается одним из лучших терапевтов Национальной службы здравоохранения. Все это Айзеку доложила Джой – похоже, она серьезно подошла к изучению ее веб-сайта. Джой всегда была хороша в таких вещах.

«Конечно, она же юрист – забыл, что ли?» – сказали бы его родители.

Именно она обычно разбиралась со страховками, общалась с адвокатами и «разъединяла» их общие счета. Айзек вежливо кивнул телефонной трубке на предложение пройти курс терапии у доктора Аббасс, стараясь не выдать, что слова «утрата» оказалось достаточно для приведения его в предобморочное состояние. Джой беспокоилась, что Айзек отнесется к терапии безответственно. Он заверил ее в обратном. И вот он на приеме, а в проницательных глазах доктора Аббасс – четкое понимание несерьезности его настроя. Так и есть: Айзек предпочел бы обсудить зияющую в его груди дыру с кем угодно – только не с квалифицированным медицинским работником. Со своим парикмахером. С яйцом. С Мэри. Больше всего на свете он хочет, чтобы ему разрешили поговорить с Мэри.

«О чем я думаю? – Айзек моргает, глядя на терапевта. – Я думаю, что не стоило тащить с собой рюкзак. Я думаю, что яйцу пока рано знакомиться с большим миром. А еще я думаю, что из большого отделения торчит ворох маленьких желтых пальцев».

– Ни о чем таком, – ровным, монотонным голосом повторяет Айзек.

– Как вы поранились?

Доктор Аббасс указывает ручкой на его правое предплечье. Айзек опускает голову, вглядывается в него, пытаясь понять, о чем она говорит, моргает раз, другой – и сознание наконец решает почтить его своим присутствием. Он пытается согнуть свои разбитые, надежно заштукатуренные пальцы, но едва может ими пошевелить. Айзека удивляет не столько наличие гипса, сколько наличие руки. Да и тела. Мгновение назад он чувствовал себя обыкновенной парящей головой. Некоторое время он разглядывает свою сломанную руку, затем принимается изучать тело. На нем чистая футболка и свежевыстиранные спортивные штаны в пятнах красного вина, накрепко въевшихся в ткань тем бурным вечером, когда они громили кухню. Он переводит взгляд на лежащий у двери рюкзак – и снова на свою руку. Жаль, что они не упаковали его в гипс целиком. Как в панцирь. Как в кокон. Доктор Аббасс хмурится и начинает что-то строчить в своем блокноте. Неужели он сказал это вслух? Айзек завороженно следит за па, которые ее ручка выписывает на бумаге, и снова бросает быстрый взгляд на рюкзак. Приоткрытый. Обзаведшийся двумя внимательными черными глазами.

– Пробивал стену, – отвечает Айзек.

– В переносном смысле?

– Нет, – продолжает откровенничать Айзек. – В буквальном. Бил кулаком в стену.

– Зачем вы били кулаком в стену?

– У меня умерла жена.

Доктор Аббасс со вздохом откидывается на спинку стула и щелкает ручкой, убирая стержень. Неожиданно ее лицо озаряется улыбкой. Такой теплой, такой искренней. Такой обезоруживающей.

– Как думаете, вам нужна терапия? – спрашивает она.

Рюкзак раскачивается. Рюкзак валится набок. Желтые пальцы выползают наружу. Айзек елозит изломанными пальцами, трясет коленом, на котором лежит загипсованная рука, но старается не привлекать внимания к причине своего беспокойства. Краем глаза он видит, как из уже полностью открытого рюкзака вываливается одна из похожих на спагетти рук. За ней следует вторая. Они соскальзывают на пол и начинают разматываться. Наконец яйцо полностью выпутывается из рюкзака и спрыгивает со стула. В поилке за окном беснуются два голубя – то ли флиртуют, то ли готовятся к драке. Доктор Аббасс смотрит на Айзека в ожидании ответа. Айзек размышляет.

– Не думаю, что мне можно помочь.

– Это почему?

– Потому что…

– Потому что у вас умерла жена?

Айзек морщится.

– Я думаю, что смогу вам помочь, – продолжает доктор Аббасс, сцепляя руки в замок и опуская их на колени. – Но вы должны захотеть принять мою помощь.

Один из голубей улетел. Бросил второго. А яйцо… яйцо исчезло. Айзек чувствует, как в горло впиваются пальцы нарастающей паники. Он смотрит на пустой рюкзак. На приоткрытую дверь. Судорожно сглатывает. Качает головой.

– Придем к согласию, что согласия нам не достигнуть? – предлагает Айзек.

– Не хотите выходить из зоны комфорта?

– Да нет. – Айзек закрывает глаза. – Откуда у меня взяться зоне комфорта?

Доктору Аббасс это смешным не кажется.

– Часто так делаете? – интересуется она.

– Как делаю?

– Отшучиваетесь.

Айзек и правда всегда выстраивал первую линию обороны из шуток. Но теперь, когда его раскусили, он растерял все свои боеприпасы и не может подобрать подходящую для выстрела реплику. Его глаза все еще закрыты. Он сглатывает, подыскивая ответ. «Поведи себя как взрослый, – раздается в голове. – Хоть раз».

– Не люблю говорить на серьезные темы, – наконец признается Айзек. – Предпочитаю, чтобы все были счастливы.

– Только вот вы несчастны.

Айзек открывает глаза.

– Я… – протягивает он, но снова отвлекается.

Яйцо уже на улице. И как оно умудрилось так быстро выскочить? Глаза Айзека расширяются, когда он видит, как существо ковыляет в сад, раскачиваясь из стороны в сторону, точно буй в беспокойном море. Ленты рук волочатся за ним по траве. Ладошек Айзек не видит. Возможно, они все еще в здании.

– Я…

Яйцо замечает голубя. А голубь замечает яйцо. Яйцо останавливается и задирает мордочку, разглядывая птицу, сидящую на мшистом краю поилки. Голубь тоже не сводит крошечных черных бусинок глаз с яйца. Со своего места Айзек может лицезреть только пушистый белый овал – существо стоит к нему спиной, – но он прекрасно представляет себе любопытный взгляд его огромных черных глаз.

– Я…

За окном начинается потасовка. Голубь срывается с поилки, планирует на землю и принимается неистово размахивать крыльями в попытке отогнать яйцо. Существо не теряется и тоже начинает молотить воздух руками. Айзек наблюдает за этим представлением, нервно ковыряя край гипса здоровыми пальцами. Доктор Аббасс тем временем наблюдает за Айзеком. Она едва заметно передергивает плечами и, кажется, собирается повернуться к окну. Айзек покашливает – терапевт молча сверлит его хмурым взглядом.

– Зачем вы пришли, раз уверены, что вам не помочь?

– Сестра заставила, – раздраженно жалуется Айзек, стараясь не смотреть на уличную возню.

Доктор Аббасс вскидывает одну бровь и наконец поворачивается, выглядывая в окно из-за спинки кресла. К счастью, драка успела завершиться. Теперь о ней свидетельствует только пара оставшихся на траве грязных перьев. Яйцо, кажется, предусмотрительно спряталось за ивой. Хорошенько прищурившись, можно различить характерные сугробики белых рук, выросшие по обе стороны от ствола. Некоторое время Айзек и доктор Аббас, разделенные столом из орехового дерева, молча сидят в своих креслах и смотрят в окно. Айзек здоровой рукой утирает вспотевший лоб. Наконец доктор Аббасс поворачивается, встает, обходит стол, садится в соседнее кресло и снова растягивает губы в улыбке. В несколько пугающей улыбке.

– Мне кажется, вы что-то недоговариваете, – замечает она.

Правильно кажется. Еще как недоговаривает. Будь он рюкзаком – например, тем, что сейчас валяется на стуле, – черта с два его бы так просто расстегнули. О нет, он бы еще и замки на язычки повесил. Он недоговаривает. Не делится с доктором Аббасс тем, как просыпается посреди ночи, потому что выкрикивает имя Мэри. Не рассказывает, что все еще чувствует запах ее духов и слышит ее голос за каждым углом и каждой дверью. Не жалуется, как это пугает его вместо того, чтобы дарить хотя бы призрачное утешение. Не упоминает, что с завидной регулярностью звонит Мэри на мобильный, когда хочет услышать ее автоответчик, ее певучий голос, мурлыкающий: «…но понятно же, что я забуду перезвонить». Не признается, как долго он рыдает в трубку после гудка. Молчит о периодически накатывающих приступах паники, обмороках и первых трех неделях, когда он исправно просыпался то на ковре в похоронном бюро, то на линолеуме в кабинете врача. Не говорит о криках, о материализации из ниоткуда, обо всех этих случаях, когда он с ужасом обнаруживает себя полураздетым и заплаканным посреди какого-нибудь супермаркета, автостоянки или стерильной больничной приемной. Не посвящает ее в то, куда иногда ходит, где ночует и каким виноватым себя чувствует по возвращении домой, где, осуждающе хлопая глазами, его встречает яйцо. Ах да. Еще он не рассказывает ей о яйце. Он никому о нем не рассказывает.

– Где вы вчера были?

– Почему вы спрашиваете?

Яйцо покидает свое укрытие. Голубя нигде не видно, зато изо рта существа торчит несколько грязных перьев. Яйцо нашло себе новую забаву: оно заметило в окне Айзека – неужто и в самом деле заметило? – и теперь настойчиво машет ему рукой. Возможно, оно зовет его на улицу – играть.

– Наш первый сеанс должен был состояться вчера, – объясняет доктор Аббасс. – Но вы не пришли.

Айзек внимательно рассматривает комнату, игнорируя только прорезающее стену огромное окно. Он занимается подсчетом стульев и кресел, стараясь отвлечься от старающегося отвлечь его существа. Одно – для него, второе – для доктора Аббасс, третье – местечко у двери для яйца, четвертое – за столом, для Мэри. Он отгоняет от себя эту мысль и пытается сосредоточиться на словах доктора Аббасс. Вчера?

– Я думал, первый сеанс сегодня, – говорит он.

– И он в самом разгаре, – кивает она. – Джой позвонила мне и попросила перенести. – Доктор выдерживает паузу. – Как вы думаете, у вас не может быть амнезии?

– Амнезии?

– Да. Кратковременной потери памяти.

– Как в «Помни»?[37]

В теоретической базе кратковременной потери памяти Айзек разбирается прекрасно. Он много раз видел нечто подобное в фильмах. Нечто нереальное. Нечто абсурдное. Айзек старается не думать об этом, но делает себе мысленную пометку пересмотреть «Помни», когда они наконец окажутся дома. Он снова выглядывает в окно. Яйца нигде нет, зато паника тут как тут.

– Точно, как в «Помни», – подтверждает доктор Аббасс.

– А, ну, тогда – нет.

Кажется, Айзек и сам не до конца себе верит. Сердце бьется неровно, в горле першит. Конечно, он переживает за яйцо. Но это не единственное, что его терзает.

– Иногда у людей, переживающих травму, наблюдается диссоциация, – поясняет доктор Аббасс. – Мозг отключается от происходящего. У них случаются провалы в памяти. Это защитный механизм человеческой психики.

– Как мои шутки, – подсказывает Айзек.

– Именно – как ваши шутки.

Айзек прикусывает язык, ругая себя за то, что поддался. Он не считает, будто страдает амнезией или провалами в памяти, хотя должен признать, что огромные пласты воспоминаний из нее выпали, а пробелы заполняют его мозг до краев. Просто не представляет, чем занимался вчера, – с кем не бывает? Ну, и три дня на прошлой неделе. И большую часть позапрошлой. Откровенно говоря, последнее, что он помнит по-настоящему отчетливо, – та ночь. Он помнит, как съежился в неудобном деревянном кресле, вглядываясь в переплетение трубок и проводов, вслушиваясь в не предвещающее ничего хорошего безразличное пищание аппаратов. Помнит, как ему показали тело Мэри. Помнит, какой непривычно бледной была ее и без того светлая кожа. Помнит, как он в бессилии осел на пол. Айзек вздрагивает. Возможно, ему и правда необходима помощь. Возможно, ему все же следует отнестись к терапии немного серьезнее. Мэри, в отличие от Айзека, всегда волновали вопросы психического здоровья. Как-то раз, еще в Лондоне, на нее напала депрессия, сопровождавшаяся бессонницей и творческим кризисом. Бывали дни, когда она не могла заставить себя выйти из дома. Тогда Мэри задумалась о терапии. И что же сказал ей на это Айзек?

– Тебе не кажется, что ты просто немного затворница?

Айзек чувствует, как по стенке желудка медленно сползает струйка вины.

«Больше в голову ничего не приходит?» – интересуется маленький чертенок на его плече.

Приходит. Совсем недавно, когда они гостили в Шотландии, жертвой депрессии пал сам Айзек. От Мэри он отгородился так же, как от всех остальных. В ответ на ее предложение поискать хорошего психотерапевта он рассмеялся. Неужели нельзя хоть раз повести себя по-взрослому? Для обсуждения всего «наболевшего» Айзеку было более чем достаточно получасового сеанса с парикмахером Томми раз в несколько недель. Он жаловался ему на то, как трудно завести друзей в незнакомом городе и как безжалостно его припирают к стенке надвигающиеся рабочие дедлайны. Айзек старался не вываливать свои проблемы на Мэри и в результате все больше от нее закрывался. Он ощетинивался, отвергал ее заботу. Ее это, конечно же, задевало. Губы Айзека начинают дрожать. Теперь он жалеет, что не отнесся к проблеме более серьезно – что не отнесся более серьезно к ней. Теперь он сокрушается о каждом упущенном мгновении.

– Иногда бывает полезно пересилить себя и открыться, – замечает доктор Аббасс. – По-настоящему открыться.

– Открыться? В каком смысле?

– Для начала неплохо было бы попытаться восстановить утерянные воспоминания.

Айзека пробивает дрожь, волосы на затылке встают дыбом.

– Я не хочу, – инстинктивно отнекивается он. Тихо, по-детски.

Доктор Аббасс откидывается на спинку стула и снова сцепляет руки в замок.

– И что же именно вы не хотите вспоминать?

Айзек судорожно сглатывает. Сердце трепыхается, как птица, каким-то образом оказавшаяся запертой в его груди, – обезумевшая, задыхающаяся, старающаяся из последних сил проклевать себе путь наружу. Заключенная в гипс ладонь сжимается в кулак. На глаза наворачиваются слезы – вовсе не от резко вспыхнувшей в руке мучительной боли.

– Я ничего не хочу вспоминать. – Его голос срывается. – Я не хочу помнить, почему чувствую то, что чувствую.

Айзек все-таки заплакал, пока отвечал ей. Слезы бурным потоком скатываются по щекам, собственный голос звучит жалко и непривычно гнусаво. Он слышит себя как будто издалека. Айзек морщится, сжимает кулаки и трясет головой, словно пытается отогнать от себя навязчивую действительность. Из носа тоже начинает течь. Он понимает, что не способен продолжать разговор – и позволяет себе разразиться рвущимися наружу рыданиями. Доктор Аббасс молча наблюдает – дает ему выплакаться. Айзек содрогается от всхлипываний, немного смущаясь своих беспрерывных хнык-хнык-хныков. Он начинает молотить ногами по полу. Он плачет и плачет – до тех пор, пока у него не иссякает запас слез. Тогда он опускает голову, закрывает глаза, обхватывает колени руками – одна из которых по-прежнему упакована в гипс – и замирает. Доктор Аббасс его не торопит.

– Тогда давайте вспоминать что-нибудь другое, – наконец предлагает она. – Что-нибудь приятное.

Айзек поднимает голову и встречается с ней взглядом. В своей руке он с удивлением обнаруживает бумажный платок – наверное, терапевт вложила его в ладонь Айзека, пока он плакал. Послушно сморкаясь, он чувствует, как опухли его щеки, как покраснели раздраженные глаза. Боковым зрением, все еще затуманенным после слез, он улавливает движение: кажется, яйцо лезет обратно в рюкзак.

– Приятное? – переспрашивает он.

– Именно, – с ободряющей улыбкой кивает доктор Аббасс. – Может быть, расскажете мне о вашей с Мэри первой встрече?

Пока его жизнь не полетела с обрыва, как небезызвестный мультяшный койот[38], Айзек был иллюстратором. Нарисованные им роботы и инопланетяне пользовались большой популярностью среди детей младше двенадцати лет, он же, в свою очередь, снискал славу среди тех, кто готов был за эти картинки платить. Так в его жизни и появились гиббоны. Мэри часто говорила, что именно гиббоны свели их вместе.

– Главное, чтобы они нас в итоге не рассорили, – неизменно добавлял Айзек. Эту шутку он планировал повторять до гробовой доски, ведь, услышав ее в первый раз, Мэри аж прыснула со смеху.

Встречу с начинающей шотландской писательницей Айзеку назначил его агент – она как раз искала иллюстратора к будущей книге про каких-то там обезьян.

– Я не умею рисовать обезьян, – протестовал он, но агент все равно затолкал его в переговорную – и Айзек увидел ее. Мэри Морэй.

Каким был Айзек до встречи с Мэри? Он зарабатывал на жизнь иллюстрацией, старался всем и во всем угождать, вечно переживал, что пропустит что-нибудь грандиозное, не явившись будним вечером в паб, – и в результате вечно пропускал утренние встречи. Успехами на художественном поприще Айзек был обязан своему несгибаемому упорству – он просто не мог позволить себе ударить в грязь лицом. Особенно после разговора, который состоялся у него с родителями, когда он объявил о своих планах на жизнь.

– Я буду заниматься иллюстрацией.

– А деньги ты откуда планируешь брать?

– Ну, буду заниматься иллюстрацией.

– Слышал? Иллюстрацией он будет заниматься.

– Да, буду заниматься иллюстрацией.

– А откуда он деньги планирует брать?

По мнению его матери, на «что, если?» полагаются только дураки, а «что, если Айзек добьется чего-то, став иллюстратором?» было одним из самых смелых «что, если?» на ее веку. Тем не менее, получив диплом по изобразительному искусству, вдоволь наночевавшись у друзей и наконец подписав контракт с разглядевшим его потенциал издательством, Айзек кое-чего добился. К тому времени родители уже перестали третировать его по поводу выбранной профессии – Джой пошла в юриспруденцию, и они обрели в ней юриста, о котором всегда мечтали. Но Айзек не сдавал позиции. Он старался оправдать ожидания – большие и не очень. Старался обеспечить себя, занимаясь не самым прибыльным делом. Старался успевать выполнять работу в срок – и исправно усложнял эту задачу: в будние вечера он безостановочно бегал по свиданиям, а по пятницам и субботам заваливался в какой-нибудь пекхэмский[39] паб.

На первой встрече с Мэри Айзек держался так же, как и всегда в подобных ситуациях: компенсировал неуверенность в себе показной самоуверенностью. Позже Мэри заявила, что сразу разглядела его под маской неугомонного всезнайки. Айзек до сих пор помнит, как она украдкой посматривала на него, как громко – слишком громко для простой вежливости – смеялась над его шутками. Несмотря на то что читатели Мэри были на порядок юнее целевой аудитории Айзека, не прошло и пяти минут, как он согласился стать ее иллюстратором. Книга Мэри называлась «Это не собака» и повествовала о приключениях незадачливого отца, который все время притаскивал мечтающему о щенке сыну кого угодно – только не щенков. «Но это же не собака!» – заливался ребенок, в очередной раз получая квокку, ехидну или голого землекопа. Мэри хотела, чтобы, читая ее книгу, дети познакомились с доселе не известными им животными.

Гиббоны – аутсайдеры мира приматов, не думал об этом?

Какой была Мэри до встречи с Айзеком? Асоциальная, влюбленная в книги, она только начинала свой творческий путь. В город она перебралась совсем недавно. Смотрела по сторонам с широко раскрытыми глазами и яростно старалась преуспеть в глазах не одобряющих ее выбор родителей-фермеров. Мэри всегда знала, что хочет писать книги – детские книги. Все надутое, чопорное и серьезное ее не вдохновляло. «Высокий штиль» был для нее синонимом «отсутствия воображения». Ее детство прошло среди холмов, достаточно причудливых, чтобы послужить декорациями к чьей-нибудь сказке, но она понимала, что воплощать собственные идеи нужно в других местах.

– Я переезжаю в Лондон.

– И что же такого есть в Лондоне, чего нет у нас?

– Возможности. В Лондоне кипит жизнь.

– Слышал? Она переезжает в Лондон.

– Да, переезжаю в Лондон.

– Но что же такого есть в Лондоне, чего нет у нас?

Конечно, Мэри была их старшей дочерью, но все же ее родители не могли отрицать, что Деннис и Дункан, с этими их бычьими шеями и мощными, как стволы немолодых деревьев, руками, куда лучше подходили на роль будущих фермеров.

– Опять со своими феями, – ворчал отец Мэри всякий раз, когда заставал ее сидящей на мостке в дальнем конце фермы, где она любила строчить рассказы для своих пока не существующих читателей.

Перебравшись в Лондон, она устроилась журналистом, потом переквалифицировалась во фрилансера, готового быть и швецом, и жнецом, и на дуде игрецом, и успела за это время обрести настоящих читателей. Временами городская жизнь казалась ей давящей, но Мэри полюбила эту суету, это ощущение стаи людей, плывущей к общей цели. Да и поймать кого-нибудь на крючок в Лондоне проще, хотя Мэри предпочитала отношения, а не интрижки на одну ночь. Не так давно она рассталась с выпускником Голдсмитса с золотым кольцом в левом ухе и лощеным папашей-банкиром, который, читая «Скотный двор»[40], болел за свиней.

Когда Айзек впервые услышал смех Мэри, у него буквально земля ушла из-под ног. Естественно, всю встречу он как мог старался произвести на нее впечатление – в том числе быстрыми набросками квокк, ехидн и голых землекопов. Мэри подготовилась по всем фронтам: последние два года она подрабатывала – на добровольных началах – на городской ферме в Воксхолле[41]. Она знакомила детей с животными и радовалась возможности окунуться в свое сельское прошлое. А еще она приставала к работникам Лондонского зоопарка, засыпая их бесконечными вопросами. Правда, что утконосы потеют молоком? (А то.) А скунсы действительно атакуют противника вонючими зелеными облачками? (Конечно же нет.) Читатели Мэри не обратили бы на подобные допущения никакого внимания, но ей даже в голову не приходило, что можно схалтурить. До Айзека довольно быстро дошло, почему дети любили ее – она общалась с ними на равных. Воспринимала всерьез. Возможно, благодаря этой своей способности она и разглядела Айзека.

– Я не умею рисовать обезьян.

– Не страшно, гиббоны-то – приматы.

Айзек согласился стать иллюстратором книги «Это не собака». Когда условия контракта были оговорены и скреплены рукопожатиями, агенты и издатели ушли, оставив их наедине в тесной переговорной на четвертом этаже офиса в самом сердце Сохо[42]. Они сидели вдвоем и увлеченно обсуждали гиббонов, одному из которых посчастливилось стать главным героем книги – именно этого зверька отец принес мальчику первым. Ребенок сдружился с гиббоном – он-то и сопровождал его в путешествии по неизведанным уголкам животного царства.

КАКАЯ ШУБКА ЗОЛОТАЯ,

КАКИЕ ЧЕРНЫЕ ГЛАЗА —

ЖИВУТ ГИББОНЫ НА ДЕРЕВЬЯХ,

ГЛЯДЯТ НОЧАМИ В НЕБЕСА.

Айзек достал акварель и линеры и под руководством Мэри принялся набрасывать гиббона, который в конечном счете оказался на обложке книги. Приматов он, как выяснилось, рисовать умел. Когда солнце сползло за горизонт Сохо, они взяли сумки, накинули куртки и на лифте спустились в вестибюль. На улице Мэри собралась было попрощаться, но в последний момент передумала, повернулась к Айзеку и выдвинула предложение:

– Я иду на презентацию книги друга в «Фойлз»[43]. Ничего такого. Хочешь составить мне компанию?

«Еще бы! Очень хочу!» – подумал он.

– Почему бы и нет, звучит интересно, – сказал он вслух.

Презентация и правда оказалась скромной. Айзек всегда был душой компании, всегда чувствовал себя комфортно на шумных сборищах, но тем вечером его внимание было приковано к одной только Мэри. Он украдкой следил за ней, пока она болтала со знакомыми писателями, с преданным юным поклонником ее творчества, с его чудаковатым родителем. Он продолжал поглядывать на нее, влипнув в беседу с лопоухим художником, который рисовал комикс про путешествия во времени. Он не упустил ее из виду, даже когда ему пришлось отбиваться от напористого лохматого немолодого автора толстенной книги про говорящих лисиц. А уж оставшись у столика с напитками в компании пластикового стаканчика с теплым просекко, он и вовсе не сводил с нее глаз. Наконец их взгляды встретились. Мэри улыбнулась и подошла к Айзеку:

– Ну что, сбежим отсюда?

– Думал, ты никогда не предложишь.

А потом? Потом они оказались в одном из старомодных винных баров Ковент-Гардена[44]. В притулившемся чуть дальше по улице «Уэзерспунс»[45] выпивка стоила раза в три дешевле, зато Айзек смог козырнуть своей галантностью, угостив даму в дорогом заведении. Они устроились за тускло освещенным столиком в задней части помещения и принялись заполнять пробелы.

– А почему ты решил стать иллюстратором? – спросила Мэри.

– Не хотел взрослеть и искать настоящую работу.

– Молчал бы! – возмутилась она. – Это настоящая работа!

– Моя мама с тобой бы не согласилась.

– Думаю, наши мамы нашли бы общий язык. – Она глотнула вина и улыбнулась.

– А ты почему взялась за детские книги?

– Они не детские. – Мэри погрозила ему пальцем. – Просто они нравятся детям.

– Прости. Итак, почему же ты взялась за книги, которые нравятся детям?

– Потому что у детей отличное воображение, – ответила она. – Они умеют видеть свет даже в самые темные времена.

Айзек и Мэри не могли похвастаться большим количеством точек пересечения, не считая работы. Но они были созданы друг для друга – настолько, насколько это вообще возможно. Как там говорят о противоположностях? Что-то перемкнуло в их головах, один бокал превратился в два, а два бокала – в три часа утра и пьяные поцелуи на платформе станции Оксфорд-серкус. Для первого раза вышло чересчур слюняво и совершенно неромантично. Уровень неопытных подростков? Определенно. Пожалели ли они об этом? Ни капельки. Не прошло и месяца, как их отношения приобрели статус официальных. Не прошло и шести, как они сняли свою первую квартиру – убогое пристанище на окраине Тутинг-Коммонса. Когда Мэри начала уставать от суматошной и выматывающей городской жизни, Айзек с готовностью подставил ей плечо – а она была его опорой, пока он сидел без заказов и не мог выплачивать ипотеку за новый загородный дом. Они всегда прикрывали друг друга. К моменту публикации их первой совместной книги они уже жили в этом самом доме. К моменту публикации второй – успели пожениться. Он так и остался городским парнем из Ламбета[46], а она – деревенской девчонкой с Лох-Ломондского[47] побережья, но здесь, в этом идеальном, принадлежавшем только им мирке, они могли быть другими. Единым целым. Пока смерть не разлучит их.

По возвращении домой Айзек скидывает ботинки и снова запирается на цепочку. Только потом он снимает рюкзак и расстегивает большое отделение, позволяя яйцу выбраться на нижнюю ступеньку лестницы.

– Ты сегодня молодец, – расщедривается на похвалу он.

Яйцо разматывает руки и потягивается, словно разминая затекшую спину.

– Спасибо за компанию. Я бы не справился без тебя.

Яйцо молча смотрит на него, хлопая глазами. Айзек не уверен, понимает ли оно его слова.

– Чем займемся? – тем не менее интересуется Айзек. Он всегда повышает голос, обращаясь к яйцу, – так ласково люди обычно разговаривают с кошками, собаками и маленькими детьми. – Посмотрим фильм? Разогреем фасоль? Ляжем поспать?

На все его предложения яйцо только отрицательно качает головой. Потом оно поворачивается и начинает с трудом взбираться вверх по лестнице. На каждую ступеньку у него уходит секунд по тридцать, и с каждой оно грозится сорваться и поскакать вниз, будто мячик-попрыгунчик. Айзек искренне впечатлен. А еще измотан. Он отворачивается от яйца и осматривает коридор, старательно избегая своего отражения в зеркале. Его взгляд упирается в закрытую кухню, где все еще царит беспорядок, потом перескакивает на жестяную коробку из-под печенья, виднеющуюся на каминной полке из-за распахнутой двери в гостиную, и скользит дальше, вверх по лестнице, по темным углам площадки и запертым комнатам. Яйца нигде не видно. Айзек хмурится и сжимает здоровую ладонь в кулак.

Бах.

Звук доносится откуда-то сверху.

Бах.

Айзек мчится наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и чуть не падает на лестничной площадке. Едва удерживаясь на ногах, он все же тормозит и с облегчением обнаруживает, что яйцо не там, где он боялся его обнаружить, – не на третьем этаже. Его нет ни в спальне, ни за занавеской в ванной. Айзек в замешательстве. Он переводит дыхание и, хмурясь, начинает озираться по сторонам. Обездвиженные пальцы его поврежденной руки подергиваются, как у готового выхватить револьвер ковбоя. Стараясь дышать потише, он ждет, когда звук повторится.

Бах.

Яйцо безобразничает где-то за его спиной. В кабинете Мэри. Мрачнея, Айзек разворачивается и толкает дверь. Яйцо и правда здесь – и не обращает на него никакого внимания. Оно слишком занято разбрасыванием по комнате книг из высокого книжного шкафа.

Бах.

Месяц назад Айзек взбесился бы, обнаружив яйцо в кабинете. Он ухватил бы его за мохнатую белую шкирку и выставил бы со словами: «Даже мне нельзя входить в святую святых Мэри». Сейчас он этого не делает. Сегодня он спокойнее, чем обычно. Он не готов списать свой благодушный настрой на старания доктора Аббасс – и списывает его на закат. Вступающая в права весна разливается по небу розовато-оранжевым светом, который проползает в кабинет через окно, минуя все еще подтянутые к карнизу жалюзи. Айзек резко выдыхает через нос и выбрасывает из головы все треволнения – он не думает ни о чем, кроме яйца и глухого стука, с которым книги ударяются о пол.

– Ну и зачем тебе сюда? – наконец интересуется он.

Яйцо поднимает на него взгляд, затем снова смотрит вниз. Молча уставившись на книги на полу, оно напоминает выглядывающего из-за собственного круглого пузика детеныша орангутанга. В комнате царит мертвая тишина – Айзек готов поклясться, что, проходя мимо, он слышит, как шуршат, отползая в сторону, старые, задубевшие листы бумаги на столе, и замечает, как подрагивают развешанные по стенам рамки. Айзек вздыхает и оглядывается в кабинете. Он позволяет себе это сделать впервые за долгое время. В конце концов, это было ее пристанище – нечего ему тут оглядываться. Айзек всегда считал себя приверженцем творческого беспорядка и в рабочем пространстве не нуждался. Он раскидывал наброски по всему дому, а лучшие свои иллюстрации и вовсе создавал на водруженной на коленку книге, коротая время в автобусах, перекусывая в забитых кофейнях или скрючившись на диване перед телевизором. А Мэри? Мэри любила порядок – и кабинет был ее цитаделью.

Яйцо снова поднимает глаза на Айзека и, приподнимаясь на цыпочки, пытается проследить за его взглядом. Они вместе осматривают кабинет Мэри – как будто оба видят его в первый раз. На стене висят три рамки, в которых красуются обложки трех опубликованных плодов их творческого союза. Первой в ряду идет «Это не собака», посередине приткнулся «Поддон-под-Лондон», замыкает эту скромную вереницу книга под названием «Фред строит ферму». Они оставили место для еще одной обложки, рассчитывая, что к выходу своего пятого детища успеют переехать в дом побольше. Айзек сверлит взглядом пустующее место на стене, предназначенное для обложки их четвертой книги. Словно погрузившись в транс, он делает пару шагов вперед и садится за стол Мэри. Гидравлическое кресло натужно вздыхает, будто чувствует в нем самозванца. Он этого не замечает. Он безотрывно смотрит в экран ожившего при его появлении компьютера – на пейзажную заставку с каменным мостом.

Не с тем, что перекинулся через реку в ближайшем к их дому лесу. С другим. С ее мостом. Поэтому Айзек и избегал сюда заглядывать. Здесь, в кабинете Мэри, все принадлежит ей. Он чувствует себя беспардонно влезшим в ее королевство захватчиком. Сгрудившиеся на столе тетрадки всегда были ее неприкосновенной собственностью, как и дневники, и недозаполненные календари, и даже книги на полках за его правым плечом. Открывшаяся ему заставка с мостом – и та кажется Айзеку чем-то слишком личным для посторонних глаз. Они так и называли его – «мост Мэри». И Айзек, и сама Мэри, и ее семья. Мощный, приземистый, сложенный из огромных кусков горного камня, выбеленный пенящейся у его подножия водой, этот мосток до сих пор ждет свою «владелицу» на окраине ее родной фермы. Он настолько низкий, что кажется, будто, усевшись на парапет, можно окунуть кончики пальцев в ледяную воду. Она пыталась провернуть это лето за летом: устраивалась на мосту, со всех сторон окруженная пурпурными от цветущего вереска склонами холмов, и свешивала вниз свои длинные ноги. Мэри часто плескалась в этой речушке, не раз ей приходилось выдворять с близлежащих полей заплутавших овец, а еще она просто обожала читать под раскинувшимся за мостом деревом – даже осенью, под беспрестанным градом перезрелых каштанов. Как только они приехали в Шотландию знакомиться с ее семьей, она первым делом поволокла его в этот свой райский уголок – и приводила его туда снова и снова. Всякий раз, когда Айзеку дозволялось влезть на парапет и потянуться ногами к воде, он чувствовал себя бессовестным узурпатором.

Все будет хорошо, Айзек.

Память Айзека удивительным образом проясняется, как будто разговор с доктором Аббасс высвободил один из застрявших в извилинах осколков его разума. Он почти ощущает порывы взвивающегося от воды ветра и морозные поцелуи ледяного воздуха на носу и щеках. Но весь окружающий мир нем в его воспоминаниях. Он не слышит ни рева несущейся под мостом воды, ни шелеста взъерошенных ветром крон деревьев. Только себя и Мэри. Как давно это было? Год назад? Больше? Они вдвоем стояли на мосту, а вокруг вздымались побелевшие от снега холмы. От их обычно ржаво-коричневых покатых боков не осталось и следа – простирающиеся на мили вокруг хайлендские нагорья обратились в однообразный пейзаж мертвенно-ледяных дюн. Не более ледяных, чем царящая на мостике атмосфера. И почему этот разговор не дает ему покоя?

– Если бы все было хорошо, тебе не пришлось бы меня успокаивать, – пробормотал Айзек.

Он переживал трудные времена. Пока они с Мэри работали в тандеме, все было в шоколаде. На недостаток творческих идей она не жаловалась, к тому же обладала умением четко их формулировать и направлять хаотичный талант Айзека, пропуская его через свое видение, будто солнечный свет через увеличительное стекло. Но их последняя книга продавалась не слишком хорошо, других наготове у них не было, а деньги улетучивались со страшной скоростью: они только вернулись из медового месяца и все еще выплачивали ипотеку. Практичности Мэри можно было позавидовать: она быстро переквалифицировалась в копирайтера и обзавелась заказами от восторженных начинающих производителей здоровой пищи и чопорных создателей бездушных финансовых приложений. А вот Айзеку с этим его разношерстным художественным стилем и нежеланием следовать чужим указаниям оставалось только ухмыляться, оказываясь по ту сторону очередной захлопнутой двери. Денег начинало катастрофически не хватать. Мэри же была слишком добросердечной, чтобы признать очевидное: не хватало их именно из-за Айзека.

– Ты сам себе все напридумывал, – заметила Мэри. – Мы разберемся с деньгами – мы всегда со всем разбираемся. Что тебя гложет?

– Чувство, что я все испорчу.

– Если мы что-то и испортим, то вместе.

Она умоляла его поделиться с ней своими чувствами. А еще лучше – сходить к психотерапевту. В ответ – теперь это воспоминание заставляет его содрогаться – он рассмеялся ей в лицо.

– Ну конечно, и как я не подумал? – заерничал он. – Смирительная рубашка и обитая войлоком камера – это-то мне и нужно.

– Может, тебе пора задуматься не только о своих нуждах?

– Может, раз так, мне пора задуматься об одиночестве?

Повисла мучительная пауза. Айзек знал, что зашел слишком далеко, но едва ли мог заставить себя переживать об этом. Во всем остальном он уже облажался. Почему бы не развалить напоследок свой брак. Айзек молча насупился и, засунув руки в карманы пальто, вперил взгляд в заснеженную землю. Некоторое время Мэри задумчиво смотрела на воду, затем резко выдохнула. Ветер тут же похитил ее дыхание – подхватил облачко пара, вырвавшееся из ее ноздрей.

– Неужели нельзя хоть раз повести себя по-взрослому?

Снег захрустел под ее удаляющимися шагами. Какая жестокая ирония: самому печальному воспоминанию Айзека о любимом месте Мэри суждено было стать последним. Еще хуже сознавать свою вину – и не иметь возможности забрать то, что сказано, назад. Ну а ужаснее всего – тот простой факт, что она никогда уже не взгромоздится на парапет и так и не сможет дотянуться носочками до воды. Она больше никогда не усядется под деревом за мостом, никогда не подскочит от очередного влетевшего в нее каштана. Никогда не узнает, что Айзек посещает психотерапевта, не узнает, что была права. А Айзеку никогда уже не выпадет шанс извиниться. И познакомить ее с яйцом. Они никогда не вставят в рамку обложку своей четвертой книги и не повесят ее над столом – и вовсе не потому, что забыли оставить место на стене. Айзек качает головой, массируя переносицу, и нечаянно замечает в мониторе свое отражение. Непослушные волосы вавилонской башней устремляются ввысь, отросшая борода тянет голову обратно, к бренной земле. Бакенбарды расползлись вверх по щекам и вниз по шее, словно плющ по фасаду старого заброшенного дома. Он не уверен, что выглядит более жутко: его лицо или эта комната. Как не уверен, кто выглядит более дико: он или яйцеподобное существо, похрюкивающее на ковре за его спиной.

Словно прочитав мысли Айзека, яйцо кашляет. Точнее, издает звук, похожий на кашель, подражая, по всей видимости, увиденному в кино. Айзек даже не уверен, может ли яйцо кашлять – его попытка больше напоминает звук, с которым кошки отхаркивают комки шерсти. Так или иначе, сомнений в том, что яйцо старается привлечь его внимание, у Айзека не возникает, но он остается глух к этим стараниям. Он разглядывает лежащую в нескольких сантиметрах от его сломанной руки желтую тетрадь. Твердая обложка, выцветшие белые страницы. Последние записи Мэри. Новых не появится уже никогда. Он изо всех сил старается не думать об этом – яйцо изо всех сил старается завладеть его вниманием. Айзек отталкивает подползшую к нему руку яйца – и оно в качестве утешительного приза утаскивает со стола степлер, немедленно предпринимая попытку прикрепить себе на лоб лист бумаги, предусмотрительно захваченный из лотка принтера. Айзек не может оторвать взгляд от желтой записной книжки, пальцы под гипсом начинают едва ощутимо подрагивать – вверх по ушибленной руке и вниз по трясущейся правой ноге пробегают мурашки. Наконец, ругаясь себе под нос, он отводит глаза от тетради, отбирает у яйца степлер и, поставив посреди комнаты раскладной стул, усаживает на него своего постояльца. Существо весит не больше плюшевой игрушки с ярмарки. Яйцо громоздится на стуле пухлой подушкой, а его руки причудливым узором змеятся по ковру – сейчас оно больше похоже не на обезьяну, а на белька. Любой сколь-нибудь не бессердечный человек, увидев это круглое пузико и щенячьи глаза, назвал бы существо милым малышом. В груди Айзека зияет пустота – поэтому он ограничивается «яйцом».

– Зачем ты раскидываешь мои книги? – спрашивает он. – Они тебе настолько не нравятся?

Яйцо молча хлопает глазами. Айзек со вздохом наклоняется, поднимает ближайшую книгу и смотрит на обложку.

ЭТО НЕ СОБАКА

МЭРИ МОРЭЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ АЙЗЕКА ЭДДИ

Айзек знает, что внутри, на заднем развороте, красуются две фотографии. С одной читателям задорно ухмыляется автор, а за ее спиной виднеется тот самый мост с заставки на мониторе. На второй, с бокалом в одной руке и гостями вечеринки на ладони другой, во все тридцать два зуба улыбается иллюстратор. Вот каким его помнят большинство знакомых. Скажи Айзек яйцу, что этот довольный выпендрежник с фотографии и это бледное, осунувшееся существо в кресле за столом – один и тот же человек, оно бы не поверило. Может, Айзек уже и не считает себя роботом, но до человека ему пока что далеко, как и до любого другого создания. Говорят, скорбь накрывает волнами – и цунами, обрушившееся на его жизнь несколько недель назад, уступило место наплывам неуемной, безжалостной, гнетущей горечи. Не обходится и без скоротечных штормов. Воодушевление после сеанса терапии, едва коснувшись отмели, уползает с отливом обратно в глубины. Айзек хотел бы определить себе роль бесчувственной медузы, но ему выпала доля океана: ощущать все, что происходит в его безбрежных недрах.

Хлоп.

Пухлая желтая ладошка яйца шлепается на обложку книги и начинает оглаживать ее глянцевую поверхность. Подушечки его пальцев вымазаны чем-то липким и в то же время маслянистым. Айзек смотрит то на беспардонную ручонку, то на обложку. Затем он перехватывает мохнатое запястье яйца, отнимает его ладонь от книги и отправляет ее восвояси, то есть на пол. В глазах Айзека явно читается: «Руки прочь». Яйцо на удивление понятливо моргает, кивает в сторону книги и буравит его не менее многозначительным ответным взглядом: «Читай».

– Хочешь, чтобы я тебе почитал?

– Д’а.

Айзек вскидывает одну бровь. Д’а. Что-то новенькое.

– Ладно, – соглашается он. – Могу и почитать.

Он открывает книгу на первой странице, откашливается, откидывается на спинку рабочего кресла Мэри и в лучах уползающего за горизонт солнца начинает читать.

– Какая шубка золотая, – декламирует Айзек.

– Бабаа субба жолобаа, – повторяет яйцо.

Оно говорит медленно, с огромным трудом, старательно выговаривая каждый слог каждого исковерканного слова. Айзек вскидывает вторую бровь. На мгновение он теряет дар речи. Яйцо тоже замолкает – только нетерпеливо хлопает глазами. Айзек качает головой и продолжает.

– Какие черные глаза.

– Бабии собыи блажа.

– Живут гиббоны на деревьях.

– Жибуб биббоуы ба диэбя.

– Глядят ночами в небеса.

– Бидяд басаби б бебеса.

Следующая страница дается им легче. Они входят в ритм. Вечер окончательно скатывается в сумерки, но они едва это замечают. Импровизированный урок английской словесности заканчивается вместе с книгой. Они спускаются вниз и устраиваются перед телевизором, чтобы посмотреть «Помни». Мэри не раз замечала, что по-настоящему счастливым Айзек становился лишь в те моменты, когда был при деле. Даже если в роли дела фигурировало распутывание ее цепочек или попытка научиться различать всех проживающих по соседству белок, за жизнью которых можно было наблюдать из кухонного окна, по данным Айзеком же именам. Царящий в его голове хаос направлялся в конструктивное – ну, или по крайней мере в занимавшее его – русло. Что ж, раз яйцо возжелало выучить английский, пришло время прислушаться и к этому совету Мэри. Возможно, уже завтра утром они возьмутся за алфавит. А на следующей неделе, глядишь, и до прописей доберутся. Айзек радуется перспективе отвлечься – в первую очередь от мыслей, мучающих его в зияющей пасти рутины между сеансами терапии и истериками. К тому же, если ему удастся научить яйцо членораздельной речи, он, вероятно, наконец обзаведется настоящим собеседником. Возможно, он даже узнает, откуда оно прибыло. Он вспоминает то, что ему привиделось на кухне. Его мысли дрейфуют меж далеких планет и неведомых миров. Он размышляет о своих попытках убежать. Может быть, если яйцо научится говорить, Айзек сможет поведать ему, куда и от чего он убегает, когда его воспоминания коченеют и разум отказывается воспринимать действительность. Может быть, если Айзек и яйцо найдут общий язык, он наконец-то сможет признаться.

Реальность хрупка. Ее скорлупа трескается от самого нежного прикосновения. Как бы Айзек ни старался убедить яйцо в том, что он встал на путь исцеления, яйцо видит его насквозь и не сомневается: Айзек притворяется. У яйца не бывает провалов в памяти. Его разум остер как бритва. И самым интригующим из всех детективных сюжетов, которые Айзек ему показывал, по-прежнему остается загадочная история Айзека Эдди. Яйцо внимательно наблюдает за ним. Яйцо замечает, что, несмотря на предполагаемую рассеянность, Айзек никогда не забывает заряжать телефон. Замечает входящие звонки от женщины: не от Эстер, не от Джой и тем более не от Мэри Морэй. Замечает его поздние поездки на машине – всегда в одном и том же направлении, всегда в одном и том же бессознательном состоянии. Замечает чувство вины, искажающее лицо Айзека всякий раз, когда он возвращается домой после бог знает где проведенной ночи. Именно поэтому, стоит Айзеку ступить за порог, яйцо превращается то ли в Шэгги, то ли в Вэлму[48] и часами расследует самую большую тайну из всех ему известных: тайну Айзека Эдди и вечно запертой двери на верхнем этаже его дома. Именно поэтому яйцо хочет выучить язык Айзека: чтобы задать два важных вопроса, над которыми оно размышляет с самого своего непредвиденного прибытия в это странное, пугающее место.

– Где ты пропадаешь, Айзек? – спросит яйцо, как только освоит нужные слова. – И что именно ты так тщательно скрываешь?

Часть вторая. Скорлупа

Шесть

Айзек Эдди постепенно оправляется. Он пробуждается ото сна, как соседский сад, который за месяц – с того самого утра, когда в его дверь постучала взволнованная Анна, – успел обрасти сначала нарциссами, а потом и колокольчиками. Он исцеляется, не отставая от своей правой руки, которая уже вылупилась из гипса, почти не ноет и покладисто выполняет упражнения для запястья и пальцев, полученные Айзеком от кого-то в какой-то больнице. Черт знает, где именно. Он преображается вслед за собственным домом, подвергшимся в последние недели тщательной и беспощадной уборке согласно списку, который теперь верховодит всей жизнью Айзека. Айзек Эдди постепенно оправляется – и все благодаря этому списку. Который, в свою очередь, появился у него благодаря доктору Аббасс. Упоминая, что список дел помог бы немного структурировать его будни, она вряд ли ожидала от Айзека того рвения, с которым он последовал ее совету. Но в разогнавшихся схемах еще недавно поломанного робота по имени Айзек тут же заискрила новая гипотеза. Если он сосредоточится на списке дел, все остальное исчезнет, как талый снег по весне. Если он продолжит двигаться вперед, он перестанет утопать в прошлом. Если он починит свой мир, он, вероятно, сможет починить и себя.

Первые пункты были вычеркнуты из списка уже на следующее утро после первого сеанса психотерапии. Тогда яйцо все еще было «яйцом» и начинало верещать всякий раз, стоило Айзеку включить пылесос. Первой задачей он обозначил наведение порядка на кухне: в числе прочего ему предстояло оттереть с пола красное вино и вычистить из недавно образовавшегося в стене кратера собственную кровь. Устранив добрую половину бардака, Айзек отправился в гостиную и принялся рыться в ящике под телевизором в поисках фломастера, стараясь не обращать внимания на старые брелки и резинки Мэри. Он полностью сосредоточился на текущей задаче – на списке. Разжившись фломастером, он вырвал листок из принадлежавшего Мэри блокнота и прилепил его на холодильник вместо потерявшего актуальность списка покупок. По-прежнему стараясь держать свои мысли подальше от Мэри, он задумчиво побарабанил маркером по подбородку.

«Не сдавайся, – подбадривал он себя. – И не смотри назад».

Он написал список из тринадцати задач и тут же вычеркнул первое. Убрать кухню.

Потом пришел черед холодильника. Он и так не мог похвастаться богатыми запасами, но Айзек на пару с яйцом выскребли его дочиста, милосердно избавив от чудом уцелевших сморщенных лаймов и заплесневелого чеснока. Уже на следующей неделе Айзек начал заполнять пустующие полки продуктами, добытыми в пробных набегах на супермаркет. Он даже решился выбраться подальше, в «Джон Льюис»[49], откуда вернулся с новеньким блестящим тостером и двумя плоскими тарелками. В прежние времена Айзек и Мэри делали целое событие из приготовления очередного необычного блюда: банку[50] с тилапией или букатини аматричана[51]. Айзек был искусным шеф-поваром, а Мэри – совершенно бесталанным, но полным энтузиазма су-шефом. Пару месяцев назад его любовь к кулинарным экспериментам исчезла без следа. Эмоционального багажа не тащили за собой разве что тосты с фасолью – ими-то Айзек и яйцо и питались. Завтраки в постель быстро стали традиционными: каждое утро, ровно в девять часов, существо появлялось в дверях спальни Айзека с очередным подобием еды. Оно с фантазией издевалось над печеной фасолью, воплощая кошмарный сон даже самого неискушенного гурмана. Айзек повидал и холодные бобы в старом ботинке, и тосты на фасоли (быстро превращавшиеся в фасоль на подушке), и бобы, измельченные с хлебом в блендере. Яйцо четко знало, что приносить нужно две порции: большую для Айзека и поменьше – для себя. Оно запрыгивало на кровать и пристально следило, чтобы он съел все до последнего гадкого кусочка. Мэри любила делать тосты с яйцами пашот. А вот существо ни разу не предприняло попытку сварганить что-нибудь из яиц. Возможно, для него это было подобно каннибализму. Выбросив в мусорное ведро банку скисшего соуса чатни из зеленых помидоров, Айзек захлопнул дверцу холодильника и вдруг осознал, что яйцо никогда не посещает уборную. Если только оно не устроило ее в каком-нибудь ящике или чемодане, до которого еще не дотянулась очищающая длань генеральной уборки.

Эта мысль заставила Айзека содрогнуться, но не помешала ему с удовлетворением зачеркнуть следующий пункт: Вычистить холодильник.

Ворох писем у входной двери давно нуждался в сортировке. Айзек знал, кого привлечь к этому делу, особенно после триумфальной победы их союзных войск над содержимым холодильника. Яйцо успело зарекомендовать себя верным соратником. Они были как Марио и Луиджи[52]. Как Бэтмен и Робин[53]. Как Санта и копошащийся в сугробе из писем и счетов рождественский эльф. Как только они вышли в коридор, Эгг[54] зашлепал плоскими желтыми ножками по деревянному полу, будто продирался сквозь тундру на снегоступах. Сгрудившиеся под их ногами конверты безжалостно напоминали Айзеку о существовании того мира, которому не нашлось места в его списке. В почтовом сугробе валялись и открытки с соболезнованиями от друзей, с которыми он до сих пор не желал видеться, и билеты на постановку «Глобуса», в которые никогда уже не будет вписана дата, и какое-то официальное письмо, которое могло оказаться письменным предупреждением от Эстер Морэй. Айзек бросил взгляд через дверной проем на жестяную коробку из-под печенья, все еще покоящуюся на каминной полке, – и принялся избавляться от почты. Он предпочел не распечатывать конверты. Просто отдавал один за одним яйцу – оно справлялось не хуже и безотходнее измельчителя в кабинете Мэри.

Ням-ням-ням. Время от времени яйцо прекращало жевать и пыталось с переменным, несмотря на их ежедневные уроки словесности, успехом читать написанное на конвертах. В его исполнении «Айзек Эдди» звучал как «А йа бэбби», а «Мэри Морэй» – как «Мэу Моу». Вероятно, примерно тогда яйцо обрело собственное имя. Айзек не раз пытался узнать, как его зовут, но в ответ получал только «д’оу» и «уаууу». Недолго думая, Айзек решил окрестить его Эггом. Почему бы яйцу не зваться Яйцом? Да и Эггу вроде бы нравится. Всякий раз, когда Айзек по утрам выкрикивает его имя, за дверью раздается послушное топ-топ-топ – и на пороге возникает Эгг со свежезагубленными тостами с фасолью в желтых ладошках. Айзек решил, что Эгг – мужского пола. К этому выводу он пришел по нескольким причинам: Эгг был тем еще неряхой, обладал зверским аппетитом и пока не сумел донести до Айзека тот факт, что концепция половой принадлежности чужда его миру настолько же, насколько сам Эгг чужд миру Айзека. Айзек думает, будто раскусил Эгга – на деле же Айзек едва царапнул его скорлупу. Он слишком сосредоточен на других вещах. На списке. На следующем пункте. На нежелании оглядываться назад.

Когда писем на полу не осталось, Эгг удовлетворенно рыгнул, а Айзек вычеркнул еще один пункт: Разобрать почту.

Дальше Айзеку предстояло копаться в компьютере Мэри: он пообещал Джой прислать несколько ее и своих фото «поприличнее». Со свадьбы Джой – где они позируют в дурацких шляпах. С их собственной свадьбы – где они строят глупые рожицы и кидаются едой. Айзек откладывал это как мог. В конечном счете он решил делать пятиминутные перерывы в их с Эггом литературных сеансах, чтобы бегло просматривать файлы на ноутбуке Мэри и прикреплять нужные к электронному письму для Джой. В результате их уроки затягивались – и Эггу это шло на пользу. От недели к неделе он становился все разговорчивее. Сейчас Айзек уже едва ли способен заставить его замолчать. Больше всего он болтает, сидя на своем диване перед телевизором. Его голос по-прежнему напоминает нечто среднее между кошачьим мяуканьем и вибрацией телефона, лежащего на деревянной столешнице, а словарный запас обрастает исключительно странными, несуществующими словами. Например, «ооооооо» – звук крайнего восхищения, которое вызывают у него самые посредственные и отвратительные вещи: черный и туалетный юмор, собаки, разбавляющие свою рутину публичным испражнением на площадке дог-шоу. Еще Эгг периодически произносит «блэ» – этим словом он чаще всего характеризует какие-либо проявления человеческой привязанности. Романтику он не любит. А на объятия у него, похоже, и вовсе аллергия. Стоит людям на экране прижаться друг к другу, Эгг вздрагивает, издает «блэ» и приправляет свою реакцию красноречивым звуком подавившейся комком шерсти кошки. Там, откуда он родом, явно принято соблюдать дистанцию. Возможно, именно поэтому у него такие длинные руки.

– Уаууу.

«Уаууу» до сих пор ставит Айзека в тупик. Эгг произносит его совершенно бессистемно: увидев вращающийся в воздухе волейбольный мяч, или фарфоровые подставки для яиц, или эскимосское иглу, или термитник из австралийских дебрей. Всякий раз, когда Айзеку кажется, будто он наконец находит некую закономерность, Эгг называет «уаууу» русскую матрешку или гнездо анаконды – и очередная гипотеза рушится. Зато Айзек знает, чем «уаууу» не является. Это не «мяч», не «яйцо», не «примат» и не «обезьяна».

– «Уаууу» значит «гиббон»?

– Д’оу.

«Д’оу» значит «нет». То ли яйцо просто не справляется с произношением, то ли подцепило «д’оу» в «Симсонах»[55], решив, что это и есть самое правильное «нет». В любом случае «д’оу» кажется Айзеку осмысленнее, чем «д’а». Это слово обозначает согласие – какое-то время Айзек даже всерьез подозревал яйцо в принадлежности к русской разведке.

– Ты что, из России? – уточнил он.

– Д’оу, – ответил Эгг.

– Значит, ты с другой планеты?

– Д’а, – подтвердил он. Но затем передумал: – Д’оу.

– Тогда откуда ты?

– Уаууу.

– Тогда на кухне ты пытался мне что-то показать? – не унимался Айзек. – Космический корабль?

– Уаууу.

– Ты потерялся?

– Д’а.

– Хочешь домой?

– Д’а.

– Где твой дом?

– Уаууу.

Айзек хочет, чтобы Эгг заговорил по-английски так же сильно, как Эгг хочет, чтобы Айзек заговорил по-эггски. Если бы Айзек научился его понимать, Эгг тоже задал бы ему несколько вопросов о доме.

Он спросил бы: «Почему ты чувствуешь себя гостем в собственном жилище?»

Спросил бы: «Где ты пропадаешь, когда уходишь из дома на несколько дней?»

Айзек и Эгг говорят на разных языках, но стремятся понять друг друга. Они каждый день устраиваются в кабинете Мэри, и Айзек принимается читать Эггу вслух, то и дело отвлекаясь, чтобы удалить ненужные файлы или сохранить незаконченные отрывки, написанные Мэри. Уроки английского, как и список дел, помогают Айзеку притвориться, будто он не замечает жмущуюся по углам темноту, которая неизменно сопровождает все их начинания.

– Шла Саша по шоссе, – обычно проверяет их прогресс Айзек.

– Лла сала ба ласэ, – вторит ему Эгг.

Сколько бы времени они ни проводили в кабинете Мэри, они никогда не трогали лежащую на столе желтую тетрадь. Несколько таких уроков спустя Айзек вернулся к холодильнику и зачеркнул: Разобрать файлы Мэри.

Гипс с руки сняли. У соседской двери зацвели колокольчики. Айзек, беспокойный по жизни, начал переживать, что они с Эггом слишком быстро продвигаются по списку. Ему не по себе из-за того, что грядет. И тогда он решает растянуть следующее дело – генеральную уборку – настолько, насколько возможно. В конце концов, дом у него немаленький, и заняться есть чем. Он живет в одном из тесных таунхаусов викторианских времен с террасой, старыми дребезжащими окнами, заложенными кирпичом каминами и высокими потолками. Из старомодных замков, предусмотренных в каждой двери, торчат ключи, а латунные ручки давно требуют полировки. Нужно протереть от пыли все плинтуса. И антикварный абажур. И попросить Эгга смахнуть паутину с дальнего угла, дотянуться до которого сможет только он с этими его длиннющими руками. Он как раз любит лакомиться пауками и мухами. В очищающей длани Айзека нуждаются и заросшие пылью книжные полки, и помутневшие окна. Сухие иголки, осыпавшиеся с давно упокоенной рождественской елки, давно ждут пришествия пылесоса. Айзек превратился в настоящую уборочную машину. Давным-давно он где-то вычитал, что на кухонном столе микробов больше, чем на сиденье унитаза, и с тех пор никак не мог решить: относиться теперь менее брезгливо к туалету или косо смотреть на столешницу.

– А ты, Эгг, как думаешь? – поинтересовался он, ковыряясь под ободком – в перчатке, само собой.

Эгг был слишком занят, чтобы ответить: он как раз пробовал на зуб туалетный ершик.

– Всего понемногу, наверное, – заключил Айзек, почесав подбородок другой, тоже упакованной в перчатку рукой.

Иногда Айзек смотрит на увлеченного уборкой Эгга и не может понять, почему он все еще здесь. Не то чтобы он жалуется – он не представляет, что делал бы в одиночестве. И тем не менее не может отделаться от мыслей: «Почему? Чего ты ждешь?» Он тысячу раз спрашивал Эгга, как он очутился в лесу, разыскивает ли его семья, может ли он помочь ему вернуться. В ответ Эгг обычно моргал, качал головой и уаууукал на разные лады. Поэтому пока что Айзек перестал донимать его вопросами. Он решил ждать знака: может быть, однажды его домашний телефон разразится звонком из другого измерения, и он услышит в трубке загадочные помехи, или одним прекрасным утром на крышу его садового сарайчика нежданно-негаданно приземлится та монолитная металлическая конструкция, которую он видел в своем сне наяву. До тех пор Айзек намерен сосредоточиться на списке, а Эгг вроде бы рад ему с этим помочь. Они живут как отшельники, в едва ли не опечатанном доме. В хрупкой экосистеме. И Айзек потихоньку оправляется. Двигается вперед. И… что-то скрывает. Что-то важное. Эгг обратил внимание, что Айзек ни разу не предложил убраться в комнате на верхнем этаже.

Айзек предпочитает об этом не думать. И упорно не вычеркивает из списка Сделать генеральную уборку.

До недавнего времени Айзек мало знал о депрессии. Он не считает, будто она имеет какое-либо отношение к его состоянию, а значит, в отрицании он тоже не разбирается. На последнем сеансе доктор Аббасс пыталась разъяснить ему что-то о «стадиях переживания горя», но он выпал из разговора. Главное, что Айзек смыслит в списках. Главное, что его список дарит ему возможность.

– Что за возможность? – могла бы спросить доктор Аббасс.

– Возможность забыть о Мэри, – пояснил бы Айзек.

– Только о Мэри? – уточнила бы доктор Аббасс.

Ответа на это у Айзека не нашлось бы. Это Мэри всегда все знала. Это она фонтанировала идеями. Вспомнить хотя бы заделы всех тех книг, которые она так и не успела написать: о йоркширских шахтерах, докопавшихся до живых динозавров, об оживших и затеявших войну лондонских скульптурах, о животных с Ноева ковчега, которые, устроив переворот, стали мародерствующими пиратами. Именно Мэри научила Айзека составлять списки – прагматичный подход для несобранного энтузиаста. Она знала, что идея ему понравится. Он часто бросал работу на полпути: так и не дореставрировал антикварный письменный стол и недорасписал бочку из-под масла, которую пытался превратить в садовую коптильню для мяса, а в итоге отнес на свалку. Он не мог зарабатывать на жизнь текстами, так же как Мэри не могла зарабатывать очки в «Пикшенери»[56] рисованием. Списки помогли ему взять себя в руки и привнести в свой хаос частичку строгого порядка Мэри. Они были идеальным союзом творческой мысли и бьющей во все стороны энергии. Они были диаграммой Венна[57]: окружности «Айзек» и «Мэри», на пересечении которых в похожем на яйцо овале притулились «списки». Они были двумя сторонами одной медали, которую уход Мэри подбросил в воздух. Как только Айзек прекратит крутиться, он станет парадоксом – односторонней медалью. Но он все вращается и вращается, отказываясь приземляться.

Айзек никогда не умел разгадывать кроссворды из «Таймс», но Мэри постоянно обращалась к нему за помощью – а еще она всегда оставляла на него самые сложные части пазлов, которые они собирали на журнальном столике в гостиной: волнующееся море, хмурое небо. Они вместе решали головоломки по поиску слов – начинали с разных концов и сталкивались посередине, смущенно хихикая, потому что оба считали подобные загадки до неприличия детскими. Неужели мы хоть в чем-то сошлись? Да уж, в головоломках и списках. С другой стороны, Мэри была автором книг для детей. Уж она-то не сомневалась в том, что взрослые концепции лучше всего доносить через самое простое, самое «детское».

Кажется, будто это может длиться вечно, будто Айзек и Эгг так и продолжат жить, как монахи в уединенной обители на вершине горы. Пока окна и жалюзи закрыты, а люди из списка контактов в телефоне Айзека остаются именами из списка контактов и не появляются на пороге его дома, ситуация почти под контролем. Айзек следит за сообщениями, покладисто отвечая, что он «в норме», «занят» и, конечно же, «продолжает жить дальше». На самом деле дальше дивана он уползает редко. Обычно он неподвижно сидит с подушками под спиной и одеялом на коленях. Эгг устраивается рядом, в руках у обоих тарелки, на которых остывают тосты с фасолью. Айзек умел скрываться за дымовой завесой лжи задолго до смерти Мэри. Ему не составляет труда натягивать на лицо улыбку – тем более виртуальную. Видится он только с доктором Аббасс – и только раз в неделю. Он даже оставляет Эгга одного – при условии что он отыщет на книжных полках что-нибудь полезное и продолжит учиться или протрет эти самые книжные полки своими послушными длинными руками. Он постоянно общается с Эггом и иногда – с доктором Аббасс. Но пускать в свою жизнь других людей? Увольте, для этого и изобрели телефоны.

– Не пускаем волков на порог, – поясняет он Эггу. Эгг не знает, кто такие волки, но все равно кивает.

Недель шесть выбранная стратегия их не подводит. Но однажды утром, спускаясь после завтрака с грязными тарелками в руках, Айзек обнаруживает, что система дала сбой. Волки все же добрались до его порога: за матовым стеклом вырисовывается тень, явно планирующая нарушить их с Эггом идиллию. Айзек замирает. Через открытые двери кухни и гостиной он наблюдает, как фигура подплывает к занавешенному жалюзи окну и увеличивается в размерах, очевидно, пытаясь заглянуть внутрь. Айзек ставит тарелки в раковину, сердце готово выпрыгнуть из груди. Когда он осторожно заглядывает в гостиную, тени уже нет. Он возвращается на кухню, затем аккуратно высовывается в коридор – и взвизгивает. Тень снова караулит его по ту сторону входной двери. Она смотрит на него – прямо сквозь матовое стекло. Она тоже растеряна. Размытая рука тянется к дверному звонку, но за этим движением не следует привычного динь-динь. Вместо этого раздается голос.

– Я вижу тебя, Айзек, – говорит Джой. – Ты меня впустишь?

Айзек сглатывает. Смотрит на лежащие в раковине грязные тарелки. На искаженный матовым стеклом силуэт Джой. На лестницу – там, наверху, его ждет существо, которое он так старательно ото всех прячет. Тихонько выругавшись, Айзек бросается в прихожую, по направлению к входной двери, но у подножия лестницы разворачивается и начинает подниматься.

– Дверь заперта, – оправдывается он перед сестрой.

Конечно, он врет. А даже если бы не врал – кто в здравом уме станет держать наверху ключи от входной двери? Тем не менее он спешит наверх, прочь от двери, проносится по лестничной площадке и ныряет в спальню. Эгг все еще сидит в постели. Эгг ждал его возвращения. Эгг не сводит с Айзека круглых глаз и, кажется, хочет познакомиться с их незваным гостем.

– Тебе нужно спрятаться, – тихо шипит Айзек.

Эгг моргает раз, другой. Затем поднимает раскиданные по кровати руки и набрасывает себе на голову пуховое одеяло.

– Нет. – Айзек нервно потирает лоб. – Прячься.

Сейчас Эгг напоминает шишку, вырастающую на голове негодяя из какого-нибудь мультика «Луни Тюнз» после меткого удара молотком. Его даже можно было бы принять за каким-то образом очутившуюся посреди кровати подушку или скомканную пижаму, если бы не торчащие из-под одеяла, тянущиеся по ковру плоскими, безжизненными пожарными шлангами руки. Айзека Эгг, кажется, не слышит.

– Эгг, – едва ли не кричит он сквозь стиснутые зубы. – Эгг.

Несмотря на все старания Айзека, Эгг как вкопанный сидит на кровати. Айзек подходит и срывает одеяло с постели. Теперь на ней остается только Эгг – его глаза широко распахнуты, он едва заметно дрожит и старается вжаться в матрас.

– Тебе нужно спрятаться, – повторяет Айзек.

– Лябаба? – слабым голосом уточняет Эгг. Он думает, что на них снова напали.

– Да, спрятаться, – подтверждает Айзек, но никакой попытки подняться Эгг по-прежнему не предпринимает. – Сейчас же!

Наконец до Эгга доходит. Ну, или он просто теряет равновесие. Он начинает раскачиваться на своих маленьких желтых ножках – и валится на матрас. Айзек закусывает губу, наблюдая, как Эгг барахтается на спине, будто перевернутая черепаха. И вдруг Эгг делает нечто поразительное. Сначала он закрывает глаза – и его лицо снова превращается в самый обыкновенный желток посреди белка. Затем он начинает перекатываться с одной стороны кровати на другую, словно пытается раскачать лодку. Он оказывается на самом краю матраса лицом вниз, подминая под себя одну руку, а вторую перекидывая за спину. Потом он катится на другую сторону постели, потом обратно. Руки постепенно обматываются вокруг его тела. Наконец Эгг скатывается с кровати и с писком плюхается на пол – от его желткового лица не осталось и следа. Поскрипывая намотанными до упора шлангами рук, Эгг останавливается на полу у ног Айзека. Он все еще немного дрожит. Желтые пальцы, один за одним, с ритмичным бульканьем утопают в меху у самого основания его тела.

чпок-чпок-чпок чпок-чпок-чпок

И вот Эгг снова становится белоснежным яйцом. Некоторое время он по инерции покачивается, лежа в ногах Айзека, и наконец замирает. Айзек впечатлен. Он наклоняется, поднимает яйцо, переворачивает его, перекладывает из одной руки в другую. Оно не тяжелее мяча для регби и кажется таким же безжизненным. Сейчас Эгг – то есть яйцо – выглядит почти как в тот день, когда Айзек нашел его в лесу, только на этот раз он не настолько холодный и мокрый. После всего, через что они с тех пор прошли, Айзеку трудно поверить, что это бесцветное яйцо у него в руках и есть его единственный друг.

Из прихожей доносится какой-то шум. Джой не стала его дожидаться и вошла сама. Она окликает его по имени. Айзек начинает в панике метаться по комнате в поисках места, куда можно было бы спрятать яйцо. Его взгляд падает на шкаф. Он распахивает дверцы и водружает яйцо прямо на кучу купальных костюмов, шлепанцев и практически не ношенных солнечных очков. Усадив его в это импровизированное гнездо, Айзек разглаживает местами всклокоченную шерсть существа. Эгга все еще бьет дрожь, и Айзек чувствует себя виноватым из-за того, что приходится оставлять его в темноте.

– Сиди здесь, – самым тихим шепотом, на который только способен, напутствует он яйцо. – Не выходи, пока я не отсигналю тебе, что все чисто.

После этих слов он закрывает шкаф, кладет одеяло обратно на кровать, взбивает подушки и раздвигает шторы. Мгновение спустя Айзек появляется на лестничной площадке, стараясь выглядеть настолько нормальным, насколько может. С верхней ступени он замечает Джой, которая ждет его внизу.

– Дверь не была заперта, – сообщает она.

Айзек сглатывает и начинает спускаться, стараясь не смотреть ей в глаза. Джой выглядит так, будто изо всех сил старается разозлиться на старшего брата, но способна разве что слегка нахмурить брови. В последний раз Айзек виделся с ней в тот день, когда сломал руку. Она оглядывает его с ног до головы: его скрюченную правую руку, его шаманскую бороду и все прочие признаки того, что поживает он не так хорошо, как пишет в своих сообщениях. Ее нижняя губа начинает дрожать. Она разражается слезами, хватает Айзека и прижимает его к себе. Айзеку кажется, что даже если он не переломится пополам в этих сокрушительных объятиях, то уж точно отскочит от ее внушительного живота. На каком она месяце? Сколько он пропустил?

– От тебя воняет, – жалуется она, не разжимая объятий.

Неудивительно. Айзек не помнит, когда в последний раз принимал душ, не говоря уже о том, чтобы помнить, когда в последний раз справлялся о ребенке. Прежде чем он успевает задать вопрос или хотя бы ответить, Джой протискивается мимо него и направляется на кухню, будто боится, что Айзек вывернется, вытолкнет ее за дверь и на этот раз запрется. Он и правда обдумывал этот вариант. Покосившись на лестничную площадку, Айзек принюхивается к своим подмышкам и морщится. Поднимая взгляд, он видит, что Джой наблюдает за ним. Айзек прислоняется спиной к входной двери. Все его тело будто сковано цепями, каждый мускул напряжен до предела в попытке придать хозяину подобие здорового вида. Джой утирает глаза наманикюренным пальцем и ждет от Айзека хоть какой-нибудь реакции.

– А тебя разнесло, – выдает он.

Не лучшее начало. Возможно, он все-таки робот. Джой вскидывает одну бровь, смотрит на свой выпирающий живот и снова переводит взгляд на Айзека.

– Вот уж спасибо, – отвечает она. – Зато тебя не разнесло. Тощий как щепка.

Правда? Айзек опускает глаза вниз – на свое привычное брюшко – и с удивлением обнаруживает, что оно пропало. Раньше он думал, что ест слишком мало овощей и поэтому поправляется. Но, вероятно, два тоста с фасолью в день не дотягивают до энергетической нормы взрослого мужчины, страдающего бессонницей. Не поднимая взгляда, он начинает рассматривать свою одежду – этого ему не приходилось делать с тех пор, как он в последний раз с кем-то виделся. На Джой – яркий комплект бижутерии: сережки, браслет и ожерелье. Туфли и сумка идеально сочетаются с удивительно чистым платьем. На Айзеке – старые, изъеденные молью носки и дырявые тапки. Треники усыпаны крошками и расцвечены засохшими пятнами от пролитого соуса. А халат не знал стирки вот уже… ладно, он понятия не имеет сколько. Неприятнее всего обнаружить на себе одну из пижамных футболок Мэри. Ту, на которой написано «Я люблю коз». Он не помнит, когда успел надеть ее, зато прекрасно понимает, что раньше она ни за что бы на него не налезла.

– Ты вообще ешь? – интересуется Джой. На ее лице застывает выражение искреннего беспокойства. – Мама настояла, чтобы я завезла тебе кое-что.

В руках Джой держит пакет с перехваченными тонкими резинками пластиковыми контейнерами – мать передала ему всевозможные супы и гуляши. Так она выражает свою заботу – а вот Айзека заботит только футболка Мэри, пропахшая его потом.

– Скажи ей спасибо, – механическим голосом говорит он.

– Можешь и сам ее поблагодарить.

– Скажи ей спасибо, – повторяет Айзек, пропуская ее предложение мимо ушей.

– И только попробуй не съесть, – продолжает Джой, тоже игнорируя его слова. – А не то скажу ей, будто ты заявил, что она растеряла кулинарные навыки.

Джой пошутила. Айзек знает, что на этом месте нужно посмеяться, но не может вспомнить, как это делается. Вместо этого он закашливается. Повисает неловкая пауза. Джой пересекает коридор, пытаясь всучить ему пакет. Айзек вздрагивает, отшатывается и указывает неслушающейся рукой на кухню. Джой вздыхает и, качая головой, направляется к столу. Она ставит пакет и выуживает что-то из своей вместительной дамской сумки: яркие бутылки с соками, гремучие баночки поливитаминов, какой-то протеиновый порошок неприятного водорослевого оттенка. Айзек через дверной проем наблюдает, как она выкладывает все это на столешницу. Он старается держаться на безопасном расстоянии, словно боится, что таблетки и напитки окажутся радиоактивными. Разобравшись с продуктами, Джой снова поворачивается к нему. Повисает еще одна, еще более неловкая пауза. Для виду Айзек выплевывает в разверзшуюся между ними бездну ни к чему не обязывающее замечание:

– У тебя новая прическа.

– А у тебя – старая, – отвечает она. – Выглядишь просто ужасно, Айзек.

С этими словами она разворачивается на каблуках и исчезает из виду, оставляя Айзека размышлять о том, как ужасно он выглядит. Он поворачивается к висящему на стене прихожей зеркалу и принимается изучать свое лицо. Его волосы, прочерченные преждевременной сединой, и правда торчат во все стороны, отрицая гравитацию и делая его похожим на Франкенштейна. Один только взгляд на собственную бороду вызывает у него зуд. Рядом с зеркалом висит их с Мэри фотография из фотобудки, которая была сделана на свадьбе Джой. На снимке он улыбается. В зеркале – нет. В зеркале он не просто серьезен – его лицо кажется совершенно лишенным способности улыбаться. Ямочки на его щеках заросли колючей проволокой бороды, мимические морщинки одрябли и обвисли. Кажется, его лицо истлевает на глазах. Айзек подцепляет уголки рта указательными пальцами и пытается растянуть губы в подобии улыбки. Когда он обнажает зубы и десны, его лицо приобретает еще большее сходство с разлагающимся черепом. То, насколько ужасно он выглядит, удивляет его. Но вместе с тем радует. Он испытывает странное удовлетворение от слов Джой, чувствуя себя монахом-самобичевателем, несущим епитимью. Если бы Джой сказала, будто он выглядит хорошо, он мог бы забеспокоиться, что идет на поправку непозволительно быстро.

– Айзек! – зовет его Джой, перекрикивая закипающий чайник.

– Что? – Он вваливается на кухню.

– Куда делись все кружки?

Айзек вспоминает о прячущемся в шкафу на втором этаже яйце, и его захлестывает обжигающая волна паники. Он косится на ведущую в коридор дверь и откашливается.

– Весенняя уборка.

– Кружек? – Она переводит взгляд на совершенно пустую сушилку для посуды. Две единственные в доме тарелки лежат в раковине, залитые бобовым соком.

– И тарелок, – упреждает он ее вопрос.

Джой стоит, прислонившись к разделочному столу, и хмуро смотрит на Айзека. Она выключает чайник и скрещивает руки на груди. За стеной с пронзительным визгом запевает саксофон.

– Как твоя рука?

Айзек уже и забыл, что ломал ее. Освобожденная от гипса кожа выглядит тонкой, липкой и желтоватой, будто обтягивает руку мертвеца.

– В порядке.

– А ты как? – не дает ему выдохнуть Джой.

Этот вопрос застает Айзека врасплох. Ответа у него нет.

– В порядке.

– Правда?

– По большей части.

– Ты не брал трубку.

– Я написал тебе на почту.

– Я видела.

– Я хожу к психотерапевту.

– Я знаю, – отзывается она. – Раз в неделю. В лучшем случае.

– Уже что-то.

– Нет, если все остальное время ты сидишь один в четырех стенах.

– Я не один, – возмущается Айзек и тут же – слишком поздно – прикусывает язык.

Джой молча прищуривает глаза. Ее взгляд скользит по бледным красноватым разводам на стене, по вмятинам, оставленным посудой на дверце холодильника, по заляпанной самой разнообразной едой двери в гостиную и наконец останавливается на каминной полке. На жестяной коробке из-под печенья.

– Серьезно? – спрашивает она.

Айзек озадаченно поворачивается, замечает жестянку и чувствует, как на щеках разгорается румянец.

– Ей здесь нравится, – бормочет он.

Поэтому Айзек и не хотел никого видеть. Чтобы его не заставляли думать о тех вещах, о которых он думать не хочет. Об алкоголе. О похоронах. Перед глазами проплывают вновь обретенные забытые воспоминания. Как одетая в черное Джой не может позволить себе бессильно разрыдаться, потому что слишком занята удержанием в вертикальном положении своего так и не повзрослевшего старшего брата. Как Эстер, тоже в черном, ежится так, что кажется еще меньше, чем обычно, и не находит в себе сил традиционно пожаловаться на долгую дорогу из Шотландии или хотя бы просто что-нибудь сказать. Как через неделю после похорон он сам, все еще в черном, в хлам пьяный, пересыпает содержимое урны в пустую жестянку из-под песочного печенья «Уокерс», не желая позволить ему упокоиться где-то в Шотландии, пока он будет в одиночестве загнивать здесь. Воспоминания обжигают внутренности Айзека стыдом.

– Ты сделал ее своей заложницей, – упрекает его Джой.

– Неправда.

Правда. Эстер звонила ему раз сорок, но он всегда был «слишком занят, чтобы разговаривать». Айзек смотрит через дверной проем на жестянку и закашливается, чтобы скрыть, что не может дышать. Его веки подрагивают. Он опирается о ближайшую столешницу. В гнетущем молчании Джой снова оглядывает своего брата с ног до головы. Он понимает, что она непременно расскажет все Эстер и доктору Аббасс. Как понимает, что они, вероятно, желают ему самого лучшего. Но пока от их желаний ему становится только паршивее. Айзек всеми силами старается не рухнуть на пол. Джой закрывает шкафчик с кружками и, наигранно размахивая рукой перед носом, говорит:

– Тебе и правда надо помыться. И, ради бога, подстригись.

– Я все равно не выхожу из дома.

Джой открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но запинается и вместо это просто вскидывает бровь.

– Только на терапию, – поправляется Айзек.

Бровь Джой изгибается еще сильнее.

– И гуляю не пойми где. – Айзек ненамеренно повышает голос.

– Ну же, Айзек, – напирает Джой. – Мы оба знаем, куда ты ходишь.

Айзека снова охватывает жгучая паника, к горлу подступает что-то похожее на аккумуляторную кислоту. Он начинает извиваться как уж на сковороде.

– Я… – Он не может подобрать слов. – Я не хочу об этом говорить. – Айзек сглатывает и машинально скашивает глаза на лестницу.

– Она переживает за тебя, – говорит Джой.

– Доктор Аббасс?

– Нет, не доктор Аббасс.

– А… – выдыхает Айзек.

– И я ее понимаю, – продолжает Джой. – Мы все за тебя переживаем.

– Я же говорю, я в порядке.

Чувствуя, что эту битву ей не выиграть, Джой оглядывает комнату.

– Ну, хоть убрался, – констатирует она.

Ее взгляд останавливается на магните, которым Айзек пришпилил к холодильнику список. Он замечает – или ему только кажется? – что ее нижняя губа начинает подрагивать. Джой принюхивается, приседает и распахивает шкафчик под раковиной. Внимание Айзека все еще приковано к магниту. Джой постоянно притаскивала со своих юридических конференций халявные сувениры. Айзек предпочитал ручки, Мэри – блокноты. Он почти уверен, что даже на обороте лежащей у нее на столе желтой тетради стоит клеймо какой-нибудь солидной фирмы по банкротству. Безделушек на конференциях Джой хватало: попадались и календари, и брелоки с лазерными указками, и магниты, отлично подходящие для того, чтобы вешать на холодильник всякие списки. Когда Джой становилось скучно, а нудный день тянулся и тянулся, она коротала время у столов с сувенирной продукцией, отправляя фотографии потенциальной добычи в их групповой чат в Ватсапе. Точно, теперь он вспомнил. У них был групповой чат на троих. Они называли себя «Три амигос».

– Вот они где, – удовлетворенно говорит Джой. Она все еще ковыряется под раковиной, поэтому ее голос звучит приглушенно.

Она поднимается и поворачивается с рулоном черных мусорных пакетов в руке. Постукивая им по свободной ладони, она смотрит на Айзека так, будто собирается хорошенько посыпать его раны солью.

– Ну? – Она отрывает от рулона один пакет. – За дело?

– Дело?

– Ничего, если не управимся за сегодня, – продолжает она. – Но ты же помнишь, что сказала доктор Аббасс: это важный шаг для того, чтобы отпустить.

– Она так сказала?

– Именно так, – кивает Джой. – Ты сам мне написал. В имейле. Капсом.

Он сам написал?

– Я сам написал?

Брови Джой сползаются к переносице. Брови Айзека следуют их примеру. Очередной провал. Айзек зажмуривается и начинает, медленно выдыхая, растирать виски. Глухо. Когда он снова открывает глаза, Джой уже нет. Судя по доносящимся до него звукам, она в коридоре. Айзек кидается за ней следом, то и дело поглядывая на лестницу. Разгорающаяся внутри паника жжется сильнее прежнего.

– Давай начнем с них, – предлагает Джой, указывая на женские туфли, рядком стоящие у двери. Беговые кроссовки соседствуют с грязными резиновыми сапогами, которые, в свою очередь, утыкаются носами в ботильоны на каблуках. Последние Мэри почти не носила, потому что в них она была намного выше Айзека. Мэри любила время от времени переосмыслить себя, и первой жертвой капитального пересмотра всякий раз становился ее гардероб. Айзек не может удержаться, чтобы не оглянуться на жестянку на каминной полке. Вот уж переосмыслила так переосмыслила.

– Не надо с них, – просит Айзек.

Слова застревают в горле. Он не находит в себе смелости признаться, почему не хочет избавляться от обуви Мэри: если когда-нибудь – теоретически – она снова войдет в эту дверь, что она будет носить?

Джой поворачивается к вешалке и впивается пятерней в рукава сдержанно черного пальто, леопардового плаща и непромокаемой тактической куртки Мэри.

– Как насчет них? – спрашивает она с таким видом, будто выбирает, что бы примерить.

– Нет, их тоже не надо. – Вдруг Мэри замерзнет?

– Ладно, – уступает Джой, одаривая его усталой улыбкой. В руках она все еще держит пустой мусорный пакет. – Если хочешь, можем начать сверху.

Джой протискивается мимо него и начинает подниматься наверх быстрее, чем Айзек успевает осознать последствия того, что она… ну, поднимается наверх. Паника закипает: Айзеку кажется, что шансов испариться у него куда больше, чем шансов догнать сестру. Он стремительно взбегает вверх по лестнице и на четвереньках влетает на лестничную площадку. Джой к этому времени успевает шмыгнуть в спальню. Она тут же принимается оглядывать шкафы и ящики, прикидывая, с чего начать. Перед внутренним взором Айзека тут же разыгрывается худший из сценариев: Джой распахивает шкаф, и Эгг заходится своим коронным леденящим душу криком, который Джой охотно подхватывает. И чем бы это могло закончиться? Волосы на затылке Айзека начинают шевелиться. Он сомневается, что Джой будет столь же обходительна с маленьким чудищем, которого он притащил из леса в то утро, когда подумывал сброситься с моста. Воображение тут же рисует образ Джой, до полусмерти избивающей Эгга, и образ Эгга, обвивающего смертоносные боа своих длинных рук вокруг шеи Джой. Картины, конечно, фантасмагорические, но на долю Айзека выпало достаточно неудач, чтобы уверить его: бутерброд всегда падает маслом вниз. В любом случае одно он знает точно: нельзя позволить Джой обнаружить яйцо. Кстати, о Джой. Она уже успела выдвинуть один из ящиков и приступить к делу. Она достает пижамную футболку и на мгновение замирает, стараясь выровнять дыхание. Неужто ей хватит одного взгляда на одежду Мэри, чтобы потерять свое хваленое самообладание? Она украдкой утирает глаза и вопросительно смотрит на Айзека – он, правда, слишком занят созерцанием дверцы шкафа. Пытаясь привлечь его внимание, Джой приподнимает футболку повыше.

– Оставляем или… – Она снова переводит дыхание. – Или отдаем?

Айзек наконец отводит взгляд от шкафа. «Я люблю свою кровать».

– Что?

– Оставляем или отдаем?

– Ну… оставляем.

Джой кладет футболку обратно в ящик и выуживает следующую. «Я люблю Нью-Йорк».

– Оставляем.

«Я люблю нас».

– Оставляем. Однозначно оставляем.

Джой качает головой, кладет очередную футболку обратно в ящик и задвигает его.

– Тебе нужно прекратить цепляться за это, – вздыхает она. – Пора что-то менять.

– Я не хочу ничего менять.

– Я знаю, что не хочешь, – кивает она. Ее голос звучит немного надломленно. – Но посмотри, что с тобой стало.

Айзек не хочет смотреть. Ни на свою отросшую бороду, ни на грязную одежду, ни на истощенное тело.

– Да что ты об этом знаешь! – ядовито шипит он.

– Я прочла много книг по теме, – тихо отвечает Джой. – И везде написано, что это важная часть процесса преодоления.

– Я не из этих твоих книг, – отрезает Айзек. – И я ничего не преодолеваю.

– В этом-то и проблема.

На это Айзеку нечего возразить. За неимением ответа он снова взволнованно косится на шкаф.

– Хорошая идея, – неверно толкует его взгляд Джой. – Давай начнем с гардероба.

Внутренности опаляет еще один приступ паники. Пока Джой идет к шкафу, Айзек скачет на месте, будто стоит на раскаленных углях. Когда она подбирается ближе, он по-крабьи проскальзывает перед ней и, раскидывая руки, врезается спиной в шкаф. Он отчетливо ощущает, как дверь позади него начинает дрожать.

– Нет, – выдавливает он. – Только не гардероб.

Джой приходит в окончательное замешательство. Она протягивает руку, намереваясь коснуться плеча Айзека, но он не позволяет ей этого сделать.

– Все хорошо, Айзек, – успокаивает его она.

– Только не гардероб, – повторяет он.

Тем временем проблем у Айзека прибавляется: дверца шкафа еще как дрожит. То ли из-за силы, с которой он в нее впечатался, то ли из-за теплоты в голосе Джой Эгг решил, что пора вылупляться. Айзек слышит, как разматываются его руки. Судя по характерному мурлыканью, Эгг пребывает в игривом настроении. Айзек наказал существу не вылезать до тех пор, пока он не даст ему знать, что «все чисто». Только теперь до Айзека доходит: Эгг понятия не имеет, что значит «все чисто». Возможно, он просто ждал какого-нибудь сигнала. И, по его мнению, дождался. Что же делать? Как скоро Эгг начнет голосить и размахивать руками в приступе клаустрофобии? Что делать тогда? Из шкафа доносится приглушенное «Уоб уаб?».

– Тебе лучше уйти, – сквозь зубы цедит Айзек, стараясь отвлечь внимание Джой от звуков.

– Что?

– Ты перегибаешь. Тебе лучше уйти.

– Я просто пытаюсь помочь, – упирается Джой, предпринимая еще одну попытку убрать Айзека с пути.

– Ты не помогаешь. – Он вдруг вспоминает шутливую драку, которую они устроили в детстве, и безупречный рестлерский прыжок Джой с дивана в гостиной. Ее локоть врезался в грудную клетку Айзека, выбивая из него дух, а перепуганная няня с места не могла сдвинуться от ужаса. Сестра всегда была сильнее его.

– Айзек, я понимаю, как тебе тяжело, – не сдается Джой, пробуя поднырнуть под его вытянутой левой рукой.

– Понимаешь? – Доносящееся из недр шкафа улюлюканье Эгга становится все громче, поэтому Айзек тоже повышает голос. – Понимаешь?!

В яблочко. Джой прекращает свои попытки сдвинуть его с места, отшатывается и врезается в кровать. Она выглядит потрясенной.

– Тебя это не касается, – отчеканивает Айзек. – Никого из вас не касается.

Он говорит это, прекрасно понимая, насколько неправ. Память подкидывает ему все больше деталей, мелькающих с такой скоростью, что он едва успевает осознавать их. Он вспоминает, как, пока они жили в Лондоне, Мэри играла в нетбол за сборную команду, представляющую компанию Джой, как каждый вторничный вечер они дружно напивались после очередного проигрыша. Он вспоминает совместные походы Джой и Мэри в театр. Вспоминает, что те билеты в «Глобус», которые Эгг выудил из сваленной в прихожей почты, были забронированы ими на это лето, кажется, целую жизнь назад. Вспоминает рождественское утро, в которое Джой сообщила им, что беременна. Она позвонила не Айзеку. Она позвонила Мэри. Не Айзеку она сказала, что хочет видеть их крестными родителями своего ребенка. Она сказала это Мэри. Он прекрасно знает, что Мэри была лучшей подругой Джой. Как знает, что монополии на Мэри Морэй у него нет. Но он уже начал – и не может остановиться. Гадкий чертенок на плече Айзека подзуживает его, захватывает сознание, наигрывает на струнах голосовых связок то, что Айзек вовсе не хочет говорить. Чертенок – тот еще эгоист. Ему нравится упиваться своим горем в одиночестве. Возможно, сейчас Айзек кричит на Джой, но злится он на весь мир.

– Она была моей женой. Моей. И мне плевать, сколько глупых книг ты прочитала. Мне на хрен не сдалось ничего преодолевать.

Джой хочет ответить, но не может подобрать слова. Кажется, она из последних сил сдерживается, чтобы не заплакать.

– Айзек, я просто хотела…

– Помочь? – почти взвизгивает он. – Я. Не. Хочу. Твоей. Помощи.

По комнате разливается звенящая тишина. Джой молчит. Сидящее в шкафу существо – и то замирает. Джой шмыгает носом, утирает глаза и направляется к выходу. У самой двери она останавливается и поворачивается к Айзеку.

– Хватит притворяться, будто реального мира не существует, – говорит она. – От этого страдаешь не только ты.

Джой уходит, сбегает вниз по лестнице, растворяясь в гулком эхе тяжелых шагов. Айзек закрывает глаза и, качая головой, прислоняется к шкафу. Он слышит, как хлопает входная дверь, как впечатываются в тротуар ее каблуки – все дальше и дальше, все тише и тише. Не открывая глаз, Айзек подходит к кровати и тяжело опускается на нее. Он роняет голову на руки и уже собирается разрыдаться, но его отвлекает скрип дверной петли. Он поднимает глаза и видит, что из открытого шкафа за ним наблюдает Эгг.

– Все слышал? – спрашивает Айзек.

Конечно, Эгг все слышал. Он качает головой – и вместе с ней раскачивается все его тело. Потом он пытается скрестить руки на груди – они переплетаются друг с другом снова и снова, словно пара змей с картины Босха. Маленькое личико Эгга напряжено. Его губы с вечно опущенными уголками поджаты, а большие глаза старательно прищурены, будто он пытается состроить не совсем свойственное себе выражение лица. Выражение разочарования.

– Блу бла, – осуждающе говорит он.

– Знаю, – отвечает Айзек, тоже качая головой. – Я сорвался. Позвоню ей и попрошу прощения.

Эгг наклоняется вперед и чуть сильнее приоткрывает глаза, как бы направляя его: «И?»

– И прости, что запер тебя в шкафу, – добавляет Айзек. – Но я, вообще-то, пытался тебя защитить. Мог бы и спасибо сказать.

– Басиба, – выдает Эгг с таким выражением лица, будто возмущенно вскидывает свои несуществующие брови.

– Отлично, – вздыхает Айзек. – Решил встать в позу?

Эгг выглядит крайне довольным собой. Айзека захлестывает чувство вины. Он снова опускает голову на руки и начинает поскуливать, представляя, как раболепно будет вымаливать у Джой прощение. И вдруг он что-то чувствует. Маленькая трехпалая ручка взъерошивает волосы на его затылке – так он гладил Эгга тогда, на кухне, много недель назад. Эгг утешает его. Или нет… Комната втягивается в пространство – как тогда, на кухне, много недель назад. Кровать всасывается в пол, будто желе в сливное отверстие, шкафы бабочками разлетаются по эфиру, стены рассыпаются, словно потревоженные ветром семена платана, и уносятся в небытие. Айзек по-прежнему чувствует под собой матрас и все еще ощущает прикосновение Эгга. Но он снова парит в звенящей черной пустоте, простирающейся насколько хватает глаз. Айзек начинает судорожно хватать ртом воздух. Ему не холодно, но дыхание клубится облачками пара. Он смотрит налево, потом направо. Ничего. Только бесконечный космос. Он уже готов запаниковать, когда замечает что-то вдалеке. Мигающий огонек. В его сторону с пронзительным писком потерявшейся белухи плывет что-то вроде маяка. Айзек пытается податься ему навстречу, но не может пошевелиться. Не важно. Маяк подползает все ближе, и Айзек понимает, что лампочка мигает на носу чего-то вроде капсулы. Совсем маленькая, она упорно пробивается через темноту. Сквозь прозрачный материал облицовки Айзек различает чей-то силуэт – такой крошечный на фоне бескрайней пустоты. Проплывая мимо Айзека, существо сигналит ему: би-бип. Трудно не обратить внимание, как сильно капсула походит на гроб.

Айзек хочет рассмотреть ее получше, но Эгг отнимает руку от его затылка. Комната восстает из небытия. Айзек снова стоит посреди своей более чем земной спальни, привалившись к шкафу. Он трет глаза. Смотрит на Эгга. Айзек помнит, как тогда, на кухне, в ответ на вопрос, откуда он прибыл, Эгг размозжил грейпфрут об столешницу. Возможно, этим он пытался что-то сказать, но Айзек, слишком погруженный в собственные проблемы, не смог правильно интерпретировать его действия. Айзек воображает Эгга, который из окна спасательной капсулы наблюдает за тем, как его дом постигает судьба, уготованная впоследствии грейпфрутам, печеньям и тарелкам с одной земной кухни. Он воображает разлетающуюся на куски планету. Воображает огромный космический корабль, набитый такими же потерянными, как Эгг, существами. Воображает, как этот корабль бороздит просторы Вселенной в поисках своего пропавшего сына. Воображает Эгга, совершающего аварийную посадку в лесу. Какие душераздирающие картины! Теперь Эгг кажется Айзеку куда более одиноким, чем он сам. И Айзек обретает цель, которая, вероятно, поможет и ему найти дорогу обратно – в реальный мир. Это дело будет поважнее тех, что в списке, – вот оно, стоит напротив и хлопает глазами.

– Я помогу тебе вернуться домой, Эгг, – обещает Айзек. – Даю слово.

Он обращается скорее к самому себе – и правильно делает, потому что Эгг все равно не слушает. Он слишком занят, выуживая из ящика пару старых носков Мэри. Эгг задумчиво вертит их в крошечных ручках, потом поворачивается к Айзеку и показывает носки ему.

– Атабями ли абаем? – спрашивает он. – Оставляем или отдаем?

Айзек почти улыбается. Почти.

– Отдаем, – отвечает он.

Семь

Может быть, Айзек Эдди – пришелец? По крайней мере, чувствует он себя соответствующе. Не считая краткого визита Джой и сеансов терапии с доктором Аббасс, он уже несколько месяцев почти не общается с себе подобными. Он походит на инопланетянина даже внешне. Как же Айзек Эдди выглядел в прошлом году, пока не порвал все связи с другими представителями человеческой расы? Уж точно не так, как он выглядит сейчас. Это, чем бы оно ни было, кажется настолько внеземным, насколько вообще возможно. Судя по сталагмитовым волосам и сталактитовой бороде, мир, из которого он явился, населен каменным народом. Раньше его глаза светились – теперь они сияют не ярче двух обточенных морем галек. Айзек задубел, окостенел. Он не разговаривает ни с кем, кроме своего полуметрового постояльца неизвестного биологического вида. Из-за недостатка человеческого общения ему начинает недоставать еще и умения по-человечески себя вести. Все, чему Эгг не может научиться у телевизора, он перенимает у одинокого мужчины, который нашел его в лесу. С каждым их разговором Айзек по капле теряет человечность, а Эгг, напротив, обретает ее. Вероятно, через пару месяцев они встретятся примерно посередине этой шкалы.

Чем лучше Эгг осваивает английский, тем упорнее Айзек пытается выяснить, почему и как он прибыл сюда. Пока что Айзек придерживается своей теории о спасательной капсуле, но удивительная рассеянность Эгга делу не помогает. Приходится искать творческие подходы: эмоционально размахивать руками или использовать для объяснения яркие игрушки. Эгг даже научился считать, что оказывается полезным при необходимости измерить расстояние, время или высоту. Правда, его все еще смущает, что рост в «метр с кепкой» может значительно отличаться от упомянутого метра. Они общаются не только с помощью слов. Айзек даже обретает некое отдаленное представление о путешествии Эгга. Слово «отдаленное» здесь как нельзя кстати, потому что единственное, что Айзек знает наверняка, – это тот факт, что Эгг родом из далекой-далекой галактики. Остальное Айзек толкует в силу своей фантазии: разбитая тарелка и расплющенный грейпфрут наверняка символизируют катастрофу. Интересно, какие чувства испытываешь, наблюдая, как твой мир разлетается на кусочки, будто расплющенное о кухонный стол печенье? Кто-кто, а Айзек знаком с этими чувствами не понаслышке. В надежде найти подтверждение своей теории он даже пытался снова проникнуть в воспоминания Эгга: подкрадывался к нему сзади и взъерошивал его пушистый затылок, стараясь вызвать какое-нибудь новое, более информативное видение. У него ничего не получилось. Похоже, Эгг способен контролировать свое волшебное прикосновение. Тем не менее, раз уж Эгг совершил аварийную посадку в лесу у моста примерно в пятнадцати минутах езды от дома Айзека, где-то по Земле могут бродить и другие его соплеменники. Айзек намерен помочь Эггу найти тот огромный металлический корабль из первого видения. Он снова будет играть в «Инопланетянина» – только на этот раз он возьмет на себя роль Эллиота. Героя на велосипеде. Он поможет Эггу связаться со своими. Но сначала нужно раздобыть все необходимое. И ради этого после нескольких месяцев на задворках внешнего мира Айзек Эдди собирается отправиться в город.

Похоже, перемены в поведении Айзека не укрылись и от Эгга. Он снова наблюдает за ним. Слушает, как Айзек насвистывает под пыжащийся за стеной саксофон. Смотрит, как он вприпрыжку направляется в прихожую с под завязку набитыми мусорными мешками в руках, переселяя их поближе к входной двери. Как достает из тумбы под телевизором в гостиной связку ключей, отпирает заднюю дверь и целеустремленно идет к сараю в глубине сада. Совсем недавно Айзек ни за что не решился бы на подобное, но он готовится к надвигающемуся дню «икс» так, как другие люди готовятся к марафону или военным учениям. Закалка включает в себя бесстрашные вылазки для отправки мусора в мусорные баки и восстановления способности перекидываться парой слов с прохожими. Еще она подразумевает необходимость проложить в Гугл-картах кратчайшие маршруты до благотворительной лавки, хозяйственного магазина и любимой парикмахерской так, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из старых знакомых. Нужно привыкнуть находиться на улице, не впадая при этом в панику. В рамках подготовки Айзек даже решил подстричь газон на заднем дворе и позволить Эггу поиграть на скошенной траве – конечно же, в глубокой ночи, когда соседи точно не станут выглядывать в окна. Такого Айзек недельной давности не допустил бы и в страшном сне, но Айзека недельной давности больше нет. Он стал другим. Со стороны может показаться, что он начинает вспоминать, каково это – быть человеком. Что он, вероятно, даже готов снова обрести счастье. Впечатление это обманчиво. Пока.

Наконец поход Айзека и Эгга в город спланирован и подготовлен. Айзек даже решился избавиться от нескольких старых спортивных топов, поношенных купальников и треснувших солнцезащитных очков Мэри. Теперь они делят один мусорный мешок – из тех, что столпились у входной двери, – со сморщенными простынями, которые Айзек обнаружил в недрах сушильной машины. Кстати, он медленно, но верно продвигается по списку. Он уже вычеркнул Позвонить маме. Конечно, беседа вышла недолгой, и он отверг мамино предложение приехать на старый добрый семейный ужин, а заодно помочь ей с готовкой, зато хотя бы успокоил ее тем, что он все еще жив, все еще способен разговаривать и даже в некотором роде сыт. Он успел вычеркнуть из списка еще и Посадить цветы, что казалось попросту невозможным во все предыдущие недели, когда он боялся выходить на улицу (в том числе в собственный сад), не говоря уже о том, чтобы выбираться на настоящие улицы (в том числе городские). Георгины – любимые цветы Мэри – ему подарила Джой, чтобы, «выглядывая летом из кухонного окна, он всегда вспоминал свою жену». Он отправил Джой фотографию свежепосаженных цветов, а затем набрал ее номер и извинился за то, что вел себя как последняя сволочь. Она его простила. Он поделился с сестрой своими грандиозными планами выбраться в город подстричься, опустив часть о своем намерении соорудить космическое коммуникационное устройство. Джой вроде бы порадовалась за него. Если бы она знала, что он недоговаривает – про яйцо, про то, как часто он на самом деле выходит из дома, – она бы так не спешила.

Айзек и Эгг стоят у двери, готовые к выходу в свет. По подсчетам Айзека, проще всего избежать нежелательного внимания в оживленном центре города в послеобеденное время во вторник. Эгг подошел к техническим моментам сборки передатчика с той же скрупулезностью, с какой Айзек – к их походу по магазинам. На огромных листах старой бумаги для рисования, которую Айзек выдал ему из своих запасов, Эгг набросал несколько схем. Вместо кисти он использовал свой похожий на сардельку палец, а вместо чернил – каминную сажу. Он проконтролировал процесс сооружения Айзеком самой простенькой антенны из вешалок, коктейльных ложек и веревки. Теперь эта хлипкая конструкция кое-как держится на крыше – Айзек приладил ее на самый край через окно ванной на верхнем этаже. А еще Эгг составил собственный список – Айзек уверен, что своим существованием этот перечень обязан исключительно тому, с какой нескрываемой завистью Эгг посматривал на список Айзека. По словам Эгга, в его списке есть все что нужно, чтобы он мог попытаться связаться с сородичами и найти семью, которая, по предположениям Айзека, во-первых, существует, а во-вторых, ждет его. Список составлял, конечно же, Айзек – под диктовку Эгга, важно расхаживающего взад-вперед, задумчиво пощипывая пушистую бородку.

Батарейки (пальчиковые)

Скотч

Скрепки

Лазерная указка

Удобрение (для помидоров)

Мука из твердых сортов пшеницы

Садовый гном (какой-нибудь)

Расшифровка его лепета заняла немало времени. Некоторые пункты вызвали у Айзека вопросы. Он погуглил изображения садовых гномов и уточнил, их ли Эгг имеет в виду. Потом он показал Эггу полупустую бутылку с каким-то удобрением, которая хранилась у него в сарае, но Эгг был твердо уверен, что для дела подойдет только подкормка для помидоров с высоким содержанием калия. Айзек, незнакомый с технологическими особенностями мира Эгга и не стремившийся в них вникать, решил не приставать к нему с дальнейшими расспросами. Что ж, мука у него и так есть – ей, притулившейся в дальней части одного из кухонных шкафов, удалось уцелеть в побоище. Список Айзек положил в карман джинсов, которые надел впервые за… долгое время. Настолько долгое, что ему едва не пришлось разминать закоченевшие, слежавшиеся штанины, как светящиеся дискотечные палочки. Правда, они все равно на него не сели – как не сел ни один из его ремней. Пришлось взять один из ремней Мэри – ярко-желтый клетчатый поясок, оставшийся с того краткого сезона ее личной моды, когда она косила под героиню «Бестолковых». Но даже с этим ремнем он выглядит куда приличнее Эгга.

Ну а что? Нельзя просто взять и провальсировать по центру провинциального городка в паре с маленьким пучеглазым монстром и надеяться, что люди ничего не заметят, – конечно, Айзеку пришлось принять меры предосторожности, чтобы Эгг не спровоцировал панику. В поисках подходящих вещей Айзек перерыл мусорные пакеты с одеждой на выброс и обследовал самые дальние углы гардероба. В конце концов он соорудил самодельный слинг и усадил Эгга в него, стараясь придать ему вид человеческого младенца. Заставить его снова притвориться яйцом было бы слишком жестоко, поэтому Айзек просто плотно запеленал Эгга в одеяло – так чтобы его длинные руки не вывалились на тротуар и он об них не споткнулся. Кутая Эгга, он воспользовался моментом, взял одну из его пухлых ладошек и взъерошил ею свои волосы – а вдруг? Никакого видения за этим не последовало. Упаковав Эгга в кокон так, что его лицо почти полностью исчезло под одеялом, Айзек прикрыл его огромные глаза еще более внушительными пластиковыми солнцезащитными очками, которые Мэри купила в эпоху подражания Одри Хепберн. Оставалось разобраться только с белоснежной хохлатой макушкой Эгга. Айзек нахлобучил на нее неношеную кепку, которую Мэри когда-то купила для него в рыболовном магазине на острове Мингалей. «Гроза рыб и женских сердец» – жирными буквами было написано над козырьком. И вот Айзек стоит на пороге с Эггом на груди, его списком в кармане и упакованной в мусорный пакет одеждой Мэри в руке. Он бросает последний взгляд в настенное зеркало и выходит на улицу. Даже за темными очками видно, что Эгг хмурится.

– Ну, согласись, все же лучше, чем в рюкзаке, – напоминает Айзек.

Переживая, как бы Эгг не нашел способ высвободить руки, чтобы поразмахивать ими в знак протеста, Айзек стремительно соскакивает с порога, проносится по ведущей от двери дорожке и оказывается на тротуаре. Едва очутившись на улице, он начинает жалеть о своем решении. Он чувствует себя выпавшим из гнезда птенцом – таким же маленьким и беспомощным. Обычно на этом месте он уже запирался в машине и направлялся в противоположную от центра сторону. Проезжал мимо офиса доктора Аббасс и ехал, ехал, ехал – к тому единственному человеку, которого все же навещает, пусть и не хочет в этом признаваться. Вина электрическим током пробегает по коже Айзека, и он едва не приваливается к своей машине. Небо затянуто облаками, но солнце все равно кажется Айзеку слепяще ярким. На улице тихо – но только не для Айзека. Машины проносятся мимо с пронзительным ревом истребителей, а облетающая вишня обрушивается на тротуар артиллерийским огнем белесых лепестков. Айзек изо всех сил старается сохранить самообладание. Он спотыкается, чуть не падает, но в конце концов удерживает равновесие. Прищурившись, он поворачивается в нужную сторону и делает первый осторожный шаг, за которым следует второй и третий. Айзек начинает продвигаться в центр. Он корчит гримасу насвистывающему почтальону и приветственно кивает пышнобородому рыжему прохожему с багетом, который, он подозревает, может оказаться тем самым живущим по соседству саксофонистом. Сейчас Айзек слишком обескуражен происходящим, чтобы выяснять, так ли это. Оба мужчины смотрят на него, раскрыв рты и вскинув брови, но Айзек не обращает на это внимания. Он, стиснув зубы, старается двигаться дальше. К тому времени как он добирается до конца улицы, его дыхание становится немного ровнее, чем при панических атаках. Несмотря на головокружение, он больше не спотыкается, и ему даже удается держаться на ногах, не хватаясь за дорожные знаки и чужие заборы. Он медленно вбирает в грудь воздух, выпрямляется и выдыхает.

«Ты справишься», – настраивает он себя.

– Ты справишься, – скорее всего, поддакивает Эгг, но из-за закрытого одеялом рта выходит лишь едва различимое «МмгГфхмм».

В конце тихого глухого переулка, в котором расположен его дом, Айзек сворачивает налево – на такую же зеленую, но немного более круто уходящую в горку провинциальную улицу. Прямо до конца, снова налево, потом за угол – и он в городе. К этому моменту Айзек успевает вспотеть. Отчасти из-за тяжелого мусорного мешка, набитого спортивной обувью и кожаными куртками. Отчасти из-за волнения, вполне естественного, когда привязываешь к груди неведомое существо и тайком проносишь его по многолюдной главной улице провинциального городка. Однако по большей части из-за самого города, дороги которого вырисовывают карту жизни Мэри Морэй. Для Айзека эти улицы являются перекрестьем всех тех мест, где они вместе гуляли, пили, ели. Вместе жили. Он едва добрался до самой южной окраины центра города, а уже прошел мимо агентства недвижимости, в котором они купили свой дом, мимо киоска, откуда им доставляли газеты, мимо их любимой мясной лавки и нелюбимой булочной. Ему не скрыться от Мэри. Она повсюду.

«Смотри, – нашептывает внутренний голос. – Вот она хихикает, сидя за столиком у окна в неоправданно дорогом итальянском ресторане, потому что не может полакомиться креветками в чесночном соусе так, чтобы масло не стекало по подбородку. А вот она слоняется без дела у магазина, в который отправила тебя за пивом. Она забыла паспорт дома и оптимистично волнуется, что ее примут за семнадцатилетнюю. Видишь ее? Как она в который раз просматривает тома, выставленные у входа в старый книжный магазин на полке с надписью «все по десять пенсов», хотя, несмотря на множество предпринятых попыток, она пока не обнаружила там ни одного стоящего произведения. А вот она ждет автобус. Ловит такси. Выглядывает из расположившегося на верхнем этаже винного бара. Обезьянничает в подвальном окошке маникюрного салона, одними губами проговаривая: «Еще пять минут. Подожди меня».

Айзек снова захлебывается в чувствах. Трескается, как хрупкая яичная скорлупа. Он вспоминает, как переживал, что разобьет Эгга и заляпает желтком всю машину в то утро, когда вез его из леса. Тяжело сглотнув и утерев лоб свободной рукой, Айзек резко сворачивает налево – в благотворительный магазин. С огромным трудом он заставляется себя отдать пакет, набитый одеждой Мэри.

– Кто это у нас такой малышочек?

Женщина перегибается через прилавок, чтобы получше рассмотреть сидящего в самодельном слинге «ребенка». Даже когда желтая кожа и огромные бусины глаз Эгга не видны, болтающийся на груди Айзека и безотрывно глядящий прямо перед собой сверток в форме яйца выглядит жутковато. Особенно в этой мужицкой кепке и непроглядных, подчеркнуто дамских солнечных очках. Лицо женщины вытягивается.

– Он спит, – бросает Айзек и пулей вылетает из магазина.

Оставшись без тяжелого груза вещей Мэри, он чувствует, что, вероятно, совершил огромную ошибку. Он едва не поддается порыву вернуться, но все же не позволяет отчаянию одержать над ним верх. Он старается всем нутром ощутить наступившую легкость. До расслабленной прогулки по центру Айзеку, конечно, пока далеко, но и спотыкаться он перестал. Его уже не раздражают свет и шум. Его не особенно волнует даже ворочающийся Эгг, который теперь задался целью выпростать желтые ладошки из-под одеяла и стащить со своего лица огромные очки, как у Одри Хепберн. Каждый раз, когда ему удается высвободить руку, Айзек заталкивает ее обратно в одеяло и ободряюще похлопывает Эгга по рыбацкой кепке с немым обещанием скоро его выпустить. Он обгоняет пару увлеченных спором восьмидесятилетних стариков, подходит к перекрестку и нажимает кнопку переключения светофора. Слишком сосредоточившись на борьбе с проворными руками Эгга и совершенно забыв правила дорожного движения, Айзек пересекает улицу почти вслепую и чуть не попадает под автобус. Но ничего, он остается цел, громко извиняется и идет дальше. Он протискивается через тяжелую дверь хозяйственного магазина. У входа его встречает шаткая полка с цветочными горшками. Под потолком угрожающе висят всевозможные метлы.

– Что ищешь, друг?

Из-под одеяла раздается бубнеж Эгга.

– Батарейки, – пытается сказать он, но вместо этого гундосит что-то вроде: «Баксяк».

Айзек маскирует его бормотание нарочитым покашливанием, затем достает из кармана и разворачивает измятый список. Стоящий за прилавком мужчина бросает взгляд на поддельного ребенка, тоже закашливается, отводит глаза и принимается имитировать бурную трудовую деятельность.

– Пальчиковые батарейки, – начинает зачитывать список Айзек.

– Ага, есть такие. – Продавец кладет их на прилавок.

– Скотч.

– Ага, в наличии. – На прилавке появляется клейкая лента.

– Скрепки.

– Ага, вот. – Он приносит коробок.

Айзек, щурясь, сверяется со списком. В повисшей паузе Эгг снова перехватывает инициативу.

– Уайжина каска, – доносится из-под одеяла. Мужчина снова переводит взгляд на «ребенка». Айзек снова кашляет, пытаясь привлечь его внимание.

– Лазерная указка.

– Лазерная указка?

– Лазерная указка.

– Сейчас поищу, – хмурится он. Через некоторое время он выуживает указку с самого дна замызганной пыльной корзины с уцененными товарами. – Что еще?

– Удобрение, – говорит Айзек. – Для помидоров.

– Ага, стоит снаружи. – Он приносит бутылку с подкормкой.

– И последнее, – объявляет Айзек. – Садовый гном.

– Садовый гном?

– Садовый гном.

– Вам какого?

Айзек снова заглядывает в список.

– Все равно, – пожимает плечами он.

Мужчина снова выходит на улицу и возвращается с парой гномов на выбор. Пробив все товары и сложив их в полиэтиленовый пакет, он все же предпринимает попытку расспросить Айзека о гукающем на его груди младенце в кепке и солнцезащитных очках.

– Как его зовут? – интересуется он, наклоняясь поближе к Эггу. Едва подавшись вперед, он сильно вздрагивает и быстро отводит взгляд.

– Эг… Эдгар, – запинаясь, отвечает Айзек, берет пакет и, замечая встревоженность на лице продавца, отходит от прилавка. – Он спит.

Остается пройти вверх по главной улице, мимо кабинета старого дантиста, к которому ходила Мэри, и паба, расположившегося на втором месте в личном рейтинге Айзека, – и вот он у парикмахерской. Он вдруг вспоминает, как чуть ли не в одном халате очнулся на этом самом месте, завывая от ужаса. По спине пробегают мурашки, Айзек ежится. Он проходит мимо, сворачивает налево, в переулок, и поспешно достает Эгга из слинга.

– Ты уж извини, – говорит Айзек.

Он возвращается обратно к парикмахерской. На пороге он замирает, шевелит губами, беззвучно умоляя мироздание о снисходительности, затем набирает в грудь побольше воздуха и заходит внутрь. О его прибытии тут же возвещает дверной колокольчик.

– Айзек! – удивленно протягивает Томми.

– Привет, – отвечает Айзек, чувствуя себя неловко из-за теплоты в голосе Томми. Он ставит тяжелый полиэтиленовый пакет у двери. Гном глухо звякает о плитку, а притаившееся рядом с гномом яйцо взвизгивает на манер собачьей игрушки-пищалки. Айзек привычно маскирует звук громким кашлем, будто хочет обратить особое внимание на свой визит.

– Я пришел подстричься, – сообщает он с интонацией настоящего пришельца.

Томми растерянно смотрит на трещащий по швам пакет, затем указывает на пустое кресло.

– Как скажешь, присаживайся, – неуверенно предлагает он.

Айзек тяжело опускается на стул. Повисает долгая пауза. Томми разглядывает Айзека, оценивая масштабы запущенности. Кажется, он хочет что-то сказать, но останавливает себя. И вот снова – но на этот раз его останавливает Айзек.

– Я в порядке, – говорит он наперед. – А у тебя как дела?

Томми его не спрашивал. Он наверняка читал местные газеты, которые стопкой лежат у двери парикмахерской, и прекрасно знает, что Айзек совершенно не в порядке. Айзек вспоминает про «Мост собак-самоубийц». Интересно, какой заголовок венчал бы статью о его – Айзека – несчастной судьбе? Он отгоняет от себя эту мысль и начинает трясти коленом. Потом он замечает, с какой грустной улыбкой на него смотрит Томми, и качает головой. Он уже жалеет, что пришел. Томми вертит в руках ножницы, пристально наблюдая за Айзеком в зеркало.

– Слушай, дружище… – начинает он. – Я уже собирался тебя разыскивать. С тех пор как я видел тебя на улице. Пару месяцев назад. Ты был…

– Все в порядке, – не сдается Айзек. Грудная клетка становится слишком тесной.

– Я так соболезную твоей…

– Все в порядке, – повторяет Айзек. В ушах начинает звенеть. – Я в порядке.

– Разве?

Вопрос обрушивается на Айзека, как удар ножницами по затылку. Томми всегда так внимательно слушал его и так глубокомысленно кивал, будто напрочь забывал, что Айзек пришел подстричься. Наверное, они были друзьями. Айзек мог поговорить с Томми о чем угодно. И все же он не хочет говорить с Томми об этом. Тело Айзека напряжено. Может, он и хотел бы ответить на этот вопрос, но слова кляпом застревают во рту. Ответы, которые интересуют Томми, заперты на чердаке, ключ от которого Айзек надежно спрятал. Раз в неделю он рассказывает крошечную часть правды доктору Аббасс. Всем остальным он врет – даже самому себе.

– Я в порядке, – отрицает очевидное Айзек. – Просто устал. Работа.

По правде говоря, Айзек уже несколько месяцев сидит без работы. Прихожую, еще недавно заваленную сугробами писем, теперь заполонили счета по кредитным картам и угрозы отключения электричества. Он не горит желанием рисовать – а травма руки дала ему прекрасный повод даже не пытаться себя заставить. Но он и правда очень устал. Следить за Эггом – чем не работа? После парикмахерской ему нужно будет заглянуть кое-куда еще – занести в ломбард свои часы и горстку украшений Мэри. Мысль о необходимости это сделать нависает угрозой очередного провала в памяти.

– Что случилось с твоей рукой? – пробует зайти с другой стороны Томми.

Айзек вытягивает руку перед собой. Пальцы все еще подрагивают, шрамы у их основания все еще горят пурпурно-красным. Судя по алым зигзагам на костяшках пальцев, ему накладывали швы. То еще зрелище.

– Производственная травма, – врет Айзек.

Томми знает, что Айзек работает иллюстратором, но вопросов больше не задает. Он выглядит огорченным, будто хочет помочь, но понимает, что эта битва заранее проиграна. Он опускает взгляд и берет расческу.

– Ну, если ты захочешь поговорить… – вздыхает Томми.

Он недоговаривает, как будто понимает безнадежность своих попыток. Некоторое время оба молчат. Айзек окаменевшим взглядом смотрит куда-то вдаль. Наконец, кашлянув, Томми выдавливает из себя:

– Давай наденем на тебя накидку.

Без лишних слов Томми заворачивает Айзека в черную ткань и белой бумажной полоской закрепляет накидку на шее. Он все еще кажется встревоженным, но старается не подавать виду, особенно когда замечает на себе взгляд Айзека. Томми выпрямляется. На его лице появляется улыбка. Он отделяет прядь от косматой бороды Айзека и оценивающе оглядывает курчавый локон, вытянутый из гнезда на его голове. Томми явно хочет сказать ему очень много всего, но не позволяет себе выйти за рамки самой формальной парикмахерской вежливости.

– Ну и что мы будем с этим делать? – спрашивает он. – Как обычно?

Айзек раздумывает над «как обычно». Он осматривает свою густую бороду, растрепанные волосы и паутину тревожных морщин, изрезавших его лицо. Морщин, которых не было, когда он в прошлый раз сидел в этом кресле. Краем глаза он видит полиэтиленовый пакет, из которого пытается выкарабкаться антропоморфное яйцо. В прошлый раз не было и его. Айзек понимает, что ни о чем уже не сможет сказать «как обычно».

– Просто верни мне человеческий облик, – просит он.

С фейдом[58] на висках и гладковыбритыми щеками Айзек чувствует себя так, словно сбросил кожу. Он чувствует себя свободным – почти таким же свободным, как Эгг. Здесь, в практически безлюдном парке – середина буднего дня как-никак, – Айзек позволил ему идти самостоятельно, вместо того чтобы заталкивать его в слинг или полиэтиленовый пакет. Так Эгг точно не станет спрашивать, почему это они по дуге обошли ломбард. Погода стоит такая, что можно гулять едва ли не в одной футболке. Айзек и Эгг вместе наслаждаются погожим солнечным деньком – лучшее времяпрепровождение для двух друзей. По пути им попадается фургончик с мороженым. Айзек покупает себе рожок, а Эггу – фруктовый лед. Пока он расплачивается, существо послушно прячется в кустах. Эгг впервые «обмораживает мозг», и этот опыт в буквальном смысле переворачивает его мир с ног на голову: опрокидывает его на спину, заставляет извиваться, лежа на асфальте. Они делают привал на детской площадке. Здесь довольно тихо, а качели как раз стоят чуть поодаль, позволяя им спрятаться от других, более традиционных семей. Айзек аккуратно качает Эгга. Он воспринимает это как потешную игру, пока его длинные руки не запутываются настолько, что Айзек начинает всерьез беспокоиться, не придется ли ему вызывать спасателей.

Размотав пушистые боа, они отправляются домой и срезают путь через ферму на окраине парка. Если бы город и правда был картой жизни Мэри Морэй, в центре оказалась бы именно эта ферма. Сюда они с Мэри приезжали строить смутные планы на приобретение такой же в будущем. Здесь Мэри днями ошивалась, помогая владельцам и занимаясь чисткой хлевов. Здесь, среди животных и любознательных детей, она чувствовала себя как дома – лучше, чем в самых претенциозных винных барах и дорогих итальянских ресторанах.

– Так забавно, – с улыбкой сказала она однажды, – что самую сильную ностальгию по дому у меня вызывает невыносимый запах навоза.

Айзек покупает немного разного корма в коричневом бумажном пакете и – пока все чисто – выпускает Эгга, чтобы он мог сам угостить животных. Поначалу Эгг опасливо прячется за ногами Айзека, потом решается вытянуть свои длинные руки и осторожно подставить ладошки с кормом козам, ослам и свиньям. Постепенно он входит во вкус. Наблюдая за животными, Айзек с удивлением осознает, насколько Эгг от них отличается. Он присматривается, думает и принимает решения – прямо как люди. Он почти научился человеческому языку, хотя для слов с трудными согласными его речевому аппарату очень не хватает зубов. Как, например, для слова, которое он пытается произнести сейчас. Он поворачивается к Айзеку, который стоит у забора грязного загона и смотрит на стаю не слишком дружелюбных гусей. Замечая Эгга, они грозно выпячивают белые грудки. В ответ Эгг начинает, не без удовольствия, дразниться, высунув язык. В конце концов гуси теряют к нему интерес и вразвалку уходят прочь от забора.

– Биббоуы? – спрашивает Эгг, обращаясь к Айзеку. Он всегда говорит так, будто подцепил самую ужасную в мире простуду, но Айзек с каждым днем понимает его все лучше.

– Гиббонов здесь нет, – качает он головой. – Может, они есть в зоопарке. Здесь точно нет.

Эгг снова поворачивается к забору и сквозь щели пытается заглянуть в загон. Гусей нигде не видно. Он переминается с одной маленькой желтой ножки на другую и причмокивает маленькими желтыми губками.

– Уаууу, – печально заключает он.

По дороге домой приподнятое настроение Эгга не портит даже то, что он снова сидит в слинге с кепкой Айзека на макушке. На этот раз на него хотя бы не нацепили солнечные очки – главным образом потому, что, пока Айзек считал ворон, Эгг выбросил их в загон для свиней. Айзек тоже чувствует воодушевление. Может быть, причиной тому – весеннее солнце, оставляющее невесомые поцелуи на его свежевыбритых щеках, или наконец-то сброшенная с головы тяжелая шапка волос. Даже с увесистым садовым гномом и полной бутылкой удобрения в пакете Айзек шагает по тротуару едва ли не вприпрыжку. Эгг тем временем не упускает возможности одарить своим «ооооооо» почти все, мимо чего они проходят. Восхищенного «ооооооо» удостаивается весь облепленный жвачками уличный фонарь, мопс с молочными глазами, такой тучный и древний, что на прогулку его вывозят в коляске, и даже дом Айзека, который Эгг никогда не видел снаружи. Ему страшно понравились заросшие, нестриженые кусты и возносящаяся вверх фасадная стена из светлого кирпича, которую с обеих сторон подпирают точно такие же соседские фасады. Айзека вид собственного участка в восторг не приводит. Как только он сворачивает к дому, его внимание привлекает лежащая на пороге посылка.

– Это еще что такое? – спрашивает он скорее себя, чем Эгга.

Эгг понимает все буквально. Он вытаскивает из слинга руки и роняет на землю. Они катятся к двери, разматываясь, будто упавшие рулоны туалетной бумаги, пока не врезаются в посылку. Пока Айзек с Эггом на груди идет по дорожке, ведущей к дому, на другом ее конце желтые ладошки на ощупь находят завернутую в коричневую бумагу посылку, подхватывают ее и тянутся обратно. Эгг поднимает добычу повыше и изрекает:

– Ба бабять а саббых дибях. Субобю уой.

Айзек догадывается, что он читает надпись на бирке. Ярлычок висит на зеленой ленте, опоясывающей высокую плоскую посылку. Большим и указательным пальцами он разворачивает бирку надписью к себе.

– На память о славных деньках, – читает он вслух. – С любовью, Джой.

Больше Айзек не произносит ни слова. Убедившись, что горизонт чист, он позволяет Эггу вылезти из слинга, отпирает дверь, заходит в прихожую и ставит полиэтиленовый пакет на пол рядом с обувью Мэри. Эгг тащится на кухню, а Айзек садится у подножия лестницы. Он еще раз читает надпись на бирке, развязывает ленту и осторожно стягивает с нежданного подарка коричневую бумагу. Под ней обнаруживается черная рамка высотой с Эгга и вдвое шире. Под стеклом заключен черно-белый коллаж из его с Мэри фотографий, которые Айзек отправлял Джой, и множества других снимков, которые он никогда раньше не видел, о существовании которых он даже не подозревал. На одном – сделанном на презентации их первого совместного творения – они с Мэри баюкают книгу «Это не собака», как младенца. На другой кадр они попали во время своего рождественского забега по пабам – в костюмах Иосифа и непорочной тезки Мэри с завернутой в одеяло куклой на руках. Одна из самых недавних фотографий была сделана пасмурным июньским днем в Шотландии, на мосту Мэри, сразу после того, как ей почти удалось столкнуть Айзека в воду. В этом коллаже собрана вся жизнь Мэри и Айзека, и он потрясает своим совершенством. В груди Айзека вздымается странное, незнакомое чувство, и на мгновение он пугается, что его вырвет прямо на рамку. Вместо этого на стекло капает слеза – и он понимает, что ошибся. Он плачет. Когда он в последний раз плакал? Должно быть, не одну неделю назад. Он морщится, трет глаза кулаками и начинает хныкать, как грудничок. Все его тело сотрясают сильные, прерывистые рыдания, а слезы текут по щекам с такой скоростью, что, кажется, могут его утопить. Он плачет, и плачет, и плачет, и понятия не имеет, перестанет ли когда-нибудь чувствовать себя так, как чувствует сейчас. Наконец он встает, утирает глаза, вешает коллаж на стену в прихожей вместо зеркала и направляется на кухню – взять салфетку и проверить, как там Эгг.

– Я позвоню Джой, – говорит Айзек, высморкавшись, и ставит полиэтиленовый пакет на стол перед терпеливо ожидающим его Эггом. – Ты пока поколдуй над этой штуковиной, чтобы мы могли позвонить твоим.

Как же странно говорить об этом вслух. Мысль о расставании с Эггом нервирует его. Он качает головой, стараясь об этом не думать, достает телефон и набирает номер Джой. Айзек благодарит ее. И позволяет себе еще немного поплакать. Не сводя глаз с неподвижно сидящего за столом Эгга, он рассказывает Джой, что сходил подстричься, – и кивком указывает Эггу на пакет. Эгг не реагирует. Айзек вешает трубку и снова пытается обратить его внимание на стоящие перед ним покупки. Бесполезно.

– Ты собираешься что-нибудь делать? – наконец спрашивает он.

Эгг молча кивает на телефон, который Айзек все еще держит в руке.

– Он мне еще нужен, – отвечает Айзек, в красках представляя, как Эгг разбирает его мобильный, скотчем приклеивает его ошметки к залитому тестом из муки и удобрения гному и для надежности фиксирует конструкцию скрепками. Затем он вздыхает и неохотно протягивает Эггу телефон. – Только, пожалуйста, не сломай.

Эгг отправляет Айзека в ванную на верхнем этаже – проверить, держится ли на крыше их антенна. Держится. После этого Эгг требует полностью зарядить телефон, а затем вынуть аккумулятор, подуть на него – и вставить обратно. Айзек выполняет все инструкции. Наконец, бросая в сторону Айзека загадочные взгляды, Эгг берет телефон в свои маленькие пухлые ручки, поворачивает его, прочищает горло и смотрит на экран. Он начинает беспорядочно тыкать упитанными пальцами по цифрам, а затем прикладывает мобильный к уху. Точнее, к тому месту сбоку от лица, где, предположительно, находится ухо. У Эгга вообще есть уши? И он что, набрал телефонный номер? Задать эти вопросы вслух Айзек не успевает – Эгг куда-то дозванивается. Завязывается короткий разговор, из которого Айзек улавливает только то, что лопочет его постоялец.

Баб!

Эб бя. Уоб уаб.

Д’а. Д’а д’a д’a.

Ока. А бя лю.

Уаууу.

Эгг с довольным видом завершает вызов. У Айзека немного отвисает челюсть. Он смотрит на Эгга, на телефон, снова на Эгга.

– Это что было?

– Эбб жобидь доб.

– Эгг звонить дом? – Эгг не смотрел «Инопланетянина» – просто слышал цитату от Айзека. Айзек в очередной раз указывает на все еще не тронутый пакет с покупками и, повышая голос, спрашивает: – Ну и зачем ты заставил меня купить все это, если мог просто воспользоваться моим телефоном?

Эгг смотрит на пакет, потом переводит взгляд обратно на Айзека. По его мордашке расползается самая настоящая ухмылка.

– Жбешо, – объясняет он, пожимая плечами. Ему смешно. Для большей убедительности он фыркает и показывает Айзеку язык.

На несколько мгновений Айзек теряет дар речи. Раньше он был мастак на всякого рода розыгрыши, но как же давно сам не попадался на крючок. Все эти схемы, самодельные антенны, список покупок, ради которых он потащился в город… Оказывается, ни в чем из этого Эгг не нуждался. Подловил так подловил. Айзек смотрит на пакет, на телефон, на все еще корчащее ему рожицу существо. В груди снова занимается то странное чувство, оно подступает к горлу, и Айзеку кажется, что он вот-вот разрыдается прямо перед Эггом. Но этого не происходит. Мышцы его лица начинают подрагивать, глаза жжет, а рот кривится в изломанном отражении ухмылки Эгга. Ухмылка расползается в улыбку, улыбка – в усмешку, и внезапно Айзек разражается звучным, низким, грудным хохотом. Он складывается пополам, держась за спинку одного из кухонных стульев. По щекам снова начинают течь слезы, но это не слезы горя. Впервые за несколько месяцев Айзек смеется. По-настоящему смеется. Смеется, и смеется, и смеется, и хочет сгрести Эгга в охапку и крепко обнять в благодарность за этот прекрасный день – первый за бог знает сколько времени. Но он не поддается своему порыву.

– И правда смешно, – говорит он вместо этого, выпрямляясь и утирая глаза. Он подходит к холодильнику и достает две закрытые, пережившие побоище бутылки пива, которые ждали своего часа с тех давних пор, когда смех не был таким уж событием в жизни Айзека. Он поворачивается к выжидающе хлопающему глазами Эггу и жестом указывает ему на заднюю дверь.

– Открой, – просит он. – И тащи эти стулья на улицу. Мне кажется, это стоит тоста.

Эгг тут же кидается к тостеру, но Айзек останавливает его и объясняет второе значение этого слова. Эгг впитывает все как губка. Он обходит чулан, в котором хранятся консервы с фасолью, и направляется в гостиную, к тумбе с телевизором. Затем открывает правый ящик и выуживает оттуда ключи. Айзек не обращает никакого внимания на его удивительную осведомленность. Он копается в телефоне: просматривает список последних вызовов, выясняя, кого же набрал Эгг. Номер состоит из каких-то непонятных символов. Код города, например, выглядит следующим образом: [MF3] «+Æ♃». [MF3] Айзек даже подумывает перезвонить по этому номеру, но боится нарваться на мать Эгга. Она представляется ему весьма грозной, раз уж снесла такого крупного сынка.

– Дож, – объявляет Эгг. Тост. Другой тост, пока что ему незнакомый. Он уже распахнул заднюю дверь, вытащил два стула и даже достал из ящика у плиты открывашку, которую все никак не решается протянуть Айзеку.

– Знаю-знаю, – вздыхает Айзек. – Мне нельзя. Но один раз не считается.

Эгг пожимает плечами и послушно отдает открывашку. Айзек подцепляет пробки на обеих бутылках – и настает его очередь не решаться вручить пиво Эггу.

– Тебе сколько лет? – интересуется он.

Не утруждая себя ответом, Эгг броском руки-кобры выхватывает у него бутылку и направляется на улицу. Айзек пожимает плечами и следует за ним. Эгг залезает на один из мягких стульев, Айзек устраивается напротив. Темно. Солнце почти скрылось за горизонтом, насыщенно-фиолетовый шлейф сбежавшего света вздымается над деревьями и сливается с индиговым куполом неба. Некоторое время Айзек и Эгг молча сидят за козлоногим столиком на террасе с бутылками пива в руках. Их взгляды медленно скользят по выкошенной лужайке, цепляются за садовый сарайчик, запутываются в косматых кронах деревьев, утопают в бескрайнем ночном небе. Подстриженный не хуже газона Айзек снова походит на человека. Растрепанное, как и обычно, яйцо все еще походит на инопланетянина, а, восседая на несоразмерно большом для него стуле взрослого землянина, еще и на смешного полурослика. Айзек пристально вглядывается в него. В напоминающих два огромных хрустальных шара глазах Эгга отражаются звезды – так ясно, будто все они на самом деле сверкают по ту сторону его роговицы. Желтизной его кожа не уступает солнцу, а бугристой поверхностью – изрезанной кратерами луне. Белоснежный мех светится даже в сгустившихся сумерках. В памяти всплывают обрывки статьи, которую Айзек когда-то вычитал в мужском журнале. В ней приводился сомнительный список вещей, якобы помогающих справиться с плохим настроением. Солнечный свет. Общение с золотистыми ретриверами. В Эгге есть немного и от солнца, и от ретриверов. Айзек с Мэри всегда хотели завести собаку. Маленький комок чистой радости, который освещал бы даже самые пасмурные их дни.

«Эгг – хорошее яйцо», – думает Айзек, и его губ касается слабая улыбка. Он осознает, как сильно не хочет с ним расставаться. К горлу подступает комок.

– Вам удалось наладить контакт? – наконец прерывает молчание Айзек.

– Д’а.

– Отправишься домой?

– Д’а.

– Когда?

– Жабба.

– Завтра?!

– Д’а.

Айзек изо всех сил старается скрыть, как расстроен.

– Почему так скоро? – спрашивает он.

Эгг просто пожимает плечами.

Айзек медленно выдыхает. Ему кажется, что он вот-вот упадет со стула. В груди снова разверзается пропасть. Он заталкивает эмоции поглубже.

– Тогда у меня есть тост, – объявляет он неожиданно низким голосом.

– Дож.

– За тех, кого мы потеряли.

– Жадебо бы бодебяси.

– И за друзей, которых приобрели.

– Жа дуже бодобы биобекси.

Они чокаются бутылками. Точнее, чокается Айзек, а Эгг недоверчиво наблюдает за его действиями. Он даже немного отшатывается, как будто боится, что Айзек передумает и отберет у него бутылку. Улыбнувшись, Айзек отхлебывает пива. Из груди снова вырывается тяжелый вздох.

«Не оставляй меня», – хочет попросить он.

– А как ты попадешь к себе? – спрашивает он вместо этого.

– Секс.

Айзек, вскинув бровь, смотрит на Эгга. Похлопав глазами, тот повторяет. Протяжное «е» без лишних призвуков дается ему нелегко. Сейчас он как никогда похож на обезьяну.

– Сеееееееееес, – выводит он с таким усердием, что даже плюется.

– Лес, – догадывается Айзек, кивая. – Тебя заберут из леса?

– Д’а.

– Понял. – Айзек делает еще один глоток пива.

– А дебош?

Айзек усмехается, хотя ему вовсе не весело.

– Без проблем, отвезу.

Эгг благодарно кивает и делает большой глоток пива, после чего немедленно давится, морщится и с отвращением констатирует:

– Блэ.

Айзек снова улыбается. И снова вздыхает.

– И что я буду без тебя делать?

Эгг не отвечает. Айзек отхлебывает побольше пива – на этот раз главным образом для того, чтобы залить подступающую к горлу панику. Вот и все, получается. Завтра Эгг его бросит. Завтра Айзек останется совсем один. Что он будет делать? Айзек наблюдает, как Эгг снова присасывается к своей бутылке, на этот раз изображая удовольствие. Ну, хотя бы ему не грозит одиночество. А вот Айзеку остается только завидовать. Интересно, о чем он сейчас размышляет? Что происходит за этими космическими глазами? Наверняка он в восторге. Наверняка думает о своей семье, о поисках нового дома. Айзеку даже в голову не приходит, где на самом деле бродят мысли Эгга, – по иронии судьбы замки, ключи и спрятанные за дверями секреты заперты в самых потаенных уголках его сознания. Айзек понятия не имеет, что Эгг давно хочет задать ему пару вопросов. И что, более-менее овладев необходимыми лингвистическими навыками, он решил, что вполне способен самостоятельно найти ответы. Теперь Эгг знает, что Айзек хранит ключи в гостиной – в правом ящике тумбы, на которой стоит телевизор. Если остальные ключи лежат там же, велика вероятность, что Эгг отыщет среди них и ключ от комнаты на верхнем этаже дома.

Завтра Эгг воспользуется этим ключом. Завтра карточный домик Айзека рухнет.

Восемь

Если бы они жили в одной из историй Мэри Морэй с иллюстрациями Айзека Эдди, Эгг никогда бы не открыл ту дверь на верхнем этаже дома. А даже если бы и открыл, то обнаружил бы за ней домашних зверушек, дружелюбных гиббонов, множество тостов с фасолью и кучу других вещей, которые он полюбил за время своего пребывания на Земле. Если бы они жили в одной из историй Мэри, Эгг не покинул бы его. И Мэри не покинула бы. И Айзеку не пришлось бы ничего прятать за закрытой дверью. Он жил бы долго и счастливо. Но суровый закон жизни гласит: там лучше, где нас нет. А там, где Айзек, просветов не бывает в принципе. Ему не посчастливилось оказаться в одной из историй Мэри. Жизнь вообще имеет мало общего с детскими книжками. Эгг вот-вот откроет дверь, и хрупкая реальность, которую Айзек по кусочкам собирал все последние месяцы, снова разлетится вдребезги. Вот тебе и исцеление. Вот тебе и счастливый конец.

Как в любой стоящей иллюстрированной книге, день начинается с пробуждения главного героя. Айзеку снилось, как они с Эггом летят на ракете к тому огромному космическому кораблю, а по радио играет песня Raindrops Keep Fallin’ on My Head. Так Айзек и догадался, что спит: даже если в ракетах предусмотрены радиоприемники, вряд ли там бы ловило «Релакс FM». Он разгоняет остатки сна. Сердце сжимается из-за того, что Мэри по-прежнему нет рядом, но уже не так сильно, как несколько месяцев назад. Должно быть, похожим образом люди учатся ходить, потеряв ногу. Потом он вспоминает, что сегодня – последний день Эгга на Земле, и его сердце сжимается снова. Айзек садится в постели и по отфильтрованному занавесками солнечному свету пытается определить, который час. А черт его знает. С каждым днем светает все раньше. Он зевает и поворачивается к двери. Эгг явится с минуты на минуту. Вот сейчас. Прямо сейчас. Хмурясь, Айзек приподнимается на локте и пытается через приоткрытую дверь выглянуть на лестничную площадку. Никаких признаков Эгга. Конечно, он давно перестал кричать, но его приближение с завтраком в маленьких ладошках всегда выдает неуклюжее топ-топ-топ. Айзек пытается найти хоть какое-нибудь объяснение – и ничего хорошего ему в голову не приходит. Сегодня Эгг собирался отправиться к своим. Но точного времени он не назвал. Айзек сглатывает, вскакивает с кровати, быстро натягивает халат и сбегает вниз по лестнице.

На кухне Эгга нет. В гостиной тоже. Его нет ни в коридоре, ни в ванной на первом этаже, ни в чулане под лестницей, в котором он иногда любил возвести себе крепость из консервных банок с фасолью. Айзек идет на кухню, выглядывает в окно, но в саду Эгга тоже не обнаруживает. Прятаться там негде: трава покошена, сарай надежно заперт. И где его черти носят? Эти черти хотя бы земные? Айзек задается вопросом, не ушел ли Эгг навсегда, даже не попрощавшись, и его сердце начинает с бешеной скоростью колотиться о ребра. Нет, ну, не мог же он самостоятельно добраться до леса. Ведь правда? Он даже машину водить не умеет. Или?.. Айзек так мало знает об Эгге. И, вероятно, никогда не узнает больше.

Бах.

Айзек улыбается. Выдыхает. Он догадывается, куда делся Эгг.

Бах.

Айзек находит его в кабинете Мэри: Эгг снова хватает с полок книги и швыряет их на пол. На этот раз он по крайней мере ограничивается двумя.

– И чем ты тут занимаешься? – с порога спрашивает Айзек, скрестив руки на груди.

– Сидаю.

– Ты не читаешь. Ты раскидываешь книги.

– Д’оу.

Эгг шлепает себя по лбу. Айзек понимает, что он пытается снова рассмешить его. Он присаживается на корточки, почти сравнявшись с Эггом, и поднимает последнюю брошенную книгу, которая как раз лежит у его ног. На обложке написано:

ПОДДОН-ПОД-ЛОНДОН

МЭРИ МОРЭЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ АЙЗЕКА ЭДДИ

Самая нелюбимая книга Мэри из тех, что вышли из-под ее пера. История о путешествии в тайный город под Лондоном с морем летучих мышей под названием Баттерси[59] и прочей подобной ерундой. Она была крайне недовольна тем, что получилось, – и даже не потому, что, написав половину, осознала определенную вторичность своего опуса по отношению к Нилу Гейману[60]. Мэри бесило название, которым издатели заклеймили ее детище. Эти набитые индюки посчитали, что город «Подон» будет «сбивать с толку юных читателей». И заменили название на «Поддон».

«Порушили мне всю игру слов, – бушевала она после разговора с редактором. – С каких это пор мы живем в Лондо́не?» – Она так выразительно выплюнула последнее слово, что сомнений в том, какими «лондо́нами» она считает издателей, не возникало. Айзек тогда хохотал до икоты.

– Я так понимаю, ты хочешь прощальный урок? – интересуется Айзек.

– Д’а. – Эгг с энтузиазмом кивает. Он поднимает с пола вторую книгу, переворачивает ее и изо всех сил старается выговорить название: – Фу-фу-фу-фу-фу-фу.

Пока что он по большей части плюется. Айзек утирает лицо, отбирает у него книгу и, улыбаясь, зачитывает название сам. Оно всегда казалось ему немного «скороговористым».

ФРЕД СТРОИТ ФЕРМУ

МЭРИ МОРЭЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ АЙЗЕКА ЭДДИ

В сердце Айзека особенное место занимала книга «Это не собака», а вот Мэри больше всего гордилась «Фредом» – историей о живущем в тесном городском доме мальчишке, который решил поселить в садовый сарай самых разных животных. В этом была вся Мэри. По-прежнему улыбаясь, Айзек открывает книгу на первой странице. Он, скрестив ноги, усаживается на пол и начинает читать.

РОДИТЕЛЯМ НЕТ

НИ МИНУТЫ ПОКОЯ:

ФРЕД ДЕНЬГИ СТАЩИЛ,

ЧТОБЫ ФЕРМУ ПОСТРОИТЬ.

Эгг тоже устраивается на полу напротив него, похожий не столько на ждущего сказку ребенка, сколько на кресло-мешок, на котором этот ребенок мог бы сидеть. Его пухлые губы, как обычно, кривятся, но слушает он совершенно зачарованно. Айзек переворачивает страницу, не обращая внимания на нарисованного им самим мальчика с грязными коленками, и продолжает читать.

ЦЫПЛЯТ ПРИКУПИЛ,

ПАРУ-ТРОЙКУ СВИНЕЙ.

ЗАБОР ОН СЛЕПИЛ

ИЗ ЗЕМЛИ И ВЕТВЕЙ.

Айзек отрывает взгляд от книги, смотрит в окно и вздыхает. Эгг тем временем усердно вытягивает вперед свои сморщенные губы, очевидно, пытаясь что-то сказать.

– Что такое? – опережает его Айзек.

– Асоб эдо?

– О чем это? – Айзек на мгновение задумывается. – О доме, наверное. О семье.

– А, – кивает Эгг. – Уаууу.

Айзек изучающе смотрит на Эгга. Он приоткрывает рот, книга в его руках едва не захлопывается. Его посещает внезапная догадка.

– «Уаууу» значит «семья»? – спрашивает он. – Или «дом»?

– Д’а.

– Так «дом» или «семья»?

– И бо и дубои.

– И то, и другое?

– Д’а.

С минуту Айзек молча буравит Эгга взглядом. Эгг таращится на него в ответ. В его круглых глазах плещутся несметные галактики. Кажется, будто он смотрит прямо в душу. Ощущение волнительное и в то же время успокаивающее. Айзек чувствует умиротворение. На мгновение он даже забывает, что еще до заката их пути разойдутся. Потом вспоминает. Вздрагивает. Возвращается к чтению. Больше Эгг его не прерывает. Айзек старается читать как можно медленнее, но все равно доходит до последней страницы. К горлу подступает комок.

И МАМА СКАЗАЛА:

– ИДИ-КА В КРОВАТЬ.

ВЕДЬ НЕ О ЧЕМ БЫЛО

ЕМУ ГОРЕВАТЬ.

И ФЕРМУ, И КУР,

И ВСЕХ ПРОЧИХ ЗВЕРЕЙ

ОН ВЫДУМАЛ САМ —

ТАК КУДА ВЕСЕЛЕЙ.

Эгг не выказывает никакой эмоциональной реакции. Едва дослушав, он проносится мимо Айзека, вылетает на лестничную площадку и начинает спускаться по лестнице. Судя по его беспрерывным воплям:

– Басол! Басол! Басол! – он явно настроен на завтрак.

Качая головой, Айзек поднимается на ноги. Колени разгибаются чуть ли не со скрипом. Он возвращает книгу на ее законное место – на книжную полку Мэри. Прежде чем уйти, он невольно бросает взгляд на желтую тетрадь. Она так и лежит нетронутая на краю стола, где Мэри ее оставила. Вот он – ее последний замысел. Книга, которая никогда не будет написана. Он подумывает заглянуть в тетрадь, но и так знает, что скрывается под обложкой. Тайны записной книжки пытаются всплыть на поверхность его сознания, но за это время Айзек поднаторел в искусстве самообмана. Подавлять воспоминания – все равно что дубасить молотком по кротам из игрального автомата. Он отбрасывает навязчивые мысли, выходит из кабинета и спускается вслед за Эггом.

Оригинальностью их завтрак не отличается – сидя на диване, они уплетают все те же тосты с фасолью. Айзек пока не смог пересилить себя и полностью открыть окно в гостиной, ограничившись легким поворотом пластин жалюзи. Самым юрким солнечным лучам большего и не надо. Погода явно располагает к прогулкам, но Айзек твердо решил на прощание показать Эггу еще один фильм. Правда, он не называет грядущее прощанием – боится удариться в панику при мысли о скором расставании. Он молча включает телевизор и запускает киноленту. Вообще-то, фильм рождественский, но Айзек уверен, что Эгг не будет против, раз уж не хочет оставаться до Рождества. Губы Айзека начинают дрожать. Он делает погромче. «Эта замечательная жизнь». Его любимый фильм. На экране появляется заметенный снегом Бедфорд-Фоллс. Множество голосов молится за одну-единственную душу – за дорогого им человека, решившего покончить жизнь самоубийством. В зимней ночи вырисовывается силуэт мужчины, стоящего на краю моста.

– Эд-ды! – восклицает Эгг, подпрыгивая на диване и так стараясь успеть указать на персонажа, что его желтая ладонь со шлепком врезается в экран, будто метко брошенная рыбина.

– Это не я.

– Д’оу! – настаивает Эгг. – Эд-ды.

– Ты так говоришь только потому, что хочешь хорошо выглядеть на моем фоне, – замечает Айзек. – Думаешь, ты мой ангел-хранитель?[61]

– Д’а, – самодовольно кивает Эгг.

– Надо же, как мне повезло, – усмехается Айзек.

И каким бы саркастичным тоном он это ни говорил, он и правда так думает.

Однажды Айзек еще попытается взглянуть на произошедшее глазами Эгга. Не мог же он выкинуть то, что выкинул, ни с того ни с сего. Наверное, Айзек нечаянно обидел его, раз уж Эгг решил вот так вот ударить его в спину. Так что да, он постарается его понять. Он попробует влезть в шкуру Эгга. Точнее, в его скорлупу. И вот что он увидит.

Пока внимание Айзека приковано к фильму, Эгг притворяется, что тоже его смотрит. Но как только Айзек ставит кино на паузу, чтобы пойти вскипятить чайник, Эгг, уже в открытую, устремляет свой взгляд на правый ящик тумбы под телевизором, который интересует его куда больше «Этой замечательной жизни». Он чувствует себя неуютно. Вообще-то, он собирался сунуть нос в комнату на верхнем этаже ночью, пока Айзек спал. Но тоже нечаянно уснул. А что? День выдался насыщенный, полный восторгов от знакомства с животными на ферме. Поэтому Эгг решает улучить момент сейчас, пока Айзек заливает в чайник воду из-под крана. Он заглядывает на кухню проверить, что Айзек не следит за ним. И вот, пока Айзек ищет чайные пакетики, Эгг оглаживает полированную деревянную поверхность тумбы. Его пальцы соскальзывают на ручку ящика как раз в тот момент, когда Айзек, осознав, что не помнит, семь или восемь кусочков сахара требуется Эггу для полного счастья, появляется на пороге гостиной.

– Тебе сколько сахара? – уточняет он.

Эгг отдергивает руку так резко, что сам опрокидывается и ныряет в сгрудившиеся на краю дивана подушки. К его счастью, Айзек не видит в этом ничего странного и выходящего за рамки «типичного Эгга».

– Дебяд, – пищит Эгг из-под подушек.

– Девять кусочков сахара. Как скажешь.

Усвоив урок, Эгг не предпринимает новых попыток, пока Айзек рядом. Он спокойно потягивает чай и задумчиво жует чайный пакетик, гадая, когда ему представится еще одна возможность нанести вероломный удар. Во время фильма такого шанса не выпадает – даже ближе к концу, когда Айзек пускает слезу и зарывается лицом в одеяло из-за слов ангела-хранителя о том, что «человек не может быть неудачником, если у него есть друзья».

– Это моя самая любимая цитата из всех фильмов, что я смотрел, – всхлипывая, признается он.

Эгг кивает, украдкой поглядывая на ящик, пока Айзек утирает слезы одеялом. Когда Айзек снова поднимает глаза на экран, Эгг уже поглощен разработкой плана действий. Он не находит возможности что-либо предпринять ни в оставшиеся минуты фильма, ни за перекусом по-братски разделенным консервированным тунцом, ни во время последующего просмотра «Клуба «Завтрак». Эгг замечает, что у Айзека удивительно вместительный мочевой пузырь – в туалет он отходит нечасто. Эгг покусывает свои пухлые губки, нервно барабанит маленькими ножками по диванным подушкам. Были бы на его тощем запястье часы, он бы то и дело нетерпеливо поглядывал на них. Время поджимает – а ему непременно нужно разобраться с запертой комнатой. Только тогда он сможет с чистой совестью предоставить Айзека самому себе. Разве правильно было бы поступить иначе? В жизни Айзека царит полнейший кавардак. Не похоже, что он справится с ним сам, пусть хоть обложится своим притворным оптимизмом и лозунгами «не оглядываться назад». Сегодня он разводит особенно бурную деятельность – вероятно, потому, что расстроен отбытием Эгга. Эгг все понимает. Они досматривают фильм, и Эгг надеется, что Айзек наконец отправится подремать. Но он хочет провести побольше времени с Эггом. На очереди торжественное вычеркивание дел из списка, поэтому Айзек перебирается на кухню. Пока он не видит, Эгг раздраженно закатывает глаза, но все равно спрыгивает с дивана и послушно плетется следом.

Айзек снимает список с холодильника, протягивает Эггу фломастер и тут же подхватывает его на руки. Сейчас Эгг мог бы легко проникнуть в сознание Айзека, а Айзек – в сознание Эгга. Но Эгг не хочет снова устанавливать эту связь – в прошлые разы он видел в разуме Айзека одну лишь тьму. Как бы ему ни хотелось узнать, что Айзек прячет в комнате на верхнем этаже, перспектива быть снова затянутым в непроглядную бездну его мыслей пугает Эгга куда больше. Он предпочтет открыть эту дверь в материальном мире.

– Ну, что? – обращается к нему Айзек. – Приступим?

Сидя на сгибе руки Айзека и сжимая в маленьком кулачке фломастер, Эгг пытается отправить свободную руку обратно в гостиную – к ящику. Этот план тоже проваливается – Айзек вручает Эггу список и назначает его ответственным за вычеркивание. Стиснув десны, Эгг подчиняется. Айзек вслух зачитывает пункты, покачивая Эгга на руках, а Эгг неровно, но старательно вычеркивает строку за строкой, время от времени оглядываясь на гостиную.

– Газон мы вроде подстригли? – намекает Айзек.

– Д’а, – отвечает Эгг, припоминая вкусный запах свежескошенной травы, и вычеркивает Подстричь газон.

– И одежду Мэри мы разобрали.

Эгг кивает и вычеркивает Разобрать одежду Мэри.

– И даже отнесли ее в благотворительный магазин, – добавляет Айзек. – Так что это тоже можно считать выполненным.

Эгг вычеркивает Отдать одежду на благотворительность.

– Мы подстриглись?

Эгг ощупывает пучок волос на собственной макушке и, осознав, что он лохмат, как и прежде, хлопает ладошкой себе по лицу, впечатывая ее прямо между глаз.

– Д’оу.

– Да не ты, дурачок, – качает головой Айзек. – Я. Я подстригся.

Эгг обдумывает его слова, затем кивает и вычеркивает Подстричься.

– Прибраться в кабинете Мэри, – вслух зачитывает Айзек следующий пункт. – Ну, бардак там, конечно, знатный. Стол завален тетрадями, по полу разбросаны книги. С недавних пор.

Эгг озорно хихикает.

– Да-да, твоих рук дело, – кивает Айзек. – Все равно вычеркивай. Пусть пока так все и остается – не страшно.

Эгг вычеркивает Прибраться в кабинете Мэри.

– Ну вот, – со вздохом удовлетворения подытоживает Айзек.

Эгг переживает за него. Эгг задается вопросом, что Айзек будет делать, когда останется один. Эгг знает, что Айзек считает себя плохим братом, ужасным сыном и совершенно отвратительным зятем. «Человек не может быть неудачником, если у него есть друзья». Айзек уверен, что таких неудачников, как он, свет еще не видывал. Эгг знает, что обещание Айзека Позвонить Эстер не будет исполнено, пока он не избавится от привычки спать в обнимку с жестяной коробкой из-под печенья. И что он не сможет Вернуться к рисованию, пока его рука дрожит из-за наложенных швов. В последние несколько недель он стал чаще ускользать из дома, счета по кредитным картам по-прежнему пытаются забаррикадировать входную дверь. Эгг знает, как далеко Айзеку до исцеления. И знает, как сильно Айзек хочет, чтобы Эгг остался с ним.

«Почему так скоро?» – спросил его Айзек.

Ответ крылся в разговоре Айзека с сестрой, который Эгг слышал, сидя в шкафу.

«Хватит притворяться, будто реального мира не существует, Айзек».

Эгг – из другого мира. Такие, как он, появляются и исчезают, когда им заблагорассудится. Но Эгг осознал кое-что важное: чтобы снова стать человеком, Айзеку нужны другие люди, он должен проводить время с ними, а не с Эггом. Оставшись, Эгг только навредит. Айзек любит цитату из «Этой замечательной жизни», а вот в памяти Эгга отпечаталась фраза из «Мэри Поппинс» – фильма, который он посмотрел в одну из первых недель пребывания на диване своего единственного земного друга. «Останусь, пока ветер не переменится». Эгг должен поступить так же. Но только после того, как исполнит задуманное.

– Ну, вот мы и разобрались со всеми делами, – удовлетворенно замечает Айзек.

– Д’оу, – решительно возражает Эгг, раздувая ноздри и постукивая пальцем по самой последней строчке – по делу, которое так и осталось невычеркнутым.

Разобрать верхний этаж

Эгг поднимает глаза на Айзека, который, едва скользнув взглядом по последнему пункту, теряет весь боевой настрой. Складывается ощущение, что прятавшая его истинное лицо жизнерадостная маска держалась на одном хлипком стежке – и он только что лопнул. Улыбка мгновенно соскальзывает с его губ. Он кажется осунувшимся и уставшим. Тревожные морщинки расползаются по лицу, точно трещинки по фарфору. Взгляд мутнеет. Но маска липнет обратно столь же быстро, сколь слетает. Черты его лица разглаживаются, словно кто-то подцепил их лебедкой. Снова безмятежный, Айзек вырывает список из рук Эгга.

– Мы разобрались со всеми делами! – пугающе радостно повторяет он.

Одной рукой он небрежно ставит Эгга на пол, другой сминает список и выбрасывает его в мусорку. Прежде чем Эгг успевает возразить, Айзек возвращается в гостиную, опускается на диван и включает следующий фильм. Досмотреть «Бойцовский клуб» совесть ему все же не позволяет. Он выключает фильм на середине и одаривает Эгга мрачным торжественным взглядом. Уж не собирается ли он наконец посвятить его в тайну своих периодических исчезновений и запертых дверей?

Еще чего, разбежался.

– Знаешь, который час?

Не знает. Он не говорил Айзеку, во сколько планирует выдвигаться. Выпятив нижнюю губу, Эгг мотает головой.

– Время последних тостов, – объявляет Айзек. – Прощальных.

Глаза Эгга загораются. Он распробовал пиво, которым Айзек угостил его вчера вечером, так что у него тут же начинают течь слюнки. Он с предвкушением причмокивает губами.

– Я имею в виду тосты с фасолью, – поясняет Айзек. – Наши традиционные.

Эгг перестает облизываться и старается скрыть свое разочарование, хотя не может отрицать, что такие тосты его прельщают немногим меньше. Поэтому он кивает и снова следует за Айзеком на кухню. Айзек принимается за готовку, беззаботно болтая с Эггом о том о сем: не хочет ли Эгг взять с собой в дорогу немного фасоли, не замерзнет ли он без одеяла. Кажется, Айзек отчаянно пытается что-то скрыть. Не только те вещи, которые скрывает обычно, – что-то еще. Тревогу. Печаль. Он напуган надвигающимся прощанием и с каждой минутой все больше поджимает губы. Эгг уже собирается сказать, что может ненадолго задержаться, но в этот момент Айзек ставит на стол две тарелки с тостами и тут же принимается за свою порцию. Эгг откусывает немного и выглядывает в окно. Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в желтовато-белый, лишенный всякой теплоты, такой непристалый закату оттенок. Над растрепанными кронами садовых деревьев проступает бледный призрак луны. Тут и там небо прорезают первые вечерние звезды. Где-то за ними его ждет семья. Дом. Эгг поворачивается к Айзеку и понимает, что все это время он не сводил с него глаз. Рука с тостом зависла в воздухе у самого его рта, бобы один за другим соскальзывают на тарелку. На краткий миг на лице Айзека застывает выражение отчаянной тоски. Он напоминает угодившего в ловушку зверя. Кажется, он хочет что-то сказать, но не решается, будто сам держит себя на мушке. Он умоляюще смотрит на Эгга.

«Мне нужно кое-что тебе рассказать, – написано в его глазах. – Я должен открыть правду».

Лежащий на столе телефон Айзека начинает вибрировать, и его лицо снова превращается в маску. Момент упущен.

Айзек смотрит на телефон. Желтые брови Эгга сползаются к переносице, у Айзека начинает подергиваться глаз. На экране снова высвечивается незнакомое женское имя.

– Нужно ответить, – вздыхает он.

Айзек уже собирается выйти из комнаты, но Эгг начинает протестующе размахивать руками. Вот он – шанс. Но Айзеку об этом знать не за чем. Сейчас или никогда. Эгг спрыгивает со стула, хватает плоские тарелки, проносит их высоко над головой и кладет в раковину. После этого он вразвалку направляется в гостиную. Айзек провожает его взглядом. Он явно не хочет начинать разговор, пока Эгг не уйдет, – поэтому Эгг демонстративно закрывает за собой дверь. Только тогда Айзек отвечает на звонок. Из-за разделившей их деревянной двери и принявшегося за настройку саксофониста Эгг слышит лишь обрывки фраз, которые Айзек адресует неизвестному абоненту.

лучше

срочно?

это в порядке?

непросто?

нет, задолбало

ждать

послушать!

Айзек говорит немного, но с каждым словом его голос звучит все более и более напряженно. Эгг перестает вслушиваться. Теперь его заботит только взывающий к нему с противоположного конца комнаты правый ящик тумбы под телевизором. Он прокрадывается по ковру и обходит журнальный столик. Опасливо оглянувшись на закрытую кухню, он тянет свои извивающиеся руки к заветному ящику и открывает его. По небу распластывается грузное облако, пожирая остатки света, сочившегося сквозь полузакрытые жалюзи. За дверью повисает пауза: наверное, Айзек, стиснув зубы, выслушивает очередной ответ. Даже саксофонист прерывает свой концерт. Кажется, что комната – нет, весь дом – замирает. Рука Эгга выныривает из ящика со связкой ключей. Облако сползает с закатного солнца. Саксофонист снова принимается играть. А Айзек продолжает повышать голос на неизвестного собеседника.

– Я не понимаю. – Он срывается на крик. – А зачем тогда было заверять меня, будто все налаживается? Зачем обещать, что все будет хорошо?

В коридоре Эгг слышит Айзека куда лучше. Кажется, он взбешен. Его стул с грохотом отодвигается от стола. Он принимается нарезать круги по комнате, легонько шаркая тапками по плитке. Эгг цепенеет от ужаса, представив, как Айзек в ярости распахивает кухонную дверь и застает его здесь с украденной связкой ключей в руках. Не мешкая, он запрыгивает на нижнюю ступеньку и прячется за перилами. Будь он человеком, его сердце колотилось бы с бешеной скоростью. Между тем во рту у него пересыхает вполне по-человечески. Каким бы невесомым он ни был, ступенька отзывается на его приземление ворчливым поскрипыванием, а перила – он готов поклясться – пробивает легкая дрожь. Лестничный пролет погружается в полумрак, граничащий с темнотой, – то ли пелена облаков продолжает расстилаться по небу, то ли солнце сползает за один из стоящих напротив домов. В матовое стекло входной двери испуганно скребутся последние лучи света. Эггу кажется, что небо взволновано не меньше него. И стены тоже – ей-богу. Каждая ступенька, по которой ему предстоит пройти, предупреждающе шипит:

– Не поднимайся. Не делай того, что собираешься сделать.

Айзек кричит еще громче, и в его голосе слышится пугающее отчаяние. Эгг почитает за благо переместиться на пару этажей выше – подальше от Айзека. Шумно сглотнув, он покрепче перехватывает связку ключей и начинает восхождение по лестнице: он наловчился выбрасывать руки вперед, зацепляться ими, будто альпинистскими крюками, за перила и подтягиваться наверх.

На лестничной площадке криков Айзека почти не слышно. Зато саксофон взвизгивает так громко, будто его владелец терпит кораблекрушение и, погружаясь в океанские глубины, выдувает последний воздух из легких в отчаянной надежде быть услышанным. Кажется, дом тоже проваливается в пучину. Ступени предательски шатаются под пухлыми ножками Эгга – чтобы благополучно добраться до лестничной площадки, ему приходится крепко держаться за перила. На втором этаже еще темнее, чем внизу, хотя холодная желтизна прощальных лучей солнечного света все еще сочится сквозь окно в кабинете Мэри. Дом хмурится, мрачнеет вместе с уходящим днем. Эггу явственно слышатся порывы ни с того ни с сего разбушевавшегося ветра. Странно – мгновение назад его и в помине не было. Кажется, буря занимается вовсе не снаружи. Эгг заглядывает в кабинет, смотрит на все еще разбросанные по полу книги и подумывает отказаться от своей затеи. Потом делает глубокий вдох и поворачивается ко второму лестничному пролету. И десяти ступеней не насчитать – но запертая дверь на самом верху утопает в почти непроглядной темноте. Обступившие ее стены недружелюбно поскрипывают, ковер под ногами Эгга ощетинивается – но сама дверь пугающе безмолвна. Словно око бури, она высасывает звуки из окружающего пространства. Эта тишина почему-то страшнее всех внезапно объявившихся в доме привидений, но ключи, которые Эгг все еще сжимает в своей ладошке, будто намагниченные, тянутся к замочной скважине под латунной дверной ручкой. Эгг ничего не может с собой поделать. Он взбирается на первую ступеньку. На вторую. На третью. Айзек перестает кричать.

Эгг не без труда одолевает лестницу. Приближается к двери. Он идет на ощупь, не отнимая ладоней от холодной стены, будто боится, что дом вот-вот треснет по швам. Ну, хотя бы стены больше не рычат на него, а у ковра не встают дыбом ворсинки. А вот рука Эгга ходит ходуном. Дрожащие, непослушные пальцы нехотя разжимаются, обнажая связку ключей. Пока Айзек днями пропадал бог знает где, Эгг знакомился с фильмами, смотреть которые ему не разрешалось. С драмами. С ужасами. Из последних Эгг уяснил, что сумасшедшие обычно прячут за закрытыми дверьми. В «Шестом чувстве» на чердаке заперт злобный призрак. Злодей из «Психо» хранит в подвале своего мотеля разлагающийся труп матери. Эгг готовится к худшему. Ветер взволнованно затихает. Даже саксофонист перестает играть. Весь дом замирает, прислушиваясь к звукам, доносящимся из темноты на верхнем этаже. К звяканью ключей, выпутывающихся из ладони Эгга и ползущих к замочной скважине огромной немой двери. К скрежету протискивающегося в замок металла, к скрипучему недовольству упрямо не отпирающегося затвора. К нервному бряцанью заново перебираемых ключей, к покорному щелчку капитулирующего замка. К жалобному всхлипу проворачиваемой латунной ручки и испуганному визгу медленно отползающей от порога двери.

Комната на верхнем этаже дома наконец открыта. Эгг заглядывает внутрь и пытается осмыслить то, что видит. Айзек Эдди начинает подниматься по лестнице.

Оказавшийся на земле инопланетянин не сможет с ходу догадаться о назначении тысяч и тысяч самых простых бытовых предметов. Умение пользоваться ложками, утюгами и даже игральными картами люди впитывают едва ли не с молоком матери. Пришельцы же этих ложек, утюгов и карт в глаза не видели, и понимание того, зачем они нужны, для них своего рода откровение. Ну вот что можно делать с ложкой? Какой такой высокой цели служит утюг? Ради чего покупать колоду карт – разве что ради красоты? Взять того же Эгга: даже сейчас, после стольких месяцев в компании землянина, он каждый день сталкивается с вещами, которых не понимает. Вчера, например, Эгг впервые увидел мопед. А позавчера – коврик для йоги. Только за последнюю неделю он открыл для себя ананасы, обувные ложки и розовое вино. В этом мире столько непознанного – неудивительно, что среди вещей, запертых в комнате на верхнем этаже, есть и такие, о назначении которых Эггу остается только гадать. Расстеленная на полу газета, банки с застоявшейся краской – все это не говорит Эггу решительно ни о чем. Но вот то, что он видит прямо перед собой, ему более чем знакомо. Эта геометричная деревянная штуковина, являющаяся бесспорным центром композиции, попадалась ему во многих детских фильмах и мультиках. И Эгг прекрасно знает, зачем она нужна.

Лучи солнца уже не дотягиваются до дома Айзека, но призрачного света выстроившихся справа уличных фонарей и висящей напротив бледнолицей луны достаточно, чтобы разглядеть комнату. Это обустроенный чердак. Судя по свежей краске и совсем новому предмету мебели, обустроили его недавно. Потолок скошен, и в каждой срезанной им стене – по круглому окну, одно из которых выходит на улицу, а другое – во внутренний двор. Третья стена и вовсе кажется порталом в какой-то далекий мир. Эгг видел не так уж много картин – и определенно не видел ни одной такого масштаба. Он понятия не имеет, почему кремовый ковролин у стены укрыт газетой и зачем на ней расставлены все эти банки с красками. Откуда ему знать, что без них фреску не нарисовать? Откуда ему знать, что это вообще такое – фреска? Он просто видит расписанную стену за единственным в комнате предметом мебели. Даже в вечернем полумраке, даже от одного взгляда на эту незаконченную картину у Эгга захватывает дух. Какая изумительная работа с цветом и перспективой: коричневая земля и зеленая трава постепенно переходят в кукурузные и пшеничные поля, простирающиеся в бесконечную даль. На переднем плане – Эгг многое почерпнул за время, проведенное с Айзеком, – нарисован трактор из «Бэйба». Он узнает и большой красный амбар, в который они заглядывали вчера по пути домой, и животных с фермы Фреда, пусть даже многие из них так и остались набросками. Свинье недостает половины тела. Корова не успела разжиться пятнами. У самого плинтуса несутся куда-то сломя отсутствующие головы два цыпленка. Пасущаяся чуть поодаль лошадь и вовсе не обременена ничем, кроме ног. Айзек так и не дорисовал фреску. Почему-то он предпочел бросить кисть и навсегда запереть чердак, а заодно и картину. Вероятно, ответ кроется в стоящей посреди комнаты пустой детской кроватке.

– Ты что здесь делаешь?

Хриплый голос обухом бьет по голове – Эгг едва не выпрыгивает из своей белой шубки. Он жмурится, обессиленно хватается за дверной косяк и начинает медленно поворачиваться, чтобы лицом к лицу встретиться со своим создателем. Эгг открывает глаза. Поднимает их на Айзека. Его огромный силуэт вырисовывается всего в нескольких шагах от Эгга. На лестнице – без окон, без света – он выглядит особенно устрашающе. Вместо глаз Эггу мерещатся черные дыры. Выражения лица не разобрать. Не разобрать ничего: маска Айзека обратилась гранитной плитой, нависшей над Эггом пугающим возмездием. Проступающая из темноты фигура напоминает человека разве что отдаленно. Скорее, оставшуюся от прежнего Айзека тень. Эгг содрогается. Ему не нужен свет, чтобы знать, что Айзек не улыбается.

– Тебе нельзя здесь находиться.

В самом деле, что он здесь делает? Эгг и сам не знает ответа. Зато знает, что оказался в ловушке между готовым взять на себя роль молота Айзеком и наковальней пустой комнаты и что путей к отступлению у него нет. Эгг оглядывается на кроватку, на фреску – и снова переводит глаза на Айзека. Айзек тоже смотрит на кроватку и на фреску. В конце концов его взгляд замирает на Эгге. Повисает долгая пауза. Эгг судорожно пытается подобрать слова, чтобы объясниться, но прекрасно понимает, что время разговоров прошло. Теперь он знает, куда сбегал Айзек. Знает, что он скрывал. И вот в этом гнетущем, оглушительном безмолвии он запоздало понимает, что тайна Айзека должна была остаться по ту сторону запертой двери.

– Убирайся, – дрожащим голосом говорит ему Айзек. Он вскидывает трясущуюся руку и указывает вниз, на лестницу, на такую далекую входную дверь. В самую тьму. – Выметайся из моего дома. – Все громче, все злее.

Эгг стоит как вкопанный. Айзек бросается вперед, рывком преодолевает две разделяющие их ступеньки и грубо хватает Эгга за тощее бескостное белое плечо. На этот раз он кричит.

– Убирайся из…

Эгг начинает паниковать. За неимением других вариантов он прибегает к последнему средству – к своему волшебному прикосновению. Едва оказавшись на верхней ступеньке, Айзек чувствует, как она уходит у него из-под ног. Он снова погружается в мысли Эгга. Или это Эгг ныряет в мысли Айзека? Так или иначе, перед ним распахивается знакомая черная бездна. Одной рукой Айзек все еще впивается в плечо Эгга, а другой держится за дверь, в которую упирается лестница, но его желудок стремительно возносится в верхние слои атмосферы – и вот он уже не в своем доме и даже не на своей планете. Он дрейфует в пустоте, дрожа и пытаясь отдышаться. Он в ярости, но ему не на чем выместить свою злость. Он пробует сосредоточиться. Пробует выровнять дыхание. Пробует хоть что-нибудь разглядеть. Поначалу он не видит ничего, кроме обступившей его темноты. Потом вдалеке снова появляется мерцающая точка, которая постепенно растет, будто подплывающая все ближе звезда. Айзек ожидает увидеть ту же спасательную капсулу. Но его ожидания не оправдываются: к нему летит какой-то мяч. Нет, не мяч – сверток. Туго перемотанный тканью сверток в форме яйца. Его-то Айзек и видел в прошлый раз внутри капсулы. Он предполагает, что это Эгг. Но, когда сверток подлетает ближе, он понимает, что ошибается. В отличие от спасательной капсулы и огромного корабля, этот комок не выглядит странной штуковиной, призванной бороздить бесконечный космос. Это что-то, завернутое в одеяло, оплетенное парой человеческих рук, прикрепленных к человеческому телу с человеческой головой, человеческим лицом и человеческой улыбкой. Неизвестный улыбается свертку, потом поднимает глаза – и улыбается Айзеку. Айзек с ужасом узнает в нем себя.

Он начинает задыхаться и выпускает руку Эгга. Эгг пулей вылетает в открытую дверь и сбегает вниз по лестнице, а Айзеку все никак не удается глотнуть хотя бы немного воздуха. Едва осознавая, что пустота выплюнула его обратно на Землю, он распластывается по ковру, устилающему пол комнаты на верхнем этаже дома. Его тошнит. Он хрипит, катается по полу, вдавливая ладони в собственную грудь. Потом он хватается за живот, потом за голову, потом зарывается в руки лицом. Голова идет кругом, разум в одно мгновение наводняет все то, о чем он пытался забыть. Кокон изо лжи, который он старательно вил вокруг себя все это время, рушится, будто не прошедший крещение градом картонный шалаш. Айзек встает на корточки на полу детской, стараясь не смотреть на недорисованную фреску и на собранную лично им кроватку. Восприятие всех недавних событий меняется, будто изображение на стереограмме[62]. Он будто наяву видит ужасающую громоздкую металлическую конструкцию метров пятнадцать в высоту – ту, из бездны. Никакой это не космический корабль. Это больница. Видит одинокую прозрачную коробку, путеводным маяком мигающую посреди пустоты. И это вовсе не спасательная капсула. Это крошечная кроватка под стеклянным куполом. А еще он видит в своих руках сверток из одеял, видит, как он исчезает, чтобы возникнуть за стенками все той же прозрачной тюремной камеры. Это не Эгг. И не какое-то другое яйцо.

Это его сын.

Девять

Может быть, Айзек Эдди – призрак? Вот уже несколько месяцев он все больше растворяется в канве бытия, он ходит по земле, но живет в совершенно иных измерениях. Он вскидывает правую руку – вверх, выше, еще выше – и удивляется, что сквозь ладонь не просвечивает небо. Он фокусирует взгляд на своих пальцах. Фокусирует его на небе. Оно не настоящее – он сам нарисовал его на стене все еще пустующей детской. Наконец он решается посмотреть на кроватку, в которой так ни разу никто и не спал. Айзек сторонился этой комнаты. Но кто может его винить? Все эти месяцы он бродил по собственному дому неприкаянным призраком и не мог найти в себе сил лицом к лицу встретиться с тем, что скрывалось за запертой дверью. Он боялся. И все еще боится. Он вообще не помнит, каково это – жить без страха.

Айзек не всегда был призраком – когда-то он был отцом. Но бояться он начал задолго до того, как примерил на себя эту роль. Не то чтобы он не хотел детей. Отнюдь. Он зарабатывал на жизнь рисованием. Его жена была детской писательницей. Конечно же, дети входили в их планы. Но… Отцовство всегда казалось Айзеку чем-то, что случается с другими, со взрослыми. Отец должен подавать пример – Айзек и поесть-то не способен, не обляпавшись. Он не хотел взрослеть, каждый раз ему казалось, что он успеет со всем разобраться чуть позже – глядишь, не завтра растить нового человека. И вот, вплотную приблизившись к тридцати, Айзек с ужасом осознал, что пора обзаводиться детьми, а он проспал все возможности подготовиться. Он так и остался большим ребенком – куда ему своего? Разве он не прав? Видимо, нет. Замахать в панике руками и сообщить Вселенной, что он не готов, Айзек не успел: судя по положительному результату теста, сделанного после презентации третьей книги, у мироздания было свое мнение на этот счет. Неудачи всегда жались по углам жизни Айзека, подстерегали его, вселяли беспрестанный страх подвести близких. Отцовство имело потенциал стать самым большим его провалом из всех. Возможно, именно поэтому его охватил доселе незнакомый ужас.

– Все будет хорошо, Айзек.

В памяти возникает тот снежный день, тот разговор на мосту. Мэри была уже на третьем месяце беременности, а Айзек по-прежнему едва сводил концы с концами. Заказов не поступало, он медленно скатывался по дорожке, вымощенной сомнениями и неуверенностью в себе. Ребенок был на подходе, а их семейный бюджет трещал по швам из-за ничтожно маленького вклада Айзека. Куда им еще один рот?

– Если бы все было хорошо, тебе не пришлось бы меня успокаивать.

– Ты сам себе все напридумывал. Мы разберемся с деньгами – мы всегда со всем разбираемся. Что тебя гложет?

– Чувство, что я все испорчу.

– Если мы что-то и испортим, то вместе.

Это была самая короткая их ссора, но именно она отпечаталась в памяти Айзека лучше всех прочих. Он, не подумав, ляпнул то, чего говорить не следовало. Даже тогда он прекрасно понимал, что в одиночестве ему будет только хуже. Он до сих пор, как наяву, видит призрачную дымку горячего дыхания Мэри, клубящуюся над ледяной водой.

– Неужели нельзя хоть раз повести себя по-взрослому?

Она вихрем унеслась прочь – только снег жалобно заскрипел под ее быстрыми шагами. Скоро они сели в машину и двинулись обратно на юг, но ледяное напряжение между ними и не думало оттаивать. Айзек так и не извинился, даже когда его раздражение сошло на нет. Зачем? Не могла же Мэри не понять, что он просто сморозил глупость – сгоряча. А к утру они уже помирились. В конечном счете она оказалась права: у Айзека снова появилась работа, деньги перестали быть проблемой. Жизнь налаживалась. Айзек рассматривает кроватку, переводит взгляд на фреску. Сидя на коленях посреди притулившейся под самой крышей детской комнаты, он позволяет себе вспомнить – вспомнить все. Как он месяцами обкусывал ногти. Как неделями не мог найти себе места. Как осознал, что на волнение времени не осталось. Как, разбудив его душной августовской ночью, Мэри сказала:

– Началось.

Как он, в панике и исступлении забыв об осторожности, гнал по старому мосту на окраине города, как визжали шины, когда он влетал на больничную парковку. Как держал Мэри за руку все двенадцать мучительных часов, которые они провели в родильной палате. Ох, сколько было воплей! Иногда к крикам присоединялась даже Мэри. Все прошло как в тумане. Он помнит больно впившиеся в ладони ногти, смоченные прохладной водой полотенца, окровавленные простыни. И вдруг все закончилось. Мэри крепко заснула. Акушерка с улыбкой вручила ему сверток из одеял. И больше Айзек не боялся.

Он поднимается – и едва находит в себе силы держаться на ногах. Чтобы медленно переставлять их – одну за другой, – ему приходится полностью сосредоточиться на этом, казалось бы, простом действии. Он поворачивается к фреске спиной, находит дверь и почти в кромешной тьме спускается вниз по шаткой лестнице. Он припоминает, что слышал, как хлопнула входная дверь, но не может сообразить, насколько давно это произошло и почему. Зато он прекрасно помнит все то, что так отчаянно пытался забыть. Айзек на ощупь пробирается по лестничной площадке второго этажа и оказывается в кабинете Мэри. Потирая пульсирующие виски, он щурится – он что-то ищет в темноте. Тетрадь. Да, ту самую. Желтую тетрадь. Он обнаруживает ее на законном месте – на столе. Она почти светится во мраке кабинета, и один ее вид спазмом отдается в амигдале[63]. Перед внутренним взором начинают мелькать картинки прошлого, о существовании которого он не вспоминал вот уже несколько месяцев, – он будто смотрит старомодное слайд-шоу из семейных фотографий. Размозженный круассан, раскиданное по кухне морковное пюре – и его сын, гордо восседающий посреди этого безобразия на высоком стуле. Ферма на окраине города, коротыш, впервые наблюдающий, как надо кормить свиней и распугивать гусей. Первое Рождество их малыша. Первый Новый год, который молодые родители встретили сладко спящими. Последняя ночь, которую они с Мэри провели вместе несколько дней спустя с бутылкой красного и говядиной по-бургундски. Желтая тетрадь. Они обсуждали содержимое желтой тетради – будущей книги Мэри. Она снова взялась за перо. Он очень гордился ею – он ей так и сказал. Сказал же? На память снова наползает туман – точно такой же стелился по улицам на следующее утро. Он помнит, как их коротыш ерзал в своей дорожной люльке, прикрепленной к сиденью машины. Помнит, как Мэри попросила его вынести елку и выбросить рождественские открытки. Помнит быстрый прощальный поцелуй через открытое водительское окно.

– Скоро увидимся?

– Я увижу тебя первой.

Дрожащие пальцы все еще слабой правой руки Айзека замирают на желтой обложке. Он судорожно выдыхает и пытается взять тетрадь, но рука не обращает на прихоти мозга никакого внимания. Ему кажется, будто он падает или вот-вот упадет, – и он хватается за стол здоровой рукой. Ею же подтаскивает к себе тетрадь, а правой тянется чуть ли не через весь стол и толкает компьютерную мышь. Темнота раскалывается надвое – ее прорезает ослепительный свет ожившего компьютерного монитора. Айзек перестает дрожать. Он смотрит в экран. На мост. Мост Мэри. Он вспоминает белоснежную зиму и припорошенную снегом Мэри, обещающую ему, что все будет хорошо. Вспоминает пурпурное лето, представляет, как Мэри сидит на краю и пытается дотянуться до воды. Но чертенок – надо же, Айзек был уверен, что уже смахнул его со своего плеча, – не позволяет ему погрузиться в приятные воспоминания.

«Подумай о другом мосте, – нашептывает он, позвякивая кандалами. – Он для Мэри будет посудьбоноснее».

И он с поразительной ясностью, не хуже, чем на слепящем экране, видит другой мост. Тот, что рядом с их домом. На мосту он видит свою жену и сына. Он знает, что произошло. Он позволяет себе вспомнить. Она уехала на выходные – к своим. С шестимесячным коротышом, которому мечтала показать Шотландию. А еще она хотела справить с семьей прошедший Хогманай[64] – так она сказала. Айзек охотно рванул бы с ними, но на нем висел первый после рождения ребенка большой заказ, взяться за который он, спасибо лени-матушке, не мог уже очень давно – контракт был подписан задолго до Рождества. Да и положа руку на сердце отдохнуть ему тоже хотелось. Теперь это желание кажется ему до одури эгоистичным. Но Мэри сама предложила ему остаться.

– Это всего лишь на выходные, – пожала плечами она.

Как Айзек вообще провел те семьдесят два часа? Он много раз пытался вспомнить, чем занимался, – и не мог. Большую часть времени он, очевидно, рисовал. Вероятно, ел. Вероятно, даже спал. В пятницу вечером он, кажется, смотрел «Эту замечательную жизнь», а в субботу – «Инопланетянина». Он немного позанимался фреской в детской – сколько месяцев он не мог ее закончить? Это оказалось куда приятнее, чем выталкивать за дверь почившую елку и сбивать воедино кроватку «легкой сборки», благодаря которой он установил личный рекорд по смачным ругательствам себе под нос. Все это время, пока они обустраивали детскую, коротыш спал в их комнате. Айзек никогда не умел – да и не стремился – заканчивать работу в срок. Он вспоминает, как в воскресенье, перед их отъездом домой, болтал с Мэри по телефону, вспоминает хихиканье коротыша в трубке.

– Без вас дома так пусто.

– Думаю, его отсутствие заметнее моего.

– Ой ли? Это твои рыдания не дают мне спать по ночам.

– Чья б корова мычала. Поди, и сам там ревешь, потому что уснуть без нас не можешь.

Он вспоминает, как рассказывал ей, что собирается приготовить на ужин кофта-кебабы из баранины. Как просил отписаться, когда она будет выезжать. Он дословно помнит их переписку.

Выдвигаемся. Карты обещают что будем через 8 часов но имей в виду что они не учитывают необходимость менять подгузники. Скоро увидимся.

Что, дороги такие страшные – без подгузников ты уже никуда?

Иди ты

Хаха. Осторожнее там. Запустишь трансляцию геолокации?

Лови, шпион

Последние слова, которые она сказала Айзеку. Он перечитывал это сообщение миллион раз и не сомневается, что, знай Мэри свою судьбу, она не позволила бы их истории оборваться на фразе «Лови, шпион». Если бы она только знала, если бы кто-нибудь из них знал… Айзек сочинил бы и отправил ей в ответ сонет, не жалея сотен, нет, тысяч слов. А может быть, он обошелся бы тремя – самыми верными. Он заглавными буквами напечатал бы: «ОСТАНЬСЯ В ШОТЛАНДИИ», или «ВОЗВРАЩАЙСЯ НА ПОЕЗДЕ», или «ОСТОРОЖНЕЕ – ЗДЕСЬ ГОЛОЛЕД». В действительности он ей даже не ответил.

Мэри отправила ему маркер своего местоположения. Всплывшее на экране уведомление пообещало отслеживать ее передвижения в течение двенадцати часов. Ее последние координаты до сих пор отображаются в чате. Айзек подумывал удалить их, но боялся, что от этого станет только хуже. Финальной точкой, надгробным камнем в их переписке сереет прямоугольное уведомление:

Трансляция геолокации завершена

Во вздувшемся на карте пузырьке все еще красуется фотография Мэри. Теперь этот пузырек навсегда останется парить над последним местом, где она когда-либо побывает. Айзек не помнит, чем занимался, когда Мэри только выехала, зато помнит, как, обнаружив, что она недавно миновала Глазго, решил проявить инициативу и закинул их постельное белье в сушилку. Когда Мэри остановилась где-то в окрестностях Карлайла, он готовил завтрак: то ли яичницу, то ли тосты с фасолью. В следующий раз он с заискивающим видом нашкодившего щенка заглянул узнать, сколько ей еще ехать, когда обнаружил, что постельное белье не выдержало столкновения с сушилкой и село. Дорогое белье, льняное. Ох и влетело бы ему от Мэри. Но радость от скорой встречи перевешивала любые возможные неурядицы. Они почти никогда не расставались – даже ненадолго. А теперь в этом уравнении появился еще и коротыш – чего удивляться, что последние пару часов Айзек провел, то и дело заглядывая в их переписку, чтобы в очередной раз посмотреть на ползущий по карте пузырек с фотографией. Айзек проверил, где там Мэри, – и достал из холодильника фарш. Айзек проверил, где там Мэри, и нарезал немного кориандра. Айзек проверил, где там Мэри, и, обнаружив, что она уже не так далеко, улыбнулся, включил подборку песен «Готовим под итальянскую музыку» и приступил к нарезке лука. О бэлла чао, бэлла чао, бэлла чао, чао, чао. Скоро он вымыл руки и вытер их о фартук, специально чтобы проверить, где там Мэри. Маркер почему-то замер на месте. Странно – где там останавливаться? Да и зачем, когда до дома рукой подать? Впрочем, сеть в тех краях всегда ловила с грехом пополам: оттуда до ближайших населенных пунктов не меньше нескольких миль. Айзек разве что слегка нахмурился, но не придал этой остановке особого значения. Он пожал плечами и вернулся к готовке. Пять минут спустя он снова глянул на карту – Мэри по-прежнему не двигалась. В животе появилось неприятное чувство. Прошло еще пять минут – ничего не изменилось. В горле запершило, во рту появился привкус аккумуляторной кислоты. Еще пять минут. Пузырек не сдвинулся ни на миллиметр. Сердце Айзека забилось немного быстрее, но он убедил себя, что раздувает из мухи слона. Может, истекло время трансляции, может, она всю дорогу слушала музыку и посадила телефон. Айзек принялся лепить кебабы, надеясь, что это поможет ему отвлечься от тяжелого сгустка паники, набухающего где-то в районе солнечного сплетения. Через пять минут раздался телефонный звонок.

«Наверное, у Мэри сломалась машина», – подумал он. Надо сказать, эта мысль принесла ему некоторое облегчение.

Он снова вымыл руки. Снова вытер их о фартук. Он даже заулыбался, раздумывая, какой фразой ее поприветствовать. А потом он посмотрел на экран – и спал с лица.

– Ты сидишь?

Если бы реальность была детской сказкой, пузырек Мэри приплыл бы в их прекрасный замок, и жили бы они долго и счастливо. Вместо этого пузырек лопнул в пятнадцати минутах езды от того места, где сейчас стоит Айзек. Пятнадцать минут – и они оба снова оказались бы в его объятиях. Какая жестокая ирония. Айзек до сих пор задается вопросом, не висит ли над его головой проклятие. А может быть, проклята была Мэри? А может быть, проклятие родовое – и прибрало к рукам сразу троих? Он вспоминает жуткую черную метку из «Острова сокровищ», которая приговаривала пиратов к смерти. Так полиция и называла этот участок дороги – черная метка. Место, где чаще всего случаются аварии. Возможно, это проклятие разлилось по дороге едва заметой наледью, или выскочило на проезжую часть заплутавшим оленем, или вгрызлось в машину так и не установленной неисправностью. Как бы то ни было, Мэри закрутило и впечатало в массивный каменный парапет старого моста в пятнадцати минутах езды от их дома. Каждый раз, когда Айзек представляет, как они, мертвенно неподвижные, лежат в покореженной машине на самом съезде с безмолвного темного моста, его внутренности скручивает спазм, а ноги подкашиваются, будто ватные. Если верить пузырьку, она простояла там не меньше двадцати минут. Потом подоспели полиция и «Скорая». Они просмотрели найденный в машине разбитый телефон и позвонили «Маме», которая, в свою очередь, набрала «Айзека» – Мэри не переименовывала его в «Мужа» в списке контактов. И он взял трубку.

– Ты сидишь?

Этой фразы было достаточно – Айзек все понял. По мнению его матери, на «что, если?» полагаются только дураки. Но что, если бы он не ответил на звонок? Что, если бы полиция и «Скорая» не обнаружили машину? Что, если бы на улице было хотя бы чуточку теплее? Что, если бы было не так темно? Что, если бы они жили по другую сторону этого моста? Что, если бы Айзек поехал с ней? Что, если бы он не жаждал отдохнуть и выспаться? Возможно, этого бы не случилось. Возможно, Мэри все еще была бы рядом. Возможно, рядом был бы их сын. Но какой смысл теперь гадать? Айзек остался дома. Мэри домой не вернулась. Как не вернулся и их малыш. Его нашли в детском кресле на заднем сиденье машины. Без сознания. Он все еще не пришел в себя – лежит, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, в больнице по ту сторону злополучного моста, предоставляя Айзеку огромный простор для всевозможных «что, если». Что, если звонившая ему доктор окажется права? Что, если во время операции возникнут осложнения? Что, если его сын не проснется уже никогда?

Айзек бродит по кабинету Мэри. Компьютерный монитор тускнеет, потом гаснет. Айзек опускает взгляд на желтую записную книжку, которую теперь сжимает обеими руками. Ему кажется, что воздух, с хрипом вырывающийся из его легких, разносится по всем комнатам опустевшего дома. Он представляет, будто надышал целое облако, которое теперь дрейфует по этажам. Он выглядывает в окно – жалюзи по-прежнему подняты. Освещенная фонарями улица устрашающе тиха и пустынна. Где-то там, вдалеке, старый мост. За ним – больница. Та, в которой он оставил часть своей души. Он чувствует себя стеклянной статуэткой, а та ночь и больница представляются ему молотом и наковальней. Они разбили его вдребезги – он до сих пор не может собрать все осколки прежнего Айзека.

В его памяти и правда образовались нешуточные провалы, но теперь его глаза открылись – и он мыслит яснее, чем все последние месяцы. Айзек помнит. Он помнит все. Помнит, как, немея от ужаса, подошел к стойке регистрации и все кричал, кричал ее имя. Помнит яркий свет, от которого саднило глаза, помнит гнетущее пищание аппаратов, помнит хмурых медсестер с напоминающими надгробия папками в руках. А еще он помнит хирургов, которые игнорировали его вопросы.

– Что происходит, доктор?

Помнит это ощущение, будто он видит себя, сидя перед экраном телевизора. Даже сейчас воспоминания кажутся ему то потертой пленкой с Чарли Чаплином, то дурацким мультфильмом с конченным неудачником в главной роли.

– В чем дело, док?[65]

На фоне прокашливается басовитая труба. За кадром слышен зрительский смех. Куда вам сейчас жену. Идите посмотрите на сына.

Айзек помнит, как впервые увидел крошечную больничную койку с высокими прозрачными стенками. Внутри этой замкнутой стеклянной коробки лежала хрупкая фигурка, оплетенная всевозможными трубками и проводами. Он помнит, как подумал, что кроватка напоминает спасательную капсулу. А еще – гроб. Его сын, будто подыгрывая, не шевелился. Как бы Айзек ни хотел пробиться сквозь органическое стекло и подхватить малыша на руки, в тот момент он не смог бы удержать и карандаш. Он помнит, как его обнимала подошедшая медсестра, помнит, как плакал, уткнувшись в ее однотонную форму. Помнит, как снова и снова бормотал:

– Простите, простите меня, простите, – но не помнит, к кому обращался.

Айзек помнит, как ему сообщили про Мэри. Помнит, как его привели на опознание. Помнит, как подумал: «Это не моя Мэри». Не из-за того, что ее кожа казалась еще бледнее, чем обычно, и не из-за лишенного жизни взгляда. Нет-нет. Просто «моя Мэри всегда спит на животе».

Что же было дальше? Воспоминания снова подергиваются пеленой тумана. Следующие недели он помнит смутно: как не спал, сгорбившись на неудобном деревянном стуле у аппарата искусственной вентиляции легких, как выискивал хоть какие-нибудь признаки жизни на лице своего сына. Он помнит, как потерял сознание и рухнул на пол похоронного бюро, увидев маленький детский гробик. Помнит, как заявился в больницу пьяным – чудовищный позор! – хотя пообещал Джой не садиться за руль в нетрезвом состоянии. Помнит, как снова напился через неделю после похорон – на этот раз он искал на дне бутылки храбрость. Он сидел в ближайшем к крематорию пабе и вливал в себя стакан за стаканом. На нем по-прежнему был надет траурный костюм – за все это время он так и не удосужился его снять. Еще он помнит, как украл прах Мэри, высыпав его в пустую жестяную коробку из-под печенья «Уокерс», и как одним ранним утром с ужасом обнаружил себя на мосту, где она погибла. Все последующие месяцы сливаются в памяти воедино. Он пробовал справиться с горем: ходил к психотерапевту, даже составил список, который должен был помочь ему собраться. Он также пробовал взять себя в руки: побороть приступы паники и безмерное чувство вины, перестать названивать доктору Пак, лечащему терапевту его сына, чтобы в очередной раз порыдать в трубку, возвращаться домой, вместо того чтобы днями спать в детском отделении реанимации и интенсивной терапии, вынуждая медсестер приносить ему одеяла. Если раньше Айзека Эдди определял страх, то после аварии его затопило всепоглощающее чувство вины. Стоило ему выйти из дома, чтобы навестить сына, вина начинала сочиться из каждой его поры. Вина разрушила его разум – все остальное он разрушил сам.

По праздникам Айзек и Мэри традиционно устраивали себе киновечера. Они посмотрели множество замечательных фильмов, но ни один не зацепил ее больше, чем «Титаник». Она просто обожала душещипательные любовные драмы. Айзек не стал показывать «Титаник» Эггу – зачем бить самому себе под дых? Он вспоминает, как через несколько дней после гибели Мэри наблюдал за их малышом – как он цеплялся за жизнь на больничной койке в три раза меньше покачивающейся на волнах двери, благодаря которой выжила Роуз. Как же он мечтал оказаться с ними в этой треклятой машине – пойти ко дну вместе со своим кораблем. Но нет – ему выпала роль человека, который, растолкав женщин и детей, пробрался в спасательную шлюпку. Айзек Эдди должен был сгинуть с кораблем – но он сидел в безопасности, наблюдая, как его жена и ребенок тонут. Айзек Эдди должен был поехать в Шотландию – но он остался дома и теперь тонет в собственном чувстве вины. Айзек Эдди привык носить маски, но и представить не мог, что ему придется примерить и эту личину – личину вдовца. А с ролью отца-одиночки он и подавно не справится. Айзек стоит в кабинете своей покойной жены и буравит невидящим взглядом освещенную фонарями улицу, устрашающе тихую и пустынную. Где-то за горизонтом, по ту сторону моста, возвышается больница. Взгляд Айзека скользит выше, он смотрит на луну, на звезды и наконец возвращается с небес на землю. Его внимание снова привлекает тетрадь. Затем – разбросанные по полу книги. С его губ срывается тихое:

– Эгг.

С мыслью про Эгга возвращается чувство вины. И вот Айзек пробует взглянуть на произошедшее его глазами. Злодеем в этой истории явно выступает Айзек. Что плохого в проявленном Эггом любопытстве? Что плохого в его желании узнать, что спрятано в комнате на верхнем этаже дома? Все это время Айзек врал Эггу, скрывал от него правду. Но Эгг проницательный – и за это Айзек взял и выгнал его из дома. Айзек снова выглядывает в окно – улица все так же пустынна. Машина припаркована там, где он ее оставил – ясное дело, водить-то Эгг не умеет. Далеко ли может убежать коротконогое яйцо в такой темени? Далеко ли убежал Эгг? Сердце Айзека снова пропускает удар. Горло сдавливает спазм. Он качает головой и выходит из кабинета, едва осознавая, что все еще сжимает в руках желтую тетрадь. Он начинает спускаться по лестнице и, не успев сойти на первый этаж, врезается в дымное облако. Он что, забыл выключить духовку? Нет, конечно, – он ею не пользовался. Запаха Айзек тоже не ощущает. Эгга нигде нет. Входная дверь закрыта, а значит, облако не могло приползти с улицы. Айзек стоит на нижней ступеньке, одной рукой держась за перила, а другой прикрывая глаза. Он щурится, пытаясь разглядеть источник бедствия сквозь плотную завесу. Наконец он понимает, что облако протискивается в коридор из двери гостиной, и в ужасе распахивает глаза. С его губ слетает испуганное:

– Мэри.

Гостиная выглядит довольно постапокалиптично. Парящие в воздухе частицы напоминают ядерный пепел, пол устлан тонким слоем чего-то похожего на лунную пыль. Каминная полка – не лучшее место упокоения, и захлопнувшаяся входная дверь решила, по всей видимости, это доказать: от удара, дрожью прошедшегося по стенам дома, жестянка с надписью «Уокерс» зашаталась и полетела на ковер. Крышку выбило, и Мэри грибовидным облаком взвилась в воздух. Кашляя и задыхаясь, Айзек продирается к ней. Журнальный столик больно врезается в ногу. Он бросает на него тетрадь, поднимает жестянку, ставит ее на ковер и принимается в исступлении сгребать Мэри обратно. Дохлый номер. Рыча, отплевываясь, ругаясь себе под нос, он стряхивает Мэри в жестянку с подушек и пледов. Он сметает ее прах со столешницы, будто смахивает крошки в мусорное ведро. Он даже пытается выковырять Мэри из коврового ворса. Бесполезно. Айзек стоит на коленях, его дыхание сбито, а к горлу подступает паника. Он поднимает голову и, глядя в потолок, начинает плакать. Слезы прочерчивают дорожки в облепившем его щеки прахе. Мэри обсыпала его футболку, припудрила предплечья, осела на халат. Айзек шмыгает припорошенным носом, утирает его двумя запыленными пальцами, осматривает свою испорченную одежду и загубленный ковер. Он заглядывает в жестянку, берет ее в руки. Кое-что в ней все-таки осталось. Он прижимает ее к себе и заходится в рыданиях. Стоя на коленях у каминного алтаря с жестянкой, полной Мэри, в руках, Айзек напоминает пьету, сменившую женский пол на мужской, а мраморный пьедестал – на ковролин. Мэри бы эта картина позабавила. Она бы посмеялась над ее абсурдностью. Но он все равно крепко прижимает жестянку к груди. Айзек стоит на коленях, усыпанный прахом Мэри, и ему кажется, будто она обнимает его. Он снова позволяет разуму выдать желаемое за действительное. Он убеждает себя в том, что она и правда здесь, что она слышит его. Что она может ему ответить.

– Я не знаю, что делать, – признается он Мэри, глотая слезы. – Я думал, что иду на поправку, но я так, так ошибался. Я снова совсем один.

«Хватит плакать! Такой взрослый мальчик, а куксишься, – журит его Мэри. – Иди и найди его. Пока он не улетел».

Айзек всхлипывает. Утирает глаза. Заглядывает в коробку с прахом – серый, испещренный кратерами от его слез, он напоминает бугристый кусок луны. Сквозь жалюзи в гостиную просачивается лунный свет. Он струится по покрытому разлетевшимся прахом экрану телевизора, обрисовывая отпечаток маленькой пухлой ладошки Эгга. Вот оно – место преступления. Несмотря ни на что, Айзек улыбается.

– Ты права, – кивает он жестянке, бросая взгляд на стоящие на каминной полке часы. – Ты права. Я дал слово. Я помогу ему вернуться домой.

Он подумывает, не попросить ли у Мэри разрешения отпустить ее и жить дальше. Подумывает, не взять ли ее с собой – на правах подельника. Воображение тут же подкидывает ее реакцию:

«И сильно я тебе подсоблю? Ты, между прочим, засунул меня в жестяную коробку из-под чертова печенья».

По лицу Айзека расползается сардоническая улыбка, но в душе он искренне смеется. Он с трудом поднимается на ноги, еще раз утирает глаза и нос. Затем поднимает коробку с тем, что осталось от Мэри, снова закрывает ее крышкой и прижимается лбом к прохладному металлу.

– Спасибо, – говорит он. – Люблю тебя.

Ей не нужно отвечать. Айзек знает, что она тоже его любила. Он целует жестянку и ставит ее обратно на каминную полку. Потом отряхивает халат, берет лежащие на тумбе под телевизором ключи от машины и хочет уже направиться к двери, но почему-то останавливается. Что-то тянет его назад. Не Мэри, молчаливо наблюдающая за ним с каминной полки. Что-то другое. Что-то лежащее на журнальном столике. Что-то желтое… или белое? Айзек вздыхает и берет со стола тетрадь. Он смахивает с обложки вездесущий прах, рассматривая записную книжку со всех сторон. Он знает, что у него в руках. Знает, что не может поехать ни в лес, ни в больницу, не пролистав страницы этой желтой тетради. Он должен встретиться с живущей в ней историей лицом к лицу. Айзек знает. Знает, что реальность хрупка. Знает, что ее скорлупа трескается от самого нежного прикосновения. И все же – и все же – он знает, что должен сделать. Айзек судорожно сглатывает, открывает тетрадь и начинает читать. Вот оно – последнее вычеркнутое из его памяти воспоминание.

Лицо желто

Бока как снег

Глаза черны

Зовется Эгг

– А это что такое?

Айзек заметил тетрадь, как только вошел на кухню. Ярко-желтая, пышущая новизной – конечно, она привлекала внимание. Из-за тушащегося на плите мяса в комнате было жарко, по окнам расползся конденсат. Мэри, с собранными волосами и в очках, сдвинутых на кончик носа, увлеченно строчила что-то в новой записной книжке. Может быть, она и правда не слышала Айзека, а может быть, просто проигнорировала его. Так или иначе, она ответила встречным вопросом:

– Коротыш спит?

Очередное шотландское словечко – очень прилипчивое.

«Да какого ж коротыша?!» – возмущалась Мэри, когда чего-то не понимала. Она подцепила это выражение от матери.

Сына они тоже прозвали «коротышом». Конечно, в его свидетельстве о рождении значилось другое имя, настоящее, но ни один из них его не использовал. Слово «коротыш» куда больше подходило маленькому существу, которое даже ползать пока не научилось.

– Беспробудно, – кивнул Айзек, направляясь прямо к винной стойке за бутылкой бургундского. – До поры до времени.

Он выудил из буфета два бокала, открыл бутылку, медленно вдохнул терпкий винный аромат и принялся разливать. Мэри закрыла тетрадь и откинулась на спинку стула. Некоторое время она молча наблюдала за Айзеком.

– Ты просто прирожденный… – начала она.

– Сомелье?

– Нет. Папа.

– Хочешь называть меня папочкой, негодница?

– Вот и батины шутки-самосмейки подъехали, – закатила глаза она.

– Прирожденный папа, говоришь? – Айзек перестал наполнять бокал. Он покатал слова во рту, будто пытался распробовать изысканный винный букет, и ухмыльнулся. – Не-а. Не дотягиваю. Близко – но мимо.

– А вот и дотягиваешь! – воскликнула Мэри, вскинув брови. – Серьезно. У меня он так быстро не засыпает.

Айзек покачал головой и продолжил разливать вино.

– Может, он просто считает меня скучным, – пожал плечами он. – Хотя читал я ему твою книжку, между прочим.

Мэри фыркнула. Айзек заулыбался, радуясь этой маленькой победе, хотя какая-то его часть все еще содрогалась от мысли о хныканье, которое неизбежно раздастся из радионяни, лежащей на столе у самой двери, минут через тридцать. Другая его часть морщилась от воспоминаний о попытках искупать коротыша, которые всегда заканчивались дружными рыданиями отца и сына из-за попавшего в глаза мыла. Третья раздражалась из-за необходимости менять подгузники – он так и не научился делать это без последствий. Родительские обязанности он осваивал не спеша. Время от времени Айзек впадал в отчаяние, чувствуя себя слишком нерасторопным и слишком зацикленным на собственных страхах. Иногда ему казалось, что он и сам не намного перерос коротыша. Он искренне жалел Мэри, вынужденную возиться сразу с двумя детьми. Айзек невольно залюбовался ею – как она сидит за кухонным столом в запотевших очках, накрыв ладонью желтую тетрадь, такая усталая и такая красивая. С какой кажущейся легкостью она со всем справлялась! Айзеку захотелось подхватить ее на руки и поцеловать – раньше он постоянно так делал. Но сейчас он чувствовал себя еще более измотанным, чем Мэри: перед грядущими выходными ребенок был «на папе». Попытайся Айзек поднять свою жену на руки, он бы ее уронил. Только этого им не хватало.

– Рано планируешь выезжать? – спросил он вместо этого.

– На рассвете, – ответила Мэри. – Часов в восемь, наверное. Путь-то неблизкий.

Айзек подошел к ней, протянул наполненный бокал. Они чокнулись. Отхлебнув вина, Мэри удовлетворенно вздохнула.

– Ты точно справишься без меня? – уточнил Айзек, не выказывая надлежащего рвения. – Путь и правда неблизкий. Мы могли бы вести по очереди.

– Хватит уже переживать на пустом месте, – отрезала Мэри. – Я съезжу к своим – а ты лучше подзаработай нам деньжат.

Она, будто гангстер из мультика, сложила и потерла друг о друга три пальца. Айзек задорно хохотнул.

– А еще тебе не помешает хорошенько выспаться, – заметила она.

Айзек наклонился и поцеловал ее.

– Я буду скучать, – улыбнулся он. – По вам обоим.

– Ой, Айзек, всего-то три дня, – отмахнулась Мэри. – И вообще, ты же с головой уйдешь в свой мирок – когда тебе скучать? А все остальное время будешь дрыхнуть без задних ног.

– Туше, – усмехнулся Айзек и тоже сделал глоток вина. – Вот вернешься – и всю неделю будешь отсыпаться. Я проконтролирую.

Радионяня предупредительно булькнула – оба затравленно поморщились. Коротыш агукнул, поворочался, но – о счастье! – не заплакал.

– Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, – посоветовала Мэри, снова поднимая бокал.

Они улыбнулись, мгновение помолчали. В последнее время тишина, пусть даже прерываемая клокотанием томящейся в кастрюле говядины по-бургундски и мерным шипением радионяни, была редкой гостьей в их доме. Айзек почувствовал, будто все его напряжение собралось где-то между лопатками и вытекло, испарилось, осело невидимым конденсатом на кухонных окнах. Он закрыл глаза и выдохнул. Потом потрепал Мэри по плечу и снова кивнул на тетрадь.

– Новая задумка? – поинтересовался он, для надежности указав на записную книжку еще и бокалом вина. – Ты ушла от ответа. Не думай, что я не заметил.

– Нет. – Мэри немного переполошилась и снова накрыла желтую обложку ладонями. – Это так… ерунда.

– Что-то не похоже, – сощурился Айзек, отнимая руку от ее плеча, чтобы взять тетрадь. Мэри вздохнула, но мешать ему не стала.

– Ладно, не ерунда, – сдалась она. – Но там пока только наброски.

Айзек открыл тетрадь и расплылся в улыбке:

– Ты снова пишешь!

– Пытаюсь. – Раньше она так не мялась. – Я, знаешь ли, тоже могу делать деньги.

– Это так здорово! – не унимался Айзек. – Как же я тобой горжусь! И давно ты начала?

– Минуту назад, – ухмыльнулась Мэри и, указав на потолок, добавила: – В последнее время я немного занята.

Они рассмеялись. А потом Айзек вгляделся в разворот тетради. Некоторое время он рассматривал схематичный набросок, потом снова улыбнулся, поднес записную книжку к Мэри и указал на рисунок.

– Ну и кто это?

Даже лучшие эскизы Мэри выглядели так, будто были нацарапаны во время землетрясения. Это нисколько не мешало ей пытаться визуализировать свои задумки, особенно когда она загоралась новой идеей. Ее кривенькие наброски служили отправной точкой для Айзека – на их основе он создавал скетчи поприличнее. Которые не стыдно было показать издателю. Так их книги и рождались. Она была мозгом, он – ее правой рукой, вооруженной цветными карандашами. Айзек вгляделся в ее новое детище – главного героя будущей книги. Овальный, с большими черными глазами и странными загогулинами вместо рук, он чем-то напоминал мистера Щекотуна[66], пару раз протянутого между валиков выжималки.

– Сначала послушай историю. – Мэри слегка покраснела – как же легко ее читать! – А то не поймешь.

Айзек придвинул стул и уселся рядом с ней.

– Я весь внимание! – торжественно провозгласил он.

И она поведала ему свою сказку. Очень знакомую сказку – ту, которую Айзек рассказывал самому себе не один месяц. Историю о мальчике, который нашел в лесу инопланетное яйцо и изо всех сил старался помочь пришельцу вернуться домой. Реальность хрупка, не правда ли? Ее скорлупа трескается от самого нежного прикосновения. А скорлупа Айзека полопалась так сильно, что уже не срастется. Значит, все, чем он жил эти месяцы, можно считать результатом воздействия какой-то липкой дряни, просочившейся в его сознание через эти изломанные трещины. Айзек обнаруживает себя в машине на пути к месту, где погибла его жена, – к мосту, на краю которого он стоял несколько месяцев назад. За мостом раскинулся лес, по которому сейчас бродит яйцо – то ли выдуманное Айзеком, то ли все-таки настоящее. Оно вот-вот отправится домой – а может, не отправится. За лесом стоит больница. За ее стенами сыну Айзека прямо сейчас делают операцию, после которой он очнется – или не очнется. Айзек обязательно поедет в больницу. Потом. Пока он должен сдержать слово, данное Эггу – не важно, настоящий он или воображаемый. Айзек не может позволить себе нарушить еще одно обещание.

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – напомнил Айзек, когда Мэри закончила свой рассказ.

– Какой вопрос?

– Кто он? – Айзек постучал пальцем по наброску яйца. – Как его зовут?

Мэри бросила взгляд на рисунок.

– Так вот же написано. – Она отлистнула страницу назад.

– Эгг? Его зовут Эгг?

– Ну да. Почему бы яйцу не зваться Яйцом?

– Странная ты, – усмехнулся Айзек, покачав головой. – А мальчика как назовешь? Который его находит?

– Пока не знаю. – Мэри передернула плечами, потом улыбнулась. – Есть идеи, Айзек?

Десять

Айзек мчится по пустой дороге к старому мосту на окраине города. Он совершенно уверен, что находится в своем уме. И мыслит он весьма прагматично. Сейчас его сын лежит на операционном столе. Айзека к нему не пустят. Он лично знаком с каждым врачом, и его присутствие будет давить на хирургов, особенно если состояние их маленького пациента станет критическим. Новости будут примерно через час – доктор Парк обещала позвонить ему, как только все закончится, – и Айзек боится, что от этих новостей глупо ждать чего-то хорошего. Что ж, по крайней мере у него есть час блаженного неведения – достаточно, чтобы найти Эгга, попросить у него прощения и проводить как полагается. Если, конечно, он еще не улетел. И – ах да – если он существует. Прагматичность Айзека, которую он сам у себя диагностировал, небезгранична – иначе он не задавался бы вопросом, является ли его новообретенный лучший друг порождением его собственного больного рассудка. С другой стороны, хорошо, что он им хотя бы задается. И не только им.

Эгг реален?

Нет? Чего еще нет?

Зачем я тогда еду? Куда?

Что еще окажется вымыслом?

Получается, Эгга придумала Мэри?

Я читал. В тетради. Читал же? Читал?

Она его тоже видела? Он знаком с Мэри?

Как она могла не рассказать мне об Эгге?

А Эгг почему и словом не обмолвился?

Что еще Мэри оживила силой мысли?

Эгг только кажется материальным?

Он живой? Он настоящий?

Правда? Или выдумка?

Он существует?

Разум Айзека начинает отклоняться от курса – и машина следует его примеру. Его с трудом сбитое воедино сознание разматывается, точно соскальзывающие с пушистых боков руки Эгга. К реальности его возвращают быстро приближающиеся фары и пронзительный вопль сигнального гудка. Перед ним, будто из ниоткуда, возникает черное полотно дороги, слепящие лучи света и несуразные силуэты обступивших трассу деревьев. Он, словно утопающий, начинает судорожно хватать ртом воздух.

«Глупо, – проносится у него в голове. – Глупо, глупо, глупо».

Он смещается на свою полосу и чувствует, как все внутри холодеет. Не из-за того, что мгновение назад он едва ускользнул от неминуемой гибели. Он осознает, что вместо тела в агонии бьется его истерзанный разум. Он одержим. Он попал в смертоносный замкнутый круг. Ему начинает казаться, что Мэри тоже могла быть всего лишь порождением его фантазии. Могла ли? Нет, конечно нет. Он слишком ясно все помнит. Ее холодные руки. Ее теплую улыбку. Изумрудные искорки в ее глазах. И все же с тех пор, как Мэри не стало, его воспоминания о ней медленно, но верно покрываются налетом вымысла. Он каждый день заново придумывает свою Мэри – немного другой, не той, которую он потерял. Как его Мэри будет выглядеть через год? Через два? Через десять? Сможет ли эта Мэри – Мэри, созданная Айзеком, – хотя бы сравниться с оригиналом? Хуже того – будет ли их сын способен отличить выдуманную маму от настоящей? Боже, их сын… Айзек даже не знает, выкарабкается ли он, разделит ли с ним однажды воспоминания о Мэри. Доктор Парк была настроена оптимистично, когда они говорили по телефону, но частота выживаемости, о которой она упомянула в их последней беседе, казалась Айзеку весьма удручающей. Сглатывая подступивший к горлу комок, он задается вопросом, не окажется ли и плод их с Мэри любви плодом его воображения. Осталось ли в его жизни хоть что-нибудь настоящее? Действительно ли он один? Он бьет ладонями по рулю, ремень безопасности врезается в его грудь, как ошейник в шею ретивого ротвейлера. Айзек кричит – так громко, как только может. Боже, Боже, Боже.

Айзек прибывает в пункт назначения. Точнее, он проезжает мимо пункта назначения, запоздало осознает, что успел пересечь мост, и резко бьет по тормозам. Машину заносит, она съезжает по сухой грязной обочине и замирает буквально в нескольких сантиметрах от густых зарослей. Сегодня дороги не заледенели – не как тогда. Вечер выдался на удивление теплый, от земли парит, будто надвигается гроза. Может, и надвигается – трудно сказать наверняка. Здесь, на прорезающей лес дороге, ужасающе темно. Единственный свет исходит от фар машины Айзека, и разглядеть в нем можно разве что несколько метров дороги, тени слишком близко подступивших к проезжей части деревьев и смутные очертания возвышающегося за ними леса. Айзек вылезает из машины и, спотыкаясь, направляется к мосту. Дверь он оставляет открытой. Динь-динь-динь сливается в дуэте с приглушенным шумом реки. Айзек всходит на мост, стараясь не наступать на завернутые в целлофан, давно сгнившие букеты.

Айзек проводит рукой по каменному парапету. Он выглядит таким массивным, таким нетленным, но здесь, с внутренней стороны, тоже прочерчен трещинами и изъеден временем. Айзек замечает на нем вмятину от автомобильного капота, точно оставшиеся на стене очертания не вписавшегося в поворот мультяшного персонажа. Он вытаскивает из трещины выбитый камешек, задумчиво вертит его в руках, потом снова оглаживает парапет, опускает голову и закрывает глаза. Он слышит холостое ворчание своей машины, беспрерывное, монотонное динь-динь-динь и едва различимый шелест в ветвях обступивших дорогу деревьев. Впервые за все эти месяцы ему кажется, что Мэри здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Я спасу его, – обещает он мосту – Мэри, – не уверенный, о ком именно говорит.

Айзек открывает глаза, убирает руку с парапета и вытирает его меловой поцелуй о свои неизменные треники. Белых пятен на них не остается – они и так густо запорошены прахом. И без того грязная футболка запорошена еще сильнее. Возможно, именно поэтому он так ясно ощущает присутствие Мэри. Будь она и правда здесь, то посмеялась бы над его нелепым видом. И не без повода: он даже свои потрепанные домашние тапки не удосужился снять – ну, хоть халат дома оставил. Только вчера уложенные волосы выглядят немытыми и неопрятными. Щетина спешит вернуть свои угодья – щеки чешутся так, будто по ним снуют муравьи. Он чувствует себя… и похож он на… в общем, ему кажется, что выглядит он в точности так, как подобает всякому уважающему себя городскому сумасшедшему. Закономерный исход для человека, потерявшего все. Айзек оборачивается на ближайшее к нему дерево, вглядывается в раскинувшийся позади безмолвный темный лес – тот лес, в котором много недель назад он все же кое-что обрел. Он подумывает снова броситься в чащу, но голос разума – а может, ветер – нашептывает:

– Эгга не существует, помнишь?

Утверждение небезосновательное. Айзек пытается вспомнить, каково это – трепать Эгга по пушистому загривку. Пытается – и не может. Он с горечью осознает, что ждал появления огромного космического корабля в лесу только потому, что именно так заканчивается «Инопланетянин». Он уже собирается поблагодарить ветер за заботу и отправиться домой. Нет, не домой – в больницу. Но тут он слышит нечто иное. Не ветер, не реку, не занудное динь-динь-динь. Крик. Неужели? Он вспоминает поляну, на которой когда-то нашел Эгга, и крик, приведший его в лесную глушь. Он представляет, как на эту поляну, ломая деревья, громоздится космический корабль, как вырвавшийся из его утробы луч подхватывает и утягивает Эгга в металлические недра. Он почему-то воображает, что из зарослей выныривают тысячи других Эггов. Подобно эвокам[67], они ковыляют в сторону корабля и лопочут что-то на своем. Мгновение – и Эгг затерян в море своих собратьев. Айзек качает головой и снова прислушивается к крику. Потом перешагивает через мертвые цветы и вплотную подходит к деревьям, сгрудившимся у самого съезда с моста. Вскоре он уже топчет вязкую землю на опушке леса, намереваясь снова спуститься по склону и затеряться в тенистых зарослях. Прежде чем он успевает сделать шаг, тишину прорезает очередной крик.

Он доносится не из леса – он доносится с моста. Айзек поворачивается и щурится, вглядываясь вдаль. Его глаза привыкли к темноте, но он по-прежнему почти не различает не освещенную фарами часть дороги и тем более мост. Зато он точно знает, где искать того, кто может так кричать. Он помнит этот леденящий кровь, мурашками пробегающий по коже, сводящий желудок вопль. Вопль, который не похож ни на человечий, ни на звериный, ни на нечто среднее. Айзек чертовски хорошо знает этот безнадежный, беспомощный крик. Когда-то он значил «привет». Айзек не раздумывая следует за ним. Он отступает от края обрыва и устремляется вперед, в темноту. Не вниз, не в лес – он поднимается обратно на дорогу. Чем дальше он отходит от яркого света фар, тем острее становится его зрение. Айзек минует подъем на мост, переступает через втоптанные в камень цветы, отворачивается от выщербленного машиной парапета. Он снова прислоняет ладонь к холодному, шершавому камню. Теперь он пробирается на ощупь. Не потому, что ослеплен темнотой, – почву из-под ног выбивает царящая вокруг тишина. Он больше не слышит рева бурной реки. Его никогда не было – и не могло быть. Река лениво переползает через плотину, а деревья, которые только что тянули корявые ветви к мосту, робко жмутся в стороне. На полпути Айзек все же решается посмотреть вниз. Когда он стоял на этом самом месте в прошлый раз, он подумывал спрыгнуть в разверзающуюся под ним бездну. Теперь он видит, что полет в эту бездну представлял бы собой на самом деле – несколько метров свободного падения в мелкую речушку. Ничего страшнее переломанных ног Айзеку не грозило бы.

Айзек трет виски и зарывается пальцами в растрепанные волосы. Все, все в его жизни оказалось фикцией. Его водят за нос даже те воспоминания, которых он не терял. Из груди Айзека вырывается утробный стон – безобидная речушка солидарно хнычет, шмыгая белой пеной по мелким камешкам и палым веткам. Мертвые собаки, куницы… И тут он все напутал. «Мост собак-самоубийц» не более чем очередная сказка, которой он баюкал свой воспаленный разум. Еще одна позаимствованная им у Мэри Морэй история. Всего лишь статья из шотландской газеты, которую Мэри показала Айзеку, когда они гостили у ее родителей. Речь в ней шла о каком-то местном мосте – они даже ни разу его не видели. Конечно же, в странной склонности собак бросаться навстречу смерти обвиняли распоясавшихся привидений. Ничего общего ни с мостом Мэри, ни тем более с этим местом у моста из статьи не было. Куницу на юге днем с огнем не сыщешь, а собака, сиганувшая в воду с такой высоты, рискует разве что незапланированно искупаться. Как он вообще мог спутать эти места? Что за саботаж, Мэри? Айзек закрывает глаза и медленно выдыхает. Интересно, зазвучат ли когда-нибудь в его голове мысли, не принадлежащие ей? Он вспоминает об Эгге. Неужели Айзек выдумал его? Или он действительно бродит где-то поблизости – такой же одинокий, такой же растерянный? Айзек открывает глаза, всматривается в один берег реки, потом в другой, на котором несколько месяцев назад нашел странное яйцо. Он скользит взглядом по опушке леса, по изломанным корням, прорезающим крутой склон, по дюнам сухих ветвей и мусора, по кромке темной воды. Он надеется увидеть белое или желтое пятно, но видит только кипящую, будто в кастрюле на плите, черную поверхность реки. Она слизывает с берега пластиковые бутылки, металлические обломки и выброшенную кем-то одежду. Айзек смотрит вниз: на плотину, на плюющиеся пеной волны, на переваливающийся по уступам мусор. И кое-что замечает. Его глаза широко распахиваются, сердце пропускает удар.

Там, в воде, он видит что-то… белое? Желтое? Неподвижное. Айзек отдергивает ладони от парапета, будто по нему пропустили электрический разряд. Все еще держа руки перед собой, он отступает назад, на дорогу. Его начинает трясти, дрожь зарождается в кончиках пальцев и волной пробегает по всему телу, колени ходят ходуном – разве что не стучат друг о друга.

– Нет, нет, нет, – шепчет он и, моля Бога, в которого едва верит, сжалиться над ним хотя бы разок, делает шаг вперед и снова перегибается через парапет.

Бог его не слышит. Там, внизу, Эгг. И, судя по всему, он в отключке. Айзек взвывает, будто раненый зверь, и, не дожидаясь подступающих к горлу слез, перекидывает ноги через парапет. Одну, вторую. Он и сам не знает, зачем делает это. Может быть, он намеревается броситься на выручку Эггу. А может, в точности как несколько месяцев назад, надеется, что падение окажется более фатальным, чем он предполагает. Эгг лежит там, у плотины, лицом вниз, и Айзек хочет присоединиться к нему. На этот раз чертенок на плече Айзека не пытается его отговорить – он слишком занят, распевая песенку про Шалтая-Болтая.

Айзек Эдди сидел на стене.

Айзек Эдди свалился во сне.

Айзек сидит на парапете. Здесь, наверху, ветер задувает сильнее. От реки веет свежестью. Айзек подставляет лицо прохладным порывам. Его дыхание размеренно, он смотрит прямо перед собой, не моргая, хотя глаза слезятся от ветра. Тихое журчание реки его больше не волнует. Он заставляет себя еще раз посмотреть вниз – на плотину. Мышцы подчиняются его воле. Слегка вытянув шею, он вглядывается в поток. Он не видит ни своих спортивных штанов, ни парапета, на котором сидит, ни разделяющего его с черной водой пространства. Он буравит взглядом бурлящую белую пену. Картинка становится резче – возможно, благодаря бьющему в лицо ветру, – и ему наконец удается хорошо рассмотреть неподвижное яйцо. Он видит желтый круг на белом целлофане. Всего лишь пакет из супермаркета.

– Твою мать! – рявкает Айзек.

Что, черт возьми, он вообще здесь делает? Он должен быть в больнице. Он снова кричит, хватаясь руками за каменный парапет – до стертых в кровь ладоней, до побелевших костяшек. Он с запозданием осознает, что сломать ноги все же довольно-таки страшно. Он соскальзывает на пару сантиметров ближе к пропасти. Парапет начинает крошиться, несколько камешков срываются вниз. Айзек цепенеет, боясь даже помыслить о том, чтобы перекинуть ноги обратно на безопасный тротуар. Он пытается оглянуться назад, но ему кажется, что любое движение может поставить под угрозу его и без того шаткое положение. Так вот как ощущает себя Мэри, стоя на каминной полке. Айзек боится, что удар о дно неглубокой речушки выбьет из него дух, как падение на пол выбило из жестянки дух Мэри. Он готов снова расплакаться, но слезы застывают в глазах. Он понятия не имеет, как будет выкарабкиваться на этот раз, но знает, что должен постараться. Он не может поступить так со своим сыном – если его сын, конечно, сам выкарабкается. Он не представляет, как мог быть таким слепым. А еще он не понимает, что… Что это за звук? Паника неожиданно отступает. Он слегка расслабляет впившиеся в камень пальцы. Все еще сидя на краю моста, он наклоняет голову набок и хмурится. Что это такое? Он слышит рокот, громкий, громче перекатывающейся по уступам реки, но настолько низкий, что вода все равно почти его заглушает. Мощные басы отдаются во всем теле, мост под ним начинает вибрировать. Он убирает руки с парапета – там, где только что были его ладони, подскакивают, кружатся в незамысловатом танце, слово капли воды на мембране барабана, крошечные осколки камня. Айзек всматривается в реку, в темную панораму простирающегося за ней леса. Что же это за гул? Он нарастает и нарастает, пока не становится всеобъемлющим. Он идет… отовсюду? Айзеку кажется, будто он попал в рекламу колонок с объемным звучанием. Он снова прищуривается, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь между темными силуэтами деревьев, – и он видит их. Огни. Тусклые, далекие. Быстро приближающиеся. Он уже знает, что сейчас произойдет.

Огромный космический корабль возникает будто из ниоткуда. Звук переливающейся через плотину воды тонет на дне речушки, на Айзека набрасывается порывистый ветер, на мгновение опережающий черного металлического зверя. Зверь оглушительно ревет. Айзек съеживается. Лучи прожекторов скользят по кронам деревьев и наконец наползают на него. Айзек застывает в капкане яркого света и оглушительного рокота. Ему кажется, что его вот-вот затянет в сплетенное из сияния и клокочущего рева торнадо. Огни ослепляют – что и говорить, – но, прикрыв глаза ладонью, он смутно различает среди них красные и белые. Последние вцепились своими фотонами в Айзека – уж не собираются ли они утащить его в металлическую утробу корабля? Он отводит взгляд – слишком ярко, все равно что смотреть на солнце. Корабль зависает ровно над ним. Стараясь дышать ровнее, Айзек сосредотачивается на звуке. Монотонный вибрирующий гул превращается в многоголосую какофонию. Вжух-вжух-вжух-вжух – хлещут его струи холодного воздуха. Он стоит на пороге осознания происходящего – и голос из громкоговорителя развеивает последние его сомнения.

– Не прыгай! – хрипит он. Даже через помехи слышно, что голос подозрительно похож на голос Айзека и совершенно точно принадлежит землянину. – Тебе есть ради чего жить!

Винты вертолета швыряют Айзеку в лицо порывы ветра. Свет прожектора слепит, и он никак не может разглядеть, кто говорит с ним: пилот или невидимый пассажир. Как они вообще нашли его? И с каких это пор за самоубийцами присылают вертолеты? Эта спасательная махина может с не меньшим успехом придать несчастному ускорения. И как вертолет может висеть над приземистым мостом, перекинутым через тощую речку с заросшими густым лесом берегами? Все эти мысли проносятся в голове Айзека за миллиардную долю секунды. Словно прочитав его мысли, экипаж вертолета прерывает операцию. Вертолет грузно разворачивается и начинает удаляться. Луч прожектора соскальзывает с Айзека и теряется в кронах деревьев. Оглушительное механическое жужжание перестает оглушать. Ветер стихает, чихнув последним порывом, которого хватает, чтобы Айзек, потеряв равновесие, начал судорожно размахивать руками. Его центр тяжести смещается вперед – и, не в силах удержаться, он падает. Перед ним снова распахивается черная бездна. Вода устремляется ему навстречу. Он закрывает глаза и готовится к худшему.

Худшее наступать не спешит. Айзек снова открывает глаза. Его губы разомкнуты, тонкая струйка слюны, раскачиваясь, тянется к воде. До реки ему от силы метр. В водной ряби Айзек различает свое отражение. Он недоверчиво вглядывается в собственное лицо, в комичном замешательстве хлопает глазами. Потом вытягивает вперед руки, и они тоже прорисовываются в переменчивом речном зеркале. Он парит в воздухе. Завис прямо над водой. Поначалу ему кажется, будто он обрел сверхспособности. Затем он начинает все явственнее ощущать, как что-то сдавливает его грудь. Может, он забыл, что снарядился парашютом? Или привязал себя к тросу для банджи-джампинга? В отражении он замечает плотно опоясывающие футболку ремни. Он ощупывает свою страховку: две крепкие застежки из пухлых пальцев и пушистая мягкая перевязь, обмотанная вокруг его грудной клетки. Несмотря на агрессивные протесты гравитации, Айзек, будто на корабельном шкиве, ползет обратно – к мосту. Сила притяжения нехотя уступает. Айзека грубо перетаскивают через парапет, и он кубарем валится на неприветливо твердый тротуар – отправную точку всей этой истории. Некоторое время он просто лежит на спине, пытаясь прийти в себя, и смотрит на своего спасителя – в эти огромные черные глаза, переливающиеся мириадами звезд. Эгг молча смотрит на него в ответ.

– Но я же тебя выдумал… – выдыхает Айзек. Теперь появление посреди леса вертолета кажется ему куда абсурднее вероятности существования Эгга.

Эгг выпячивает нижнюю губу, раздумывая над его словами. Вблизи его лицо напоминает сморщенное желтое месиво из рытвин и морщин. Никаких следов тревог и стрессов – его кожа изрезана мудростью, как у Йоды. Наконец Эгг передергивает плечами.

– Уаб уоб, – отвечает он.

Айзек по-прежнему понятия не имеет, что это значит. Сейчас это не важно. Эгг протягивает ему маленькую желтую ручку, и Айзек сжимает ее в своей, позволяя привести себя в сидячее положение – и откуда в Эгге столько силы?

– Не знаю, о чем я думал… – выдавливает Айзек.

Он запинается, переводит дыхание и вдруг замечает, что мир вокруг смолк. Он больше не слышит журчания спешащей прочь воды, ветер перестал копошиться в кронах деревьев. Есть только мост, только Айзек и Эгг – одни на целом свете. Ступни Эгг почему-то втянул в свое пушистое тело, зато руки двумя сугробами громоздятся на тротуаре, точно груды состриженных седых волос на полу парикмахерской. Даже в темноте его мех кажется удивительно ярким. Особенно в темноте. Он никогда не пачкается. А еще – самую малость – светится.

– Не стоило тебя выгонять, – признает Айзек. – Я перенервничал. Зато теперь я, кажется, прозрел.

Эгг смеется. Впервые за все это время. Откуда-то из живота – который, надо сказать, занимает большую часть Эгга – вырывается почти беззвучное, похожее на обезьянье уханье ху-ху-ху. Отсмеявшись, Эгг поднимает свою тряпичную руку и кладет трехпалую ладошку Айзеку на плечо.

– Билабек ибоже бы деудаксика ексибу дебоидь дужа, – назидательно напоминает он.

Айзек на мгновение задумывается над переводом. Человек не может быть неудачником, если у него есть друзья. В их разговор это замечание вписывается с трудом, но реверанс Айзек оценил. Он тоже треплет Эгга по плечу. Ну, скорее по пушистому боку, который может оказаться как плечом, так и ухом. Айзек не может удержаться: он встает на колени, хватает Эгга и прижимает к себе так крепко, как только может. Рука больше не болит. Даже не дрожит. Айзеку кажется, будто он обнимает пушистую грелку. Он так сильно стискивает Эгга в своих объятиях, что даже немного переживает, не лопнет ли его друг. Эгг не лопается. Более того, Эгг, который поначалу казался напуганным и даже булькнул свое коронное «блэ», отвечает на его объятия. Он обвивает и обвивает Айзека своими длинными, как щупальца осьминога, руками. Айзек понятия не имел, как сильно ему не хватало простых человеческих (или не очень) объятий. Настоящих объятий: без падений в воронку воспоминаний, без непроглядной черной бездны. Мех Эгга пахнет теплой овсянкой. Айзек зарывается носом в мягкую шерсть, будто в самое уютное одеяло. Чувства переполняют его, и он задерживает дыхание, чтобы не начать всхлипывать.

– Спасибо, Эгг, – говорит он.

С минуту они молча обнимаются. За мгновение до того, как теплые объятия превратятся в затянуто неловкие, Эгг убирает руки, по-утиному отступает на пару шагов назад и пристально смотрит на Айзека своими выпученными глазами.

– Бабидса, – выдает он, разворачивается и начинает спускаться по мосту.

Снова повисает тишина – только желтые лапки шлепают по асфальту. Шлеп-шлеп-шлеп. Айзек вспоминает, как скрипел снег под ногами Мэри, когда она точно так же от него уходила. Он поднимается, готовясь броситься в погоню. На этот раз он обязательно извинится.

– Я знаю, что я тупица! – кричит Айзек вслед Эггу. – Прости меня.

Эгг останавливается. Наверное, со стороны они похожи на повздорившую пьяную парочку. Или на двух актеров, отыгрывающих драматичную финальную сцену на старом мосту. Айзек вспоминает Ривза и Суэйзи в фильме «На гребне волны». Конечно, до Киану Ривза Айзек не дотягивает, зато прическа у Эгга в точности как у Патрика Суэйзи. Эгг снова поворачивается к Айзеку. Каким же крошечным он кажется на фоне моста, леса и все еще ворчащей машины.

– Д’оу, – крякает Эгг. Даже диапазон его голоса кажется больше его самого. – Бось-ди-дса.

Слово дается ему с явным трудом, но Айзек догадывается, что он имеет в виду. Не дожидаясь реакции Айзека, Эгг разворачивается и продолжает свой скромный марш-бросок. Но направляется он не в лес, не к космическому кораблю. Он идет к машине Айзека.

– Больница, – примеряет Айзек свою догадку к исковерканному Эггом слову. – А как же наши планы доставить тебя домой?

– Уаууу! – восклицает Эгг, даже не оборачиваясь.

Уаууу. Дом. Семья. Кажется, Айзек начинает говорить с Эггом на одном языке. Вероятно, самый близкий, хотя и неточный перевод «уаууу» на человеческий – «Дом там, где сердце». Айзек с улыбкой кидается догонять Эгга – тот уже сошел с моста и старательно громоздится на водительское сиденье. Несколько мгновений спустя он ловит на себе строгий взгляд подоспевшего и немного запыхавшегося Айзека и покладисто перебирается на положенное ему пассажирское кресло. Айзек бросает последний взгляд на мост, на выщербленный парапет, на останки увядших букетов – и садится в машину. Он закрывает дверь, избавляя их от настойчивого динь-динь-динь и бормотания несущейся вдаль реки, и поворачивается к своему пассажиру. Эгг уже пристегнулся и теперь выжидающе смотрит на Айзека. Айзек кивает, и Эгг кивает ему в ответ, будто заранее знает, что сейчас услышит. Айзек переводит взгляд на дорогу. Кладет руку на руль. Заводит двигатель.

– Ну, что ж, давай спасем моего сына.

Для завершения любой хорошей истории просто необходима захватывающая погоня. История Айзека и Эгга не является исключением. Конечно, Айзек считает, что, по-хорошему, Эгг должен сидеть в корзине его велосипеда и вместе с ним бороздить небесные просторы[68], но для нынешней миссии машина как-то сподручнее. Они во весь опор мчатся по двухполосной дороге к больнице. К ребенку, над которым прямо сейчас работают хирурги. Возможно, им удастся его спасти. Возможно – нет. Радио воркует голосом Би Джей Томаса песню Raindrops Keep Fallin’ on My Head. Айзек то встраивается в поток, то выскакивает из него, будто они оказались вне закона и уходят от вооруженных охотников за головами. Эгг, подражая героям шпионских боевиков, пытается направлять его. Он притворяется, что говорит по рации, сверяется с воображаемым навигатором и выкрикивает совершенно бессмысленные указания. Айзек рад, что он рядом. Из них получилась отличная команда. Айзек еще никогда не нуждался в напарнике так, как сейчас.

– Дасеба! – вопит Эгг.

Никаких поворотов налево не предвидится – дорога уходит прямо, и Айзек не планирует с нее съезжать. Тук-тук-тук – стучит под колесами крошечного «Форда Фиеста» шумовая полоса. Сияющими лентами проносятся мимо уличные фонари, точно звезды в гиперпространстве. Классическая гонка со временем. Айзек воображает их отважным экипажем двухместного звездолета, уходящим от бандитов через поле астероидов или мимо оголодавшей черной дыры. Нет, они не убегают, они летят навстречу. Эгг – навстречу новому дому, Айзек – навстречу новой жизни. Над дорогой вырастает огромный космический корабль. Пятнадцатиметровая металлическая конструкция приближается, все лучше прорисовываясь в свете усеявших небо звезд. Ценители назвали бы строение «постмодернистским» – как называют все, вытесанное лет эдак пятьдесят назад из бетонных плит и стальных перекрытий. Барбикан-центр, каждое здание Милтон-Кинса, эта больница на юго-востоке чертовых куличков – все они напоминали космические корабли из старых эпизодов «Доктора Кто». Неудивительно, что Айзек не смог отличить одно от другого. Крыша больницы утыкана сигнальными огнями, по парковке веером разлетается свет прожекторов. Над входом сверкает стеклянная пирамида – всего лишь приемная, а не рубка управления. За ней вздымается огромное тело самого зверя – переливающийся огнями куб из стекла и железа. Айзек знает, что за одним из этих окон он найдет своего сына. И что дальше? Что, если он прибудет слишком рано? Он же не может ворваться в операционную – врачей отвлекать нельзя. А если он, наоборот, опоздает? Нет, он бы знал. Он бы почувствовал – как тогда, с Мэри. А если нет… Он запрещает себе даже думать об этом. Эту межгалактическую миссию он не вправе провалить.

– Не зевайте, капитан! – кричит Айзек, принимая на себя командование Звездным флотом, и хватается за штурвал. Он так экспрессивен, что брызжет слюной. – Не время терять голову!

– Даблаба! – кричит Эгг.

Айзек не слушает и поворачивает налево. Он катится по кольцевой развязке, будто шарик по рулетке, и вскоре обнаруживает себя на пустом парковочном месте больничной автостоянки. Времени на оплату парковки у них нет. Айзек оставляет машину чуть в отдалении от других автомобилей с настежь распахнутой водительской дверью – хорошо, что на стоянке никого нет. Он поворачивается к Эггу. Эгг поворачивается к нему. Как много не сказано, как много важного. Но оба знают, что время разговоров прошло – настало время действовать. Эгг поднимает длинную руку и крепко сжимает предплечье Айзека. Такой маленький – но такой сильный. Айзек молча смотрит на крошечное существо. Его желтая мордочка полна решимости, а белый мех фосфоресцирует под ночным небом. Эгг не произносит ни слова, но плещущиеся в его глазах звезды говорят именно то, что Айзеку нужно услышать. Иди. Айзек разворачивается и кидается вперед. Он бежит, и ему кажется, будто он вот-вот распадется на две хлипко слепленные вместе половины. Может, они и правда срезали через черную дыру? Может, его покромсало в водовороте времени? А может, это всего лишь обманчивое чувство дежавю. В памяти воскресает та ночь: болезненно яркий свет, равнодушно пищащие аппараты, суетящиеся врачи, успокаивающие его медсестры. Он не уверен, что готов пережить это снова.

Айзек влетает в приемную. В зале ожидания царит тишина, если не считать монотонного сопения кондиционера и приглушенных стенами голосов врачей. Появляется Айзек эффектно – на него тут же устремляются несколько пар усталых глаз. Он оглядывает лица сидящих на скамьях людей, подумывая сопроводить свой выход драматичной репликой, но воздерживается. Вместо этого он уверенно подходит к стойке регистрации, с силой впечатывает руки в белую столешницу и ровным голосом проговаривает:

– Мой сын. Я хочу увидеть своего сына.

Медсестра, которая почему-то называет его по имени, проводит Айзека по чересчур ярко освещенному коридору. Если поднапрячься, он тоже мог бы вспомнить, как ее зовут. Она доходит с ним до лифта.

– Вы знаете дорогу, – напоминает медсестра.

Айзек не может заставить себя нажать на кнопку. Ему кажется, будто его обманом загоняют в ловушку, будто он зайдет – и рухнет в бездонную шахту. Пересиливать себя ему не приходится: двери открываются сами. Можно было бы подумать, что злополучную кнопку нажала длань судьбы, но из лифта выходит всего лишь забывший запахнуть халат старик. Айзек выпускает его и заходит в лифт. Ожидание томительно. Он поднимается в одиночестве, если не считать бесконечного множества его клонов, живущих за четырьмя зеркальными стенками лифта. Дисплей над дверью отсчитывает пять этажей. Нервно барабаня ногой по металлическому полу, Айзек отсчитывает их вместе с дисплеем. Он тяжело вздыхает и сжимает кулаки. На этот раз пальцы правой руки начинают немного ныть. Он буравит взглядом двери лифта. На свое отражение он не обращает ни малейшего внимания – он всматривается в то, что скрыто за зеркалами, будто обрел рентгеновское зрение. Он видит белозубую пасть пятого этажа, которая готовится его проглотить. Горящая на дисплее цифра «3» превращается в «4». Лифт едва заметно вибрирует. Не сметь сдаваться. Только не сейчас. Айзек опирается на опоясывающие стены лифта металлические перила. На экране вспыхивает цифра «5», двери вздрагивают и начинают расползаться.

Айзек зажмуривается. Делает глубокий вдох. Медленный выдох. Снова открывает глаза. Выходит из лифта. Коридор, в который он попадает, освещен ничуть не ярче доставившей его сюда железной коробки, но глазам все равно требуется некоторое время, чтобы настроить фокус. Наконец зрение адаптируется, и его взору предстает чистая, четкая картинка. Пол устилает натертый воском линолеум. Над головой жужжат лампы дневного света. Вот оно – детское отделение реанимации и интенсивной терапии. Справа его поджидает изогнутая стойка регистрации, синяя папка со списком посетителей, шариковая ручка на металлической цепочке и формально-вежливое «Сэр, чтобы пройти в палату, вам надо заполнить форму». В коридоре толпятся врачи и медсестры. Он узнает каждого, будто очутился в компании старых друзей. Все они смотрят на него с сочувствием. В его же ответном взгляде читается отчаяние, смешанное с мольбой о помощи.

– Не отключайте вентиляцию! – кричит он. – Пожалуйста, дайте ему еще один шанс!

С чего он взял, что они собираются отключать вентиляцию? И кто ему сказал, будто врачи уже сдались? Он не знает даже, провели ли они запланированную операцию. Но доктор Парк была так встревожена, когда в последний раз ему звонила. Или не была? Взгляд Айзека упирается в четвертую дверь слева. Она открыта. Внутри горит свет. Он не знает, хороший это знак или плохой. За окном в другом конце коридора разливается темная безмолвная ночь. В отделении царит тишина – только поскрипывает резиновый пол под силиконовыми подошвами и приглушенно попискивают пульсометры за дверьми других палат. Он явился слишком рано? Слишком поздно? У кого бы узнать? Может быть, у женщины в зеленом платье? Вон она, стоит с черной сумочкой у стола и как раз поворачивается к нему. Усталые глаза, ярко-лаймовые серьги, живот, выдающий месяц эдак седьмой беременности. Айзек узнает свою сестру.

– Джой? – удивляется он. – А ты что здесь делаешь?

– Айзек! – восклицает она. – Где тебя черти носят? Ты почему не берешь трубку?

Айзек одаривает ее хмурым взглядом. Последние месяцы приучили его хмуриться на все подряд. Словно надеясь доказать неправомерность ее претензий, он двумя дрожащими пальцами выуживает из кармана свой мобильный телефон. Ага… Двадцать восемь пропущенных звонков, восемнадцать эсэмэсок, тринадцать сообщений на Фейсбуке, девять уведомлений от автоответчика. Айзек качает головой, убирает телефон обратно в карман и умоляюще смотрит на Джой. Он ждет плохих новостей – но так боится их услышать. Нет, он не хочет знать.

– Скажи мне. – Вот и все, что он способен из себя выдавить.

Но Джой молчит. Молчит очень странно. Ее щеки начинают подергиваться, будто она катает во рту жидкость для ополаскивания, собираясь выплюнуть ее Айзеку в лицо. Ее дрожащая нижняя губа оттопыривается. Она сейчас что, зарычит? Как бешеное животное? Нет, тогда из ее рта шла бы пена. Ее губы растягиваются и размыкаются, обнажая зубы. Уголки рта ползут вверх. Но это еще не самое странное. Глаза Джой наполняются слезами – зрелище настолько непривычное, что Айзек инстинктивно отступает и закусывает губу. Только вот выражение лица у Джой какое-то… неправильное. Она не хмурится – напротив, ее брови приподняты. Это… слезы счастья? Точно, она же улыбается. Нет. Не улыбается. Смеется. Да она просто светится! Светится от радости.

– У них получилось, – с трудом выговаривает она. – Он очнулся.

Кто очнулся? О господи. Он очнулся. Стоп. Он очнулся? Он очнулся?! Айзек широко распахивает глаза. Одно веко начинает подрагивать. Он хватает Джой за предплечья: отчасти потому, что не может подобрать слов, а отчасти потому, что едва держится на ногах и готов рухнуть прямо на застеленный линолеумом пол. Все звуки исчезли, будто его снова засосало в вакуум. Он не слышит ничего, кроме биения собственного сердца. Сфокусироваться на лице Джой у него не выходит. Он отводит глаза, смотрит ей за плечо, скользит взглядом по коридору и наконец находит четвертую дверь слева. На полпути к заветной палате Айзек видит доктора Парк. Она тоже волновалась за него – кажется, Джой об этом упоминала. Лицо доктора озаряется счастливой улыбкой. Айзек отпускает Джой. Делает осторожный шаг вперед. Один, другой. Он идет как впервые вставший на ноги малыш. Как человек, только что высадившийся на Луну: мучительно медленно шагает в неизвестность. Кто-то хлопает в ладоши. Кто-то пожимает ему руку. Айзеку кажется, будто он ступает по дну океана – и он снова вспоминает «Титаник». Вот она – его финальная сцена, его посмертие. И все актеры второго плана собрались в больничном коридоре, чтобы поприветствовать его аплодисментами. Хотя нет. Это же космический корабль. А значит, Айзек пробирается по поврежденному шлюзовому отсеку, из которого прорвавшийся через окно вакуум высосал всю гравитацию. Пол перестал сколько-нибудь отличаться от потолка, и добраться до четвертой каюты можно, только цепляясь за двери и стены. Хотя нет, притяжение, наоборот, слишком сильно. Ноги тяжелыми гирями липнут к полу. Сколько бы он ни шел, как близко ни подбирался бы к четвертой комнате, она постоянно ускользает. Или ему только кажется? В любом случае в той реальности, в которой существует больница, Айзек оказывается у палаты в мгновение ока.

Он чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Он изо всех сил цепляется за мысль о четвертой палате – и за дверь. Айзек заглядывает в комнату – и его глаза застит знакомая чернота. Будто его снова вырывают из собственного тела и забрасывают в безжизненный космос. Все, до чего только что было подать рукой, кажется ему недосягаемо далеким. Вот она – пустота и вспыхивающие в ней огоньки. Просторная комната и крошечная больничная кроватка с прозрачными стенками, от одного вида которой у Айзека сердце кровью обливается. Он отгоняет от себя это чувство и заходит в палату. Под куполом из органического стекла он видит совсем не то, что видел раньше. Трубки исчезли, большую часть проводов отсоединили, а на месте некогда мертвенно неподвижного существа лежит живой, дышащий ребенок. Торчащие во все стороны пушистые волосы обрамляют маленькое, сморщенное, будто наспех слепленное из пожеванной резинки личико. Ребенок внимательно смотрит на Айзека, и во взгляде этих огромных выпученных глаз мерцает целая вселенная. Малыш очнулся. Малыш узнает его. Малыш. Его сын.

Словно по мановению руки чернота исчезает. Туман рассеивается. Айзек обнаруживает себя твердо стоящим на земле. Остается только крошечная кроватка посреди пустой больничной палаты. Только ребенок и склонившийся над ребенком отец. Малыш смотрит на него снизу вверх и, явно узнав, издает звук, похожий на отрыжку, и начинает пускать пузыри. Даже в этом стеклянном ящике он умудрился подрасти. Он выглядит таким… живым. Одна из медсестер – Айзек не обращает внимания, какая именно, – подходит к кроватке и отсоединяет еще пару проводов. Она дает ему отмашку и просит быть аккуратнее. Айзек наклоняется, протягивает к сыну удивительно твердые, учитывая обстоятельства, руки и впервые за несколько месяцев прижимает его к себе. Он укачивает его, баюкает – и что-то щелкает внутри, будто провернувшийся в замке ключ. Все снова обретает смысл. Айзек вздыхает, закрывает глаза и пару минут просто стоит, сжимая в руках ворочающегося коротыша – такого хрупкого, такого теплого. Его захлестывает давно забытое чувство. Чувство… наполненности. Наверное, его друг назвал бы это чувство уаууу.

Эгг. Айзек открывает глаза. Смотрит на своего сына. Потом смотрит на дверь. Малыш крепко спит у него на руках. Айзек осторожно проходит по комнате, продолжая укачивать коротыша, чтобы тот не проснулся. Его зрение прояснилось, как и его разум. Он пытается вспомнить, где видел Эгга в последний раз. В приемной? На автостоянке? В машине? Он понятия не имеет. Айзек подходит к двери, легонько толкает ее ногой и выглядывает в коридор. Он ищет хоть какой-нибудь намек на присутствие своего напарника, но у палаты толпится слишком много людей. Кто-то улыбается, кто-то плачет, кто-то снова хлопает в ладоши. Айзек не обращает на собравшихся никакого внимания. Он заглядывает им за спины, смотрит им под ноги. Стоя в другом конце коридора, за ним наблюдает все еще сияющая Джой, и он со слезами на глазах улыбается ей в ответ. Там, за ней, за ее правой ногой, он кое-что замечает.

Из открытых створок лифта валит дым, будто кто-то рассыпал там сухой лед. Айзек отчетливо слышит нарастающий канон синтезаторов и электрогитар. Или это гудят медицинские аппараты? Освещение в коридоре становится неоновым. Или просто больничные лампы потускнели из-за скачка напряжения? Айзек моргает – и все люди исчезают. В этом потустороннем свете, меж зеркальных стен стоит одна-единственная фигура. Полуметровый комок взъерошенного ярко-белого меха. У него пухлое пузико, маленькие желтые ножки и руки настолько длинные, что громоздятся по обе стороны от тела снежными взгорками. Ладошки у существа тоже желтые, как и занимающее примерно две трети туловища лицо. Крошечные круглые ноздри выглядят так, будто были проколоты булавкой, а вечно опущенные уголки рта придают мордашке обманчиво недовольное выражение. Существо смотрит на Айзека своими огромными, блестящими, будто отполированный мрамор глазами. Музыка становится громче, дымка, стелющаяся по полу пустого лифта, тает. Уголки маленького ротика едва заметно приподнимаются. Айзек качает на руках крепко спящего сына, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы.

– Спасибо, – говорит он.

– Уаууу, – отвечает яйцо.

И исчезает за сомкнувшимися дверями лифта.

СПИСОК ДЕЛ

Убрать кухню

Вычистить холодильник

Разобрать почту

Разобрать файлы Мэри

Сделать генеральную уборку

Подстричь газон

Позвонить маме

Посадить цветы

Разобрать одежду Мэри

Отдать одежду на благотворительность

Подстричься

Прибраться в кабинете Мэри

Разобрать верхний этаж

Некоторое время спустя

Айзек Эдди стоит на мосту. Там, где ему и положено быть. Он оглаживает рукой теплый плоский каменный парапет. Перед ним до самого горизонта расстилается бесконечность. Всеобъемлющая, первозданная, она растекается по холмам пурпурным вереском, напоминая какой-нибудь инопланетный пейзаж. Ветер скользит по поверхности воды, шелестит в кроне приютившегося за мостом дерева. Под деревом, подергивая лапами, спит пушистый бордер-колли. Рядом с Айзеком стоит Эстер Морэй. На руках она держит своего внука. Он ерзает, агукает, тянет куда-то свои маленькие ручки, ни капли не смущаясь обожающих взглядов мужа и сыновей Эстер. Айзек улыбается своей второй семье. Улыбается коротышу. Лица у обоих заметно покруглели.

«Наели щечки», – сказала бы Мэри, потрепав обоих по этим самым «щечкам».

Айзек поворачивается и улыбается жестяной коробке из-под печенья с надписью «Уокерс», которую держит в руках.

– Мы на месте, – говорит он. – Вот ты и дома.

Дом. Он там, где сердце, как любил говаривать один его старый приятель. А может быть, там, где отдыхаешь душой. Недавно Айзек осознал, что так и не смог найти точного перевода уаууу. Но сейчас, стоя в окружении своей второй семьи, он чувствует, что ему наконец удалось в полной мере постичь суть этого загадочного инопланетного слова.

«Все будет хорошо», – обещала ему Мэри, когда они в последний раз вместе стояли на этом мосту.

Вероятно, Айзек никогда не сможет заштопать все свои душевные раны, но он определенно идет на поправку. Он больше не видел Эгга. Да и не рассчитывал увидеть. Айзек представляет его за много световых лет от Земли в окружении тысяч таких же яиц. Эгг там, где должен быть. В конце концов, Айзек не пришелец. И не робот. Он человек, живущий среди людей. Его окружают те, кому не все равно. Его семья. Ее семья. Их друзья. Требовательные клиенты, добрые соседи, болтливый – иногда чересчур – парикмахер, первоклассный психотерапевт. Они не позволят ему сдаться. Как и сын, унаследовавший мамину улыбку.

Собака негромко гавкает. Один из близнецов шмыгает носом. Айзек любуется рекой, пологими пурпурными холмами, насыщенным августовским небом. Любимый вид Мэри. Все вокруг словно замирает. Возможно, у него, как обычно, разыгрывается фантазия, но ему кажется, будто жестяная коробка слегка вибрирует в его руках. Мэри не хотела, чтобы ее засунули в гроб и похоронили в земле под холодным каменным памятником. Это слишком мрачно. Слишком фатально.

«И банально, – добавляет голос Мэри из воспоминаний. – Лучше развей меня над океаном или сожги на костре, как викинга».

Возможно, следующим в ее списке было бы именно это место.

– Уверен? – спрашивает Эстер.

Айзек отрывает взгляд от пейзажа. Он уже принял решение. А еще он так и не признался Эстер, что изрядная часть Мэри въелась в ковер, лежащий в его гостиной. Другая ее часть оказалась в утробе пылесоса, чтобы потом стать удобрением для георгинов, примостившихся на садовой клумбе у самой террасы. Айзек даже учит коротыша называть эти цветы мамой.

– Она бы этого хотела, – кивает он Эстер.

Малыш начинает плакать – и Эстер переключает свое внимание на него. Пока она успокаивает коротыша, плакать принимаются Дункан, Деннис и отец Мэри. Колли по имени Клайд снова безмятежно задремывает под деревом. А Айзек? Айзек стоит на мосту. И открывает жестянку. Крышка отскакивает от жестяной коробки с легким щелчком, и дымка праха взвивается навстречу ветру. Он снова скользит взглядом по полям, по холмам, по белым точкам – пасущимся вдалеке овцам – и на один короткий миг позволяет себе забыться. Вот бы у них была ферма. Айзек, конечно, стриг бы овец, а Мэри кормила бы кур и собирала бы яйца. Они были бы так счастливы, только он и она – большего и не надо. Но большее все равно пришло бы. Коротыш, его младшие братья и сестры. Пять коров, сорок цыплят и пара бордер-колли. Они всегда любили помечтать. Айзек до сих пор любит.

Если бы Мэри была жива, Айзек сказал бы ей, как много для него значит дом и как мало – само здание. Его дом был там, где была она. Возможно, даже здесь. Ну, здесь бы они, конечно, не поселились. Но они могли бы подыскать себе похожее местечко, без дорогого итальянского ресторана поблизости или даже без прямого сообщения с Лондоном. Если бы Мэри была жива, Айзек предложил бы ей переехать прямо сейчас. Он не стал бы, по своему обыкновению, откладывать эту идею в долгий ящик. Он в ту же ночь отправился бы искать ферму, чтобы следующим утром они уже могли начать осваиваться в какой-нибудь несусветной глуши. Если бы Мэри была жива, он бы даже стал вести себя в по-взрослому. Он с головой бросился бы в омут взрослой жизни, нырнул бы в оставшиеся им дни, как некоторые нагишом ныряют в море.

«Видишь, Мэри, – сказал бы Айзек, – вот мы и начали новую главу».

И эта глава стала бы лучшей из всех. Если бы Мэри была жива, они бы выпустили книгу о застрявшем в земном лесу, похожем на большое яйцо инопланетянине. Гонорара хватило бы и на ипотеку, и на трактор (чем черт не шутит?), и на комбайн. А еще на пару коров, скромную отару овец и нескольких цыплят. Айзек не совсем представляет, что им могло бы понадобиться – он слишком плохо разбирается в фермах. Если бы Мэри была жива, она бы ему подсказала.

Иногда детям говорят, будто после смерти их четвероногие друзья попадают на ферму. Возможно, Айзек позаимствует эту уловку, чтобы объяснить коротышу, куда пропала его мама. Ему и самому нравится думать, что где-то там, в ином мире, есть ферма, на которой их ждет Мэри.

«Мы обязательно встретимся», – думает он.

И время от времени они и правда встречаются. По ночам, во снах. Она всегда приходит спонтанно и всегда – одна. Он больше не теряет ее в толпе. Она неизменно ждет его здесь, в своем любимом месте: на этом самом мосту, у этой самой реки. Мэри – его лучший и неповторимый воображаемый друг. Мэри – единственная, кого он хочет видеть, когда закрывает глаза. В снах Айзека они сидят бок о бок на парапете, болтая ногами над прохладной речной водой, и все прошедшие месяцы стираются как по волшебству. Они смеются, вспоминая истории из своей жизни, и грустят о тех, которые уже никогда не будут написаны. Чаще всего они говорят о своем сыне, о том, как быстро он растет и как Мэри им гордится. Иногда они сидят молча: держатся за руки и любуются пурпурными полями. Изредка, когда Айзеку кажется, что реальность ему не по зубам, он плачет, уткнувшись в ее плечо, а она обнимает его и сочувственно гладит по голове. Он говорит ей, как сильно скучает, как не может без нее жить. Она улыбается, смеется и, легонько толкая его, вскидывает брови:

«Скучаешь? Я же здесь, с тобой, охламон».

Налетевший с реки ветерок вырывает Айзека из мыслей, озорно взлохмачивая его волосы. Вода ползет вперед непривычно медленно – так и хочется перекинуть ноги через парапет и попытаться до нее дотянуться. В небе воздушным змеем скользит одинокая птица. Сорвавшийся с ветви разлапистого дерева каштан с мягким стуком приземляется на траву рядом со спящей собакой.

– С днем рождения, Мэри, – говорит Айзек.

Он зачерпывает горсть праха, вытягивает руку над рекой – и отпускает.

Примечания

1

Популярная детская игра-эстафета. – Прим. пер.

2

Английская компания, выпускающая элитные плиты и духовые шкафы. Все изделия изготавливаются на заказ. Техникой «Ага» оборудована в том числе королевская кухня. – Прим. пер.

3

Английская детская писательница и художница, автор серии книг о приключениях кролика Питера. – Прим. пер.

4

Район сильных пыльных бурь и ветровой эрозии на юго-западе США. – Прим. пер.

5

Фильм Стивена Спилберга 1982 года о дружбе мальчика и найденного им в лесу доброго инопланетянина. – Прим. пер.

6

Семейный фильм 1995 года, в центре сюжета которого находится маленький поросенок с фермы. – Прим. пер.

7

Крысолов из Гамельна – персонаж немецкой легенды, способный околдовывать и уводить за собой животных и людей. – Прим. пер.

8

Супергерой в железном костюме, персонаж комиксов издательства «Марвел». – Прим. пер.

9

Гигантский робот, персонаж одноименного фантастического мультипликационного фильма студии «Уорнер Бразерс» 1999 года. – Прим. пер.

10

Вымышленная раса, населяющая страну Оз. – Прим. пер.

11

Пушистая гибкая проволока для всевозможных поделок. – Прим. пер.

12

Британская сеть супермаркетов. – Прим. пер.

13

Сражение в рамках первой войны за независимость Шотландии, произошедшее 11 сентября 1297 года. – Прим. пер.

14

Фильм о борьбе Шотландии за независимость. – Прим. пер.

15

Оригинальная цитата: «…они могут отнять у нас наши жизни, но они никогда не отнимут нашу свободу». – Прим. пер.

16

Традиционное британское овсяное печенье. – Прим. пер.

17

Имеется в виду песня What the world needs now is love. – Прим. пер.

18

Культовый американский фильм, мистическая семейная драма о бейсболе 1989 года. – Прим. пер.

19

В данном случае вылет мяча за пределы поля. – Прим. пер.

20

Бутербродная паста, производимая в Великобритании. – Прим. пер.

21

Американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма. – Прим. пер.

22

Известный во всем мире двухэтажный лондонский автобус. – Прим. пер.

23

Оборонительное укрепление II века, пересекающее северную Англию от Ирландского до Северного моря у границы с Шотландией. – Прим. пер.

24

Шотландские коровы, отличающиеся длинными рогами и длинной шерстью. – Прим. пер.

25

Отсылка на персонажей книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье» близнецов Твидлдама и Твидлди (в других переводах – Труляля и Траляля). – Прим. пер.

26

Обезболивающее. – Прим. пер.

27

Персонаж научно-фантастической медиафраншизы «Звездный путь». – Прим. пер.

28

Американский фантастический фильм об инопланетном вторжении. – Прим. пер.

29

Крупнейшая в мире сеть магазинов самообслуживания клубного типа. – Прим. пер.

30

Электронная говорящая игрушка-робот, которая пользовалась огромной популярностью в Америке в конце девяностых годов. – Прим. пер.

31

Один из гремлинов из одноименного фильма. – Прим. пер.

32

Асбест – минерал, устойчивый к высоким температурам. – Прим. пер.

33

Британский исторический драматический сериал, действие которого разворачивается в начале XX века. – Прим. пер.

34

Эркер – часть здания, выходящая за фасадную плоскость и остекленная по периметру. – Прим. пер.

35

Имеется в виду сцена танца Тома Круза из фильма «Рискованный бизнес». Примечательно, что в этот момент на актере нет очков, но большинство зрителей уверены в обратном, что сделало эпизод одним из часто упоминаемых примеров эффекта Манделы, или ложной коллективной памяти. – Прим. пер.

36

Актер, исполнивший главную роль в фильме «Один дома», на который и ссылается автор. – Прим. пер.

37

Психологический детектив Кристофера Нолана, главный герой которого страдает от антероградой амнезии и не способен сформировывать долгосрочные воспоминания. – Прим. пер.

38

Имеется в виду персонаж мультсериала «Хитрый койот и дорожный бегун» серии «Луни Тюнз». – Прим. пер.

39

Пекхэм – район южного Лондона. – Прим. пер.

40

Сатирическая повесть-притча Джорджа Оруэлла, повествующая о жизни на ферме, контроль над которой захватили животные. Свиньи представлены главными антагонистами произведения. – Прим. пер.

41

Район в центре Лондона. – Прим. пер.

42

Торгово-развлекательный квартал в центре Лондона. – Прим. пер.

43

Сеть книжных магазинов в Англии. – Прим. пер.

44

Район в центральной части Лондона, известный множеством независимых магазинов и развлекательных заведений. – Прим. пер.

45

Британская сеть пабов. – Прим. пер.

46

И Ламбет, и Тутинг-Коммонс являются районами Лондона. – Прим. пер.

47

Лох-Ломонд – крупное озеро в Шотландии. – Прим. пер.

48

Персонажи серии детективных мультфильмов «Скуби-Ду». – Прим. пер.

49

Сеть супермаркетов в Великобритании. – Прим. пер.

50

Африканское блюдо, напоминающее клецки. – Прим. пер.

51

Вид итальянской пасты. – Прим. пер.

52

Марио и Луиджи – братья-сантехники из одноименной игры. – Прим. пер.

53

Бэтмен и Робин – супергерои-напарники из комиксов студии DC. – Прим. пер.

54

«Яйцо» (англ.). – Прим. пер.

55

Слово, часто произносимое вместо ругательства персонажем мультипликационного сериала «Симпсоны» Гомером. – Прим. пер.

56

Настольная игра на угадывание слов по рисункам. – Прим. пер.

57

Схематичное изображение отношений подмножеств, представленное двумя или несколькими окружностями. – Прим. пер.

58

Техника плавного цветового перехода в стрижке. – Прим. пер.

59

Баттерси – реально существующий район южного Лондона (от англ. batter «грязь» и sea «море»). Игра слов основана на схожести слов batter «грязь» и bat «летучая мышь». – Прим. пер.

60

Имеется в виду книга Нила Геймана «Никогде» (в других переводах – «Задверье»). – Прим. пер.

61

По сюжету фильма, к человеку, который собирается спрыгнуть с моста, отправляют ангела-хранителя. – Прим. пер.

62

Двухмерные изображения, при долгом разглядывании которых можно увидеть скрытую трехмерную картинку. – Прим. пер.

63

Область мозга, играющее ключевую роль в формировании эмоций. – Прим. пер.

64

Языческий шотландский праздник последнего дня в году. – Прим. пер.

65

Приветствие и самая известная фраза героя мультфильмов серии «Луни Тюнз» Багза Банни. – Прим. пер.

66

Герой серии детских книг и мультфильмов, круглый человечек с очень длинными руками. – Прим. пер.

67

Раса маленьких мохнатых двуногих существ из вселенной «Звездных войн». – Прим. пер.

68

Отсылка к сцене из фильма «Инопланетянин». – Прим. пер.

Content

Бобби Палмер
Айзек и яйцо

Часть первая. Яйцо

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Часть вторая. Скорлупа

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Некоторое время спустя

Примечания